Нежелательные эмоции красного уровня

Глава 1

Кир спешил. Если быть совсем откровенным, то нёсся со всех ног. Новое знание переполняло его. У него захватывало дыхание — то ли оттого, что он только что прочитал, то ли оттого, как быстро он бежал. Светофор остановил его. И откуда только в их маленьком городишке такое оживлённое движение в полдень, что аж светофоры работают по удлинённому формату? Пока он был вынужден ждать, то нервно тарабанил ногой об асфальт — так не терпелось ему увидеться с Бакки, чтобы всё рассказать. Зелёный загорелся, и Кир рванул с новыми силами, да так, что женщина, шедшая навстречу, едва успела отпрыгнуть с его пути.

Наконец он добежал до дома Бакки и начал стучать в дверь. Потом вспомнил, что есть звонок, и начал без остановки жать на него.

— Иду-иду, остановитесь, наконец, иду! — послышалось из-за двери.

Кир остановился, выждал секунд пять. Дверь не открылась, и он снова начал жать на звонок.

— И-и-и-и-и-иду-у-у-у! Дева Мария, да что же такое! Я же не могу открыть вам голым, десять утра субботы! — С этими словами Бакки наконец открыл дверь. — Кир! Да ты с ума, что ли, спятил? Я же тебе сказал, что иду. Думал, это мне «Орифлейм» пришли навязывать.

— Сделай мне чаю покрепче, прошу тебя, мне надо прийти в себя! — с порога ответил Кир.

— Тогда давай сразу сядем на кухне. Куда ты так спешил в такую рань? У тебя новая сделка?

— К чёрту сделки, старик! Я сегодня с утра был в заброшенной зоне. Ну ты знаешь: та свалка, с той стороны реки. Которую законсервировали. Я туда хожу рисовать. Специально встаю в субботу в пять утра и иду рисовать. Мне интересны такие вот пейзажи. Всё ржавое, разрушенное. Ну, ты меня знаешь. Постапокалипсис и всё такое. Каждую субботу я выбираю там новый ракурс, чуть новое место и учусь рисовать пейзаж. Ну и в этот раз так было. Я специально пошёл подальше от реки, потому что пейзажей с рекой у меня столько, что такое ощущение: если все их сложить, то они будут длиннее, чем она. Сажусь, значит, к мольберту, кофе отхлебнул — чувствую себя художником эпохи Возрождения, только шарфа через плечо не хватает. Начинаю рисовать и мазке на третьем внимательнее вглядываюсь за горизонт. Там не только развалины, старик! Нет, там что-то возвышается над горизонтом. Правильной геометрической формы, небольшое, но цельное, не разваленное. Ты мне чай-то дашь? Мне надо взбодриться. Или успокоиться. Я не знаю, Бакки, но мне нужен чай.

— Да-да, сейчас сделаю. Ты меня с порога сам закрутил в свою историю, так что сам виноват!

— Так вот, увидел я этот прямоугольник впереди. Аккуратно отложил краски и пошёл к нему. Чем больше приближался, тем больше поражался. Это был книжный шкаф. Самый обычный книжный шкаф. Старомодный, конечно, — ну а какими ещё бывают книжные шкафы? Не знаю, как так вышло, что его не законсервировали. И как вышло, что я не видел его в прошлые разы, — ведь он стоял прямо посреди всех развалин. Нетронутый. Как новый. Как будто мираж в пустыне. Но я подошёл и убедился: это не мираж, а самый настоящий книжный шкаф! Новенький книжный шкаф в заброшенной зоне — каково, а, старик? Но это ещё не самое главное. Самое главное — это книги. Ты думаешь, я там нашёл Хемингуэя или Эдгара По? Нет! И Толстого не было, и Толкиена. Там были книги по истории. Весь шкаф был наполнен книгами по истории! Что такого, казалось бы, да? Ну скажи!

— Да, книги по истории — что тут необычного? — Бакки не понимал, что происходит, но сказал то, чегоожидал от него Кир, чтобы рассказ поскорее продолжился. Всё же незаконсервированная вещь в заброшенной зоне — это, безусловно, странность.

— Нет, Бакки, это не наша история, понимаешь! Точнее, она наша. Но на самом деле мы присвоили еёсебе не по праву. Босх и да Винчи — это же наша история, ну скажи?

— Ну конечно наша — величайшие художники Земли!

— Вот! Но в этих книгах всё иначе написано. Там написано, что эта история принадлежит миру бифулеров. Что это был их мир. И из всего следует, что мы отобрали у них этот мир и их историю, а их предали забвению и поработили. Как тебе такое?

— Ну это же полная ерунда! Бифулеры — это просто аборигены, они жили тут задолго до нас, и их технологии не продвинулись дальше палок-копалок, какой уж там Босх! Видимо, ты наткнулся на какие-то книги по альтернативной истории.

— Нет, старик, ты просто прочтёшь эти книги и поймёшь, что ни один писатель так подробно не опишет всё это. Там и про нас есть, но совсем чуть-чуть, и это очень похоже на правду.

— Ну какую правду, Кир! Успокойся, иначе я буду вынужден вызвать тебе скорую. Ты же знаешь, что стало с бифулерами: они живут где-то за экватором. К ним даже близко подходить опасно. Они опаснее диких обезьян. Ты же видел фото, репортажи по телевидению. Живут в своей резервации. В грязи, как животные. Ну как ты представляешь себе, что да Винчи мог быть одним из них? Ты же знаешь всё это с детства: как они истребляли нас самым жестоким образом, когда мы только пришли на эту землю. Четвертовали, сжигали. И это было за века до рождения да Винчи. Уже с одиннадцатого века они начали выдавливаться в свою резервацию, а с четырнадцатого нигде, кроме как там, их уже и не было. Это средневековье, Кир, — ну какой да Винчи? Чего ты там надышался в запрещённой? Вся Эпоха Возрождения, весь технический прогресс, все последние девять веков — это только наша заслуга. Мы вывели эту планету на новый уровень цивилизации. Недаром же наш век, как и двадцать первый, называют Золотым. Бифулеры — отвратительные дикари, вот и всё.

— Ну я знал, что ты так ответишь. — Кир встал и начал расхаживать из стороны в сторону, он был страшно перевозбуждён. — Но пойди я к кому-то другому — уже точно вызвали бы скорую, а ты ещё не вызвал, поэтому я у тебя. Пойми: я тоже с образованием, я бы не купился на чистый фейк, поэтому пришёл к тебе не с пустыми руками, — сказал он, потряхивая своим рюкзаком. — Я взял книги, но они очень пыльные. Застели стол чем-нибудь.

— Не парься, пыль — это не так страшно, как бифулеры, вываливай!

И Кир вывалил по меньшей мере десять разнообразных, действительно очень пыльных книг.

***

Они читали книги и обменивались комментариями уже седьмой час. Был выпит весь кофе в квартире Бакки, а доставщик пиццы только что приехал к ним уже во второй раз. Мозг соображал всё медленнее из-за огромного объёма информации, но оторваться от неё не было никакой возможности.

— Тут написано, что в две тысячи пятьдесят седьмом году началась та самая война между нами и бифулерами. Выходит, с точки зрения этой книги наша история насчитывает всего сто пятьдесят лет? Но как это возможно, если у меня были прабабушка и прадедушка, которые жили тогда? Нет, Кир, тут что-то совсем всё по швам трещит.

— Да ничего не трещит. Ты сам подумай: ты их видел — прабабушку и прадедушку?

— Нет, но они, конечно же, были, иначе как я родился?

— Старик, ну приди в себя, с точки зрения этой истории мы не имеем права называться людьми! Люди —это как раз они, бифулеры, а мы — машины, вышедшие из-под их контроля.

— Нет, ну ты сам-то слышишь, что говоришь?! — Бакки вскочил. — Посмотри на мои руки — ты видишь тут провода? Или микросхемы? Если я порежусь, пойдёт кровь. Какие же мы машины? Это просто у тебя такое когнитивное искажение. Если человеку убедительно рассказать, что он робот, он может поверить, я читал подобное исследование. Но ты-то ведь понимаешь, что никакой ты не робот? Картины ходишь рисовать по утрам в субботу. Ты способен любить, чувствовать. Ты любишь своих родителей. Любишь Кэрри. Ну какая ты машина?

— Подумай, Бакки, если мы машины и нас запрограммировали, то как мы можем это осознать? Просто подумай об этом. Если ты запрограммирован думать определённым образом, то не можешь осознать, что ты машина, без внешнего импульса. А то, что у нас нет проводов и плат, — ну оно и понятно. Вот смотри: хей, Черчилль, Черчилль, иди сюда, цы-цы-цы, иди ко мне! — Кир звал собаку Бакки. — Вот посмотри на Черчилля:он же без микросхем, и он робот. И кровь у него есть.

— Ну нет, ты не путай. Одно дело — сделать такую собаку, и другое — человека. Да даже собак таких научились делать всего лет пятнадцать назад. Ещё у моих родителей была живая. А ты хочешь сказать, что за сто пятьдесят лет до этого эти дикари бифулеры смогли сделать совершенных нас, когда сами живут как животные в грязи и до сих пор бегают с копьями, фигурально выражаясь?

— Так они живут в грязи потому, что мы их поработили. И вообще, мы их тоже ни разу не видели. Может,мы их истребили, а по телевидению показывают фейковое видео. Может, они не дикари. Мы не знаем.

— Ну мы так далеко зайдём — давай сейчас всю официальную науку под сомнение поставим! Нет, я не спорю: книги эти очень интересные, но как можно поверить в такую, пусть даже складно написанную, ересь?Очевидно же, что бред это!

— Вот смотри. Что ты знаешь о заброшенной зоне? — начал Кир с другого конца.

— А что там знать? Просто огромная городская свалка.

— Ну ты же бывал там. Там погребены мосты, здания. Да, всё разрушено до мельчайших деталей и утрамбовано — как мы говорим, законсервировано, — но мы же их видели: элементы оконных рам, мостовых балок. Ну скажи: кто выкинет на городскую свалку мост или дом? Не логичнее ли поверить версии этих книг, что на том берегу реки была армия бифулеров, и там было генеральное сражение, и мы разбили их, а все следы законсервировали?

— Нет, Кир, я в такое верить отказываюсь. Так можно совсем связь с реальностью потерять и уж наверняка уехать в дурдом — будешь им там рассказывать про куски оконных рам и про генеральное сражение!

— Ну хорошо, ты отказываешься верить. А я верю, Бакки, и я уже во вторник отправлюсь за экватор — посмотреть на бифулеров своими глазами и убедиться, дикари ли они. Поговорить с ними.

— Но это же опасно для жизни! Ты правда с ума сошёл?

— Нет, я думаю, гораздо опаснее для жизни — жить, не понимая, кто ты и зачем.

***

— Эй, Стеф, ну ты ослеп, что ли? — Тим Трей стукнул своего напарника по спине так сильно, что тот едва не поперхнулся кофе.

— Чего ещё такое?

— Ты глаза разуй — тебе за что деньги платят? Какая-то жесть происходит. На экран смотри!

На экране в нижней части карты Нью-Мексико, в Эль-Пасо, которая служила резервацией, методично то погасал, то снова загорался тревожный красный круг, постепенно увеличиваясь в размерах.

— Да ну мать же твою, опять! Ну как же так, Тим?! Ведь всего три месяца осталось до окончания тестового периода, ну что у них не так на этот раз?!

— Может, ложная тревога. Давай смотреть логи и записи с камер в этом месте.

Но они успели изучить лишь часть логов — раздался телефонный звонок, Тим взял трубку.

— ТРЕЙ! Что у вас там происходит, мать твою?! — взревел генерал, руководивший проектом. — У вас нежелательные эмоции красного уровня в резервации, и вы уже больше часа не сообщаете об этом! Вы там совсем охренели, умники?!

— Генерал! — Тим вытянулся по струнке, будто держал отчёт перед генералом лично. — Ситуация ещёне тщательно изучена. Мы читаем логи и сейчас будем смотреть видео с камер.

— Мы уже всё посмотрели, олух ты! Там полная задница — ваши сраные роботы опять проявляют сочувствие, раскаяние и прочее! Трей, ты слышишь меня? Ты сам пойдёшь на фронт, понял? Я всю вашу контору умников зашлю на передовую, если и следующая партия будет такой же! Это твой сраный последний шанс! Слышишь меня? — Генерал орал в трубку так, что его слышал даже побелевший от ужаса Стеф.

— Но генерал, эта версия проработала без ошибок очень долго. Они девять месяцев работали в штатном режиме.

— В штатном режиме твоя мамаша работала девять месяцев, раз тебя родила, сраный ты идиот! А мне надо не девять месяцев. Война может длиться десятилетиями. Мне нужно, чтобы эти железные чурбаны убивали врагов, а не рисовали картины и сожалели о том, что они истребили другую цивилизацию, мать твою! Я слушаю ваши сказки уже четвёртый раз! Если пятая партия этих истуканов так же обосрётся, то, клянусь памятью Джорджа Вашингтона, ты отправишься на передовую вместо них!

Генерал бросил трубку. Трей тоже положил свою и молча закурил. Побелевший Стеф повторил за ним.

– Я не знаю, Тим. В этот раз мы использовали новые алгоритмы, новые протоколы. Мы всё обновили. Переписали историю бифулеров, сделав их самыми отъявленными дикарями и садистами. Я не понимаю, как они могут их жалеть! Я уже и забыл про этот шкаф с книгами, который они нашли. Это ведь один из почти тридцати инициаторов нежелательных эмоций, причём далеко не самый яркий. Сотни роботов за эти четыре поколения находили эти книги и даже не придавали им значения. Я не знаю, почему для этого Кира они послужили триггером. И почему мы должны губить всю партию из-за одного чувствительного засранца?

— Ты знаешь почему.

— Да, знаю, но ведь не доказано, что эти его чувства станут вирусными по всей резервации.

— Станут — ведь во второй партии стали. Мы тогда уже подождали по твоему совету и потеряли время.

— Там было другое: там же из-за любви всё началось, — возразил Стеф.

— И тут из-за любви. Все эмоции сводятся к двум основным — любви и страху. И они не могут существовать одновременно. В основе всех нежелательных эмоций красного уровня всегда лежит любовь.

— Да ты философ!

— Гаси их, Стеф, и собирай завтра планёрку на девять утра. У нас с вами впереди как минимум полгода программирования и нет права на ошибку.

— Что, прямо сейчас гасить? Ну девять месяцев же, Тим! — жалобно затянул Стеф.

— Гаси, иначе руководство приедет сюда и само погасит их. И тебя заодно.

***

Кир и Бакки не успели ничего понять — они упали замертво одновременно, как и остальные 25 000,роботов прошедших тест Тьюринга и уже 9 месяцев живших в резервации Нью-Мексико, думая, что они люди. Уже третий год военные пытались вырастить умные, но безэмоциональные машины, которые должны уметь виртуозно воевать и убивать, но не испытывать привычных людям чувств, таких как сожаление или любовь. Поколение Кира и Бакки было уже четвёртой версией, улучшенной настолько, насколько это возможно, но и оно смогло продержаться лишь 9 месяцев. Последней эмоцией Кира перед отключением была улыбка. Вероятно, он так отреагировал на шутку Бакки или свою собственную. Он и представить не мог, что своими нежелательными эмоциями красного уровня, которые возникли из жалости к уничтоженной, как он думал,цивилизации людей он смог отложить, а может, и предотвратить новую страшную войну, которой, вполне возможно, было уготовано стать финалом человечества уже не в выдуманной реальности, а на самом деле.