Ничего не скажу

Глава 1

Парень очень убедительно прикидывался глухонемым – отчаянно жестикулировал, по-рыбьи беззвучно открывал рот, выразительно изображая всё то, что хотел бы сказать в своё оправдание. Однако, тщетно – его талант не стал ему защитой. Суровый и беспристрастный суд в лице без малого дюжины заседателей активно наседал на симулянта, грозя неотвратимыми карами - как земными, в обозримом будущем, так и, заочно, небесными. Наседатели (то ли присяжные, то ли народные – было не разобрать), числом десять, имели вид грозный и бесшабашный, явно убежденные в правомерности собственных действий.

- Чё ты мне тулишь?! – словно знакомя подсудимого с сутью обвинения, строго вопрошал стриженный чуть длиннее, чем под ноль, шкаф в короткой чёрной кожанке – вероятно, полевом варианте мантии, в цвета хаки штанах с бездонными карманами на коленках и, конечно, в неизбежно подкованных солдатских ботинках. – Я не слышу тебя, Рыба!

Это "Рыба" так и было произнесено – с большой буквы, как имя собственное. Сам собственник судорожно дёргал жабрами, ища убедительные доводы в свою пользу, но…

- Я не слышу! – под радостный гомон прочих наседателей, повторил, гадко ухмыльнувшись, председательствующий, сгибая в могучих дланях короткую резиновую дубинку. И ударил – коротко ткнул в солнечное сплетение вынужденно безмолвного собеседника.

Тот согнулся, зашедшись в болезненном, но, как и прежде, беззвучном кашле.

"Не симулирует", - раздражённо понял Милош, уже собравшийся было тихонько обойти чужую потеху десятой дорогой. Пришлось остановиться и направить стопы к дерущимся – в избиении названого Рыбой уже активно участвовали все десять наседателей. Милоша всегда раздражало, когда безнаказанно сильные обижают тех, кто не может им ответить.

Как этого вот Рыбу.

- Тебе чего? – своевременно заметив приближение постороннего, поинтересовался один из отморозков, ненадолго отвлекаясь от бессловесной жертвы.

Милош объяснил максимально доступно – молча ткнул пальцем в слабо сопротивляющегося Рыбу. Мне – его. Понятно?

- Гляди-ка! – обрадовался отморозок, дергая за куртку своего вожака. – Ещё один!

"Председательствующий" важно развернулся, демонстративно сгибая в руках всё ту же дубинку. Ухмыльнулся многообещающе и тупо повторил, обращаясь на этот раз к Милошу, похоже, заученное наизусть обвинение:

- Ты чё мне тулишь?! Я не слышу, Рыба!

***

Их не любили – уродов, не способных к восприятию и воспроизведению человеческой речи. Глухих, немых, а уж в сочетании этих качеств – сам бог велел. Причина была понятна и стара как мир – они не такие как все. Их безмолвная речь, стекающая с порхающих сумасшедшими мотыльками пальцев, бесила обывателя, гордого способностью говорить и слушать – как положено.

С ростом числа "уродов", противостояние между ними и обществом выходило на всё новые витки. Подключилась церковь, прокляв лишённых дара Слова, официально признав и объявив их слугами, а то и прямыми воплощениями дьявола на земле. Не остались в стороне амбициозные политики, накапливающие популярность за счёт отдающих безумием проектов и банальных скандалов. Высказывались предложения изолировать бессловесных, а то и вовсе – усыплять…

Само собой разумеется, тут же разрослось и общественно-политическое движение защиты "несчастных", сильно смахивавшее на политику "зелёных". Лишённых слова предлагали опекать – как редких животных, и заботиться о них так же. Проскальзывали предложения о ведении новой "красной книги", на страницах которых должны были найти место бесчисленные человеческие отклонения. Заботе о немых и глухих там предполагалась придать первостепенное значение. Дальше следовали слепые, лишённые конечностей, сиамские близнецы…

О том, чтобы лишить их права голосовать, даже не спорили – законопроект был выдвинут и одобрен большинством практически мгновенно. Какое может быть право голоса у голоса лишенного? О какой свободе слова может идти речь?

Были, конечно, и просто люди, какие есть в любые времена, которым всё равно. Были и те, которым было жалко – не как жалеют животных, а как сочувствуют людям. Но эти были безмолвны и оставались безучастны, сострадая на расстоянии, стараясь не вмешиваться в чужое и непонятное им противостояние.

Ответная реакция "уродов" была очевидна – объединение. Клубы, общества, псевдо-религиозные образования, противопоставляющие себя декларируемой политике официальной церкви. Попытки пробиться любыми средствами в политику, партии немых и глухих.

И конечно – свои школы, в которых обделённых даром живого слова опытные и терпеливые преподаватели обучали речи, волшебно срывающейся с порхающих бабочками пальцев, делая понятным неслышное, доступным непроизнесённое. Слово – не воробей, оно – синица в руке. Разожмёшь сжатые от обиды кулаки – и журавлиные клинья вонзятся в небесную твердь, позволяя ухватиться, подняться над обезумевшим крикливым быдлом.

***

Милош прошёл суровую школу жизни – от неприятия говорливыми сверстниками, которым, доказывая своё право ходить по одной с ними улице, приходилось зубами впиваться в годные для звукоизлияния глотки, до Школы Истинной Речи, в стенах которой безмолвные преподаватели учили говорить руками.

Он хорошо учился – и теперь его "речь" была его броней. Недоумевая, как собрат по несчастью умудрился оказаться на улице в окружении десятка агрессивных отморозков, Милош очень убедительно объяснял подзаборным судьям глубину их неправоты. Рыба, говоришь? Знаешь такую рыбу – акулу?

- Ах ты, сука!..

- Глаза, падла!

- Держи ему руки!

- А-а-а!

- Да что ж это… Да кто-нибудь…

- Уф-ф…

- Руки ему! Руки… А!

Спасаемый смотрел на Милоша преданно и кротко – как битая собака, которую вдруг погладил доброхот-прохожий, да ещё и угостил, пусть даже и чёрствой коркой вчерашнего хлеба. И не пнул. Не заорал…

Руки, до того говорившие сами, словно забыв о хозяине, вернулись на места – как птицы в родные гнёзда. Плечи-ветви дёрнулись, усмиряя порыв зарвавшегося ветра, и замерли, чтобы стать просто руками.

Трое из десяти уродов (лишённые умения говорить и слушать отвечали своим белее удачливым от рождения сородичам любезностью за любезность, и Милош считал это справедливым) убежали, семеро остались лежать – кто-то, охая, отползал в сторону, кто-то не шевелился, старательно имитируя беспамятство.

Глянув в глаза спасённому, Милош неспешно ("по складам") тронул пальцами слова, извлекая их из тишины, на которую обречён при рождении.

"Ты кто? Как сюда попал?".

Затравленный непонимающий взгляд и отрицательное движение головой из стороны в сторону. Он не слышит движения рук.

Не желая зря тратить время, которое становилось всё дороже, по мере того, как убежавшие уроды достигали мест скопления себе подобных, Милош "произнёс" единственные понятные незнакомому безголосому "слова" – протянул руку и мотнул головой, мол, давай за мной.

Тот понял. И – "ответил".

Кивнул.

***

Карел Капич - старший наставник Школы Истинной Речи, - посмотрел на приведённого Милошем чужака растерянно. Ещё раз всплеснул руками, рождая из движений простые и понятные вопросы, встречая в глазах "слушателя" глухую пустоту непонимания.

Милош терпеливо следил за действиями наставника. Бестолковый чужак реагировал только на самые примитивные, понятые даже "говорящим воздухом", а не руками, слова, вроде кивка - "да", мотания головой – "нет", замаха рукой – "я тебя сейчас ударю"…

"Он слабоумный?" – предположил наставник, не находя иных объяснений невосприимчивости приведённого Милошем чужака к Истинной Речи.

Милош, не тратясь на "слова", пожал плечами – не знаю. Спасённый преданно следил за их беззвучным диалогом, к счастью, понимая только примитивные ответы своего спасителя и не умея вникнуть в обидную для него вязь, сотканную в воздухе уверенными движениями рук старшего наставника. На слабоумного он не походил, но кто ж разберёт с первого взгляда?

"Что с ним делать?" – выпустил птиц из ладоней Милош. Бестолкового чужака ему было жаль, но мнение наставника важнее жалости.

"Оставим. Научим говорить, - забили крыльями смысла руки Карела. – Ты научишь".

Чужак, наблюдая их диалог, кивал часто и бессмысленно, заведомо соглашаясь со всем – только оставьте! Пожалейте!

Оставили. Пожалели…

***

Новичка прозвали Немецом – потому как тоже ведь немой, даже среди немых же. Тот не возражал. И потом – не Рыбой же его звать, уподобляясь пустословам?

Простейшие правила Истинной Речи, которые легко понял бы и говорящий пустотой (а что ещё есть воздух, который они колеблют своими разговорами, как не пустота?), Немец осваивал с трудом, забавляя даже малых детей, чьи ладони раз за разом, после его нелепых ошибок и "оговорок", вспыхивали значениями искреннего веселья. Новичок и сам казался заблудившимся в слишком рано доставшемся ему взрослом теле ребенком – наивным и беспомощным.

Милош с усердием, достойным лучшего применения, учил Немеца, втайне радуясь его привязанности, с некоторым стыдом замечая, что относится к неловкому новичку, словно к зверьку-любимцу, то и дело ловя себя на желании погладить своего подопечного или даже похлопать покровительственно по плечу.

Немец старался, усваивая азы Истиной Речи, но, судя по темпам, с какими он впитывал знания, ему грозило так и остаться вечным младенцем, лепечущим какие-то свои, одному ему понятные слова.

"Он не понимает!" – взмывали возмущенным вихрем руки старшего наставника, пытавшегося разговорить Немеца.

"Но ведь и мы его не всегда понимаем", - пробовал пошутить Милош, с удивлением встречая заинтересованный взгляд Карела.

Истинная Речь, чьи слова рождаются в ладонях говорящего, не знает иностранных языков – она одна для всех. И всё-таки Немец не понимал - и "говорил" непонятно, сбивая с толку учителей. В суматошных, беспорядочных взмахах его рук жили иные птицы – радужно прекрасные, но невозможно чужие, каких не бывает в природе, которых встретить возможно лишь на фантастических рисунках. Но его "нарисованные птицы" жили, порхая между удивительно гибких пальцев и наводя на мысли о чуде.

"Я не понимаю!" – взрывался фонтаном движений старший наставник, готовый уже поверить, что жесты Немеца несут в себе какой-то смысл, но не в силах постичь этот смысл.

"Но ведь и он не понимает", - оправдывал подопечного Милош.

И всё чаще закрадывалась, словно преподнесённая в неведомых ладонях, мысль, что Немец – чужой. Совсем чужой…

***

Немец шагал по улицам в сопровождении мрачного Милоша, радостно оглядываясь, словно видя мир впервые. То и дело, не скрываясь, указывал на что-то пальцем, чтобы тут же взорваться фейерверком непостижимых в своём изяществе слов-движений. Милош следил, на что указывает его ученик, и всё чаще ему казалось, что он понимает речь Немеца. Понимает – но сам не умеет сказать. Словно это он, а не бестолковый его подопечный, беспомощно бессловесен.

Понимал, понимал – и не умел передать, повторить, не смотря на годы обучения в Школе, вдолбившие в недостижимо для говорящих пустотой красноречивое тело искусство "говорить"…

Руки Немеца не передавали значение фразы "мне весело" – они смеялись, чисто и искренне, заставляя смеяться вместе с ним. Он мог шагать – и каждый шаг был словом, и, перейдя улицу, он словно успевал рассказать удивительную историю. Даже замирая неподвижно, он был поразительно "многословен".

На них оглядывались подозрительно, справедливо предполагая в них "говорящих руками" или попросту – "рыб". Иногда к ним задирались – и тогда Милошу приходилось пустить в дело грубую "речь", наиболее понятную наглым отморозкам, навыки которой вбивались многочасовыми ежедневными тренировками на внутреннем дворе Школы Истинной Речи. Мозолистые кулаки вмещали достаточно здравого смысла, которым он, на глазах восхищённого Немеца, от души делился с задирами. Иногда Немец пытался помочь – в своей нелепой манере. И пару раз у него получилось довольно удачно.

"Сказал – как отрезал", - похвалил подопечного Милош.

Тот не понял, но радостно и часто закивал, а потом разразился целым букетом недоступных пониманию манипуляций, отчётливо создавших, однако, у Милоша некое подобие эйфории.

"Ты можешь повторить?" – спросил, выслушав его доклад, старший наставник.

Милош попробовал воспроизвести – и не смог. Позвал своего ученика, просил повторить… Тот не понял. Только кивал и размахивал руками бессмысленно и бестолково.

Старший наставник Карел Капич молча хмурился, наблюдая чужака. А потом – неожиданно для себя, - улыбнулся неизвестно чему.

Немец улыбался в ответ.

***

Причиной, по которой Милош невзлюбил чужака, стала Крылана. Девушка жила при школе, отданная некогда на воспитание старшему наставнику сердобольными родителями, не решившимися усыпить родившуюся неполноценной, по их мнению, дочь. Девочка выросла в смешливую и озорную прелестницу, чью красоту не передать словами и даже не вместить во взмахе рук. В её ладонях и на кончиках пальцев жили слова Истиной Речи, а голосом служили жесты. Каждое её движение было частью невероятного танца и несло в себе частичку тайны…

Милош мечтал стать единственным обладателем этой тайны, но его ухаживания разбивались о дружеское отношение, не предполагавшее ничего большего.

Он сам познакомил Немеца с Крыланой.

Суетливо многословный обычно чужак замер между Милошем и улыбающейся девушкой, словно что-то почувствовав, поняв - а потом сделал какое-то неуловимое движение…

"Он приказал ей, - рассказывал Милош наставнику, то и дело сбиваясь на короткие рубящие удары по воздуху, которым с недавних пор стало так тяжело дышать. – И она полюбила!"

"Его?" – вопросительно поднял брови Карел, словно искренне сомневаясь в способности нелепого чужака быть любимым.

"Меня", - неохотно признался Милош, и пальцы, словно острие меча замерли против обречённого на любовь сердца.

"Так в чём же дело? Ты ведь, вроде бы, должен быть доволен?" - откровенно удивился Капич.

"Я должен был сам… Сам!"

Улыбка Крыланы больше не радовала его, а встречая Немеца, Милош хотел придушить снесённого им некогда парня.

"Пусть всё станет как прежде!" – требовал он, рубя руками пустоту между ними, но чужак лишь бестолково улыбался, не понимая, чего от него хотят.

***

Немец стал надолго пропадать из Школы. Но всегда, к вящему неудовольствию Милоша, возвращался, радостно выпуская на волю из плена ладоней удивительных птиц, чьи радужные перья переливались оттенками неведомого смысла.

***

- Ты хочешь мне что-то сказать? Где там твой заступник?

Тип в кожанке грозно надвигался на выглядевшего таким беспомощным Немеца, с объяснимо злой радостью узнавая безголосого, избежавшего когда-то основательной трёпки. Что ж, значит теперь больше достанется – щадить урода никто не собирался.

За спиной кожаного стояло ещё человек шесть желающих почесать кулаки о невезучего немого, уверенно обсуждая, кто собирается его и как отделать. Сошлись на том, что мать родная не узнает, и что краше в гроб кладут.

- Туда и ляжет! – обернувшись к приятелям, пообещал кожаный.

А когда снова обратил взор на жертву, та нелепо взмахнула лапками… И он вдруг с неотвратимой ясностью понял, что сейчас всё будет очень плохо. Что-то ужасное должно произойти. Что-то, сводящее с ума, уже началось…

И он побежал, безумно и страшно визжа – без всякого смысла. Просто крик. Просто страх.

Растерянные поведением вожака, воинственные его приятели не заметили, как испарилась потенциальная жертва, но им было не до того. Какое-то пугающее понимание поселилось в коротко стриженых головах за толщей непробиваемых узких лбов.

***

В средствах массовой информации замелькали сообщения о Великом Немом – пророке бессловесных, принесшим в мир Истинное Слово. Великого Немого видели то тут, то там; он, если верить возбуждённым рассказам бессчётных очевидцев, творил чудеса взмахом руки. Навроде того, что правой махнёт – из рукава озеро, левой – лебеди на воду спустятся. Или же: правой рученькой махнёт – улочка, левой – переулочек… Полетели клочки по закоулочкам. И бегут многочисленные рати говорящих, теряя на бегу от страха перед Великим Немым дар речи, лишь ревя бессмысленно и бездумно от страха.

А Немец возвращался снова и снова в Школу Истиной Речи – радостно улыбаясь встречающим его Милошу и старшему наставнику Карелу Капичу. И в руках его жило чудо Истинного Слова – дивно непонятного, пугающе красивого.

"Что он говорит?" – недоумевал старший наставник, повидавший на своем веку "придуманных" слов, сам немало их создавший, обогащая Истинную Речь, трудную для понимания говорящими пустотой, но такой ясной для своих – говорящих руками.

Он не видел смысла в завораживающей красоте движений рук Немеца – и его страшило собственное непонимание.

А Милош, по указке наставника и по собственной воле, раз за разом пытался повторить, воспроизвести "речи" своего подопечного. И путался в чудных образах, вспыхивавших в кажущихся нелепыми, но таких непередаваемо гармоничных жестах.

Движения рук Немца напоминали танец и ещё – бой. Он сражался с тишиной, на которую обречён – и побеждал её. Его руки пели, и удивительные птицы, так не похожие на воробьёв, синиц и даже казавшихся когда-то недостижимыми журавлей, срывавшиеся с его ладоней, разрывали небо чарующими трелями.

***

"У него шесть пальцев. На левой руке", - выбросил из ладони, словно игральные кости, предположение один из наставников Школы – старый и пузатый Брысь, в очередной раз наблюдая завораживающий "монолог" Немеца и не зная, как еще можно объяснить излишнюю понятность его внешне нелепых и бессистемных движений, говорящих так много, но на каком-то ином, далёком от восприятия и расшифровки простыми смертными, "языке".

В ответ чужак засмеялся одними рукамии и показал Брысю левую пятерню – самую обычную. И, на всякий случай, правую – точно такую же.

"Ну, тогда я не знаю", - развёл руками Брысь, оставляя Карелу и его любимчику Милошу самим разбираться с Немецом.

***

"Я люблю тебя", - шептали горячие ладони Крыланы, и Милош не смел отказаться от этих столь много значащих прикосновений – и ненавидел себя за эту слабость. А ещё больше – Немеца, принесшего ему в раскрытых ладонях эту незаслуженную, но такую долгожданную недавно любовь.

"Я люблю тебя", - отвечал он девушке и старался хоть ненадолго забыть понимающую усмешку чужака, умеющего приказать любить.

"А если бы он приказал ей полюбить себя, а не меня? А если ещё прикажет?.."

Милош боялся своих мыслей – и не мог отделаться от них. И всякий раз, уже собравшись с духом, чтобы открыть Крылане, что же послужило причиной её внезапной взаимности, убеждал себя промолчать. Потом. Он всё скажет ей потом. А пока…

"Я люблю тебя".

***

Пустословы примирились с существованием говорящих руками – как-то вдруг, словно по команде. Их пустили в церкви и за трибуну парламента. Их приняли как равных, забыв о былых конфликтах. В обычных школах ввели преподавание на так называемой Истинной Речи. В нижнем левом углу телеэкранов надёжно обосновались говорящие руками переводчики. Да много чего появилось… Никто не связывал это внезапное улучшение во внутриобщественных отношениях с долговременными отлучками из Школы чудака Немеца – разве что Милош, но он предпочитал промолчать. Он всё скажет им потом. А пока…

***

Он увидел однажды, как из ладони Немеца поднялось на небо новое солнце. И промолчал, не решившись поделиться этим открытием с остальными. А потом, дождавшись новой ночи, тоже, как он подозревал, выплеснувшейся из щедрых рук Великого Немого, приведённого им в мир, ушёл, никому ничего не сказав, не попрощавшись. Оглянувшись, он увидел стоящего в проёме ворот чужака, которого когда-то спас неосторожно от агрессивных пустословов. Милош был рад, что никто больше не стал свидетелем его ухода. Они не поймут, как это невыносимо тяжело – когда всё хорошо, но не потому, что ты этого добился, а потому, что кто-то просто махнул рукой – и стало по велению его. Как это трудно – любить, зная, что не заслужил любовь, что кто-то чужой бросил её в твои протянутые ладони, как одаряют нищего монеткой – из жалости, из чувства собственного всемогущества.

Он ничего не скажет им. Пусть будут счастливы, беспрекословно послушные чьему-то широкому жесту.

Чужак помахал на прощанье рукой – и Милош ответил, повторяя это понятное любому движение.

И птицы необычайной красоты сорвались с ладоней…