Невозможное

Молчун и Океан

Посленочь. Недодень. Мутно. Край океана точит небесный горшок, опрокинувшийся на него сыростью и туманом. Потому что ему больше нечего точить. Старики говорят, раньше там, на горизонте, была земля. Она не плавала и не качалась под ногами, как шляпка водорослей мутантов. Не уходила под воду, если ты сиганул на неё с крыши хижины. Цветок вынырнет, конечно, зажав в щепоть волосистыми лепестками и дом, и всех, кто там был, защищаясь от воды. Но мать успеет дать мне затрещину - зелёная мука, что она натирала с утра впрок, вымокла. А мне нет дела до зелёной муки, я удеру от матери в воду, как только цветок вновь раскроется на поверхности.

Мать, приложив руку горбушкой ко лбу, будет вглядываться в тёмную прохладную прозелень, качать головой и шептать:

- Ох, сорванец, не ходи далеко...

Но воздух в жабрах щекочет пузырьками. Жабры у нас, у сухопутов, не сравнить с рыбьими, слабоваты будут. Вот мать и боится, что уйду на глубину с дури, а вернуться не смогу.

Поселение наше в Тёплом Течении небольшое. Было бы больше, да цветов на всех не хватает. Переселенцы прибывают каждый день с дилижансом Болтуна - тёплые наши места, рыбные - а уплывают ни с чем.

Дилижансом Болтун называл своё корыто. Оно плавало между поселениями и далёкой таинственной землёй. Порой мне казалось, что Болтун врёт про землю. Даже отец не видел её никогда. Но странные вещи в дилижансе Болтуна - узкогорлые, мятые бутыли, прозрачные мешки, которые он продавал для получения огня, черепки и обломки - заставляли меня пропадать там подолгу, любоваться ими и не находить им названия. Потом же, вечером, забравшись на крышу нашей хижины, поднявшись на цыпочки, вытянув шею... я смотрел на океан, кативший на меня от горизонта убедительно толщи воды... пока, наконец, не падал. Наша кочка с хижиной уходила под воду и пугливо собиралась в огромную фиолетово-коричневую щепоть...

Но если я там ничего не вижу, значит ли это, что там ничего нет? Наверное, нет. Вот и акулы сначала невидимы, но это не значит, что их нет вовсе и ты никогда не увидишь их косые плавники возле дома.

С другой стороны, если там, за краем океана есть земля, почему мы живём на этих трясущихся, словно студень, цветах? И переселенцев с каждым годом всё больше? Значит, на той земле никто не живёт?..

Эти мысли мне не давали покоя. Ответов я не находил и лишь глазел, заползши на крышу хижины, на горизонт.

- Удерёт, вот посмотришь, мать, подрастёт и удерёт. Не глядят его глаза под ноги, - говорил отец матери, готовя китовый ус для порки, и, свистнув им в воздухе, опустив его на мою задницу, приговаривал: - не позорь отца с матерью, не позорь! Рыба - вот мечта, достойная мужчины, а большая рыба - это большая мечта...

С самых ранних лет отец стал брать меня с собой в море. А мать и сёстры оставались на трясущемся берегу плести сети.

Лодка из высушенных на солёном ветру шкур мохнатой акулы, натянутых на её кости и китовый ус, гарпун и копьё с костяным наконечником, сеть, плетённая женщинами из резаных акульих шкур. Кожаный мешок с дождевой водой. Что ещё нужно в море?.. Удача? Удача рыбака - это рыба. Но порой за весь день мы так и не встречали ни одной рыбьей души. Тогда прыгающие, словно блохи, креветки, лохмотья капусты и рыбная мелочь были наградой. Мать принимала наш скудный улов, ворчала, грозила кулаком неведомой "гадине судьбе" и кричала мне, что вода уже кончилась.

Я хватал кожаные бурдюки, привязывал к одному из них обломок полой кости рыбы-меч и нырял. Спускался вниз по колышущемуся мясистому стеблю цветка и протыкал его костью. Оставалось ждать, пока набежит сок, и снова наверх. Мешок будет болтаться на воде, ожидая, пока я не наберу все.

Сок выскочки не сравнить с дождевой водой, но когда дождей нет неделями, то этот зеленоватый сок - спасение.

Похватав наскоро студенистую суп-кашицу с креветками, я прыгал в дилижанс к Болтуну, отдавал ему припасённую для этого случая рыбную мелочь и исчезал до ночи. Мне нравилось пересекать ворочавшуюся под нами толщу воды, достигать других поселений, удаляться как можно дальше от родных, колышущихся в вечернем мареве берегов.

Мне казалось, я уехал от них на край света. Но спина глухо рычащего океана-зверя всё перекатывалась передо мной блестящими в лучах закатного солнца чешуями. Вздыхала тяжело, поднимаясь гребнем, и проваливалась вдруг. Однако дилижанс, как поплавок, выныривал на поверхность вновь - несколько десятков надутых воздухом рыбьих пузырей висело на его бортах.

- Странное название - дилижанс, - как-то сказал я Болтуну.

Тот пожал плечами и рассмеялся:

- Мне понравилось слово. Один старик на Острове так называл свою лодку. А он умеет читать. Наверное, его уже нет в живых.

- Читать? Как это читать?

- Это когда много закорючек, и для тебя они ничего не значат. Но когда Мако на них посмотрит, то вдруг получается, что они значат многое. Так и дилижанс. Он его прочитал.

- А где эти закорючки? Хотел бы я на них посмотреть...

- Где же ты здесь их увидишь?! - хохотнул, сверкнув зубами, Болтун. - Здесь их нет! Они на земле.

- А где эта земля?

- Если брать от Тёплого Течения всё время на заход солнца, пройти два дня и ночь и ещё полдня на небыстром ходу, и нырнуть. То там и будет земля.

Я тогда замолчал и долго думал над его словами. То они казались мне насмешкой, то таинственными, полными загадочного смысла, но забыть я их так и не смог. Мне часто снился сон.

Я плыву. Плыву очень долго. Выныриваю из воды, как рыба-птица, лечу и смотрю на горизонт. А горизонта и нет, кругом вода. Надо мной, подо мной. И вдруг вижу землю. Почему я решил, что это земля? Но я открываю рот и кричу:

- Земляяя!

Мать с беспокойством прикладывает руку к моему лбу и качает головой:

- Земля!.. Такой большой, ноги из гамака, уж, торчат... Спи, дурачок, спи. Ещё до рассвета далеко...

Лодка теперь у меня была своя. Мы долго делали её с отцом. Ходили по осени на север, за мохнатыми акулами. Мохнатые акулы - ленивые. Они тащат своё обросшее ракушками огромное тело в воде и поют унылые песни. Акула может даже не обратить внимания, что ты уже на её спине и ищешь место, куда пристроить свой гарпун. Если она сыта и спит. Но лучше побояться лишний раз и припасти для неё большую рыбу. И ждать, когда акула разинет свою пасть, куда может войти Болтун вместе с его дилижансом. Акуле не нужен ты, если есть большая рыба. Если только ты не вывалялся в рыбьем жире или рыбьей слизи. Жди и держи наготове гарпун... Ударь ей туда, где голова соединяется с позвоночником. В глаз - для этой громадины будет слабовато...

Из мутного рассвета прямо на меня вынырнул дилижанс. И, закидывая лодку в его корыто, привязывая её, я подумал: "Ты испугался, чернильная каракатица! Вряд ли это хорошая примета перед дорогой, но тебе всё-таки сегодня придётся отправиться в путь и найти эту самую землю, как бы ты не хотел отвертеться. Иначе быть тебе дурачком до конца дней твоих ".

И я, усевшись, махнул рукой Болтуну. Из-за шума волн он не услышал бы меня.

Подняв косой парус, сшитый из растянутых и высушенных пузырей большой рыбы, Болтун правил лодкой, оставляя за спиной едва показавшуюся узкую солнечную щель на горизонте. Пройдя до окраины нашего Тёплого Течения, остановился и бросил мне пустые мешки для воды.

- Набери, - крикнул он, не оборачиваясь, - дальше выскочек долго не будет.

Костяная трубка и нож из акульего зуба всегда со мной в кожаном мешке, на поясе с тех пор, как я стал подолгу пропадать в океане. Нырнув и добравшись до первого попавшегося ствола, я обхватил его ногами и проткнул мясистое тело выскочки. Висел так, пока не набрал все мешки.

Видел, что дилижанс стоит надо мной тёмным пятном, ждёт. И думал:

"Дома меня хватятся на рассвете. Но это ничего. Не в первый раз я ухожу один в океан. В следующий раз обо мне вспомнит мать, когда будет готовить ужин и покачает головой, глядя из-под ладони на горизонт. И это тоже ничего. Я часто задерживался. Потом обо мне вспомнит отец. Утром. Сожмёт в узкую полосу губы и будет долго осматривать океан. Но ничего не скажет... Они будут все эти дни ждать и молчать, и избегать говорить обо мне. А на шестой день я вернусь..."

Пока Болтун управлялся с парусом и рулём, я ловил рыбу, растянувшись по округлому борту и опустив лесу из резанного китового уса с наживкой на костяном крючке в воду. Блики от воды слепили, клонило в сон, когда Болтун меня ткнул ногой в бок:

- Не спи, здесь глотка косяками ходит. Оттяпает руку, да и башкой не побрезгует.

Глотками мы называли акул-падальщиц. С голода они рвали всё, что попадало им на глаза, могли отхватить пол-весла, откусить лапы черепахе - они часто поднимались на поверхность океана и дремали на солнышке...

Я отполз от края и зажмурился. Рыбка-мелочь выскочила из воды, обдав меня веером брызг. За ней открылся широкий зубастый ковш глотки. Хищник перехватил рыбу поперёк и, мотнув мощным коротким телом, стал уходить. Его блестящая спина, серая с синевой, была прямо передо мной. Глотка лениво шла у поверхности, не обращая на нас никакого внимания.

Одна из моих лес, закреплённых по другому борту, дрогнула и потянулась вниз. Быстро выбирая её, я следил за блеснувшей в прохладной глубине рыбиной. Небольшая, две мои пятерни, но нам с Болтуном хватит, чтобы подкрепиться.

Полуденное солнце припекало всё сильнее. Пот стекал по голой спине и груди. Глотнув сока выскочки из мешка, я опять застыл у своих лес.

Болтун, заклинив руль в одном положении, дремал.

А я представлял, как он в полном одиночестве пересекает океан на своём корыте. Идя ночью по звёздам, а днём, по своим, только ему известным приметам. Лодка его отличалась от наших. Была тяжёлой и внушительной. Он называл её деревянной. Одно время и парус был у него странный. Но парус тот быстро истлел. И руль, который он иногда называл штурвал, я увидел впервые на его дилижансе.

Вообще, Болтун был тип сам себе на уме. То болтливый и надоедливый, он вдруг замолкал, и тогда слова из него не выдавишь. Когда однажды я спросил, не возьмёт ли он меня с собой, он неопределённо хмыкнул:

- Приключений захотелось?

- Хочу доплыть до края света и увидеть землю, - выпалил я.

Болтун скривился:

- Лучше бы ты сидел дома, малёк, - протянул он, - но это не моё дело. Ты платишь, я везу.

Но денег не было.

- Тогда ты мой должник. Работаешь на меня - едешь.

- Идёт, - согласился я...

В первый день вся моя работа свелась к ловле рыбы. Пару раз Болтун показал, как управляться с парусом и рулём. Потом он уснул.

И я, уставившись в синее небо с бегущими барашками облаков, лежал на дне неглубокой деревянной посудины.

Пока тоже не уснул.

Проснулся я от сильного толчка в бок. Океан языками волн лизал почерневшее, набрякшее бурей небо. Болтун крикнул, сворачивая парус:

- Хватит спать. Ветер крепчает. Если до ночи не доберёмся до Острова, шторм накроет нас посреди океана. Дилижансу и мне буря не помеха. А вот тебя, если не надуешь себе мешок и не привяжешься, унесёт в море с первым же порывом.

Сначала я не понял, что означает, надуть себе мешок, но к ногам плюхнулся истёртый чулок рыбы-тюленя, и Болтун крикнул опять:

- Надувай и привязывай к себе, придурок!

Тут дошло, что это поплавок для меня.

Ветер становился сильнее. Дилижанс раскачивало так, что нас с Болтуном катало по его дну из стороны в сторону. Пару раз это корыто чуть не перевернулось, взобравшись на гребень самой высокой волны. Выкинуло в воду, вытолкнуло из неё вместе с поплавком и поволокло на канате за пляшущей на бурунах лодкой. Вопли мои были не слышны в рёве волн, и Болтун заметил не сразу, что я остался за бортом.

Увидев, он, стоя на коленях в лодке, стал подтягивать на канате. Подтащил и втянул к себе.

- Вот скажи, какая мне от тебя выгода?! На первой же волне свалился в воду! - орал он мне в ухо.

А я молчал. Болтун был старше намного. Его лицо, заросшее чёрным с проседью волосом, с раскровавленной о весло губой сейчас казалось страшным.

- Испугался? - расхохотался вдруг он, но я не ответил ему. - Ну-ну... молчи-молчи, Молчун...

И с этого момента Болтун стал звать меня Молчуном. Я же был не против, всё-таки это лучше, чем малёк.

Буря начала стихать уже далеко после полуночи. В серых предрассветных сумерках ветер ещё рвал волны. Клочья водорослей, поднятых со дна, наплывали из темноты. Но широкую лодку эта волна уже не в силах была перевернуть.

На рассвете Болтун хмуро сообщил, что нас сильно отнесло к северу и придётся долго навёрстывать упущенное.

- Нам ещё повезло, и ветер дует в спину. Не то сидеть бы тебе на вёслах...

Поставив парус и установив курс, он некоторое время клевал носом на корме возле штурвала. Иногда встряхивался и оглядывался по сторонам. И опять клевал.

Потом мне приказал следить за рулём. Достал небольшую штуковину и постучал по ней ногтем.

- Следи за стрелкой на компАсе, вот за этой.

Вертлявая стрелка на этом самом компАсе плясала, как помешанная, когда Болтун стал крутить им из стороны в сторону.

- Вот так. Запомнил? Да... И рыбы налови... жрать хочется, - бормотал он уже, развалившись на дне лодки и засыпая.

Колесо было небольшим. Мне нравилось держаться за гладкие, приятные на ощупь ручки из потемневшего от времени дерева - однажды Болтун разговорился и сказал, что его лодке много-много лет, что деревья, из которых она построена, росли на земле. Тогда было много земли. Гораздо больше, чем теперь.

- Значит, всё-таки земля есть? - спросил я тогда.

- Лучше бы тебе её не видеть, парень, - уклончиво ответил он.

Теперь, оставшись один на один с лодкой, идя под её лоскутным косым парусом, слыша скрип уключин, держась за штурвал, я казался себе страшно крутым парнем. Я веду дилижанс... Следующая остановка Остров...

Леска по правому борту дрогнула, и летучая рыба, заглотившая с костяным крючком остатки вчерашней утренней поклёвки, выскочила в воздух, перегнувшись от испуга гибким телом пополам. Потянув на себя лесу, придерживая её босой ногой, я перехватил трепещущуюся рыбину и бросил её на дно дилижанса. Хорошая, толстая рыба. Мяса в ней с три моих кулака...

К вечеру Болтун очнулся от спячки и, посмотрев из-под руки на горизонт, заехал мне в ухо. Не сказав ни слова, он принялся крутить штурвал и сверяться с компАсом. Увидев на дне улов, а у меня там уже валялось четыре средних рыбины, он подобрел и буркнул:

- Не всё так плохо, не всё, Молчун, и может быть, я даже погорячился. Но давай будем ужинать, а то ночь скоро сядет нам на голову и тогда рыбу придётся жевать с костями.

Выпотрошив и разрезав на куски рыбу, я достал соль, завязанную в листья. Увидев, как я сложил рыбьи внутренности в сторону, Болтун кивнул:

- В этих водах всегда много акул, но пока не пролито ни капли крови в воду, мы почти в безопасности.

Уже в темноте мы наскоро запили ужин тёплым соком выскочки, пропахшим на жаре вонючей рыбьей кожей. И Болтун приказал мне спать, сам встав у штурвала.

- Спи, утром ты встанешь. Если больше ничего не произойдёт, завтра будем на Острове...

Эти слова мне слышались уже сквозь сон. Я ещё некоторое время видел в сумерках фигуру Болтуна над светившейся в ночи водой океана. Но вскоре и Болтун исчез. Снова был жаркий день. И снова я плыл к своей неведомой земле...

На рассвете Болтун меня растолкал. Буркнул:

- Следи, гад, чтобы стрелка ни-ни...

И, повалившись рядом, захрапел.

Солнце только обозначилось над горизонтом. Ветер чуть надувал парус. И дилижанс продвигался медленно.

Я, сунув кусок рыбы в рот, жевал. Развернул листья водоросли с солью. Открыл рот и посолил в него щепотью. Хлебнул из бурдюка. Сморщился - вода стухла.

Становилось всё светлее. Лучи солнечные уже играли на воде и слепили. Глазам было больно.

Но разлепив их едва, я толкнул Болтуна:

- Смотри!

В той стороне, куда мы направлялись, там, где солнце село и сейчас было ещё смутно и серо, виднелась лодка. Для меня всё, что не растёт на стебле и может плавать, не относилось к рыбам или не называлось человеком, становилось лодками. Но эта очень отличалась от моей и от дилижанса Болтуна. Это было, как две лодки, поставленные одна на другую, с основанием в два раза шире дилижанса, и с огромным колесом, повисшим наполовину в небе, наполовину - в океане.

- Всего лишь Остров близко. От шагохода держись подальше...

До Острова я ни разу не добирался. Мне представлялся он большим скопищем выскочек и уймой людей. Но на выскочку можно поставить только одну хижину, которую она сможет защищать от штормов и нападения акул. Как там могли существовать такие вещи, как казино, паб, где, как говорил Болтун, всегда много народа, я не мог представить себе.

Шагоход вблизи оказался ещё страшнее, чем издалека. Колесо с меня ростом дёрнулось и со скрежетом поползло в воду.

Дилижанс наш проходил мимо, словно крадучись, и, мне показалось, вздрогнул вместе со мной, когда шагоход ожил. А оттуда вдруг крикнули, и я тогда различил человека, сидевшего возле колеса:

- Эй, Болтун, старый плавучий саквояж, ставлю кварту вонючей зелёной бурды, что я раньше тебя буду на Острове!

Мой напарник зашевелился и закряхтел, выбираясь опять со дна дилижанса.

- Дино, акулий хрящ, - пробормотал он себе под нос и крикнул уже громче: - Да куда тебе угнаться на своём корыте за моим дилижансом! С попутным ветром...

Тут его взгляд упал на поникший парус, и Болтун с непроницаемым видом добавил:

- Но я всю ночь вёл дилижанс, а вчера мы попали в шторм, и теперь я хочу отдохнуть.

И опять принялся укладываться на дно дилижанса. А на шагоходе захохотали и закричали в ответ:

- Нет-нет! Я этого не вынесу, Болтун! Только не плачь! Я тебе привезу утиральник, и ты поплачешься у меня на плече!..

- Заткнись, Дино, старая шагающая каракатица! - заорал зло Болтун, вскочив и принявшись разворачивать парус. - Если есть ветер, тебе никогда не догнать меня, и ты знаешь это! Есть ли у меня ветер? Есть ли у меня ветер?! Ха! У меня есть ветер!

Утренний бриз стал крепчать, парус надулся, и Болтун захохотал, подставляя лицо ветру. На шагоходе колесо завертелось с удвоенной силой. Теперь я видел, что ноги Дино, сидевшего на удобном сидении с высокой спинкой и подлокотниками, крутят колесо так, что только мелькают коленки. И покачал головой:

- Далеко до Острова, Болтун? У того придурка ноги отсохнут так крутиться.

Болтун лишь озабоченно переводил взгляд с паруса на шагоход, с шагохода на горизонт.

- До Острова рукой подать. Дино далеко не уходит на своём корыте. На первой же волне покрепче его посудину разнесёт в щепки...

Дилижанс разгонялся медленно, раскачиваясь и скрипя. Я с ужасом смотрел, как шагоход, эта высоченная колымага, хлябая колесом и опасно заныривая бортами, несётся рядом.

- Мы легко его обойдём! - крикнул мне Болтун. - Если только Большой Слюк не с ним...

В этот момент дилижанс медленно, но верно стал опережать шагоход. Дино со свирепым лицом что-то кричал нам. Потом вскочил и побежал внутрь грубо сколоченной хижины на борту шагохода и вытолкал оттуда верзилу. Тот сел на место Дино и принялся толкать колесо.

Больше колеса я не видел. Оно превратилось в мутное пятно из бьющейся по кругу воды.

- А! Всё-таки Слюк с ним! Ты видел, а?! Видел?! Что, Дино?! Кишка тонка самому?! - заорал Болтун. - Садись на весло, Молчун! Быстро на весло! Мы сделаем их! Пока ветер на нашей стороне, у нас есть шанс!

Но ветер, то надувал парус, то лишь шевелил его.

Сунув мне весло, Болтун сам тут же принялся грести. Бешено, рывками, оглядываясь на шагоход.

Весло деревянное, увесистое по сравнению с моими, костяными, легло в руку, будто я всю жизнь ходил на таких вёслах. Показалось, даже выхлоп полезный от него больше. А потом понял - точно больше...

Шагоход уже почти сравнялся с нами. Этот Большой Слюк словно сросся с колесом. Бешено оскалившись, наклонившись вперёд, он не сводил с нас диких глаз. Коротышка Дино прыгал возле него и орал.

Я не заметил, как стало светать, как перед нами выросла большая шишка посреди океана. Шишка, облепленная хижинами, совсем не похожими на наши. А внезапно налетевший ветер вдруг погнал дилижанс с удвоенной силой к берегу, и Болтун дал знак не грести.

- Хороший ветер. Ну, подуй ещё немного, - бормотал Болтун, щурясь на солнечные блики, прыгавшие по волнам, - ну же, ветер, дуй...

Шагоход стал отставать. Дино обрушился с кулаками на Большого Слюка.

Берег был всё ближе. Ближе. Я с удивлением разглядывал дома, прилепленные к чёрной каменюке, выпершей со дна. Дома, собранные из того же старого, обветшавшего дерева, что и дилижанс Болтуна и шагоход. Они были очень странные на вид. Но казались крепкими, крепче, чем наши травяные хижины. Стояли они так часто, что стена одного оказывалась стеной следующего. Сверху казалось - прямо на крыше нижних хибар сидел уже верхний ряд домов.

Ткнувшись в камень носом, дилижанс закачался на прибрежной волне. И Болтун, выбравшись, стал привязывать его канатом к огромному валуну. Было здесь множество лодок, лодчонок, кожаных, как моя, деревянных, как дилижанс, несуразных, как шагоход, который уже тоже причалил.

На камень из дилижанса я выбрался осторожно - если вся эта кочка с домами уйдёт под воду, как выскочка, то мне за это прилетит посильнее материнской затрещины. Долго стоял, ощущая твердь под босыми ногами, оглушённый тем, что эта самая твердь никуда не проваливалась, не колыхалась подо мной. Пока не услышал слова:

- Продай мне этого лягушонка, Болтун.

Я завертел головой, отыскивая лягушонка, плохо себе представляя, что он такое. Потом отыскал говорившего. Дино. Свесившись через перила своего шагохода, он смотрел на меня. Не обращая внимания, на то, что я здесь, словно я колесо на его шагоходе, он продолжил:

- При том, что лягух, он хорошо держался на воздухе. Где ты его взял?

Болтун всё ещё молчал, возился со снастями, потом покосился и усмехнулся - видимо, вид у меня был совершенно дикий. И буркнул:

- Ты, кажется, забыл про должок, старая вонючая каракатица. Или зубы мне заговариваешь? И играешь ты нечестно. Зачем Слюка посадил на колесо?! С тебя вдвойне причитается!

- Кого ты пытаешься надуть? Тебе лягух помогал, Болтун! - захохотал Дино.

Тут Большой Слюк сошёл на берег. Шагоход поднялся из воды сразу на мою ладонь. Громила стоял впритык с нами. И я увидел, что он на две головы выше. Схватив вдруг меня под мышки, он дёрнул, без усилия поднял в воздух и бросил на шагоход.

Я шлёпнулся и, тут же вскочив, повернулся к Дино. Выхватив акулий зуб, в каком-то злобном отчаянии, готовый на всё, даже всадить этот самый зуб в горло любому, кто ещё прикоснётся ко мне. Тот рассмеялся неуверенно:

- Ну-ну...

А сам косился на Слюка.

- Стоять всем, Дино, - раздался медлительный голос Болтуна, - продырявлю, как свинью, если дёрнетесь, - тихо добавил он, и я увидел, что он держит в руках гарпун на китовую акулу. - Уходи, парень. Уходи. Зря я тебя сюда притащил... Стояяять, Слюк.

Он ещё говорил, а я уже развернулся и скользнул в воду. Услышал, как Дино заорал:

- Сеть, бросай сеть!

Я же стал уходить вниз. На спасительную глубину. Торопливо оглядываясь, рывками удаляясь. Но вскоре понял, что никто за мной не гонится. И завис в мглистой холодной глубине, вытянувшись напряжённо, как леса, вглядываясь в зелёную толщу воды над головой. Наверху, возле Острова, тёмными пятнами виднелись днища лодок. Утреннее яркое солнце освещало пустынную поверхность океана. Медлительная черепаха принялась рядом подниматься наверх. Я ошалело рассматривал её огромное жёлто-коричневое брюхо. Будто никогда раньше не видел.

Камень Остров, чёрным зубом выперший со дна океана, оказался лишь частью подводной каменной гряды, тянувшейся вдаль, сколько хватало взгляда. Колонии мидий и устриц усеивали впадины.

Я понял, что голоден, и стал их отковыривать ножом. Наелся. И почувствовал, что злость и растерянность отступают, что самое страшное, что могло случиться, позади. Может быть, позади. Оставалось добыть мою лодку. А для этого нужно дождаться ночи...

Оставаться под водой я мог подолгу. Холодная глубина лежала подо мной. Вертлявая пёстрая мелочь, большие важные рыбы плыли мимо. А я, разглядывая дно, удалялся от Острова. Но боялся совсем упускать его из виду. Места здесь незнакомые. Это там, дома, я знал каждую выбоину, каждую кочку в нашей части океана. И поэтому сразу возвращался назад, к Острову. Несколько раз поднимался на поверхность и болтался поплавком, высунув голову и согреваясь на солнце. Разглядывал издалека дома и людей, сновавших по крышам, видел дилижанс и успокаивался - Болтун ещё здесь, значит, и лодка моя тоже тут. И ждал.

Дождавшись темноты, я добрался до берега. Высунул голову и осмотрелся. Каменная гора светилась огоньками. Слышались шум и пьяные крики. Забравшись в дилижанс, я отвязал свою лодку. Стал искать компас и нашёл его под лавкой.

Держа лодку с вёслами над головой, отошёл по воде от берега. Сел в лодку и поплыл. Огни стали быстро удаляться. Холодный ночной ветер с океана гонял мурашки по телу. Но я радостно поднял весло над головой и помахал удалявшейся каменной кочке под названием Остров. Больше я сюда не вернусь...

До дома я добрался на десятый день. Задремав немного уже под утро, проснувшись и увидев в утренней розовой дымке плавающие на воде головки выскочек, я улыбнулся и сказал вслух:

- Я дома, океан.

В пути я привык разговаривать вслух, обращаясь к тому зверю, что ворочался подо мной и нёс на своей спине. Мне казалось, что он понимает и отвечает...

Мать расплакалась, сказав, что уже отдала океану из моего тайника прозрачную мятую бутылку и рваный прозрачный мешок. Отец растроганно похлопывал по плечу и приговаривал:

- Ты вернулся, сынок. Значит, ты поймаешь ещё свою самую большую рыбу.

Я лишь смеялся в ответ. И говорил матери, чтобы она не плакала, что найду себе что-нибудь получше.

А назавтра опять ушёл в океан.

Запасшись соком выскочки и прихватив компАс. Ведь "...если брать от Тёплого Течения всё время на заход солнца, пройти два дня и ночь, и ещё полдня на небыстром ходу, и нырнуть... то там и будет земля".

Я готовил себя к тому, что слова Болтуна могут оказаться шуткой, злой насмешкой. Но не мог заставить себя забыть их.

И когда к вечеру третьего дня увидел далеко впереди, на бескрайней пустынной глади океана точку, которая по мере приближения росла, превращалась в тёмно-бурое очень знакомое корыто, я сказал вслух:

- Да это же дилижанс. И провалиться мне на этом самом месте, если я не рад его видеть.

Пустой дилижанс качался на волне. Но канат уходил под воду, и я стал тихонько его потягивать. Канат дёрнулся и дал заметную слабину. Я принялся его сматывать на локоть, и вскоре показалась чёрная голова.

- Ха! Я так и знал! - воскликнул Болтун, отбрасывая мокрые волосы с лица, и тряся головой, чтобы выбить воду из ушей. - Кто же ещё может оторвать от работы?! Это ты, бездельник!

Я рассмеялся и тут же принялся шарить, отыскивая, где компАс. Вытащил из мешка на поясе и протянул Болтуну.

Он перевалился через борт, заливая лодку водой.

- Оставь себе. У меня уже есть другой, - важно ответил он. - Я видел, как ты тогда уходил. Так и думал, что ты вернёшься за лодкой. Но нет ли у тебя чего-нибудь пожрать?

С утра на две мои лесы, перекинутые через борт, клюнули две годные рыбы. Разрезав их теперь на куски и присыпав крупной солью, пряно пахнувшей водяным листом, в которой она хранилась, мы поели.

- Здесь, под нами небольшая земля. Совсем неглубоко, - рассказывал Болтун, жадно жуя, - а большие развалины лежат дальше. Но туда я не хожу. Там меня хватает лишь добраться до дна и уже нужно поворачивать назад...

...Земля лежала передо мной. Выточенные не океаном линии дорог... затянутые илом и обросшие колониями устриц и мидий, оставленные кем-то каменные хижины, посаженные друг на друга много раз... странные предметы, которым мне не найти названий... Я шёл по гладкой плите, растрескавшейся местами от разломов и времени. Видел Болтуна, тащившего на себе вязанку бутылок и мешков, собирающего всё то, что попадалось на глаза и не рассыпалось в прах от прикосновения, и тут же рывком принимающегося всплывать, синея и распухая от недостатка воздуха.

Я тоже прихватывал мешки. Их здесь было множество, и им ничего не делалось от времени. А мать, налив немного воды в мешок, закрутив плотно, пузырьком, и, подставив его под солнце, поджигала рыбий жир для очага. И я впервые подумал: вот продаст Болтун все мешки, что тогда?..

Сел на гладкий выступ, которых было много и они все друг за другом поднимались кверху. И заплакал. Передо мной - земля. Но пора подниматься наверх.

Отражение

Они шли, танцуя. Юбки кружились вокруг тонких, стройных ног танцовщиц. Глиняные сабо стучали по мостовой. Танцовщицы, лёгкие и грациозные, вскидывали руки вверх и хлопали маленькими, крепкими ладонями. Подпрыгивали и, улыбаясь друг другу, вскрикивали:

- Хоп!

И делали поворот.

- Хоп!

И ещё раз.

Останавливались и церемонно шли рядом с кавалерами, не сводившими с них голубых блестящих глаз. Плечами едва касались друг друга, но ещё поворот и, казалось, ветер поднимал стаю разноцветных листьев и принимался кружить и тасовать их над мостовой.

Узкая лента дороги, зажатая приземистыми домами с обеих сторон, еле вмещала в себя артистов, прощающихся с городом, и его жителей, заворожёно следующих за ними вдоль каменных, поросших мхом стен. Жители бросали артистам унылые осенние цветы, вся дорога была усыпана их блёклыми лепестками.

Главный дар города - кожаный мешок, брякающий монетами, - достался хозяину артистов Петеру, молодому парню, и висел у него на шее. Петер двигался впереди танцовщиц, играя на глиняной дудке. Ветер ерошил длинные, тёмные волосы, схваченные тесьмой. Камзол его был богат, но сильно изношен. Кожаные штаны для верховой езды - хороши, да стары и изрядно потёрты. Лицо Петера казалось спокойным и отрешённым. Будто вот он - с артистами, ведёт их своей музыкой, и в то же время словно не с ними. Но странным образом он был похож на своих артистов, что-то неуловимо одинаковое проглядывало в его и их движениях. Они были словно связаны невидимыми нитями, и казалось, именно поэтому им так удаются эти пируэты и волшебные завораживающие движения.

Пальцы Петера умело бегали по пустотелому инструменту, по его отверстиям, и очень хорошо знали, где надо перехватить, а где отпустить совсем немного, чтобы звук чарующий и звонкий лился и будоражил его артистов. А зрителей не отпускал подольше, чтобы они до самой городской стены обгоняли его и кидали в мешок позеленевшие медяки, отполированные пальцами золотые монеты, и толстые, славные на ощупь серебряные.

Несколько артистов шли следом за танцующими, важно и спокойно окидывая бирюзовыми глазами толпу. Глиняные белёные лица блестели глазурью. Двое на плечах несли шест, на котором третий крутил сальто. Вот он остановился и замер, запрокинув глиняную аккуратную голову, стройный, радостный своим мастерством, довольный и гордый своей удивительностью.

Завершала шумную процессию дощатая повозка. Её широкие бока сильно провисали на поворотах, глиняный возница равнодушно покачивался на высоком сиденье. Его лицо было незатейливым и казалось грустным.

А пальцы Петера вдруг словно взбесились и принялись прыгать по дудочке, начав выбивать из неё одно дикое коленце за другим, ускоряя ритм. Коленца до странности всё больше напоминали барабанную дробь, а то вдруг становились сиплыми, длинными и томительными. Но пальцы Петера вновь пускались в бешеный пляс, и становилось ясно, что сейчас что-то будет, вот сейчас... ведь город был щедр, и артисты порадуют его на прощание.

Петер же играл, глаза его насмешливые и спокойные смотрели поверх голов, на осеннее небо, на плывущие по нему низкие тучи, на выглянувшее солнце, не греющее уже совсем.

Взбудораженные горожане теснились, принялись забираться на маленькие балкончики в надежде не пропустить новый трюк. Прыгун на шесте улыбался и сверкал на солнце. Поднял руки.

- Хоп! - тихим баритоном сказал артист внизу, у самого шеста, складывая руки в замок одновременно со своим соседом, приседая и склоняясь перед одной из танцовщиц.

Она легко взлетела в сильных руках. Перелетела через головы ахнувших зрителей, перевернувшись в воздухе, яркая, будто растрепавшийся на ветру цветок мальвы, и оказалась на сцепленных в замок руках прыгуна. И замерла, задиристо вздёрнув гладкий, красивый подбородок.

- Хоп! - улыбнулся толпе прыгун.

И глиняная девушка мягко спружинила на его руках, перевернулась через голову и спрыгнула на шест. Прыгун улыбнулся ей.

Она принялась крутить фуэтэ, ловко отталкиваясь ногой в белом трико. Зрители кричали и аплодировали. Не сводили глаз с гладких глиняных ножек, с глиняной юбки, выкрашенной в цвет бордовой мальвы, и делавшей вокруг ног танцовщицы восхитительный ах.

- Браво! - кричали зрители, а сами с любопытством и страхом оглядывались на Петера.

Колдовство, как есть колдовство. Отец на большие праздники вывозил на площадь этих дьявольски красивых кукол, а теперь и сын туда же.

А Петер невозмутимо заиграл прежнюю пастушью мелодию и пошёл вперёд. Театр покатился за хозяином вслед, танцуя, хлопая в ладоши, кружась и подпрыгивая. Зрители долго ещё бежали за ними, пытаясь повторять движения. Мальчишки раскидывали руки и шли колесом по дороге, падали, смеялись и вскакивали, бежали вновь.

Но понемногу толпа редела. Музыка стала тише. Потому что у самых городских ворот Петер пропустил артистов вперёд, забрался в повозку, и его теперь было еле слышно из-за дощатых размалёванных стен.

Пошёл дождь, пёстрые одежды артистов и танцоров намокли. Краски на глине, запечённые в глазури, стали ярче, показались старыми-старыми. Струйки дождя текли по улыбающимся белым лицам с голубыми глазами, и их становилось жаль, а глиняные юбки и жакеты, похожие на колокольчики, отчего-то начинали напоминать домашнюю утварь...

Ворота закрылись, выпустив театр. Петер выдал витиеватую завитушку на дудке, и спрятал инструмент за пазуху. Артисты перестали танцевать, возница слез с козел, они потянулись к повозке. Все девятнадцать кукол забрались по очереди и исчезли за пологом, как если бы они там ложились штабелями, ровными рядами. И затихали послушно.

Петер прислушался к тому, что происходило сзади. Ни звука, ни движения. Только придорожные кусты шумели листвой. Парень тронул поводья, и Пепа, серая кобыла в яблоках - старая, отходившая своё в экипаже городского аптекаря, потом - в мрачном эскорте смотрителя кладбища, а теперь за гроши доставшаяся молодому Петеру, - потрусила быстрее.

До ночи нужно было успеть проехать много миль, чтобы ночевать не под открытым небом в поле, а в тепле, у очага. Чтобы успеть отправить старого Гюйенса к трактирщику за мясом и вином, чтобы вытянуться и выспаться, наконец, на кровати, а не в этой дощатой, открытой всем ветрам, колымаге...

Куклы лежали перед ним в большом коробе. Куклы как куклы. Двадцать штук. Около метра ростом, танцовщицы - чуть поменьше. Что оказывалось очень удобно при укладывании кукол в короб, боком, голова к ногам соседа. Очень плотно. Удивительным образом край юбок танцовщиц совпадал с краем жакетов артистов и гимнастов. Один кучер, один слуга, и восемнадцать танцоров и артистов. Обычные глиняные куклы. Сейчас в них не было ничего непонятного. Глина, краски, форма. Хрупкие и изящные.

Каждый раз, когда Петер принимался их мыть после выступления, он боялся, что какая-нибудь кукла выскользнет из мокрых, мыльных рук. Он рассматривал глиняных человечков и не находил ничего, что могло бы испугать. Жутко становилось тогда, когда они начинали шевелиться. А потом танцевать. Эти их пируэты и па, кульбиты и сальто. Непостижимо. Но глина не трескалась, краска не облетала, и каждый раз замирало сердце, когда какая-нибудь танцовщица вдруг падала... и оставалась цела. Дьявольщина. Или всё-таки волшебство. Слушались они лишь хозяина или того, кому были принесены им в дар. Помнится, отец тогда бросил странную фразу:

- Они так воспитаны.

И отказался наотрез пояснять, буркнув лишь, что "ничего не смыслит в кукольном ремесле. Это Проспер, кузен, был мастак. Все говорили, что он колдун, а я думаю, что - алхимик..."

И каждый раз, глядя на то, как работают куклы, Петер в очередной раз жалел, что принял их в дар. Он боялся их, боялся себя.

Петер отвернулся и пошевелил поленья в камине. Огромные и толстые, они прогорели в середине, и стало опять холодно. Старый большой фамильный дом Петеру всегда помнился холодным. Но он привык не замечать этого. Когда-то здесь жила большая семья. По тёмным коридорам нельзя было пройти и не встретить бегущего в кухню слугу. Или горничную, перестилающую кружевные простыни, - в проёме открытой, высокой двери, или как всегда озабоченную делами мать. Муж, двое сыновей, большой дом и больное сердце, как оказалось потом, вызывали на её лице маску вечной усталости. Но Петер до сих пор помнил её добрые сказки и аромат лаванды, шедший от её рук, поправлявших у него подушку или подсовывающих под него одеяло, чтобы было теплее.

Куклы были в доме всегда. Дети знали, что кукол брать нельзя, если они лежат в коробе. Нельзя забираться в короб, когда он стоит пустой. Но взрослые всегда запрещают то, что им непонятно и удивительно, пугает и кажется опасным.

- Станете куклой, - коротко ответил отец, когда старший брат Оливер спросил его, почему.

Но Петер знал, что это неправда. Он часто забирался в короб, даже когда куклы были там. Первый раз он попробовал позвать Иткинса, прыгуна на шесте, пойти поиграть с ним. Но Иткинс почему-то так и не ответил.

Имена куклам Петер дал не всем, а только тем, с которыми ему довелось поиграть. Или сходить на охоту. Отец часто брал прыгуна и гимнастов загонщиками лис и кабанов. Приказывал переодеть их. Куклы быстро научились, переняли ухватки охотников. Их красные одежды мелькали среди осенней листвы. Сосредоточенные глиняные лица переставали улыбаться и выражали неподдельный азарт. А однажды Иткинс в азарте очень легко, одним движением рук, свернул шею подсвинку. Он тогда горделиво вскинул свою аккуратную голову, правую руку и крикнул:

- Хоп!

После этого случая отец перестал брать кукол на охоту. Он долго не доставал их из короба. И Петер помнил, что они с братом очень скучали.

А потом началась война, принёсшая столько горя. Запомнилось непроходящее выражение страха и предчувствия беды на лице матери, постоянный лязг оружия во дворе, гудение печи в кузнице, люди, озабоченно снующие во множестве, и он сам, жадно вдыхающий запахи ночных костров, тревоги и ожидания.

Король потребовал помощь от своих вассалов. И отец и старший брат, собрав и вооружив отряд конников, отправились воевать. Отец перед отъездом позвал Петера и принёс ему в дар куклы. Разве Петер мог бы отказать отцу тогда.

- Береги мать и защищай дом, - сказал отец, посмотрев сыну в глаза. - Мы не очень богаты, и я оставляю вам скудный запас зерна на зиму, пустые кладовые и трёх самых негодных жеребцов в стойлах. Однако мне нужно кормить войско. Но я оставляю тебе кукол. Они достались мне в дар от Проспера Угрюмого. Проспер, кузен по линии моей матери, долгое время жил в уединении, где-то в лесах Олезии. И умер там же. От него осталось много странных вещей. Некоторые из них он раздарил по родственникам и друзьям. А некоторые пропали. Кукол мне привёз старый слуга Проспера и передал с сопроводительным письмом. Письмо длинное и поучительное, - тут отец задумчиво уставился в окно, по которому текли струи дождя, и проворчал: - О том, как нужно жить, чтобы закончить свои дни в полном одиночестве и забвении. Это можно читать длинными, зимними вечерами на ночь. И потом никогда в жизни не поступать так. - Отец опять посмотрел на Петера: - В конце письма постскриптум. Прочти со слов "Эти куклы" до "не учи их злу, дорогой кузен". Дальше идёт про долг, это тебя не касается.

Петер взял истёртый руками лист плотной бумаги с фамильным гербом в углу и прочитал:

"Эти куклы, они не добрые и не злые, дорогой кузен. Они отражение. Но я дарю их тебе не для того, чтобы ты смотрелся в них. Я не выжил ещё из ума, даже не надейся! Я отдаю тебе, чтобы ты их берёг. Они дороги мне как дети. Если ты будешь их любить и беречь, будешь им добрым хозяином, они ответят тебе тем же. Они как глина. Лепи из них всё, что душе твоей угодно. Они хорошо слушаются музыки, но и доброго слова твоего для них будет достаточно. Захочешь, они научатся петь и танцевать, пожелаешь, они пойдут и подстрелят для тебя фазана, и у тебя и твоей семьи будет сытный ужин. Тебе нужно всего лишь научить их этому. Только не учи их злу, не учи их злу, дорогой кузен..."

- Я их боялся, - проговорил отец, когда Петер закончил читать письмо, - может быть, так, как боятся услышать о себе правду. Но я стар, брюзглив, моё сердце переполнено обидами и желчью. Ты ещё молод, сынок, и твоя душа не накопила горечи. Пусть эти куклы будут добрыми помощниками вам с матерью. Теперь они твои. Мне больше нечего оставить вам в это трудное время. Я покидаю вас с тяжёлым сердцем...

Война кончилась через три года, а отец с братом так и не вернулись. За это время Петер понял, что он ничего не смыслит в земледелии и скотоводстве. Но пользуясь тем, что они с братом получили хорошее образование от матери и военную выучку от отца, некоторое время ходил по богатым домам и давал уроки музыки, танцев и фехтования, а вечерами всё чаще стал пропадать в подвале дома, где стоял большой короб с куклами.

В этот раз Иткинс сразу открыл глаза, лишь только Петер позвал его. Глиняная кукла со вниманием и доброжелательностью уставилась на Петера.

- Здравствуй, Иткинс, - сказал Петер, разглядывая куклу.

Кукла тоже будто разглядывала его. Петер подумал: "Отражение... Надо же. Не знаю, с чего начать". И повторил вслух:

- Совершенно не знаю, с чего начать, Иткинс.

Иткинс по-прежнему смотрел и молчал.

- Мы с вами будем выступать, - проговорил Петер. - Будем сочинять гимнастические номера, танцевать. Под музыку. Только вот я ещё не решил, что это будет - пастушья флейта или скрипка. А, может быть, и то, и другое...

Иткинс молчал.

- Слышишь ли ты меня, друг мой Иткинс? - грустно усмехнулся Петер, похоже, он напридумывал себе всякого о чудесности этих игрушек, а на самом деле, ничего и нет.

- Слышу, Петер, - голос Иткинса повторил интонации нового хозяина очень близко.

Петер радостно рассмеялся. Но радость быстро угасла, и он продолжил разглядывать разглядывавшую его куклу. Было не по себе. Это раздражало. Но отчего-то захотелось скрыть это раздражение. Петер опять улыбнулся. Кажется, он начинал понимать, что значит отражение...

Мать не пережила и половины первого мирного лета. Долго зачем-то умоляла Петера подарить кукол ей. И тихо умерла во сне тёплой июльской ночью.

Похоронив мать, Петер стал пропадать в подвале родительского дома с утра до вечера. Никто не досаждал ему непонятными утверждениями, что находиться с куклами так долго нельзя, что надо помнить, как Иткинс тогда на охоте... да, да, бедный кабанчик... грустно улыбался Петер.

Музыка, то весёлая, то грустная, то скрипичная карусель, то пастушья флейта, заставляла оказавшихся поблизости путников оглядываться на мрачное запущенное поместье.

Время шло. И куклы всё больше становились похожи на деятельных, весёлых, маленьких человечков.

Иногда Петеру казалось, что перед ним просто чудесные куклы, похожие на механическую игрушку из лавки старьёвщика.

Бывало, конечно, что его охватывало и раздражение на глупое молчание розовощёкой танцовщицы Лизхен, или на тупое непонимание здоровяка, несущего шест - Сюткинса, или заигрывающие гримаски улыбчивой Пэм... он всем им дал имена.

Но чаще они казались ему детьми, которые радуются его приходу, как цветы радуются лучам солнца на рассвете. Робкие, неумелые улыбки освещали глиняные белёные лица. Они стали даже смеяться.

А однажды Иткинс, завершив двойное сальто на шесте, сказал "Хоп!" и улыбнулся, посмотрев на Петера. Петер в эту минуту сидел, задумавшись, и был очень далеко от кукол и этого подвала. Он вновь и вновь думал о том, как уныла и скучна эта жизнь, как хочется ему вырваться, вскочить на хорошего коня и лететь, лететь по осеннему лесу, куда глаза глядят. Только бы подальше отсюда.

Иткинс принялся методично повторять трюк. Опять сказал "Хоп!" и посмотрел на Петера.

И вновь принялся повторять. Артисты все остановились и теперь смотрели на хозяина.

Петер заметил, наконец, что что-то происходит, и увидел, как Иткинс снова и снова прокручивал трюк. Да ведь он ждёт похвалы! Отчего-то мутной горячей волной охватило раздражение на эти уставившиеся на него лица. Идиоты. Вчера вечером Петер похвалил за ловкость Мьюса, похлопав того по плечу. И теперь Иткинс ждёт того же - одобрения. А если он, Петер, не хвалит, значит, надо добиться этого, и прыгун повторяет ещё и ещё раз. Но... Чувство раздражения вдруг сменилось жалостью.

- Сегодня, Иткинс, у тебя получилось особенно хорошо! - задумчиво проговорил Петер.

Да он смущён! Вспыхнувшее улыбкой глиняное лицо Иткинса ясно говорило об этом. А рад-то, сияет, как тот золотой, начищенный менялой до блеска. Невероятно. Петер покачал головой, а вслух добавил:

- Думаю, мы готовы к выступлению! Завтра встанем пораньше, погрузимся, и в путь. После полудня доберёмся до Литтлвиля и дадим представление. И уже завтра у меня будет мясо на ужин, а для вас я прикажу натопить соседние комнаты, и вы не будете больше спать в этой тесной коробке. Но всё будет завтра. А теперь спать, спать, спать!

Куклы зашумели, принялись оглядываться друг на друга, кто-то даже хлопнул соседа по плечу, раздался женский смех, затаённый и робкий. А Петер видел в каждом из них отражение себя. Они делали это каждый на свой лад - пытались откинуть упавшие на лоб волосы, улыбнуться краешком губ, недовольно нахмуриться, выдохнуть раздражённо и сдержать гнев... Петер смутился, отчего-то вспомнил отца с матерью. Как мама растроганно со слезами на глазах слушала их первые с братом этюды на клавесине, как отец с нарочитой суровостью смотрел на ладную посадку сыновей в седле, и левый уголок губ его предательски дрожал.

"Они, как дети", - в который раз сказал себе Петер, и ему стало страшно, когда он вспомнил Иткинса с кабаном в руке.

Кажется, он понял, почему отец перестал тогда вынимать кукол из короба.

Но ведь он их не учит ничему плохому. Заработать побольше денег и уехать отсюда - это всё, чего он хотел. Уехать подальше от этих унылых мест, скучных обывателей, бедных невест и долговых листов. Купить хорошего коня и оружие, а хороший меч стоит двух коней... и в путь. Добраться до столицы, сесть на корабль, идущий к Южному Архипелагу. Там наняться рыцарем и тогда... тогда... тогда всё будет по-другому.

Сегодня Петер решил сделать выходной. Послать всё к чертям и остаться дома. Надоело колесить по стране. Дуешь в дудку или пиликаешь на скрипице, всё одно - к вечеру валишься с ног от усталости. А тут ещё надо мыть кукол. И придумывать всё новые и новые трюки. Иначе толпу не заставишь платить.

Петер сидел в библиотеке, накинув отцовский волчий жилет, и, высыпав из мешка деньги на стол. Быстро рассортировал их пальцем: медяки, их было больше всего, золотые - жалкая горсть, и серебряные. Хватало оплатить долги хозяину трактира, где Петер заказывал обед, и портному - за починку зимнего плаща. Петер откинулся в любимом отцовском кресле и задумчиво стал смотреть на сад, мокнущий под дождём со снегом. Голые ветви мотались на ветру.

В библиотеке, узкой комнате, выходящей в сад всеми четырьмя окнами, сейчас было сумрачно. Горел камин, но тепла от сырых дров было мало.

"Хорошо, что остались дома. Опять бы дождь заливался во флейту, она бы фальшивила, скрипка бы расстроилась, и я бы злился, и стал бы опять ругаться. Как вчера. Нехорошо получилось. Совпало или нет... эта драка Иткинса с Мьюсом. Мне совсем не хочется их отправлять в короб, когда мы дома. Но иначе было никак, думал, они расколотят друг другу головы. Отражение отражением, а сила у них нечеловеческая. Видимо, кузен Проспер использовал их и для работы по дому. А что? При такой силище они и дров нарубят, и воды натаскают... А вот отраженьицем они могут быть, судя по всему, хоть чьим. Вон Гюйенс... лихо бранится... а словечки-то все от трактирщика".

В дверь позвонили. Звук старого колокола дополз до библиотеки по длинным коридорам, потом послышались шаги Гюйенса. И вот слуга вошёл. Лицо этой куклы было простым, небелёным, а две очень тёмные борозды возле носа и рта говорили, что он по замыслу творца стар. Гюйенс не принимал участия в танцах и акробатике, он лишь сидел и смотрел на происходящее. Но легко запоминал всё, что просил сделать его Петер. И так же легко повторял потом сам. Так он научился ходить на рынок за овощами, в лавку мясника. Он путался в том, как разложить приборы на обеденном столе, но отлично запоминал, как торгуются покупатели и как прогоняет попрошаек мясник Трамс. Гюйенс приходил домой и, растапливая камин в большой зале, покрикивал на прыгавшего там Иткинса или на кружившуюся Луизу:

- Проваливайте! Проваливайте отсюда, оборванцы! Бездельники!

А интонации, сытые и брюзгливые, не спутаешь ни с кем - мистер Трамс, собственной персоной.

Куклы смеялись над Гюйенсом. И он сам смеялся. Это был добрый старик. А однажды он не вернулся из лавки. Петер вечером нашёл его возле дома окоченевшего и холодного. Остывший кусок глины. Принёс домой. Куклы столпились вокруг. Серьёзные их лица, как головки подсолнухов к светилу, были обращены к Петеру, они ждали, что вот хозяин сейчас всё объяснит, всё разъяснится легко и просто.

В руках хозяина Гюйенс будто согрелся. Глиняное туловище обмякло, руки, ноги обвисли. И старик очнулся. Открыл глаза, настойчиво стал барахтаться и просить отпустить его. Оказавшись на ногах, он прошёл мимо всех и лёг в короб, лицом к стене.

- Что произошло, Гюйенс? - попытался расспросить его Петер.

Но старик так ничего тогда и не сказал.

Сейчас лицо Гюйенса был таким же, как в тот вечер. Глиняным, таким, с каким достаёшь куклу из короба. Каменная маска.

- К вам гость, мастер, - проговорил Гюйенс, еле открывая рот.

- Гость не представился? - задумчиво глядя на него, спросил Петер.

Гости к нему давно не ходят. Через прорехи нищеты легко вываливаются и добрые когда-то знакомые, и хорошие как будто друзья. Остаются те, кого не принято называть гостями.

Но Петер знал, что Вик уехал в город в надежде продать свои картины, Сиез нанялся матросом на корабль, идущий на Южный Архипелаг, и с тех пор о нём давно не было известий. Луиза... её именем он назвал свою самую любимую танцовщицу.

Куклы одинаковые, словно отлитые в одной форме, отчего-то со временем приобрели разные привычки, по-разному смеялись, даже в танце следовали разным, своим каким-то, правилам. Одна умела хорошо повторять, но не могла быть ведущей, другая отлично перелетала на шест, третья - падала неизменно на третьей попытке и поэтому чаще участвовала в массовке. Кукла Луиза смеялась, как Луиза Макдафф, даже улыбка у неё была та же - украдкой. Но Луиза не придёт вот так, запросто. Видел её Петер редко. Они иногда встречались, когда утром Петер выезжал из города на своей повозке.

- Здравствуйте, мисс Макдафф, - улыбался Петер и отвешивал церемонный поклон.

- Доброе утро, мистер Деррик, - неизменно отвечала Луиза, глаза её также улыбались.

Знакомство их оказалось коротким. На лисьей охоте, ещё с отцом и братом. Петеру тогда было пятнадцать лет. Последняя мирная осень. Звуки охотничьего рожка слышались в лесу. Крики загонщиков и лай собак. Красные сюртуки охотников мелькали среди деревьев. Луиза гарцевала на отменном гнедом жеребце. Сидела в седле по-мужски и была в очаровательном костюме наездницы. От мороза щёки разрумянились, пряди волос выбились из-под капора. Она хорошо держалась в седле. И, пустив лошадей вскачь, они забыли и про охоту, и про то, что матери их уже давно ищут. Смеялись и следили друг за другом, оборачиваясь и обгоняя. Потом смеялись и, сбавив ход, ехали бок о бок и важно, как взрослые, обсуждали охоту, заспорили о том, что лис жалко.

- Собаки рвут лису, это ужасно! Отец говорит, что нужно запретить псовую охот на лис, - Луиза возмущённо пожимала плечами.

- Но если лиса попадает в курятник, то не уйдёт, пока не перепортит всех кур! - солидно повторял Петер слова отца и уворачивался от ветвей...

Казалось, это было в другой жизни. Было давно и больше с тех пор они не разговаривали так близко.

Но Петер с удивлением ловил себя на том, что думает о ней иногда, что пытается представить, что думает Луиза о нём сейчас, вот сейчас, когда он приветствует её, когда улыбается ей. Злился, не зная, отталкивает ли её его бедность, его размалёванная красками повозка и эти непонятные куклы... И вдруг отмечал, как темнеют её глаза при встрече с его глазами, как она смотрит с любопытством и ещё чем-то неуловимым, от чего радостно замирало сердце. Однако, раскланявшись, они отправлялись оба по своим делам.

А вчера в лавке галантерейщика, где Петер покупал краски, он услышал о том, что Луиза выходит замуж.

"Ну вот... - растеряно подумал он, обида, горькая и какая-то детская своей беспомощностью подступила к горлу, - и Луиза меня оставляет. Отец, брат, потом мама... Вик... Сиез... Теперь Луиза. Эта нищета, ненавижу её..."

Он шёл по старому саду. Деревья трещали над головой, гудели тяжёло и надсадно. Листва засыпала толстым пёстрым ковром дорожки, заросшие травой клумбы. Петер дошёл до реки. Долго стоял, уставившись на холодную свинцовую воду.

"Но ты сам виноват, Петер, - шептало ему его "я", ехидно хихикая, - ты, только ты мог всё изменить, и Луиза Макдафф была бы твоей, улыбалась только тебе, ждала бы тебя дома и родила бы тебе сына... Ты же всё играешь со своими куклами... Но как?! - злился Петер. - Как я мог привести её в этот дом, где нищета выглядывает из всех щелей?! Луиза, красавица Луиза, она бы не стала жить в такой бедности... - а "я" усмехалось в ответ и тянуло назойливо: - Это неправда, Петер. Ведь ты не хотел брака, ты не хотел сына, ты вообще никогда про это не думал. А как же Южный Архипелаг? Или ты забыл? А между тем, денег накоплено достаточно для покупки хорошего коня и оружия. Пора, Петер, пора! Зачем тебе эта простушка Луиза из Литтлвилля? Ты заскучаешь, не добравшись и до середины второго дня тихого семейного болота, будешь смотреть на отцовские доспехи и жалеть, слышишь, жалеть об упущенном!"

Река равнодушно катила свои воды, ветер набирал силу, ероша рябью волны. Парень поднял воротник и передёрнулся от холода.

"К ночи будет буря. Кажется, представление опять придётся отложить. Но послезавтра надо ехать. Иткинс хорошо делает новый трюк. А что, если отыграть, как Луиза падает с шеста. Они же не разбиваются. Пока толпа об этом не знает, можно попробовать. Денег всё ещё мало, мало, отвратительно мало! Нужно всё продумать".

Он отправился домой. Попросил Гюйенса сходить в трактир и принести жаркого с картофелем, пирог со сливами, вина и пряностей, и приготовить ему глинтвейн.

Потом до глубокой ночи сидел у камина. Куклы спали в своём коробе. Ему так и не удалось их приучить спать по-другому. А Петер, вытянув ноги к огню, закрыв глаза, опять летел на коне. По осеннему лесу. По дороге вдоль убранного поля. Прочь от Литтлвилля. Прочь... Цокот копыт, ветер. Он пришпоривал коня, а тот послушно прибавлял ход...

- Так кто пришёл, Гюйенс? - переспросил Петер.

Воспоминания лишь испортили и без того плохое настроение. Ещё этот гость.

- Тот, кто хотел меня продать.

Петер удивлённо посмотрел на слугу. Так вот почему тогда он нашёл его в таком состоянии.

- Продать? - и расхохотался вдруг. - Идиот не знал, что вас нельзя продать!

- Идиот не знал, - повторил Гюйенс, преданно глядя на хозяина.

- Так чего он хочет в этот раз?! Он надеется, что я ему вас подарю?

- Он сказал, что хочет видеть вас, мастер.

Петер размышлял пару мгновений и сказал:

- Зови его, Гюйенс.

- Это плохой человек, мастер.

А интонации, мой Бог, эти интонации повторяли точь-в-точь его, когда он учил Гюйенса, что тот или иной человек плох, очень зол, или вздорен, когда он объяснял кукле, как вести себя на улице, к каким людям можно обращаться без опаски, а к каким - нельзя даже подходить. "Это плохой человек, Гюйенс", - говорил он слуге.

Петер усмехнулся и сказал, мягко и настойчиво:

- Ты не должен учить меня, Гюйенс. Не делай больше так. И пригласи сюда гостя.

- Да, мастер.

Гость оказался вертлявым малым, с бегающими глазами. Лицо его и манеры вызывали недоверие, а костюм был безупречен. Гость представился мистером Китом. Но он мог и не делать этого, Петер его знал. Но кто не знает в округе театр мистера Кита!

А мистер Кит, то усмехался, когда приветствовал Петера, то кривился, будто у него ноет зуб, а то вдруг застывал и взглядом небольших пронзительных глазок сверлил Петера.

- Так как? Что скажете, мистер Деррик? Что вам в этих старых куклах? А я вам предлагаю хорошую сделку. Соглашайтесь!

Он говорил теперь в спину Петеру. Тот отвернулся сразу, как гость рассказал о своём предложении. Отвернулся, потому что предложение неожиданно захватило его. Отдать кукол в работники, что могло быть проще? Сказать им, что они впредь должны работать на этого господина, а он, Петер, будет получать часть того, что они заработают. Что в этом плохого?! Он отремонтирует дом. Сменит экипаж. У него будет прислуга, а не один единственный Гюйенс. Наконец, купит хороших лошадей и оружие. И тогда, тогда можно отправиться в путь. Конечно, прежде потребовав вернуть кукол, для этого достаточно сказать им, чтобы они вернулись... Но где-то в душе копошилось сомнение и он повернулся и спросил:

- Что должны будут делать куклы?

- О! Ничего предосудительного, уверяю вас. Впрочем, мне не хотелось бы раскрывать секреты. В самом деле, зачем вы будете отдавать мне их, если сможете без меня зарабатывать на этом деньги...

Он, чёрт возьми, прав.

- Хорошо! - резко сказал Петер, обрывая гостя. - Объясните мне одно, почему вы хотели продать то, что принадлежит не вам? Гюйенса. Он мне всё рассказал, конечно.

- Глупый старик не понял! - брови мистера Кита насмешливо вскинулись вверх. Этот мальчишка, мистер Деррик, изо всех сил пытался казаться взрослым. - Я спас его! Увидев, как двое идут сзади куклы, подхватил старика и понёс, хотел отдать вам, - мистер Кит усмехнулся, - а он взял и закоченел. Ну, так как, каков будет ваш окончательный ответ?

"Закоченел, да, именно так это и происходит",- подумал Петер.

Куклы вдруг встали у него перед глазами, все двадцать, как они обычно собирались возле него и слушали, обратив в ожидании лица. Незатейливые и преданные, готовые за него в огонь и в воду. Они сделают ради него всё, что угодно, даже убьют. Да, даже убьют. Этот мистер Кит... Чего только не рассказывают про его театр. Воры и попрошайки. Может быть, он заставит кукол обчищать карманы... или дома... это очень удобно при их росте. И, конечно, он врёт, и он хотел украсть Гюйенса. Но неожиданный результат озадачил его.

- И поэтому вы бросили его на берегу реки, - усмехнулся Петер, - мой ответ "нет". У меня другие планы, мистер Кит. Прошу меня извинить.

"Ты, идиот, ещё просишь прощения у этого проходимца! Да он смеётся над тобой, делая такое предложение, он видит твою нищету и издевается над твоей важностью!"

- Что ж, - криво усмехнулся гость, - как вам будет угодно, мистер Деррик, как вам будет угодно! Но лучше было бы для вас согласиться, право. Двум театрам будет тесно...

- Прощайте, - сухо оборвал его Петер, - Гюйенс проводит вас.

После ухода гостя, Петер долго стоял перед окном. Его мрачный взгляд будто что-то искал и не находил в заброшенности и пустоте сада, в серости дня, в ворохе ржаво-коричневых листьев. Деревья стояли голые, мокрые и чистые, от долгих дождей и первых заморозков. А на низком серо-чёрном небе образовалась проталина. Клочок синевы, будто зацепившийся за ветви деревьев. Но вот ветер смял и его, чёрно-серое полчище окружило со всех флангов и погнало на юг...

Музыка лилась сегодня особенно легко. Пастушья флейта то ныла, бередя душу, а то срывалась, заставляла приплясывать толпу.

День был ясный и холодный. Зрители подтягивались с неохотой. С трудом покидая тёплые дома. Кутаясь в неуклюжие зимние одежды, согревая дыханием пальцы. Но им радостно было смотреть на яркие платья танцовщиц, крепкие тела гимнастов, ловко строящие живые пирамиды. Это "хоп" заставляло замирать и в восхищении ждать, и ахать, когда хрупкие куклы отчаянно и очертя голову летели вниз.

Сегодня Иткинс был особенно торжественен. Он стоял наверху пирамиды из пяти гимнастов. Его горделивый взгляд скользил по головам зрителей. Рука вверх, и звучит тихое:

- Хоп!

Ноги прыгуна мягко пружинят, руки гимнастов внизу не шевельнутся, глаза их серьёзны. Губы тихо повторяют:

- Хоп!

Сальто. Рука вверх.

- Хоп!

Двойное сальто.

- Хоп!

Двойное сальто и полёт вниз. Зритель замирает. Женщины прижимают ладони к губам, сдерживая крик, боясь помешать. Иткинс замирает на шесте, сильно просев и выпрямившись. Рука вверх. Глаза обводят толпу. Голова победно запрокинута.

- Хоп!

Он оборачивается и ищет глазами Петера. Находит. Петер лишь делает знак одобрения глазами, продолжая играть.

Толпа кричит и волнуется. А на верхушке пирамиды уже Луиза. Танцовщица, гибкая и тонкая, кружится ярким цветком на сцепленных в замок руках. Светится в лучах солнца, и делается страшно за неё, такую хрупкую. Зачем он загнал её на такую высоту, эту красивую куклу, её надо беречь и любоваться ей. Такие тонкие ручки, а ножки, а это кукольное личико, серьёзное и с огромными голубыми глазами... Женщины оглядываются на Петера. Мужчины скептически поджимают губы и качают головами. Страшно за эту красотку, а ну, как сверзнется оттуда!

А музыка срывается и торопит, тревожит. Танцовщица кружится всё быстрее.

- Хоп!

Иткинс поднял руки.

- Хоп!

Луиза летит вперёд. Приземляется на шест.

- Хоп!

Ноги танцовщицы легко пружинят. Сальто. Красивый цветок взлетает и летит вниз. На мостовую. Толпа ахает и вскидывается, задние ряды напирают, толкают тех, кто впереди.

Луиза приземляется на мостовую. Рука вверх.

- Хоп!

- Браво!

- Не разбилась...

- Ах...

- Ишь ты!

- Браво!

А глаза артистов были обращены к Петеру. Он лишь кивнул им, пошёл по кругу, собирая деньги. Монеты звякали, наполняя мешок, приятной тяжестью оттягивая шею.

Возвращались домой поздно.

Повозка тихая и унылая ничем не напоминала, что пару часов назад вокруг неё волновалось море людей. В ней тихо спали куклы, а Петер сонно понукал старую Пепу. Думал о том, что сегодня выручка была больше, чем обычно, толпа ликовала. Но толпа прожорлива, и завтра ей надоест, как падает и не разбивается Луиза, ей подавай горячее... Кнут зло прошёлся по спине Пепы.

До дома рукой подать, потянулся берег реки. В темноте слышен быстрый бег воды, шуршание гальки на перекате.

Только вот Пепа сегодня дурит. Храпит... Что-то её тревожит. Кто-то на дороге.

Петер вытянул шею и стал всматриваться в темноту. Тень метнулась с дороги к нему, на козлы. Ещё одна повисла на Пепе. Человек выдернул вожжи и сильным ударом столкнул Петера на землю.

Повозка остановилась, Пепа испуганно вскинулась, подняв человека за собой.

Двое стали выбрасывать кукол из повозки. Они с сухим стуком упали на каменистую дорогу. Разлетелись на куски. Петер, скользя и сползая назад, выбрался на обочину, зажав камень в руке. Вскочил на козлы и оттуда - в повозку.

Двое возились, сопя и грязно ругаясь. Пахло перегаром, потом. Открывшийся полог осветил Петера, и тот, который был ближе, громко выругавшись, опустил тяжёлую, как камень, куклу Петеру на голову. В глазах потемнело.

Очнулся он ночью. С трудом поднялся. Долго, словно во сне, ощупывал обломки вокруг себя. Выбрался из повозки, опустился на колени и стал собирать оторванные руки, ноги, головы. Он шептал:

- Иткинс... Луиза... Мьюс...Сюткинс...

Он не видел их. Звал. Никто не отвечал.

Темноту густую и шевелящуюся шорохом придорожных кустов, разбавлял молоком туман, ползущий с реки. Всхрапывала обрадовавшаяся хозяину Пепа, переступала и звякала упряжью. Петер ползал по дороге, находил в темноте части тел. Гладил руками камни, принимая их за головы. Нащупывал глаза и губы. И складывал в повозку.

Стало светать. В предрассветной мути Петер ещё раз оглядел сваленные в кучу руки, ноги и головы. Отобрал и выбросил камни. Лихорадочно принялся пересчитывать, но бросил и долго сидел, уставившись в одну точку на грязном затылке Иткинса.

Сорвался и ещё на несколько раз обошёл дорогу. Чтобы никого не оставить здесь. Зачем-то укрыл старым одеялом глиняные черепки.

Домой он добрался совсем без сил. Кровь из разбитого виска текла тёплой струйкой. Камзол набух и резал шею застывшим краем.

У дверей лежал Гюйенс с отрубленной головой.

- И ты... и тебя... - прошептал Петер, поднимая его туловище, приставляя к нему маленькую аккуратную голову, она не подходила, и тогда Петер стал сметать крошку на пороге дома, собирал в ладонь и шептал: - Как же так, старик, вы всё, что у меня было, - он заплакал, - больше у меня никого-никого нет. Никого-никого. Я дурак, Гюйенс... Я такой дурак, научи меня. Научи меня, как жить. Заговори со мной. Ну, заговори со мной.

Лицо Петера кривилось и дёргалось, а слёз не было. Потом парень что-то вспомнил. Положил Гюйенса на порог дома, и дёрнул с шеи сумку с деньгами. Она не снималась. Он её сорвал и бросил. Медяки и золотые покатились россыпью.

"Ну что же ты, - зло усмехнулся он, - ты же ждал этого. Сегодня у тебя столько денег, сколько ты и хотел скопить. Вчерашнее представление отыграно на славу. Вчера денег было только на коня, а сегодня хватит с лишком и на оружие, и на доспехи... Что же ты?! Ты ведь никогда не любил их по-настоящему. Как они тебя. Ты был для них солнцем, а они для тебя... идиотами и куклами. Зато тебя теперь ничто не держит..."

От этой мысли стало холодно.

Зачем они все стоят перед ним. Улыбается Иткинс, внимательно следит за ним Мьюс, а Луиза, где ты, Луиза... А, вижу... Не уходи, моя Луиза, я так хочу тебя видеть... Все, как один. Лица повёрнуты к нему. Они ждут. Сейчас он скажет слово, и всё разрешится само собой...

Петер долго сидел на пороге, опёршись на колени, качал головой, бормотал.

Потом затих, поднял голову и стал смотреть на сад. На синеву в просветах между деревьями, на бегущие тучи по просветлевшему к вечеру небу. Стволы старых яблонь черны от долгих дождей, тени вечерние ложились широкими мазками по рыжему ковру из листьев, по синему небу, по серым тучам, видневшимся там, вдалеке, у реки. Сад пуст и прозрачен. Чист. Словно кто-то, рассердившись, стёр все следы.

Петер понял, что совсем замёрз. Стал переносить разбитых кукол в дом, в большую комнату, где стоял короб. Принялся раскладывать осколки туловищ, куски ног, руки, головы.

Он просидел над страшной головоломкой всю ночь, уснул тут же, на полу, рядом с куклами. Во сне старый Гюйенс ходил за ним с головой в руках. Весь следующий день Петер возился в пыли, отыскивая пальчики, уши, ступни. К вечеру сложились все, кроме Мьюса. Ноги его были раздроблены в крошку.

"Если не нарушить состав глины...", - шептал Петер, как заведённый, но не знал, что делать. Он бессильно стоял над куклами и смотрел на них. Ничего не получится. Невозможно. Нельзя соединить куски глины, не размочив её, а чем, он не знал. Если только... Его взгляд лихорадочно стал искать флейту, нашёл её среди пыли и глиняной мелочи.

Начал играть, не отрывая глаз от маленькой и хрупкой Луизы. Музыка нежная и печальная зазвучала в комнате. И Петеру стало страшно. Части тел зашевелились. Они поднимались, тут же падали. Глаза открылись. Все двадцать голов теперь смотрели на Петера. Рядом стояли ноги.

А он в ужасе играл и играл.

Отбросил флейту и закрыл лицо руками. Некоторое время ещё слышались шорохи, но вскоре всё стихло.

Утром Петер собрал все обломки в короб и утащил в подвал. Долго ходил по дому, шатаясь, как больной. К обеду к нему пришла миссис Вуд, жившая по соседству и приносившая иногда молоко и яйца. Она отшатнулась, когда увидела парня. Виски его были седыми.

- Видела бы вас ваша матушка, мистер Деррик, - поджала губы с осуждением соседка, покачала головой, - жениться вам надо, вот что я вам скажу, и простите меня, я так любила вашу матушку. Сегодня есть немного козьего сыра и свежий хлеб.

- Благодарю. На ком же прикажете жениться, миссис Вуд, - улыбнулся её словам Петер и взял у неё корзину с продуктами, - и не пекли ли вы сегодня лимонные кексы, раньше вы часто приносили их к завтраку?

- Да хоть бы и на мисс Макдафф! - воскликнула добрая женщина, заставив окаменеть лицо Петера. - А кексы завтра буду печь, и с радостью вам принесу, мистер Деррик.

- Благодарю вас, - сухо ответил Петер, - вы видимо не знаете, что мисс Макдафф выходит замуж.

- Кто это вам сказал?! - всплеснула руками миссис Вуд и улыбнулась: - Наверное, старый Гюйенс опять что-то напутал? Макдаффы вчера отказали очередному жениху. Значит, вам булочки с сахаром? Хорошо, завтра принесу. До свидания, мистер Деррик.

- До свидания, миссис Вуд, - задумчиво ответил Петер, и тихо добавил: - Нет больше Гюйенса. И кексы мне, кексы, миссис Вуд.

Он стоял на пороге дома, ветер ерошил волосы. Ветер ледяной. Пролетал снег. А Петер стоял и улыбался, смотрел, щурясь, на солнце.

- Гюйенса больше нет, но, кажется, у меня всё ещё есть моя Луиза.

Ему казалось, что долгий дождливый день подошёл к концу. Несмело выглянуло солнце. Синей проталиной на сером показалось небо. Его, Петера, достали из короба.

Кубик Рубика, кошки и мыши

"Я уже и забыл, как это. Нижнюю - вправо три раза, середина стоя - вниз один раз, верхнюю - влево два раза... Голубое в середине собрал, жёлтое ушло, забыл всё-таки... давно это было..."

Человек стоял посредине лестничного пролёта. На вид ему было лет двадцать семь. Внешность его была такова, что если бы на него надеть домашний длинный халат, получился бы Обломов, надень на него рубашку и дай в руки клавиатуру, получится обычный офисный планктон среднего уровня, но он был в шортах и вылинявшей на солнце футболке.

Лестница обрывалась в океан через три ступени. Точечная многоэтажка с разрушенной крышей и верхними этажами высилась над огромной пустыней катящего высокие волны океана.

- А-ааа, - длинный, пронзительный крик сорвался и смолк.

Человек вытянул шею, глядя вверх на три этажа. Там вот уже несколько дней на краю выбитого окна сидела, не шелохнувшись, пожилая женщина. Если кто-то её окликал, она быстро исчезала в проёме. И сейчас её там нет...

Человек ждал, вытянув шею.

- Гела, - кто-то позвал сзади.

Он оглянулся. Опять посмотрел наверх.

- Я здесь, - ответил он и стал подниматься по лестнице.

- Тётка всё-таки прыгнула, - заговорил невысокий мужчина и подтянул штаны быстрым шмыгающим движением.

Мужчина остановился на лестничной площадке и ждал. Босые его ноги со скрюченными пальцами, привыкшими к обуви и ещё не успевшими отвыкнуть от неё, почернели от грязи. Старые треники с вытянутыми коленями и майка-алкоголичка висели на нём как на вешалке.

- Нехорошо, - покачал лысой, шишковатой головой он, - нас стало ещё меньше. Гела, я говорил, тебе надо брать всё в свои руки. Коммуна и только коммуна.

- Опять ты за своё, Мех, - поморщился Гела, добравшись по огрызку лестничного пролёта до верха, - какая коммуна?! Посмотри на нас. На меня. Гела, Мех, Трус, Тёха, Тётка... Не прошло и полгода, а мы позабыли свои имена и откликаемся на прозвища. А ты говоришь, коммуна. И при чём здесь я?!

Он нырнул в дверной проём справа на лестничной клетке. Прошёл, босо шлёпая по остаткам ламината, на кухню. Столешница лежала на ножках от табуретов, а дверки кухонного гарнитура и шкафы образовали скамьи вокруг стола.

- Кто-то же должен... Кто-то должен помнить, что воды осталось на три дня! Что продукты надо отобрать, поделить и выдавать пайку! Ибо нельзя сегодня жрать, как хочешь, если завтра жрать будет нечего! А кто это сделает?! Я?! Кто будет слушать Меха?! Или Труса? Тёху я слушаю, потому что ни один добрый чел больше не взялся за это. Но зачем нам Тёха, если ты меня понимаешь, о чём я?! И мне надоели эти собачьи прозвища!

- Оттого что меня зовут Гела, я не перестал быть Лапиным, - мрачно отмахнулся Гела.

- Нееет, - Смехов его не слушал, - только ты. Если бы ты не убедил тогда Тёху раскошелиться на опреснитель, кормить бы сейчас нам рыб, - декламировал ему в спину Мех, умащиваясь на скамье возле стены, - тогда нам было не до этого. Никто не думал, что мы протянем в этом аду ещё хоть один день. А опреснитель вообще надо у Тёхи изъять, а то чую, он скоро нам продавать воду будет... Да! Удивляюсь я на этих торговцев, месяца не прошло, а они уже опреснителей, посуды и прочей дребени с нижних этажей натаскали. А сколько я у них золотых безделушек видел! А у Тёхи! Пока мы очухивались, да раны зализывали, они ближние этажи обшаривали...

- Волка ноги кормят, - Гела хмуро сидел напротив, опёршись локтями о стол.

Долгий и пронзительный крик Тётки не выходил из головы.

- Я не знал, как её звали, - проговорил он.

- Так и она, поди, не знала, как тебя зовут. Тётка и тётка.

- Вот тебя знаю.

- Я тебе сам и сообщил, я ж молчать не могу, - разулыбался Мех.

- А зову всё равно Мехом. А ты Смехов. Но назвать тебя тогда Смех ни у кого язык не повернулся бы. Получился Мех.

Собеседник молчал. Глаза его, и так глубоко посаженные, казалось, ушли ещё глубже. Словно его болтовня была для него доспехами, а сейчас в них появилась брешь. Жена его и дочь оказались придавленными плитой. Несколько дней оттуда доносились стоны жены. Поднять плиту не удалось, и некому было особенно. Возились трое: Геннадий Лапин, Смехов да ещё мужик с третьей. Как выплыл с первого этажа, или вынесло его буруном, потом удивлялись все. Тёха. Тёма Петрович Харитонов - так он сам себя представлял. Он долго кричал, что они идиоты, и трогать плиту нельзя, рухнет весь, чёрт знает, как устоявший, огрызок дома. Но видя, что его не слушают, стал с матами помогать. А потом всё стихло. Плиту так поднять и не удалось. Они, жена и дочь, и теперь оставались там, в своей квартире, под плитой. И Смехов каждый день с наступлением темноты уходил. 'Пойду домой'. А утром отсыпался на лестнице.

- Тётка говорила, к ней муж каждую ночь приходил, - сказал Смехов, - просил пса их погулять. Они в соседнем доме жили... Тётка поначалу ещё мало-помалу разговаривала, видно, надеялась, что рассосётся. Не рассосалось. Она и двинулась умом.

- Иногда мне кажется, что мы все двинулись. Может быть, мы сейчас, Смехов, лежим в белой палате. Нам колют какую-нибудь дрянь. Моя койка у окна, я запах океана чую, а твоя где?

- Дак, и моя у окна! - подхватил Мех, вскидывая руку и показывая в сторону, на высокие волны. - Только в уголку. Люблю, чтобы место, значит, укромное было, тихое.

Они замолчали. Слышен был шум океана. Тяжёлый его выдох монотонно сотрясал здание. Рамы без стёкол со скрипом качнулись внутрь от сквозняка...

"...Середина лёжа - вправо два раза. Правая - вниз два раза. Середина лёжа - возвращается - влево два раза. Правая бочина - почти вся голубая. Белый посредине застрял. Непорядок..."

Гела и Мех уставились друг на друга. Глухой гул поднимался снизу. Нарастал. Сильно тряхнуло. Смехов выругался и сказал сквозь зубы:

- С места не тронусь.

- Куда ты денешься! - проговорил Гела, хватая его и принявшись выталкивать из кухни.

Лёгкому, будто высохшему, Смехову не удавалось даже зацепиться за косяки, а потом, он, поняв, что не даёт спастись и другу, пошёл сам по тёмному коридору, содрогавшемуся от внутреннего сильного движения. Побежали...

Здание раскачивалось и трещало. Люди выходили на лестничные площадки и равнодушно смотрели вверх. На бушевавший внизу океан. На Гелу и Смехова. Страх начинал просыпаться в их глазах. Но усталый страх, не способный заставить двигаться. И Гела с отчаянием понимал, что нет смысла. Смысла в спасении нет.

Многоэтажка раскачивалась всё сильнее. Хруст и скрежет шли по правому её, уцелевшему углу.

- Бегите вниз! Если начнёт рушиться, бросайте доски, двери! - крикнул Лапин. - И прыгайте, прыгайте подальше. Доски удержат вас на плаву...

Это он кричал уже не первый раз. Первые месяцы трясло часто. Дом разваливался, тогда же ушла часть крыши. Люди копошились, спасаясь сами, спасая соседей...

А теперь они не двигались. Мужчина выше этажом лёг прямо на плиту перекрытия и закрыл глаза.

- Я остаюсь, Гела. Пусть он сожрёт меня, наконец, этот океан. Зачем всё это?

- Вопреки, Владимир Петрович! Несмотря на! - крикнул Гела, ткнув зло кулаком в воздух.

- Я устал, Гена, - Владимир Петрович махнул рукой, его посеревшее от цементной пыли лицо показалось над краем плиты.

Владимира Петровича в их 'высотке' все звали Трусом. Он лишь посмеивался в ответ. А Гела сколько не пытался, не смог изменить это.

У Труса на десятом этаже остались старенькая мать и Дуля, мопсиха, по собачьему паспорту Дульсинея, привязанная на ошейнике за ручку двери материнской спальни. Собачонка гавкала и не давала спать, а когда её привязывали, она успокаивалась. Бог знает, почему, но она тоже ложилась спать. Трус был на лоджии и вылетел с волной на поверхность, а больше туда, вниз, не пошёл. Он не умел плавать и просить других постеснялся - двадцать метров всё-таки. А потом в груде поднятых ныряльщиками наверх 'нужных' вещей он нашёл коробку с сервизом, материным. Взял его, тихо ушёл в свою комнату в сто пятидесятой...

С треском стала разваливаться стена. Кусок её откололся и полетел в воду. Потянулись с лязгом кишки арматуры, поведя за собой пролёт, на котором, вцепившись в гнутые клочья перил, висели Смехов и Лапин. Раскрошились и отвалились две нижние ступени. И Смехов оказался в воздухе. Лапин потащил его наверх:

- Даже не надейся...

А качать стало тише. Океан с шипением набрасывался на скалу-дом. Взлизывался волной по его щербатым стенам, забирался внутрь, потоком быстрым и шумным тёк по коридорам, вымывая щебень, песок и кровь.

Отломившийся кусок унёс с собой жену и дочь Смехова. И опреснитель...

Спасло опреснитель то, что внизу был погребён город. Завалы многоэтажек громоздились одна на другую, высились со дна грудами, белеющими в малахитовой мгле. Гела со Смеховым брали по заготовленному заранее камню и ныряли молча. Выбирались, подтягиваясь, на подоконник восемнадцатого этажа и грелись. Потом брали камень из кучи в комнате, на полу, сползали, делали несколько глубоких вдохов, задерживали дыхание и снова ныряли.

Пришлось спуститься почти на пять этажей. Мимо мутных скелетов зданий, гнутых балок и швеллеров. Завалов каменного крошева. И мертвецов. Когда заметили, наконец, шкаф из кухни Смехова. Но воздуха в лёгких уже не было, и они лихорадочно принялись подниматься.

- Твой? - спросил Гела, едва отдышался.

Они висели поплавками в воде и отплёвывались.

- Мой, - мрачно кивнул Мех, - наклейка справа на дверце, сурикаты, их Динка любила. Солдатиками называла.

Гела тоже кивнул и ещё некоторое время молчал.

- Пять пролётов, у лоджии, проткнутой балкой, - уточнил он на всякий случай, - я пойду направо от шкафа.

- Понял.

Погрузившись под воду, они быстро добрались до смутно видневшегося шкафчика и разошлись в разные стороны...

Опреснитель нашёлся. Вытаскивали его всеми оставшимися силами. Одни ныряли и закрепляли под плиту, накрывшую его, связанные обрывки кабеля. Другие тянули. Сначала приподняли кверху край плиты, потом вытащили опреснитель.

Нашлись и жена и дочь Смехова. Гела видел, как тот лихорадочно крутится вокруг одного и того же места. А потом вдруг завис. Ноги увидел. Дочери.

До самой темноты ныряли по очереди, пока не вырос каменный холм над ними...

Воды напились к вечеру. Тёплой, слегка отдававшей йодом. Пили, собравшись на террасе, как они называли комнату, открытую всем ветрам, на верхнем этаже с развалившимися давно, ещё в первую качку, боковыми стенами.

Из праздничной еды были отваренные на костре, в подвешенной кастрюле, макароны с надоевшими рыбой, красным перцем и базиликом - Мика любила сыпать найденные по всем сухим этажам приправы.

Владимир Петрович принёс четыре кофейные чашки - из коробки, которую мать наполнила мягкими тряпками и соломой, чтобы не разбились.

- Вот, четыре выжили, - хмуро сказал он, ставя их на стол, - а две товокнулись. Неплохой счёт, четыре - два в нашу пользу.

Фарфор был тонким, просвечивал, если посмотреть на солнце.

А солнце уже почти село. Океан блестел чешуями в разлившемся золоте и многотонно ворочался.

- Красиво-то как, - тихо сказала Мика, - никогда не думала, что море мне когда-нибудь может надоесть до смерти. Мало того, я его ненавижу.

Мика. Микульшина Катя, восемнадцати лет. Жила, кажется, на пятнадцатом этаже. Вытащили её без сознания и думали, что уже не очнётся. Но Смехов, отстранив Гелу, неумело пытающегося изобразить искусственное дыхание, надавил коленкой ей на грудь и быстро перевернул. Она захрипела и закашлялась от пошедшей горлом воды...

- Гээл, как вы думаете, там, - она кивнула на горизонт, - где-нибудь есть суша?

Она звала его смешно - Гээл, по инициалам. Первые месяцы не выходила из комнаты-лазарета, где лежали ещё двое. А, выйдя, долго молча наблюдала за ними всеми. Определила Лапина главным и с тех пор чаще обращалась к нему.

- Не знаю, - ответил Гела, прихлёбывая из чашки, - с одной стороны, торговцы приплыли же. Брали деньги и золото. А кому теперь нужно золото? А? Мех, тебе нужно золото?

- А? - Смехов встрепенулся, он задумчиво завис над своей чашкой и прослушал вопрос: - Золото? А на кой оно мне? Разве что, треники вот сменить бы. Но на кой мне новые треники... - Помрачнел и сказал, встретившись глазами с Лапиным: - Они теперь похоронены, Ген.

- Да, Юра. Мир праху их, - ответил Лапин.

Все помолчали. Лишь стучали чашками. Пили и ставили. Словно это какой-то очень важный забытый ритуал. Церемония. Бил внизу прибой. Солнце почти село, и светлая щель на горизонте стала ещё уже. Но никому не хотелось уходить.

- Нас всего десять человек, - вдруг сказала Мика, - но вот четверо сидят здесь, а другие - этажом ниже, - усмехнувшись, добавила она и взглянула на Гелу, - и вообще... они много берут воды!

Он пожал плечами и рассмеялся:

- Пусть берут. Мы разве только для себя тащили этот опреснитель со дна? К тому же, тащили все, и те, кто этажом ниже, тоже. А воды, её воон сколько!

- Ну и что! Они берут больше нас. - Мика раздражённо задрала подбородок. - Они тайком ходят по квартирам и собирают всё ценное. У них там, в сто пятнадцатой, склад. Меня на той неделе не пустили на кухню. А я всего лишь хотела посмотреть, нет ли там чего-нибудь из еды?

- Сахар там у них, самогон они варят, - хмыкнул Смехов.

Владимир Петрович поморщился и встал:

- Разрешите откланяться. Не люблю я: тот - это, а этот - не это. Спать, знаете ли, пойду, - он помялся и добавил, не глядя ни на кого: - А вообще, спасибо. Впервые за эти полгода себя человеком почувствовал.

- Как макароны кушать, так - это, а как пойти и раздобыть их, так не это! - выпалила ему в спину, в его когда-то клетчатую рубашку Мика.

Владимир Петрович повернулся. Он растерянно стоял в дверном проёме. Развёл руками:

- Вот вы, Мика, очень красивы. Правда. Утром, проснувшись, я первым делом отыскиваю взглядом вас. И когда нахожу, то всё это, - он обвел глазами разломы стен и торчавшие из них куски арматуры, казавшиеся на фоне вечернего неба руинами древней крепости, - всё это кажется не таким уж и страшным, потому что ведь вот вы живёте, Лапин живёт, Смехов, стало быть, и моя жизнь ещё не кончилась. Но... лучше вы молчите, Мика.

- Это вы... молчите, если сказать нечего!

Он ушёл. Мика сидела как взъерошенная птица. Дикое раздражение на эту 'выпь снулую', как Труса называл Тёха с нижнего этажа, её душило. Но она видела, как поморщился и отвернулся Гээл, как шебуршал щетиной Смехов - тёр шершавой ладонью по грубо обрезанной бороде - он так всегда делал, когда был недоволен и силился промолчать. Не смог:

- Хорошего человека обидела, - проговорил Смехов, задумчиво уставясь на темнеющий океан, - просто за то, что он не такой, как ты. Всё накормить хочешь и всё попрекаешь этим. И благодарности ждёшь. И думаешь, что добрая. А добрые они благодарности не ждут. Кто ж против, корми, в ноги поклонимся. Да только так, чтоб не подавились. Моя вот безответная была. Я порой ненавидел её за это. 'Лучше бы ты врезала мне, что ли уже, по морде, ведь изгаляюсь над тобой, стою', - думал иногда. Помню, надерусь, как свинья. А она плачет. 'Свалишься, говорит, пьяный дурак, когда-нибудь под забором и никто знать не будет, так и замёрзнешь...' Зимы у нас на родине ого-го какие были... А интересно, Гела, как там зимой будет? Океан-то замёрзнет. Стало быть, можно на лыжи и - землю искать!.. Не надо было нам уезжать, да. И девчонки мои тогда бы, мож, живы были... Спать пойду. Домой.

- Куда ты пойдёшь, Мех? Ложись, иди, у меня, на диван хоть, или на кровать...

Смехов отмахнулся уже в дверях и ушел в темноту. Стали слышны его шлёпающие шаги по лестнице.

Лапин посмотрел на Мику - что-то подозрительно тихо. И точно, она сидела с полными слёз глазами и набухшим, красным носом.

- Я... стараюсь! - заговорила Мика с сильным французским прононсом, дрожащим от возмущения голосом, слёзы потекли градом по щекам, - а вы!..

Она закрыла лицо ладонями и ткнулась в плечо Лапину. Он улыбнулся, обнял её и погладил по тёмным спутанным волосам:

- Куда мы без тебя, Катя? Ты вот сейчас обижаться будешь на всех. А ты брось. Ты хочешь, чтобы тебя поняли, а они - чтобы их...

Он замолчал. Мика отстранилась. Лицо Гелы помрачнело. Гул, тяжёлый, мощный, поднимался и дрожал в глубине здания, заставляя его трещать и лопаться по швам...

"Голубое собрано... Красное... Жёлтое... Зелёное... Белый... белый в жёлтом..."

Пустыня, заваленная костями огромного города, открылась через три месяца. Океан уходил медленно, заставив свалиться последнюю многоэтажку в квартале, державшуюся на плаву вот уже почти год.

- Счёт восемь-два, не в нашу пользу, Гела, как говорил Трус, э-э, да простит меня Владимир, это имя мне дорого как память, - бормотал Смехов, тащивший опреснитель за собой, - вот дилемма - опреснитель есть, а воды нет. Через тысячу лет какой-нибудь идиот археолог найдёт опреснитель в пустыне и будет ломать голову над этим фактом всю свою жизнь. А что, Гела, мне это нравится! Это будет наш след в истории.

Лапин молчал. Они шли, не шли, а ползли по завалам, уже вторую неделю.

Когда рухнула их развалина, оголившись на половину из-за принявшейся отступать вдруг воды, они потеряли восьмерых. И Владимира Петровича.

- Думал, океан меня сожрёт, ан нет, балкой в собственной конуре придавило, - прохрипел он, пытаясь рассмеяться, но пошла кровь горлом и вскоре всё было кончено.

Мика, как всегда, искала пропитание на сухих этажах. А потом с восемнадцатого по двадцать четвёртый этажи вдруг сложились. Цементный выхлоп заволок всё вокруг белым саваном. Когда рассеялось, пришлось признать, что остались они вдвоём. А следующий подземный толчок заставил забыть и об этом...

Толчки продолжались всё время. Земля под ногами будто взбесилась. И сейчас трясло. Но Лапин и Смехов шли, оступались, падали. Лежали и опять вставали и шли.

- Брось, - прохрипел Лапин, оглянувшись, - опреснитель брось.

- Не брошу, - хрипел Смехов, - природа дура, совсем сошла с ума. Придёт вода, а у меня опреснитель. Я тебе воду продавать буду.

Лапин, остановившись, беззвучно смеялся.

- За штаны только если. А-а, ты хотел треники сменить.

- Не шипи на меня, - ухмылялся без сил Смехов, - а штаны пригодятся. Так и запишут в истории - и остались два чела на Земле, и брели они день и ночь по пустыне, и не было пустыне той края. И тогда набрели два чела на оазис, и была там вода. А вода оказалась солёной, как подошва древнего существа, называемого нар...

- Нет, Смехов, - Лапин сел в душной тени от сложившейся пополам стены, - в истории запишут, что умер один чел от смеха, а другой...

- Неет, - слабо улыбался пересохшими губами Смехов, усевшись рядом, - всё было не так. И был у них опреснитель, и дал один чел напиться другому, забрав у него последние штаны, и был тот чел без штанов последним челом на Земле...

- Неет, не может быть, новые штаны - новая жизнь, это ты всё напутал, Смехов, так что придётся жить, - шептал Лапин, закрыв глаза и улыбаясь.

А в ответ тишина. Лапин повернулся.

- Юра...

Смехов сидел, откинув голову, и с удивлённой улыбкой смотрел в белёсое раскалённое небо. Смерть к нему пришла тихо. И он теперь будто удивлялся этому.

Сильный толчок заставил Гелу повалиться на мёртвого Смехова. Земля заходила ходуном...

"Голубое. Красное. Жёлтое. Зелёное. Белое. Оранжевое..."

Лапин очнулся утром. Открыл глаза и снова закрыл их. И опять открыл.

Долго смотрел на резной лист, просвечивающий всеми жилками на солнце, блестевший росой. И воздух... Утренний, пахнет свежими огурцами, сыростью, бетоном и выхлопами большого города, когда долго жара и безветрие.

- Мужик... а, мужик... Фух! Живой, чудилка! Ты чего разлёгся на тротуаре?! - лист клёна перекрыло улыбающееся лицо...

Лапин подошёл к окну. Жалюзи опущены, сквозь щели свет ложился мягкими полосами на пол. Лапин оглянулся. На диване, в развёрнутом узле - перепачканное цементной пылью тряпьё. На полу фарфоровая чашка с отколотой ручкой и громоздкий, с погнутым боком, опреснитель.

Лапин сел за стол и быстро набрал на клавиатуре:

"Мне тридцать один год, а кажется, что я отмахал, как кошка, девять жизней и в каждой из них выжил. В голове всё время слышится чей-то голос "голубое собрал, жёлтое..." и ощущение, что ты всё-таки мышь и с тобой забавляются, не отпускает. Сегодня встретил Смехова. Тот покосился на меня и прошёл мимо. Интересно, у Владимира Петровича все ли чашки на месте? А если... то я дурак. Но откуда тогда у меня этот чёртов опреснитель и всё это барахло?!..'

Время дождей скоро

Планета Маленький Мук встречала прилетающих песчаными красными смерчами и величественными пейзажами - медно-рыжие дюны тянулись под синим небом до самого горизонта. Пассажирские лайнеры совершали посадку здесь редко, обычно это были небольшие машины, из которых выбирались исследователи и учёные, реже - местные, возвращавшиеся с молебна в Заветном каменном лесу на своей луне, которая здесь называлась Нея. Путь на Нею для муков открылся благодаря потянувшимся сюда звездолётам Объединённой Галактики, но аборигенов не смущало, что путь к богу оказался таким простым. Они, улыбаясь и обязательно здороваясь с капитанами, отважно отправлялись в дорогу. "Бог даст путь, надо только увидеть его и пойти по нему", - говорили они, забираясь в звездолёт и идя на цыпочках по удивительному гладкому пластиковому покрытию. Босые и закутанные в новые одеяла, они потом неподвижно, мумиями, сидели до самого прилёта и даже, кажется, не дышали, только иногда обменивались возгласами, похожими на птичьи.

Грузовые звездолёты везли сюда гуманитарную помощь, которая чаще оказывалась горами хлама, ненужного там, откуда его везли. Эти горы росли сразу за космодромом: еда консервированная, еда для домашних питомцев, строительные смеси, смеси для младенцев, одежда, медикаменты... Здесь же росли горы, брошенные разорившимися предпринимателями и торговцами: холодильники, стиральные машины, игровые автоматы, торговые автоматы... Предприимчивые коммивояжёры, торговцы, аферисты и просто авантюристы давно забыли дорогу сюда. И только земные верблюды, одеяла и железная посуда прижились. Даже огненная вода не вызвала ажиотажа у местных. Вода здесь ценилась, пили её, смакуя и сберегая, поэтому красивые бутыли у продавцов зелья покупались, дарились и пылились в сплетенных из шерсти корзинах, подвешенных по бокам местных юрт кочевников.

На Маленьком Муке Вяхирев был уже не в первый раз. Доставляли тюки одеял да горы дорогущей посуды из будто бы медицинской стали, местные такую дарили на свадьбы. "Чтобы уж был котёл так котёл - на всю жизнь", - ржал его механик Генка Минин.

Сегодня привезли верблюдов. Верблюды - те, что стояли в стойлах по правую руку, - с перепугу, при нагрузках, когда вдруг моргнул свет, заплевали тех, что стояли по левую. Те, что стояли по левую, то ли тоже с перепугу, то ли уже оскорбившись, заплевали тех, что напротив. Весь товарный вид потеряли.

Но солнце здешнее уже закатывалось за горизонт, а заказчик так и не объявился. Вяхирев злился, кружил вокруг машины, слушал рёв голодных верблюдов и вздыхал, настраиваясь завтра отправиться с этой орущей ордой на местный сой, что означало рынок. Тянулся он на многие километры в пустыне. Народ перемещался по сою на местных длинноногих огромных зверях - тору, похожих на кенгуру.

"Белого только жаль на сой вести", - думал Вяхирев, глядя, как его механик, скучая, идёт по полю космодрома, закутав голову одеялом. Пыль из пустыни несло тучами, единственный робот-чистильщик сновал по полю. Остальная уборочная техника давно вышла из строя от песка.

Белый верблюд, и даже не верблюд, а верблюжонок, оказался в партии случайно. Заявлено было двадцать взрослых особей, двугорбых, рыжих. При приёмке груза Вяхирев, увидев белого верблюжонка, спросил продавца:

- Продаём как обычного?

- Да! - рявкнул толстяк, вытерев платком шею. - Самому жалко. Но один сдох, а неустойка пойдёт по космическим ценам, так что пришлось Джима отправить.

Уже в сумерках кто-то застучал по корпусу звездолёта. Вяхирев с Мининым переглянулись. Они сидели в капитанской рубке и перебирали варианты. Идти на сой с этой оравой верблюдов и продать за бесценок, или не идти и приготовиться к потерям ещё и из-за долгого перелёта назад?..

А стук продолжался. Местные относились к звездолётам, как к своим шерстяным юртам-чукам, и принимались стучать по стенам. Юрта содрогалась от стука, и хозяин выбирался наружу. А у машины звукоизоляция хорошая, и муки быстро поняли, что стучать своей палкой лучше в люк. Вот и теперь стучали в люк. Вяхирев спустился вниз, открыл, крикнул в темноту:

- Кто?

Муки особой вежливостью не отличались. Им неизвестно было обращение на "вы", переняли его уже позже, и гостеприимство не было у них особенно в почёте, и поэтому Вяхирев сейчас сказал даже вежливо по местным меркам.

Ответили быстро и коротко:

- Проводник.

А голос птичий, как и у всех здесь, но ломкий и мелодичный. "Девица", - про себя отметил капитан.

- Проходи, - сказал он вслух.

В темноте фыркнул тору, что-то заскребло по корпусу. "Привязывает, - скривился Вяхирев, - умница какая. Интересно, к чему. Сейчас пойдёт на взлёт верейский грузовоз, эта зверюга рванёт так, что уйдёт с тем, к чему была привязана, и чего мы не досчитаемся? Хорошо, если оторвёт трап, а если стойку посадочную... будем куковать здесь ещё неделю, пока Роб со своей мастерской прибудет".

Девица быстро поднялась наверх, и они столкнулись с Вяхиревым нос к носу. Высокая, как и все муки, и красивая, что здесь вообще-то редкость. Солнце, оно будто высушивало кожу. Но за плечами девчонки топорщились крылья. Серые, самые обычные. "Наверное, метра два в размахе", - прикинул Вяхирев. Он понял, что стоит и разглядывает девчонку самым нахальным образом, но ведь такая редкость - увидеть своими глазами крылатого с Мука. Летуны жили далеко на севере. Народ из этого племени привычно переправлял грузы - сопровождал стада местных вьючных и прочих, паря в небе и приглядывая за табунами, пикируя и пронзительно вопя, пугая всё живое. Живое пугалось, и не зря. Сила у крылатых была неимоверная, поднимут за шкирку и бросят. А иногда доставляли лёгкие посылки. Девушки, правда, за эту работу брались редко.

Прибывшая была в кожаных штанах, пончо, а на голову по самые глаза намотано одеяло. "Как они по такой жаре в одеялах этих?!" - подумал Вяхирев и махнул рукой, предлагая пройти сразу в грузовой отсек.

Девушка умело скользнула вниз, чуть вскинув и раскрыв крылья. И замерла перед верблюдами. Пересчитывает. Повернулась, в глазах вопрос. Глаза круглые, немигающие, сейчас, казалось, округлились ещё больше. Понятно - белого увидела.

- Так хозяин решил, - сказал на плохом местном Вяхирев, - я тут ни при чем, посмотри накладную, он там указан.

Девчонка подняла требовательно руку. Мелькнули четыре пальца, щёлкнули. Вяхирев подал накладную, которую из-за плеча уже протягивал Минин. А кому охота везти этот табун назад? Поэтому Минин тоже с трепетом следил за переговорами. Или... Вяхирев обернулся и увидел довольную физиономию механика. Девчонкой он крылатой любуется, а не за сделку переживает! А девчонка вдруг выдала:

- Доставите сами, я только сопровождаю грузы.

- Что-о?! - протянул Минин, уже не сияя так радостно. - Не-не...

- Где же твой напарник, если ты только сопровождаешь? - хмуро спросил Вяхирев, подумав "вот всё и объяснилось, всё-таки девицы в погонщиках редко ходят".

- Напарник погиб, - сказала, как отрезала, гостья. И тут же насмешливо добавила: - Или вы не хотите продать табун? На сой пойдёте?

"Хотим ли мы продать табун... издевается, какие из нас продавцы", - Вяхирев отвернулся.

Они переглянулись с Мининым. Тот скривился и пожал плечами, мол, решай сам. Вяхирев спросил:

- Что с напарником случилось?

- Кабуци, - пожала плечами девчонка и отвернулась.

Ха... Кабуци... Ветер у них так называется. Они верят, что ветер - это чьи-то души, и воздух, и деревья, все они чьи-то души. Но вообще это их глубокомысленное "кабуци", может означать что угодно, всё равно, что с умным видом сказать "мало ли что".

Разговор больше не клеился. Вяхирев тянул время, спрашивал, далеко ли, потому что совсем не хотелось куда-то тащиться по пустыне. Но выяснилось, что здесь близко, к вечеру они должны добраться до покупателя.

"Н-да, не думал, что дневной переход - это близко", - подумал Вяхирев, а вслух сказал, что выдвинутся утром.

Девчонка ушла вниз, к своему тору. Эти зверюги - под два с половиной метра ростом, покрыты то ли пухом, то ли шерстью.

"Крылатым без них не обойтись, - думал, засыпая, Вяхирев. - Тому, кто летает, не по силам долго месить песок, пересекая пустыню".

Тору укладывались спать, и хозяин спал рядом, спокойно, как в крепости. А то и забирался в сумку-складку на животе тору. Тепло, что немаловажно, - в пустыне ночью дул ледяной ветер.

Пылевая буря утром так и не улеглась. Но время терять нельзя. Табун, группами по три зверюги, спустили на грузовом лифте вниз. Тут же, возле табуна, наскоро съели по контейнеру с курицей, чечевицей и овощами. Девчонка флегматично отказалась, и всё это время жевала тонкие полоски вяленого мяса, выуживая их одну за другой из кожаного мешка.

Вяхирев спохватился, что так и не познакомились вчера. Крылатая оказалась Сойкой.

"Наверняка, по их раскладу имя читается как Сой-Ка, что-нибудь от соя, рынка? Ухохочешься, - думал Вяхирев, взбираясь на одного из верблюдов, - осталось не сверзиться. Стоя-я-ять, гад..."

Сойка им сама выбрала верблюдов. Она обошла всех, потом зашла в самую середину и завопила во всю глотку. Верблюды шарахнулись в стороны, двое - обплевались с перепугу, а четверо остались стоять, как ни в чём не бывало.

- Глухие, - констатировал Геннадий.

- Подходящие, - сказала Сойка.

Минин усмехнулся и полез на своего зверя. Вяхирев попытался изобразить ту же лёгкость и непринуждённость, с которой механик забрался в седло, перекинутое Сойкой. Но с первого раза не получилось. Свалился. Психанув, Вяхирев перестал усмехаться и полез снова. Лез как в альпинистской секции, ухватившись за упряжь, подтянувшись и упёршись ногами в бок зверюги, прошагал пару раз по нему и уселся в седло.

- Есть! - буркнул под нос, оглядывая совсем не победно поле с колышущейся верхотуры.

"Осталось продержаться до конца всего этого мероприятия", - подумал с тоской, переведя взгляд на звездолёт.

Пришлось немало заплатить в кассу космодрома за охрану машины. Поморщился, опять пожалев, что решил вести табун покупателю. Чёрт бы с ними, с этими деньгами, - пару заказов уже здесь, на Муке, предложили, выкрутились бы. Но и отказаться не получилось, насмешливый взгляд в упор круглых серых глаз не дал отказаться, зло взяло. А потом подумалось, что может ведь и получиться что-нибудь из этой затеи, тогда всё окупится с лихвой, а не получится, так хоть вспомнить будет что. Как говорил бродяга Рю Полле: "Буду старый, дряхлый, никому не нужный, буду сидеть в каморке три на три в общаге для ветеранов и вспоминать. По ободранным стенам будут плыть чьи-то горизонты, будут вставать чужие солнца, кричать странные птицы. Я не смогу вспомнить их названия, буду материться и вспоминать. И на это уйдёт бесконечное время этого самого... как они, чинуши наши, его называют... дожития... ненавижу это слово".

Набрали воды в пластиковые бутыли, связали попарно. Девчонка перекинула по связке на каждого верблюда, кроме Джима. Вяхирев с Мининым намотали на головы одеяла, а Сойка сдёрнула своё полосатое пончо, сунула его в сумку тору, и осталась в кожаных штанах будто на подтяжках и странном сооружении, похожем на самотканый топик. Крылья распахнулись, и оказалось, что размах их не два метра, а все три. Девчонка сиганула вдруг, подпрыгнув, пробежала метров пять, едва касаясь земли, и оторвалась от поля. Завопила. Тору её припустил вслед, ответив трубно и икающе.

Экипажу Сойка посоветовала двигаться за ней. Связывать верблюдов вереницей, как предложил Генка, она запретила, сказав, что так можно потерять весь табун. Было непонятно, но объяснять Сойка отказалась. Она торопливо говорила:

- Верблюды потянутся за теми, что пошли вперёд. Как только весь табун тронется, одному... - тут Сойка оценивающе оглядела парней и кивнула Вяхиреву, - надо будет идти замыкающим.

Вяхирев хмуро кивнул в ответ. Понятно, что тут непонятного. Непонятно только, за кого она его определила - может, за слабака, и отправила прикрывать тыл. А Сойка тут же сказала:

- Батуги всегда из-за спины заходят, не пропусти. Вдруг я пропущу, они умеют заставить смотреть в другую сторону.

- А-а, значит, и она может что-то упустить, - рассмеялся тихо Минин, - ну хоть так, а то прямо убогим совсем себя почувствовал с этими её крыльями. Ну смотри там за этими... батагами, - кивнул он важно и ткнул своего верблюда пятками.

Минин, коренастый и невысокий, сидел на верблюде, будто там провёл всю жизнь. Вяхирев же со своим ростом метр девяносто всё не мог никак угнездиться. То ноги мешали, то спина ныла. Но монотонное движение зверюги оказалось непривычно-успокаивающим. Оно подчиняло, втягивало в свой ритм. Верблюд пошёл, пошёл, набирая крейсерскую скорость, ныряюще-спокойно, по обочине космодрома, всё это казалось дурным сном. Космодром, пустыня, верблюд. Ещё один бежал-нырял впереди, на нём болтался Минин, ещё дальше прыгал огромными прыжками тору, сверху распласталась птица. Отсюда, снизу, девчонка казалась просто птицей. Вяхирев оглянулся.

Табун уже не жевал из торб, все повернулись им вслед. Вот один наконец пошёл, за ним выскочил Джим, покатился белым облачком, потом, вытянув шеи, тронулись, потрусили и остальные.

Вяхирев дождался, пока табун догнал его, и осторожно потянул поводья - пятками долбить он научился, а вот поводьями ещё не пользовался. Его зверь притормозил.

- Молодец, - похлопал по шерстяной горячей шее Вяхирев, - будешь у меня Быстрым.

Прошли поле космодрома, миновали Гуманитарные горы, потянулась пустыня. Пыль катилась клубами. В узкую щель в одеяле из-под шерстяного колючего забрала Вяхирев сонно оглядывал окрестности. Окрестности эти усыпляли. Бесконечные рыжие горы песка, намёты на дюнах курились, дышать было нечем. Верблюды мелькали впереди. Белый уже утомился и еле переставлял неловкие длинные лапы.

Сойка иногда пикировала вниз, ехала на своём тору, в его мешке, её не было видно. "Наверное, отключается и спит как убитая, помаши-ка в этой жаре крыльями", - думал Вяхирев сонно и из интереса замечал время. Минут тридцать самое большое, и Сойка опять уходила в небо.

Когда девчонка была там, казалось, что всё под контролем, потому что рыжая эта бесконечность, парящая маревом, не давала сосредоточиться, всё плыло перед глазами, перемещалось вместе с песком. Иногда горячий секущий ветер дул прямо в лицо, тогда хотелось сорвать одеяло. Генка и срывал, но опять принимался наматывать его - без одеяла задыхаешься ещё больше.

На привал встали часа через четыре. Вода в бутылях нагрелась, отдавала пластиком. Но напились все жадно, напоили верблюдов, по четверти бутыли на брата.

- Им этого мало, - объяснила Сойка, голос её был глуховатым, сиплым, словно колокольчик, звонкий и переливчатый, дал трещину, - но хватит, чтобы не свалиться, дойдут до места. Надо поспать.

Укрылись с головой, уснули не помнили как. Провалились. Вяхиреву снилось, как он летит на своём верблюде по пустыне, у верблюда крылья... пронзительный крик с неба заставил его крутить головой, искать птицу в небе... птицы не было... Пока Минин не заорал в самое ухо:

- Рота, подъём, седлать лошадей! - орал он, не прерываясь, видя, что Вяхирев не реагирует и улыбается во сне. - Сашка, вставай, говорю, паразит, сколько я могу орать!

Эту фразу кричал всегда их инструктор на практике. Вождение технических средств космофлота - когда это было, кажется, в другой жизни. Вяхирев сел хмуро, сцепив руки в замок, обхватив колени. Потом спохватился и подскочил. Потому что Минин уже был в седле, а Сойка пикировала и вновь поднималась в небо.

Повторив восхождение на Быстрого, Вяхирев ткнул в шерстяные бока пятками. Отправились в путь они в носках - по совету Сойки. Форменные ботинки, перевязанные шнурками, конечно, висели здесь же. Но спать Минин с Вяхиревым скатились, не сговариваясь, как были, в носках.

Опять потянулась пустыня, ветер стих. День катился к вечеру, и очертания горизонта и нависших гребнями барханов стали резче. Сойка время от времени кричала сверху. Крик пронзительный и долгий летел над головой. Вяхирев следил за девчонкой, как она иногда просто парила в небе, заметно теряла высоту, отставала, кувыркалась в воздухе и опять догоняла их.

"Устала. Птицы тоже устают", - думал Вяхирев. Ему нравилось смотреть, как Сойка скучает иногда и принимается кружить вправо, влево, вниз, вверх. Сейчас она ушла влево...

Вяхирев улыбнулся пересохшими губами. А Сойка вдруг крикнула как-то непривычно коротко и спикировала... Вспомнилось её "не пропусти". Лихорадочно обернулся.

Да нет... Барханы, правее показалась плешина песчаная, ребристая, как тёрка, - перекат, как его назвал Генка. С верхушки бархана стекал песок. Шорох песка, дыхание Быстрого... Табун расползся впереди на добрую полусотню метров. Генка виднелся вдали. Всё спокойно... Чёрт...

Что-то мелькнуло в воздухе... Сеть?! Легла на верблюда третьего справа от Вяхирева. Легла, затянулась и подсекла как окунька в сачок. Верблюд свалился, задрыгался, но уверенно пополз в своём сачке куда-то в сторону, не было видно куда, к кому или к чему, его просто куда-то тащило.

Вяхирев вскинул глаза, машинально направляя Быстрого вправо, за верблюдом, утянутым в сетке.

Сойки не видно!

Тут Быстрый захрипел и стал подниматься всей тушей на дыбы, переступая и заваливаясь. Прямо перед ним из песка вскинулся тору. Громила тору медленно поднялся из того, что секунду назад казалось просто барханом.

- Мать твою, - выругался тихо Вяхирев.

В мешке тору виднелось лицо странного существа. Чёрное, безносое, безглазое. Хрипел и плясал на месте Быстрый. Вяхирев же думал только об одном, как сообщить Минину. Только если...

Выхватывая короткоствольный армейский автомат, Вяхирев завопил, что есть силы, хлопая себя по губам, изображая вопль индейцев кроу, или каких там ещё, думал он, вопя. Минин услышал, оглянулся, стал разворачивать своего верблюда.

Дальше Вяхирев уже не видел, тору пошёл на него. "Жаль зверюгу-то", - подумал он, стреляя очередью.

Существо скрылось в сумке, тору тяжело осел чёрной горой.

Но где же Сойка?

Вяхирев ещё смотрел в небо, но каким-то чутьём уловил, что что-то летит. В следующее мгновение на него упала сеть. Сдёрнуло с верблюда, потащило по песку. Успел заметил, как метнулась сверху тень, как Минин шёл наперерез тому, что тащило Вяхирева.

Вяхирев чертыхнулся, потому что нож был на поясе, а руки притянуло так, что не шевельнуться. Сетка прочная, ячейки мелкие. Только из пушки палить, которую слава всем богам не развернуло вовнутрь. Когда его на очередном бархане подбросило, он и принялся палить. Вдруг шарахнуло по голове. День будто разломился на осколки, осыпался и исчез...

Очнулся Вяхирев, лёжа на спине, уставившись в небо. Голова болела. Поёрзал, кое-как перекатился, перевернулся. И рассмеялся.

Сойка резала ножом сеть на верблюде, тот дико вращал глазами. Генка травил анекдоты, лёжа на песке и глядя в небо.

Виднелась туша тору, существо без лица почти выбралось из него, но было прибито, похоже, Мининым. Вяхирев вскинул глаза на проводницу. Уголок её губ дёрнулся насмешливо:

- Ты видел теперь батуги. Они всегда так, бросают сеть и таскают одного за другим, потом уйдут тихо. Тебя прихватили, сильные пленники в хорошей цене.

- На сое? - спросил Вяхирев.

- На сое не торгуют. Вы их перевозите на Боро.

- Мы?!

- Звездолёты, - уклончиво ответила Сойка, - в таких больших...

Она взмахнула руками.

- В контейнерах, что ли? - хмуро подсказал Вяхирев, на Боро он ещё не был.

"Ничего себе, вот тебе и дикари, торгующие невольниками. Они ещё и на галактические рынки посылки отправляют, и досмотр заказа запрещён по правилам лиги грузовозов". Рю Полле, приобщивший Вяхирева к перевозчикам, занудно поучал: "Потому что заказчика порой и формой жизни назвать трудно, а ты берёшься понять, что он везёт. Заказ оформлен человеком, тьфу ты, этой самой формой жизни? Если оформлен, правильно упакован, то бери и вези, придурок!"

Сойка кивнула, мрачно добавила:

- В контейнерах. К звёздам. Оттуда не возвращаются.

Помолчали. Вяхирев уставился в песок, курившийся, тёкший.

- А что с лицом-то у этих... охотников, твою мать? - спросил Минин.

- Глина из Чёрного колодца.

Уже позже, когда вернулись к табуну, Сойка остановилась возле туши тору, убитого Вяхиревым. Она рассматривала его, склонив голову к плечу. Обернулась, взглянула исподлобья и сказала:

- Хорошо.

- Я испугался, - рассмеялся Вяхирев, растерянно взмахнув руками, - эта рожа в сумке!

Похоронив убитых, они отправились дальше. Уже темнело, надо было торопиться...

Когда сумерки перешли в полную темноту, Сойка спустилась вниз, скрылась в своём громиле-тору и больше не появлялась. Стало холодно, перегрев перешёл в озноб. Табун плёлся еле-еле, Джим белым смутным пятном мотылялся возле Вяхирева. Он бы и отстал уже совсем, если бы Вяхирев не привязал его к своему седлу. Вода в бутылях кончилась, оставалась только у верблюдов.

"Верблюды не люди, - думал Вяхирев, покачиваясь, ныряя и выныривая на своём Быстром, который давно уже не тянул на Быстрого, - пьют, сколько дали, а люди выхлебали давно всё. Если ещё пару часов будем в пути, прикончим и верблюжью долю".

Уже глубокой ночью Сойка выбралась из своего убежища, взглянула вокруг, бросила взгляд в небо. Россыпь звёзд, песчаные сопки, Нея плыла в чистом небе. Ни облачка. Звёзды, казалось, обступали в этой темноте, кружили, мерцали. Верблюды шли, пески курились, голубоватый свет лился с неба. Одинокий чук показался неожиданно, из-за очередной вереницы барханов. Из чука кто-то выбежал, совсем небольшой. Он побежал навстречу, двигался неловко, потом будто взлетел, но опять побежал.

Следом из чука вышел ещё человек. В руках его тлела чаша с огнём. В тусклом свете лампы видно было, что держит её человек одной рукой, другой опёршись на сук.

Сойка пустила тору вскачь, остановила. Спустилась, цепляясь за шерсть зверюги. Мальчик с куцыми ещё, молодыми, крыльями, обхватил Сойку. Она подхватила его, обняла руками, крыльями. Они что-то говорили, смеялись. Голоса птичьи мелодичные, необычные... и счастливые.

А Вяхирев подумал, что пустыня словно ожила... она как карагач в их дворе. Стоял себе тихий, мелколистный, корявый и старый. Ветер шумел в его кроне, перебирал листья, шелестел ими, а иногда там селились птицы. Щебетание, перещёлкивание, треньканье наполняло его, и тогда казалось, карагач и не стар вовсе, что он очень-очень рад своим новым жителям, он бы их и не отпустил, так бы и обнимал ветками, укрывал листвой.

- Будто поют, - сказал тихо Генка, в темноте было слышно, что он улыбается.

- Поют, да, - откликнулся ещё тише Вяхирев.

Они уже подошли к самой юрте, устало скатились с верблюдов. Звери шумно опускались в прохладный песок, складывали свои длинные мосластые ноги. Головы лежавших верблюдов виднелись в темноте едва.

Слышно было фырканье, шорох песка. Какие-то ночные твари носились в воздухе - то ли крылья их, то ли лапы, то ли ещё что постоянно касалось лица.

У юрты-чука стоял старик.

- Доброй ночи, - сказал Генка, приложив руку к груди.

- Доброй ночи, - за ним приветствовал старика Вяхирев.

Высокий, сутулый, из летунов. Эти их самотканые пончо, полосатые, яркие - ни с кем не спутаешь. Но пончо старика было не полосатым, а в цветах и травах, и крылья перехвачены широким поясом. У крылатых на Муке такой обычай - перевязывать крылья, если тебе больше никогда не подняться в небо.

Сойка ушла в дом, вернулась, позвала внутрь. В юрте пахло шерстью, пылью и травяным духом. Под потолком сушились травы. Сойка зажгла все лампы, какие были в доме. Глиняные чашки с плавающими фитилями стояли на земле, вокруг очага. Стало светло. Старик на улице, где-то в темноте, разговаривал с верблюдами, с тору. Тору шумно вздыхал в ответ. Потом старик пришёл и стал разводить огонь в очаге.

- Удивительное пончо, - улыбнулся Минин, - откуда на Муке цветы и травы?

- В предгорьях и низинах после времени дождей распускаются цветы, - сказала Сойка, она теперь всё время улыбалась, глаза её следили за мальчиком, а тот, свернувшись на лохматой шкуре какого-то зверя, уже спал. Будто ждал, ждал, дождался, упал и уснул. Сойка опять улыбнулась и сказала: - Так всегда.

Было в этом "так всегда" что-то такое, что казалось очень важным: для неё, для старика, для мальчика.

"Так бывает, - думал Вяхирев, чувствуя, как слипаются глаза, пахло едой, дымом, было душно и уютно. Все замолчали, но слова Сойки не шли из головы. - Когда плохо, всегда так. Почему-то становится нужно, чтобы всё шло как всегда, начинаешь делать мелкие незначительные дела, всякую неважную важную ерунду... В ней точно чувствуется какая-то беда..."

- Сегодня я видел первых кану, - сказал старик, вдруг нарушив тишину.

Он взял кожаный мешок с водой, откинул шкуру в углу. Стал виден древний-предревний автомат для газированной воды. На подложке стоял одноразовый стакан.

Старик открыл крышку, вылил туда бурдюк воды.

Генка раскашлялся, силясь не рассмеяться. Но старик делал всё так серьёзно, что вскоре Генка затих, а Вяхирев сидел, чувствуя, что по-дурацки улыбается, но ничего не мог поделать с собой. Потому что увидел, как старик взял монетку и очень важно вставил в щель приёмного устройства. Монетка скользнула в щель. А монетка эта была пробита и привязана шерстяным шнурком. Шнурок тянулся куда-то за корпус механизма.

Старик нажал кнопку и стал ждать. А Вяхирев почему-то подумал, что это ритуал такой, никакая вода не польётся. Опять же... ведь старик её туда заливал, значит, и до этого заливал, и вода куда-то ушла...

Автомат вздрогнул и зарычал, затрясся. С фырканьем полилась вода в стакан. Стакан наполнился.

Старик всё с тем же важным видом выдернул монетку за шнурок и бросил в автомат опять.

Первым пил Генка. Потом Вяхирев, потом Сойка, старик отказался и наполнил опять стакан, и так по кругу.

- Но откуда?! - наконец не выдержал Генка, воздев руки к шерстяному потолку. - Откуда он питается, чёрт возьми, где розетка чёртова, ты понимаешь в этом что-нибудь?!

Старик и Сойка смотрели на них и улыбались, и не понимали, о чем Генка вопит.

А Вяхирев пожал плечами.

- Сейчас где-нибудь солнечная батарея отыщется, теперь я уже ничему не удивлюсь, - продолжал вещать Генка. - Но когда же появится покупатель?! Или мы ещё не приехали? - сказал он, придавливая раздражение, обведя глазами улыбающиеся лица.

"И правда, - подумал Вяхирев, - нет, ну хорошие люди, всё замечательно, приползли, ура, с этими верблюдами, девчонка замечательная, мальчуган ещё лучше. Но тут уже с ног валишься от усталости, охота получить деньги и назад, назад... а сидим, как придурки, воду эту глотаем".

- Я покупатель, - очень серьёзно сказала Сойка. - Мне бы не справиться одной. Спасибо вам.

Генка выдохнул:

- Твою мать.

Вяхирев подумал, что денег им не видать, а потом подумал - да и чёрт с ними, что он пару-тройку лишних полётов не сделает, машина есть, заказов всегда полно, прыгай в машину и работай, деньги будут. Вяхирев вздохнул, потёр лицо ладонями. "Всё-таки, значит, точно одна... совсем одна здесь. Ребёнок и старик не в счёт. Кто он, тот погибший напарник? Муж? Брат?"

- Понятно, - сказал вслух.

А как спросишь, да никак.

- Раньше здесь стояло девять чуков, - тихо заговорил старик, лицо его в отсветах пламени походило на дубовый лист, старый, жёсткий, но по-прежнему красивый и крепкий. - Но пришли батуги, увели скот, много душ перебили. Остался только один чук, только я, внук и дочь. Надо что-то есть. И дочь стала водить караваны. Я немощен, крылья сложил давно. Этот караван она привела нам. Спасибо, что помогли ей, добрые люди. Ойка, подай мешок, я расплачусь. И пойдём смотреть кану. Время дождей скоро, кану прилетели.

"Значит, Ойка. "Ой" у муков означает небо", - отметил Вяхирев с досадой на себя, что неправильно понял имя.

Тут мальчишка вбежал в юрту и что-то сказал матери. Старик засуетился, встал, заторопился к выходу, замахал руками, торопя всех. Он твердил одно и то же слово "кану". Вяхирев и Минин переглянулись, стали выбираться. Какие ещё кану?

- Ох ты-ы... - протянул Генка, останавливаясь, как вкопанный.

Вяхирев его вытолкнул и тоже остановился. Понял, что глупо улыбается. Странный свет разливался от неба и до земли. Будто зажгли мириады свеч. Огни порхали, кружились, кувыркались в воздухе. Они были везде. Что-то касалось лица. Генка махал руками, Вяхирев шлёпнул по щеке, в руке осталась бабочка. Будто мятая. Светящаяся. Она на глазах угасала, а на её место, на ладонь, набилось ещё штук семь. Они взлетали, неслись прямо в лицо. Но Вяхирев уже боялся шевельнуться, чтобы не придавить. Воздух, песок... всё вокруг горело огнём, живым, трепещущим.

- Я ещё раз вижу это, - бормотал старик, улыбаясь, - кану... кану прилетели!

Минин успел сделал несколько фотографий, и телефон окончательно сел...

Утром оказалось, что на крыше чука есть солнечная батарея.

Вяхирев и Минин вскоре уехали на своих верблюдах. Ойка велела привязать верблюдов на космодроме к ограждению, сказала, что заберёт их к вечеру и продаст на сое, но тут же добавила:

- А лучше сами продайте их и заберите деньги себе!

Вяхирев рассмеялся и покачал головой. Генка хитро протянул:

- Да-а, торговцы из нас ещё те, без штанов останемся.

Денег они за табун так и не взяли, как старик ни убеждал не жалеть их.

- Мы сильные, мы можем расплатиться, как положено, у нас есть, чем расплатиться, - говорил он, а сам следил с улыбкой за внуком.

Тот сидел на белом верблюжонке. Джим бежал, ноги его, нескладные и длинные, выбрасывались легко, будто и не было вчерашнего долгого перехода по пустыне.

Ноги мальчишки торчали в разные стороны, он не держался за повод, раскинул руки и крылья, и хохотал.

- А рассказывали, что есть такие штуковины, которые мир запоминают, - вдруг сказал старик, - мне бы такую. Пусть бы и со мной в последний чук эту штуковину положили.

"Боится старик, что не доживёт до следующего прилёта кану, хочет запомнить", - подумал Вяхирев. Минин отдал старику свой телефон со снимками...

"Вот ведь чудной старик. Есть, например, люди-птицы, - думал Вяхирев по дороге назад, качаясь на своём Быстром, потягивая тёплую воду. У Вяхирева была своя особая иерархия людей. Или, как теперь требуют их называть, "разумных", потому что часто разумное существо и не напоминало человека. Перемещаясь по свету, повидаешь всяких. Но делил Вяхирев их странным образом. - ...люди-птицы - они, конечно, летуны и прочее, небо - оно прекрасно, но люди-птицы не улетают далеко от дома, хоть и могут. Есть люди-рыбы. Порой встретишь такого, и потом всю жизнь вспоминаешь, такая уж она глубина. Но и у них есть границы, дальше которых они не заплывают. Ещё есть люди-перекати-поле. Я перекати-поле, чего уж там. Качусь по миру, не могу остановиться. Иногда и рад бы, да опять срываешься, тянет в дорогу. А люди-деревья есть среди всех. Они живут, не сходя со своего места, и умудряются прорасти в тебя. И ты как дурак, возвращаешься и возвращаешься под его крону. Старик-летун и есть дерево".

Жара выматывала, хотелось быстрее добраться. Вспоминалась светящаяся ночь, силуэт Ойки, её крылья... Стакан этот с монеткой на шнурке и старик с телефоном в руках... Вяхирев рассмеялся сам с собой.

Пустыня тянулась бесконечная, раскалённая как сковородка, такая же, как вчера. Но безжизненной она уже не казалась.

Ледниковый период

Жуков шёл, торопливо перепрыгивая через лужи. Иногда промазывал, попадал ногой в канаву и чертыхался, выдёргивая туфлю, полную ледяной воды. Долго не мог попасть ключом в замок. Достал из кармана пальто фонарик, посветил. Войдя в дом, пошарил по стене, хлопнул ладонью по выключателю. Электричества по-прежнему нет. Четыре года нет, а рука тянется иногда, вдруг повезёт.

Ещё этот собачий холод. Но холод уже давно, почти десять лет, и кажется, уже и не так страшен, как отсутствие света.

– А! Вы здесь, – сказал Жуков, зажигая свечу, стоявшую на полу у порога. Чтобы быстрее найти, конечно, для чего же ещё держать её у порога.

Дежурным привидением называл Жуков его. Маленький щуплый человек в старом белом халате, накинутом на плечи, сидел, сгорбившись, на подлокотнике кресла.

Марков Кирилл Иванович, хирург, каждый день вот уже сто сорок два года делал обход в своём отделении в местной больнице. А теперь, когда стало пропадать электричество, он не пропускал ни одну операцию, а уж роды отстаивал в верхнем правом углу от начала и до конца. Чуть что бросался вниз. Жуков часто видел его через стекло стоявшим рядом с другими у операционного стола. Черт знает, почему он его видел. Но руки Маркова вдруг прорастали в руки хирурга, будто одевались в них. Сам оперирующий при этом вздыхал или утирал пот со лба, видимо, ему казалось, что устал и что-то с ним не так. Но если после операции вдруг звучала шёпотом фраза "чудом спасли", то это чудо точно руки Кирилла Ивановича.

– Нет, руки у этого врача, Корнева, кажется, отличные, и чутьё есть, да только света мало, всё дело в этом, а когда ещё починят электростанцию. Дизель у вас старый, – говорил Кирилл Иванович, когда Жуков ночью выходил на улицу, жадно втягивал холодный воздух.

Они часто прогуливались возле больницы, по тёмной аллее, заросшей старыми кустами сирени. Жуков в накинутом на плечи пальто, Марков – в накинутом на плечи халате.

– Ну что вы, мне не холодно, вот уже сто сорок два года не холодно, – улыбнулся он мельком. Его светлые глаза подслеповато щурились, но всего лишь по привычке, очки он больше не носил. – Да и халат ношу только для того, чтобы вопросов не вызывать, если вдруг кто увидит.

Жуков рассеянно смотрел в потрескавшийся асфальт под ногами, на облачко пара от дыхания, на полупрозрачного Маркова, похожего на это облако пара. Ответил:

– Говорят, электрики не могут разобраться, почему свет гаснет. Они вроде бы только починят, включат, а свет тут же мелькать начинает и с каждой минутой всё тусклее становится.

К Маркову теперь он привык. Это в первый раз молча и ошалело смотрел на человека в белом халате, вдруг появившегося дома, возле него, в кресле. Тогда Марков не дал ему подписать заявление брата об эвтаназии. Долго отговаривал, произносил правильные фразы.

– Да вы ничего не понимаете! – рявкнул Жуков в конце концов. – Он попросил меня. Попросил. И я его понимаю. Молодой, ему жить бы да радоваться, а тут инвалидность, речи почти нет, у него ведь невеста молодая. Да почему вообще я должен это решать? Как своими руками это подписать? Что за закон нечеловеческий какой-то. Нет, он, наверное, человеческий по отношению к брату, а я? Мне что делать? Но он сам попросил, понимаете вы или нет?

– Он не хочет вас обременять, всего лишь, – оборвал его врач-привидение, – брат боится быть в тягость.

– Да с чего вы взяли, что он мне будет в тягость?! Ничего не понимаю! – возмутился Жуков.

– Вы меня не слушаете. Я сказал, что он так считает, – и исчез.

Растворился в воздухе прямо перед носом. Если перед этим Жуков ещё мог себе сказать, что сам моргнул, перевёл взгляд, и человек этот в это время и пришёл, то теперь задумался, вспоминая и повторяя имя, которое назвал гость, представившись.

Спросил сегодня у лечащего врача, у Корнева.

– Где вы могли о нём услышать? – улыбнулся Данил Алексеевич. – Разве что байки о Маркове уже вышли за пределы больницы. Хирург от бога был, в начале двадцатого века чудеса творил с тем ещё инструментарием. У меня есть старый учебник по хирургии с его пометками. Нашёл в шкафу, когда свечи искал. Пользуюсь, знаете ли. Особенно, теперь, когда приходится обходиться без техники и электричества. – Тут врач помрачнел и добавил: – Но как чудеса творить, книжка не объясняет. Брату вашему только чудо поможет. Или электричество появится. Вы почему не подписали эвтаназию? Ведь перед тем, как уйти в кому, брат просил вас?

– Просил, – кивнул мрачно Жуков и выпалил, впившись взглядом в усталое лицо врача: – А Марков сказал, что надо подождать.

– Марков? – повторил тот. – Ну, вы даёте. Разве можно так шутить. Серьёзное дело, а вы... оперируете какими-то сомнительными доводами.

И пошёл по коридору, сунув руку в карман, другой рукой поджав журнал.

Жуков опять подумал, что не вправе решать за брата. Разве он имел право думать за Алёшку? Он только передатчик его решения, он его рука, которая ещё месяц назад подписала бы это заявление. Ему опять стало легче – от решения, за эти два месяца впервые стало легко. Хоть что-то стало ясным. Это ясное было с ужасным привкусом, с ним не хотелось мириться, но оно было неоспоримым – он не имеет права решать за брата.

Жуков сейчас смотрел на Маркова, застывшего в кресле.

– Вы знаете, – сказал Кирилл Иванович, – я всё думаю о ваших словах. Что никто не знает, почему нет света.

Жуков прошёл от двери и сел, как был – одетым, с подсвечником на коленях. Он чувствовал себя выжатым, пустым. Эти десять лет, и правда, будто прошли в темноте. Кажется, даже днём свет был не таким, как прежде.

– Солнце. Что-то такое с солнцем. По-научному пишут, что тёмных пятен нет совсем, что давно превышены какие-то минимумы каких-то господ учёных. Но что мне эти фамилии. Даже днём свет кажется не таким, как раньше. Будто призрачный. Вот и вас вижу. Призрачный свет и призраки среди белого дня. Может, конец света так выглядит?

– Но при чём здесь тогда подстанция? – пожал плечами Марков. – Впрочем, я ничего не смыслю в законах физики, только то, что пострадавшего от электротока надо сначала отсоединить от напряжения, иначе откачивать придётся и тебя, и пострадавшего. А может, уже и не придётся.

– Думаю, слишком велика нагрузка. Все пытаются отогреться. Этот холод. Повезло тем, у кого камины и печи. Многие взялись перестраивать дома.

– Десять лет тянется всё это, а они только взялись.

– Люди до последнего надеются на лучшее, – тоскливо улыбнулся Жуков, его худощавое лицо стало ещё жёстче, а в глазах стояла беда, как у бродячего пса.

Но он улыбнулся, понял, что оттаивал постепенно, успокаивался, слушая Маркова, каждый раз он это замечал. Принятое полчаса назад решение торопило его, он уже думал, что придёт домой, поест и побежит в больницу. Ему опять казалось, что он преступно долго сомневался, а брат мучился в это время. Снова и снова всплывал вопрос – что там с ним, в этой коме? Может, он сейчас здесь рядом сидел, слушал. Да нет, он рядом с Лерой. А Лера... надо бы навестить её. Спросить, что она думала по поводу эвтаназии. Да как об этом спросишь? И брат просил не спрашивать её. Шёпотом лишь выдавил: "Она меня пожалеет. А мне её жалость не нужна. Я хочу быть с ней. По-настоящему. Нет".

– Вы что-то сказали? – вскинул Жуков глаза на Маркова.

– Я сказал, что вы опять забыли то, что я вам сказал. Ваш брат хочет жить. Но он боится быть в тягость вам всем.

– Вы считаете, у него есть шанс? – выпалил Жуков.

– Таким травмам нужно время. Ещё рано говорить. Ваш брат молод, и рубит сгоряча. И вообще я всегда был против эвтаназии. Есть случаи безнадёжные, не спорю. Но все люди разные, и решение может быть принято из каких-то не очень хороших побуждений, и даже не самим страдающим, а выдано будет за его решение.

– Ой, ну какие такие побуждения? У меня, что ли? Я ведь только могу подписать, больше никого у нас нет. Родители умерли давно. Невеста не стала женой. Кто? Только я.

– Да, но в нашей больнице редко эвтаназия применялась. И тут вдруг. Надо всё обдумать.

– У всех применяется, и здесь ничего особенного не произойдёт. Если человек сам так решил.

– Вот. Это главное. И лучше не обобщать, это в науке и учебниках можно, – быстро проговорил Марков, – и то частный случай в доказательство потребуют. А в жизни тем более, только частный случай. Никаких "у всех".

Сказал хмуро и исчез.

Жуков принялся мерить комнату шагами. Опять сплошные сомнения. "Сколько можно. Только всё решил. И опять он со своими разговорами. Знает ведь, что я места себе не нахожу. И ковыряет болячку". А с утра на работу, ожидает неприятный разговор с клиентом. Надо ведь было так случиться. Всю жизнь заниматься выпуском солнечных батарей, выйти на неплохой уровень, заключить контракт с автоконцерном по поставке и теперь наблюдать полный крах, просто потому, что солнце перестало светить, как раньше. Всем подавай дизели, печки и дрова. Кто мог предположить такой риск?

Но всё это оказалось ерундой, когда случилось несчастье с Алёшкой.

Влетел в бетонную стену дома из-за неизвестного автомобиля, "похож на фуру из старых фильмов" по словам Алёшки. Алексей торопился к Лере, ясное дело, по тёмной трассе. Так трассы теперь все тёмные, на уличное освещение уже никто не обращал внимание. Будто в каменный век проваливались. Пока днём ещё есть свет, люди похожи на людей, а ночью и не знаешь, кого встретишь. Призраки бродили, машины столетней давности носились по дорогам. В этой суматохе первых дней, когда светило отказалось светить как раньше, погибли родители. Скорые не справлялись с наплывом сердечных приступов, инсультов и суицидов. Отец ушёл первым. Инфаркт. А мама сильно переживала, что его ещё можно было спасти, но скорая так и не приехала. Через два месяца сердце не выдержало, ушла и она.

Жуков шёл по тёмной улице, вспоминал те дни, иногда оглядывался по сторонам. Это очень старая аллея, и дороги здесь не было никогда. А вот дальше будет двор, который стоял, как оказалось, на месте перекрёстка дорог, проходивших здесь лет семьдесят назад. Когда посреди спокойного двора выскочила из воздуха старинная легковушка, все оторопели. А потом лихорадочно принялись поднимать старые планы города. Везде навтыкали дорожных знаков, порой очень странных.

Жуков свернул в переулок. Здесь слабо светился дорожный знак с коровой. Пахло навозом. Наверное, навозом, чем так ещё может пахнуть. Но животных поблизости не слышно.

Вчера диктор говорил, что всё это ещё может закончиться, если солнечная активность восстановится. Но отчего-то не верилось. Казалось, что всё катится в тартарары.

Жуков улыбнулся вдруг. Совсем забыл, завтра у Лапиной день рождения. Захотелось увидеть её, просто сидеть, молчать и смотреть, как она торопливо заваривает чай и путается, кладёт сахар в заварник вместо чашки. Смеётся тихо и говорит:

– Я такая ворона.

Жуков выдохнул. Вспомнилось. Тихий быстрый её шёпот "...я так люблю тебя, Саша". Никак не забывался этот шёпот, её руки, плечи... Глупо расстались. Поссорились из-за пустяка, а помириться некогда было. Умер отец. И поговорили вроде бы. Но опять несчастье. После ухода мамы стало ни до чего. И это "ни до чего" длится до сих пор, будто ледниковый период какой-то затянувшийся. Будто холод этот ненормальный заползал внутрь его, Жукова. И там становилось всё темнее и холоднее. "Мало света", – твердил всё время Марков. А Жукову казалось, что это про него. Это в нём, Жукове, света мало, всё из-за него, и Алёшка из-за него, и Олю он не слышал из-за этой ледяной глухоты.

Дом Леры он отыскал быстро. Обычная многоэтажка, каких много. Здесь давно поставили дизель, и Жуков поднялся на лифте на седьмой этаж. Лера открыла не сразу. Удивилась и сказала:

– Привет, Саша, что-то случилось?

Жуков почувствовал неловкость. Почему? Он сначала сам не понял и машинально подумал, что надо было переодеться. Пришёл в гости, называется, небритый, в старом растянутом свитере. Мама вязала, он теперь не выбирался из него, тепло в нём... Да не в гости он шёл! Поговорить. О брате.

– Привет, Лера. Нет, просто зашёл поговорить, на сердце тоскливо, решил зайти, спросить как ты. Пустишь?

Лера посторонилась. Снимая пальто, Жуков отметил на вешалке мужское кашне и туфли. Хорошие туфли, очень хорошие. Алёшка больше спортивную обувь любил. "Зря пришёл. Ты ещё ничего не знаешь, а уже выводы делаешь. Как всегда торопишься", – оборвал он себя.

Прошёл в зал. Белый ковёр на полу, чёрная мебель и голубой диван, раскинутый на все подушки. На диване полусидел-полулежал мужчина в расстёгнутой куртке. Жилистый, невысокий, черноволосый. Исподлобья взглянул, кивнул:

– Малеев.

– Жуков.

– Мы учились вместе с Колей, – сказала Лера. – Садись, Саша.

Жуков сел на край дивана. Других мест, подходящих под "садись", в комнате не было. Кокетливая полупустая горка, диван, на стене телевизионная панель, и всё.

Малеев благодушен и одет, будто только что из ресторана. Взгляд его масляно плавал. Пахло спиртным, одеколоном и духами. На Лере тоже вечернее платье, простенькое, из тех, которые стоят как автомобиль представительского класса. Она была какая-то напряжённая, чужая. Но виделись всего пару раз, как можно судить о человеке. Красивая девчонка, русые волосы до пояса, Алёшка любил, а что ещё ему, Жукову, надо?

– Пожалуй, я пойду. – Малеев встал, шагнул к Лере.

Она отошла быстро. "Поцеловать хотел явно, и явно поцеловал бы, если бы не я. Вот дурак, зачем пришёл".

Жуков быстро встал, решив уйти раньше Малеева.

– Я не вовремя, извини, Лера, – сказал, – ничего срочного. Созвонимся как-нибудь.

Быстро прошёл в коридор, оделся, и уже в захлопывающуюся дверь прилетело вежливое:

– Саша, зря ты уходишь.

Жуков уже бежал по ступенькам, не став дожидаться лифта.

"Нет, красивая баба, что ей теперь одной сидеть? – думал он, язвительно продолжая мысль тут же: – Можно бы, конечно, немного погоревать, хоть для приличия. А кому оно надо, это приличие, действительно. К тому же, бывает, так накроет, что не знаешь, куда деться, руки только и тянутся к предмету, которым накрыло. Но эти двое... нет. Знакомы они, чёрт знает сколько. Близко знакомы", – иронично и отстранёно пытался думать Жуков, выйдя на улицу и направившись в сторону дома. Но обида за Алёшку давила, мешала быть ироничным, Жуков выругался тихо, потому что стало больно.

И увидел, что рядом, подпрыгивая и нелепо взлетая, шагал Кирилл Иванович.

– Кое-как вас нашёл, – выпалил он, – заявление об эвтаназии подписано два часа назад, Александр.

– Как? – остановился Жуков. – Кто мог его подписать?!

– Жена. Валерия Сергеевна Жукова.

– Не может быть.

– Она предъявила все документы...

Жуков уже не слушал. "Так вот отчего они такие... праздничные. Смерть Алёшки будущую праздновали? Да зачем же... зачем, бог ты мой... чем он им помешал... такая страшная у них любовь, что ли? Ну, так любите, зачем добивать-то. Подожди, Жуков, вечно ты со своей доверчивостью. Алёшка твой компаньон, владелец двух областных филиалов... Чёрт... И Лера-холера окажется твоим компаньоном... и этот Малеев".

Жуков понял, что стоит напротив Маркова, зависшего в воздухе в полуметре над тротуаром. Кирилл Иванович внимательно всматривался в Александра.

– Надо в больницу, Саша, – сказал врач, утвердительно кивнув.

Жуков спохватился и побежал. Бежать далеко, думал он, перепрыгивая через лужу. Лера жила на другом конце города. Метро не работало уже лет десять, автобусы ходили редко, и так поздно тем более их не дождёшься. А такси можешь вызвать с того света. Но вызвать, похоже, придётся.

– Алло... Речная, – Жуков покрутил головой, отыскивая приметы, потому что номеров домов не видно. – На углу, возле аптечного киоска. Да, жду.

Он стал ждать. Ходил и поглядывал на пустынную дорогу, злился, что вызвал. По этому поводу ходило много анекдотов, что такси пришло в прошлое, на эту же улицу. Все смеялись. С тоской во взгляде. И никто не знал, что делать с этим. Никто не знал, почему иногда было видно прошлое, почему не видно будущее.

– Будущее зыбко. Оно как слоеный пирог, – рассмеялся Марков, круживший вокруг в своём белом халате, – слишком много вероятностей. Ты его просто не различаешь, не успеваешь.

– Вот как, – задумчиво сказал Жуков.

Но уже думал не об этом. Он замёрз зверски, кутался в пальто, хотелось упасть лицом в подушку и уснуть. И не просыпаться до утра. Нет, он бы ещё нашёл силы дойти до Лапиной и упасть в постель вместе с ней, от этой мысли перехватило дух. Уже полчаса как можно было бы поздравить её с днём рождения. Вспомнилось, как на прошлый день рождения он перевернул на пол торт. Почему лезет в голову всякая ерунда и кажется такой важной, ты вспоминаешь её в мелочах и улыбаешься сам с собой?

Из-за угла вывернула новенькая "Лейла" на воздушной подушке. Она осветила всё фарами, лихо развернулась, люк распахнулся.

– Такси вызывали?

Жуков забрался внутрь, уселся на заднем сидении и закрыл глаза. Пятнадцать минут, не больше – до больницы, хоть отогреться успеть. Водитель женщина и не жалела талонов на обогрев салона. Теперь всё по талонам.

Маркова не было рядом, и это хорошо, наверняка Кирилл Иванович у Алёшки. Он быстрее обернётся, чем это такси.

Выскочив возле больницы, оплатив такси талоном на дрова, Жуков вбежал в приёмный покой. Синие стены... почему синие стены? Жуков побежал по длинному коридору. Открывал двери. Закрывал. Никого не находил. О! Кажется, люди. В узкой тесной комнате, белой и светлой, сидели за столом четверо в белых халатах.

– Подскажите, пожалуйста, где Корнев? Врач Корнев?

Все четверо обернулись к нему.

– Кофе остыл, – сказала миловидная женщина в очках.

– Спирту мне плесни, Сергеев, сегодня обошлось без покойников, это надо закрепить.

– Чего вам, товарищ? Корнев? Кто знает Корнева? В какой палате?

– Да нет у нас такого, – пожала плечами женщина. На кармане её халата виднелся шильдик "Смирнова Е.И."

– Екатерина Ивановна, помогите! – уставился на неё Жуков.

– Елена Игоревна. Чем же я вам помогу, если такого больного нет?

– Врач, это врач. Данил Алексеевич Корнев.

– Кто знает Корнева? – рявкнула Елена Игоревна, легко перекричав негромкий разговор, возобновившийся, как только выяснилось, что никто не знал больного Корнева. Женщина отвернулась к окну за сигаретами. Жуков подумал, что у неё красивая шея, наверное, это из-за короткой стрижки и симпатичного длинного завитка волос, оставленного на шее. Елена Игоревна со скептичной и любящей усмешкой сказала немолодому врачу напротив: – Зыков, хватит пить галлонами кофе. Опять будет тремор. У тебя жуткий тремор. Как будешь зонд ставить? Впрочем, этому у тебя можно поучиться, – рассмеялась она.

Зыков бросил на неё взгляд, улыбнулся. Между этими двумя чувствовался мостик. Как если бы они всё время шли по нему навстречу друг другу. Это чувствовалось во взглядах, жестах. Жуков опять вспомнил Лапину. Было в ней что-то такое же, с ней всегда идёшь навстречу, бежишь, не замечая чужих взглядов, так всегда с ней, как такое может быть.

– Леночка, всё, прекращаю, – сказал тихо Зыков, улыбнувшись блаженно, будто они здесь только вдвоём, – кофе, это всё, что меня держит на плаву после трёх ночи и двенадцати скорых. Этот, с ножом в спине, чуть не отдал концы. Налей мне, Сергеев.

– Сергеев, ты знаешь, Корнева?

Жуков переводил глаза с одного лица на другое. Измученные лица. Уставшие. Нет. Вымотанные, выжатые, как и он сам. Усталость, не проходящая, читалась на них.

– Корнев? Нет, всех знаю, Корнева не знаю.

– Ступайте, товарищ, как вас там, – Елена Игоревна встала и подошла, глаза её с тревогой смотрели на него. Она пробормотала: – Откуда вы здесь взялись, ничего не понимаю. Ну что вы, всё будет хорошо, каким-нибудь образом обязательно всё будет хорошо, вы идите, у вас очень плохой вид. Вам надо поспать. Видите, никто вашего Корнева не знает, значит, пока остаётся шанс, что с ним всё хорошо. Идите.

– Да-да, – Жуков смотрел в глаза этой женщине и думал, что все врачи немного колдуны, добрые или злые, разные, но вот она что-то говорила, а он даже не очень слышал что, а уже готов был ей верить. И вдруг спросил: – Какой год, скажите, ради бога?

– Тысяча девятьсот восемьдесят второй, чудик, – улыбнулась Елена Игоревна. – Идите домой, поспите. Приходите утром. Я поищу вашего Корнева.

Он сначала сказал "не надо", потом просто поблагодарил, пошёл по коридору. Побежал. Выскочил на улицу. Вдохнул холодный воздух. Аллея плавала в клубах тумана. Из мертвецкой вышел голый человек и сел на лавку покурить.

"Всё перемешалось. А может, они всегда и ходили. Только я теперь их почему-то вижу. А времени нет. У Алёшки времени нет". Жуков опять нырнул в приёмный покой.

А приёмный покой будто уменьшился в размерах. Стало тесно, дымно от топившейся печи. Женщина, в пуховом платке, повязанном крест-накрест, и с лопатой, оглянулась:

– Ты откуда здесь взялся? Раненых привезли?

Она загребла лопатой угля, опрокинула в ведро, наполнив его одним махом. Понесла его куда-то к печи.

– Раненых? – повторил Жуков. – Неужели я опять не туда? Какой год, скажите, пожалуйста?!

– Да ты никак в горячке! Сорок второй, парень, сорок второй, если тебе от этого полегчает. А выглядишь ты здоровым. Бери лопату быстро! Мне надо до врача, может, он освободился, операции всю ночь.

Жуков машинально схватил лопату, ширкнул, подхватил угля, отправил в ведро. Опять, и ещё раз, и ещё. Ведро в топку. Полусумрак и гудение огня в топке. Шарканье лопаты. Плечи и руки превратились в одно, затяжелели с непривычки, движения становились всё размереннее.

Раздался длинный протяжный звук. Нечеловеческий, утробный, жуткий. Что это? Оглянулся. Огромная палата терялась в темноте. Коридор, вестибюль – всё заставлено койками. В отсветах пламени видны были ближайшие койки. Опять длинный протяжный звук. Какая в нём боль. Печь гудела ровно. Жуков пошёл между рядами. Люди, люди, люди. Сколько их тут. Иногда измученный лихорадочный взгляд утыкался в него.

– Скажи, чем я могу помочь, мужик? – прошептал Жуков.

– Пить...

Жуков бросился назад. Возле печи он видел ведро с железными кружками. Вернулся, стал поить. Раненого стало рвать.

– Господи, я же не хотел, – неожиданно для себя заплакал Жуков.

– Дурень, ему нельзя, пока нельзя, – рявкнул грубый голос над ухом.

Мужчина в белом халате, медсестра и бабуля в шали оттащили Жукова.

– Уходи отсюда, откуда ты взялся, поезд пришёл, проход нужен, – сказал врач, пропахший табаком и карболкой. В свете одной единственной лампы видны были пятна по его халату. "Кровь. Откуда я знаю, что карболкой?" – подумал Жуков.

За окном слышался шум большой машины, будто лязг многократно сдвигающихся в сцепке механизмов.

"Поезд, наверное, сорок второй ведь, война. Неужели раньше здесь была станция?" Из коридора появились двое с носилками. Врач бросился к ним, шумнув вполголоса на Жукова:

– Уходи! Или иди к поезду, помогай! В дальний угол несите, там койки освободились сегодня!

– Доктора! Доктора быстрее, кончается мужик!

Таскало двое. Жуков бросился к поезду. Хотелось помочь. В глазах стояли койки, койки, много коек, и глаза, глаза в темноте, и в каждых глазах боль, но не только она, "жить хочется" – ещё в них. "Алёшка ждёт. Вот только хоть одни носилки унесу", – лихорадочно думал Жуков, хватаясь за поручни. А огромная махина поезда выпустила пар и исчезла.

Стало тихо. И пусто.

Руки ещё помнили ощущение холодных мокрых поручней. Приёмный покой светился зелёным неоном "Вход".

Жуков опять ошалело кинулся внутрь. Побежал по знакомому коридору.

– Ну, где вы так долго?! – показался из стены Марков.

– Долго рассказывать, – отмахнулся Жуков и побежал к кабинету Корнева.

Отшатнулся. Потому что дверь открылась, и вышел мужчина. Что тут такого? Скорые прибывали порой каждую минуту, посетителям здесь не удивлялись, их гнали, потому что они посторонние и мешали работать. А этот будто в гости пришёл, кофе попить.

Следом вышел Корнев. Он торопливо пожал руку посетителю, сказал:

– Всё будет хорошо, Евгений Викторович. Не беспокойтесь. Значит, мы договорились насчет дизеля? Точно будет?

– Завтра всё будет в лучшем виде, – заверил его посетитель, застёгивая короткое полупальто.

Они разошлись. Врач скользнул взглядом по лицу Жукова. Тот выкрикнул:

– Я против эвтаназии, Данил Алексеевич! Валерия не имеет права подписывать ничего, она никакая не жена.

Корнев смотрел устало. Вздохнул, сухо кивнул и быстро пошёл по коридору в обратную сторону, сказав спокойно:

– Мне некогда. Срочно вызвали в операционную. Подождите, пожалуйста, господин Жуков, мы всё обсудим. Подождите.

И врач быстро вошёл в лифт.

Жуков посмотрел на Маркова:

– А если в операционной Алёшка?!

Тот мрачно покрутил головой:

– Его достаточно отключить от системы. Разве только на органы... Кома искусственная ведь. Так теперь часто делают, вводят в кому, чтобы пациент не мешал лечению, кормить, поить не надо.

"На органы. Кома искусственная". Ноги стали ватными от ужаса, охватившего в раз. Алёшку на органы. Конечно, молодой, здоровый... Да что же за гадство такое, и ничего он в этом проклятом коридоре поделать не может! И, как назло, сегодня свет есть, тусклый, мигающий, но есть. Операцию никто не отложит.

– Свет, где здесь свет отключается, Кирилл Иванович?!

– Рубильник в подвале. Подождите! Это нехорошо. Операция ведь. Даже если там Алексей... он может оказаться... Или не Алексей, а кто-то другой, какая разница. Нельзя свет отключать, нельзя, Саша!

Жуков уже бросился было в подвал. Но остановился. Зажал лицо руками. Марков мрачно посмотрел на него, нырнул в стену, руками вперёд. Он никак не мог привыкнуть к этому проходу, к штукатурке, кирпичу, арматуре, к несчастным душам, которые никогда не выходили на свет, были и такие. Они жили здесь. Их неумолчный шорох и вздохи, и разговоры – к этому невозможно привыкнуть, души вспоминали только то время, когда жили. А что ещё вспоминать?

Кирилл Иванович добрался до операционной. Вошёл, отряхивая халат, хотя, что там отряхивать, это всё лишь видимость, он призрак. Как ему удавалось в руках иногда держать скальпель, он и сам удивлялся. Но так хотелось помочь, что больше ни о чём и не помнил, брал и делал.

Марков подошёл, зачем-то вытянул шею из-за оперирующего Корнева. Он часто забывался и вдруг поступал как обычный человек. А он привидение, обычное привидение. Может летать, если это можно так назвать.

На операционном столе лежала женщина. Инфаркт, её спасут, сегодня спасут.

Марков заторопился к Жукову.

По пути заглянул в палату к Алексею. Парень лежал, вытянувшись под одеялом. Лицо строгое и красивое. Всегда нестерпимо жаль, когда живое становится мёртвым. Но этот ещё может пожить, почему-то видится возле него призрачная славная девочка, должна быть у него дочка, далеко в будущем. "Ну, так с такими переломами на ноги быстро не встают. Только любовь. Да, только она, когда врач уже всё, что мог, сделал. Забрать что-то из рук смерти можно только с любовью. Она у него будет". Марков улыбнулся и поспешил назад.

Жуков сидел на кушетке в коридоре, уткнувшись лицом в ладони. Марков сел рядом.

– Там не Алексей, – сказал он. – Думаю, всё будет хорошо, и мы сюда пришли вовремя. Вы сейчас напишете отказную, и дело будет остановлено. Алексея надо забрать отсюда, ему нужна будет сиделка, лучше – опытная хирургическая сестра. Впрочем, может, сейчас это как-то по-другому называется.

– Я напишу, – сказал Жуков. – Мне не даёт покоя этот посетитель, и ваше "на органы". Кто будет следующим? Откройте мне кабинет, Кирилл Иванович.

Марков исподлобья взглянул на Жукова, потом на дверь. Покачал в сомнении головой. Но замок щёлкнул.

Жуков решительно встал и вошёл в кабинет. Стал светить фонариком по столу, фонарик он теперь всегда носил с собой. А Марков висел у него за спиной.

– Думаю, это нехорошо, – тихо сказал он, – вы правы, здесь делаются плохие дела. Но нам нельзя рассказывать, понимаете?

– Не рассказывайте, уходите, – ответил Жуков, разбирая бумаги, папки. – Дизель, о каком дизеле шла речь?

В ежедневнике стояла запись. "Жуков А. П. – 10.00". Десять утра, значит. Время ещё есть. А это что? "В 13.00 – дизель". Ставить будут дизель. Только вот где? Почему не верилось, что в больнице? Почему-то не верилось. Дизель стоил хороших денег, а у него сегодня хорошая сделка, должно быть. Такие дела за просто так не делались.

Жуков взглянул на Маркова, тот отвёл глаза. И исчез. Однако голос его сказал из темноты, разгоняемой фонариком:

– Я не должен, я и так многое сделал, что не должен был делать. Спасать, но не осуждать.

– Кирилл Иванович, простите ради бога, но и я, и вы меня поймите, я-то человек, я не могу иначе, ведь ещё другие люди вляпаются в это. В грязь. А так нельзя, не по-людски, такое ведь дело решается, жизнь человеческая. Вы посмотрите за Алёшкой. Я боюсь, как бы они раньше его не повезли, пожалуйста, посмотрите!

– Да-да, Саша, я к нему, – донеслось глухо из толщи кирпича.

Жуков больше ничего не нашёл. Да и не умел он шариться по чужим столам. "А кто умеет? Ты думал, прямо на столе тебе всё и разложат: и про органы, и про эвтаназию, и про дизель", – злился он. Навалились апатия и страшная усталость. За Алёшку он был пока спокоен, раз Марков не появлялся, значит, там пока спокойно.

Жуков сел в кресло Корнева, взял чистый лист из принтера. Стал писать.

Открылась дверь, и вошёл Корнев. Он мрачно окинул взглядом кабинет. Встретился со злым взглядом Жукова. Тот сидел в его кресле и смотрел в упор.

– Что вы тут делаете, господин Жуков? – усмехнулся раздражённо Корнев, придавливая с усилием подкативший к глотке гнев.

– Искал чистую бумагу, пишу отказную от эвтаназии. Кабинет оказался открытым, – неожиданно для себя очень легко соврал Жуков. Поставил подпись. – Написано.

– Открытым? Я совсем заработался, – сказал Корнев, напряжённо вглядываясь в лицо сидевшего за столом.

Тот протянул заявление.

Корнев стал читать. Потёр устало лицо. Глаза его деловито перебегали по столу, по рукам Жукова, по папке. Думал лихорадочно, внешне оставаясь усталым и спокойным: "Что он тут высмотрел? Нашёл что-нибудь? Чёрт... И поднять шум будет нехорошо. Подумают, я что-то здесь скрываю. Нет, нельзя поднимать шум. Ведь если вызвать полицию, чтобы вывести этого Жукова на чистую воду, полиция начнёт разбираться, Жукова станут расспрашивать, а это не нужно".

– Как мне надоела ваша семейка, – сказал он, – надоело всё. Ты вот, Жуков, на меня как на подлеца смотришь, в бумагах моих роешься. А я должен таких, как твоя невестка, выслушивать. Не нужен ей твой брат.

– Она не невестка, – отрезал Жуков.

– Это ещё доказать надо. Но и по судам таскаться потом из-за вас я не хочу. Забирай своего брата. Из комы я его выведу. Проведу терапию восстановительную, и забирай. Но пока он даже не инвалид, это растение. Кормить, по нужде ходить, всё с чужой помощью. И перспектив никаких.

– Понятно, разберёмся, – хмуро сказал Жуков.

Но как будет разбираться, он плохо представлял. Только это, как с горы его ехать учили, на горных лыжах, маленького, ещё лет семь ему было. Забросили на самую гору, на подъёмнике, поставили на лыжи. Он посмотрел вдаль, далеко видать, город на горизонте как на ладони. И ехать отказался. "Ты, Сашка, под ноги смотри, будем метр за метром преодолевать, а вдаль потом смотреть будешь, когда научишься. Когда трудное позади, даль она красивая, а сейчас пока страшная, но это пройдёт", – сказал тогда его инструктор. Так и пойдём, Алёшка, метр за метром.

Капитан положил заявление Жукова на стол.

– Никаких доказательств, одни слова. Даже чьи слова, не известно. От кого слышали про органы-то, Александр Петрович?

– От хорошего человека, – усмехнулся раздражённо Жуков.

Но не говорить же, что человек этот – привидение. Оставалось сорок минут до прибытия дизеля. Куда-то. Куда – не известно. Жукову было интересно узнать, а вот капитану нет. И они полчаса уже препирались по этому поводу.

– Вы не представляете, сколько у меня подобных заявлений, все будто решили одновременно в этом мутном конце света рыбку половить. Ещё это прошлое... едешь на задержание, а там прошлое вовсю. Никаких следов тебе. Как в такой обстановке работать, скажите?

– Да, света мало, – машинально ответил Жуков.

– Вот именно. Правда, лучше без этих философских оттенков. Просто мало света. Ясное дело, электростанции не справляются. Но заявление оставляйте. Будем разбираться.

Жуков попрощался и вышел. В который раз пожалел, что его старенький "Летучий голландец", как его называл Алёшка, стоял на приколе, не было запчастей. Поехать бы к дому Корнева, да к часу не успеть. Наверняка ведь он себе дизель выторговал. Не для больницы точно старался. В голове выстраивались картинки, какой ценой выторговал. Даже замутило. "Но одни слова... да, одни слова".

Жуков пошёл пешком. Странное состояние. Не хотелось ничего. Долгое время будто бежал, бежал, пытался что-то решить. Решил. Алёшка будет дома. Никакой, но дома. Это пока главное. А дальше что? Дальше пустота. Для него, Жукова, ледяная пустота. Понял, что идёт мимо редакции, где работала Лапина. Столько раз вспомнил про неё в эти дни. Взять и позвонить? Достал телефон:

– Оля, здравствуй.

– Здравствуй, Саша.

Зачем-то дёрнулось глупо сердце. Жуков улыбнулся:

– Иду мимо, дай, думаю, позвоню. Ты как?

– Нормально.

– Давай, Оль, встретимся.

– Давай, Саша.

Жуков провёл ладонью по лицу. Моросило. Сеялось и сеялось из туч. Тянулись серые дома, похожие один на другой. Жёлтый ясень ронял листья. В серой пелене дождя дерево казалось солнечным. Листья кружились и тихо падали.

"Так всегда бывает после заморозков, теперь очень рано заморозки, листья падают сами по себе, и ветра не надо". Александр обернулся на солнечный ясень. В этом сером дне хотелось его видеть и видеть. Жуков шёл некоторое время задом наперёд. Улыбался. Не хотелось отпускать взглядом этот ворох солнечных ярких пятен.

Задраил люки и лег на дно

Машину заносило на поворотах. Ковалёв спешил, злился. Нет, поздний звонок шефа не разбудил. Аля, услышав в трубке голос Петрова, лишь грустно улыбнулась. Не услышать она не могла. Ну да, когда целуешься, это всегда так близко. А Петров рявкнул:

- Приезжай, Егор. Смена докладывает, что Шурик твой по пятому квадрату вот уже четверть часа шмаляет. А в квадрате пёс какой-то мечется, откуда он там взялся?!

- Где? - едва успел спросить Егор. - Шурик где?

- Где-где! В зоопарке.

Петров отбился. Да, пятый квадрат - зоопарк. Он Шурика там вечером и оставил. Что могло случиться?

- Надо ехать, - посмотрел на Альку Егор.

Она сидела на кровати, обхватив руками колени. Улыбнулась:

- Пусть всё будет хорошо.

- И так всё будет хорошо.

- С псом этим.

- А... да. Пса спасать надо, - Егор рассмеялся, потянулся опять к Але, завернул её в одеяло, - спи, я быстро.

Шурика привезли на реабилитацию месяц назад. Заключение гласило, что у андроида-охранника повреждена только задняя часть головы, восстановлению подлежит. Теперь положена реабилитация.

- Заказчик очень просит восстановить Шурика, платит хорошо, - сказал Петров, сам искоса следил за футбольным матчем на планшете. - Черти! Два-ноль.

- Какая реабилитация, Игорь Вениаминович, - возмутился Егор, - травма головы у андроида. Надо полностью мозг сносить и ставить новый, и то не факт, что безопасно. Боевой робот с травмой, а его в семью. Нельзя так рисковать.

- Там ребёнок очень привязался к нему, Егор. Ну, всё-таки специалисты заключение дали, что восстановление возможно.

- Возможно, но в семью нельзя, - упрямо повторил Ковалёв.

Сколько их таких прошло через его руки, нет-нет, да и срыв происходит. Они как люди, прошедшие через войну.

- С этим Шуриком не всё так просто, его часто брал с собой на охоту отец заказчика. Ты же знаешь, андроиды этой серии достаточно развиты и накапливают воспоминания. Год назад отец заказчика слёг, и Шурик часто был рядом с больным, в том числе и в момент смерти. В общем, семья не может с ним расстаться, и память Шурика желательно сохранить. Приступай, Егор. Наше дело маленькое, сделаем, что можем, выпишем рекомендации, а дальше пусть сами разбираются.

В офис Ковалёв заходить не стал, рванул сразу в зоопарк. Обычный зоопарк, старый, давно превратившийся в испытательный полигон для их отдела, андроиды-охранники на восстановление поступали чаще всего сюда. А где ещё тестировать андроида, не на людях же проверять его рефлексы. Ухаживай за слоном, перетаскивай удава на зимнюю квартиру, охраняй стадо оленят, отыскивай детёныша дикобраза и не прибей его ненароком.

Сейчас было темно, хоть глаз коли. По небу бегал прожектор. Стоял неумолчный крик, топот копыт, хлопанье крыльев и хохот гиен. Раздалась короткая автоматная очередь. "Холостые? Звук странный. Это хорошо, лишь бы ещё чего не придумал. Похоже, из слоновника своего палит", - подумал Ковалёв.

Пронзительно кричали перепуганные мартышки, издалека раздался рёв слона. Топот слышался из вольеров по правую руку, там, кажется, зебры, а дальше антилопы. Но в темноте легко спутать вольеры, свернуть не туда.

Слышно было, как автоматная очередь прерывается ненадолго, и снова раздаётся в ночи. "Будто квадрат расстреливает".

Ковалёв бежал на звук выстрелов, сиганул через забор, чтобы срезать. В темноте и мелькании прожектора плохо видно, он боялся перепутать вольеры. "Только бы не лужа с ондатрами", - подумал он. Но нет, не ошибся - приземлился на вытоптанную земляную площадку, оттолкнулся ладонями от сухой травы. Побежал дальше. В скользящем луче прожектора увидел домик. Пусто. Звери молча сновали вдоль ограды, туда-сюда. Лисы. Слышно было их быстрое дыхание.

В шуме послышался лай.

Сквозь треск выстрелов и крики животных вдруг раздался голос Шурика совсем рядом:

- Мимо.

Автоматная очередь.

- Е десять.

Опять пальнули.

- Подбил. Пират, отстань! - уныло сказал другой голос и тут же добавил притворно приподнятым голосом: - Ты опять выиграл!

"Мальчишка совсем", подумал Ковалёв, останавливаясь и переводя дыхание. А мальчишка спросил:

- Да где он у тебя?!

Злится пацан. В морской бой играют, что ли? Откуда они знают эту старую игру? Ковалёв дошёл до стены вольера. Разговаривали в соседнем, у слонов. Там Шурик и обитал обычно, вот уже второй месяц, там же часто его оставляли, в подсобке с мётлами и скребками. Робот сам уходил в спящий режим, сам просыпался, если было нужно. Недавно их отдел благодарил растроганный зоотехник за "новую технику", как он называл Шурика. Благодаря андроиду они не проспали появление на свет юной слонихи по имени Тоннка.

Выстрелы больше не раздавались. Собака не лаяла. Прожектор перестал метаться по небу. Ещё кричали, затихая, мартышки. Протявкала лисица.

- Давай ещё! - просительно сказал мальчик.

- Тебя искать будут, Антон, - монотонно сказал андроид.

- Ну, ещё разок.

Огромный слоновий вольер теперь освещала только луна, да сквозь деревья падал свет с центральной аллеи. Слонов не было поблизости, Шурик отогнал их, похоже, в закрытый вольер. Под навесом, у стога с сеном, сидели двое. Обычный домашний андроид-охранник серии ретро "Чубакка" и мальчик. Мальчик лет семи-восьми стоял возле андроида и что-то рассматривал на его широкой лапе-ладони. В руке мальчишки автомат. Возле Шурика тоже лежал автомат. "Хорошая имитация, бомбит так, что не отличишь от настоящего. Точно в морской бой играли", - подумал Ковалёв, подтягиваясь на первом ярусе пятиметровой ограды. Вскарабкался. Повис и спрыгнул. Из-за куста выскочил пёс. Белым пятном бросился в ноги. Ковалёв чертыхнулся, перешагнув через него.

- Пират, фу!

- Привет, Егор, - ровно сказал Шурик.

Мальчишка повернулся к свету. Сын заказчика? Его, наверное, уже ищут!

- Доброй ночи, Александр, - ответил Егор, подходя. Никогда не знаешь, на что сработает защита у этих ребят. Этот парень одной левой слона вырубит, ну, может, не слона, медведя точно. - У тебя гости?

Шурик был ростом под два метра. Он сидел на сене и смотрел на Егора почти в упор. Его маленькие пуговки глазки едва виднелись сквозь длинную шерсть.

- Гости. Антон гость. Мы смотрели зоопарк.

- Тебя, наверное, уже ищут, Антон, - улыбнулся Егор. - Пошли, я отвезу тебя домой. Да и животным тоже отдыхать надо, сколько они могут кричать, все животы, наверное, надорвали.

Мальчишка рассмеялся:

- Животы надорвали, - и вздохнул очень серьёзно. - Пошли. До свидания, Шурик.

Поднял оба автомата, свистнул пса, который и так крутился в ногах. Егор забрал у мальчишки автоматы и пошёл к калитке. Обернулся. Андроид погасил свет, ушёл в подсобку.

В машине Егор позвонил Петрову.

- Да, он со мной, - ответил он на вопль шефа "а мальчишка случайно не там?!" - Везу домой. Да, с ним всё хорошо. Играл с Шуриком.

Петров аж задохнулся от злости на это спокойное "играл с Шуриком", но уже через пару секунд расслабленно похвалил:

- Завтра отдыхай. Молодец, Ковалёв.

Уставившись на узкую дорогу, петлявшую среди леса в темноте, разгоняемой фарами, Ковалёв спросил:

- Во что это вы играли с Шуриком?

- В морской бой, - ответил сонно Антон с заднего сидения. Он скинул кроссовки и теперь лежал вдоль спинки.

- Пристегнись.

Щёлкнули замки. Антон зевнул.

- Это Шурик тебя научил?

- Да, он сказал, что в эту игру с ним играл дед.

- Скучаешь по деду?

Мальчишка промолчал. "Зря спросил", - подумал Ковалёв и сказал:

- Пусть память о нём будет светлой, подумай про деда и улыбнись. Дед на небе порадуется, что его вспомнили с улыбкой, а тебе станет легче. Какой он, твой дед, был? На охоту любил ходить? Истории охотничьи, наверное, рассказывал?

- Да... ещё дед блины жарил, толстые-толстые, с маслом. И яйцом. Говорил, с припёком. Наша Ипомея Игоревна так не умеет. Вкууусные.

- Да ты голодный, - усмехнулся Егор, - а я ничего не захватил с собой. Кто же думал, что на полигоне столько народа обнаружу. Блины, говоришь. Удивительный человек был твой дед, и на охоту ходил, и блинов нажарить, пожалуйста, и игру какую редкую знал. Я вот ничего из этого не умею. Похоже, придётся осваивать, а то и вспомнить про меня нечего будет. И что, ты прямо вот так ни разу у Шурика и не выиграл? В морской бой?

- Один раз! - сквозь сон ответил Антон и опять зевнул.

- Ты спи, приедем, разбужу

Возле дома заказчика стояло два полицейских микроавтобуса. На площадке за забором виднелись лопасти вертолёта. Едва мальчишка вышел из машины Ковалёва, как из ворот выбежали люди. Ковалёва о чём-то спрашивали, но внимательно выслушали лишь информацию о том, где найден мальчик и откуда сам Ковалёв. На этом интерес к нему пропал, и сонный Антон исчез за воротами. Вышла женщина и с улыбкой предложила напоить чаем. Ковалёв, уже сидя в машине, отказался и дал по газам.

Дома упал в постель и, засыпая, слышал, как Аля сквозь сон спросила:

- Собаку спасли?

- Спасли. С мальчиком Антоном в придачу.

- Это хорошо. Спи.

А он и так уже спал, только подумал "надо сыграть с этим асом".

Шурик сидел за столом. Егор мельком взглянул на него. Взрослые, казалось бы, люди, а заказывают в охранники таких вот смешных персонажей. В химчистку его после зоопарка придётся сдавать с этой шерстью. Солома и мелкий мусор застряли в гриве андроида. Но маленькие глаза цепко следили за ним, за Ковалёвым. Накапливает воспоминания, да. Ценная, значит, память у этого отдельно взятого чубакки. И его очень ценил дед Антона.

- Александр, нам с тобой осталось пройти пару тестов в тире, сыграть в одну игру, и будем прощаться. Поедешь обратно, туда, где ты и работал до травмы.

- Я рад, - стандартно ответил Шурик.

- Сегодня на улице дождь, слоны твои, наверное, стоят под навесом, и вряд ли ты там очень нужен.

Егор с интересом посмотрел на Шурика. Что скажет? Или пропустит ничего не значащую фразу? А, повторит окончание, но именно этого деду было бы достаточно, чтобы продолжить разговор, так они и разговаривали.

- Вряд ли я там очень нужен.

- Ты покажешь мне, как играть в морской бой?

- Да.

- Тогда я готов! Что надо делать?

Шурик развернул ладонь, что-то там нажал. Показал. На ладони размером с суповую тарелку светился мягко квадрат.

- Нарисуй. Здесь буквы, здесь цифры, - вслед за его словами поверху высветились буквы, слева цифры, - у тебя десять кораблей. Таких. - Появились картинки с кораблями и их количеством. - Расставь сам, например, так. Потом ты стреляешь. Если мимо - я стреляю. Очередь. Если попал, стреляешь ещё раз.

Егор кивал и рисовал на компе. Кажется, всё. Посмотрел на Шурика, тот ждал.

- Ты первый, - сказал Ковалёв с улыбкой.

В первый раз Егор выиграл через пятнадцать минут и заскучал. Потянулся в кресле, посмотрел в окно, всё также шёл дождь. Сегодня полагалось отработать в виртуальном тире часов пять. Виртуальному тиру дождь не помеха. Но дождь всегда действовал на Ковалёва расхолаживающе. Последнюю фразу Егор неожиданно для себя сказал вслух. А Шурик неожиданно ответил:

- В такую погоду хорошо посидеть у камина. Но побродить по промокшему лесу тоже бывает неплохо.

Словарный запас хозяина-деда. Прозвучало как-то вовремя. Ковалёв уютно поёрзал в кресле и, рахитично выпятив живот, стукнул по кнопке.

- Давай ещё разок, Саш.

- Давай, Егор, - Шурик тряхнул гривой, оскалился-улыбнулся. - Теперь ты начинай.

- Е два.

- Мимо.

- И девять.

- Мимо.

В этот раз прощупывали они друг друга долго. А потом Шурик в два счёта разбомбил Ковалёва под орех. Егор настырно сказал:

- Ещё раз.

И опять Шурик его разбомбил. Ковалёв некоторое время молчал, сопел. Потом взял и один кораблик не нарисовал. Такой кораблик-призрак. Однопалубный. Маленький Летучий голландец.

В этот раз они застряли надолго.

- Не понял, - проворчал Егор, когда пошёл второй час игры, - я уже почти всё у тебя прощупал. Где он у тебя?!

Шурик поднял на Ковалёва свою морду в шерсти и улыбнулся:

- Я задраил люки и лёг на дно. Ты тоже хорошо спрятался. Твой ход, Егор.

"Задраил люки и лёг на дно он, - проворчал про себя Егор. - А дед был говорун ещё тот". И бросил вслух:

- Б семь.

- Мимо.

- Лежим себе на дне рядом, значит, постреливаем, - прищурился Ковалёв. - Тупая игра! Есть у меня одно подозрение, карты на стол, в общем! - скомандовал Егор, незаметно вставляя своего Летучего Голландца. Чтобы сохранить лицо, конечно, для чего же ещё. И развернул комп к Шурику.

Шурик в ответ развернул ладонь. Вот он, его кораблик, светится как раз в том углу, куда Егор собирался стрелять в следующий раз. Зараза, обидно.

- Ещё раз!

В этот раз они просидели два часа. Под конец Ковалёв, зевая, методично расстреливал Шурика в остававшиеся пустыми клетки. Шурик тоже постреливал теперь по порядку. Обрывать игру Ковалёв не торопился, решил довести до логического конца. Но в какой-то момент вдруг понял, что если вот сейчас не вставит своего неуловимого Голландца и не сдаст его, то хана, придётся краснеть. Последняя возможная гавань. Он торопливо стукнул по кнопке, вставил недостающий корабль и мрачно сказал:

- Потопил.

Шурик кивнул. Показал ладонь. Да, так и есть, пары ходов не хватило, чтобы добраться до него. Егор с интересом рассматривал корабли андроида. Ничего особенного, что тут может быть особенного?! И проигрыш тоже может быть. Но выигрыш должен бы случаться чаще! Чёрт, если только Шурик не заныкал свой корабль, также как и он сам... Ковалёв озадаченно посмотрел на непроницаемое лохматое лицо Шурика. Спросить? Но и спрашивать означало признаться в собственной слабости. Или не означало...

- Ладно, на сегодня хватит, - сказал Ковалёв, отъезжая рывком от стола. - Отправляю тебя на прежнее место службы. На неделю.

Про себя подумал: "Это будет такой тест. Если всё пройдёт хорошо, так и запишем, что реабилитация и тестирование прошли успешно".

Шурик встал. Высокая его фигура нависла над Ковалёвым. Тот кивнул.

- Ну, вот и хорошо. Отвезу тебя сам после обеда.

Отвезти самому у Ковалёва не получилось, да это и не важно. Вспоминая о Шурике, он теперь лишь посмеивался. Вот два дурака, сидели, играли, с важным видом. А у обоих по кораблю однопалубному, оказывается, припрятано было. Уже поздно ночью Ковалёв не выдержал, зашёл по удалёнке в память Шурика. Последний однопалубный чубакка выставил почти одновременно с окончанием игры. Сам этот приём придумал? Или дед-хозяин так играл?

- Ну что, умник, - хмуро сказал шеф через два дня, вызвав Ковалёва, - отпустил раньше времени Шурика, теперь объяснительную писать будешь. И искать отправляйся.

- Что случилось? - Ковалёв остановился посреди кабинета.

"Куда он мог деваться? Ну да, в прошлый раз ему голову проломили. Говорят, грабители. Опять грабители? Не знаю, охранник только охраняемых так близко подпустит".

- Нет его. Займись, нам придётся объяснять, почему мы выпустили андроида, если он что-нибудь натворит. И выясни, кто ему проломил голову...

- ... в первый раз? Сам думаю. Да. Решил, что не наше это дело, пусть у разработчиков серии об этом голова болит.

Петров задумчиво кивнул.

- Да, дело с дрянным привкусом, я бы сказал. Не удивлюсь, если из-за наследства деда всё и началось.

- Думаю, так и есть.

- Мало того, заказчик говорит, что не собирается тратить деньги и время на поиски железяки, сами разбирайтесь, раз не справились. Такой вот оборот. Но мы-то с тобой знаем, что Шурика надо бы найти. В любом виде...

Егор вышел. Как он мог так ошибиться? Шурик сбежал? Перед глазами стояло лохматое флегматичное лицо андроида. Никаких лишних движений, суеты, сбоя. Ничего. Зачем ему бежать? Если бы была рутинная работа, спокойная обстановка в доме, зачем ему бежать? Кажется, есть телефон Антона...

- Антон? Здравствуй. Это Ковалёв. Помнишь, ночью я тебя подвозил домой, из зоопарка. Где чубакка, Антон?

- Чубакка ушёл. Без головы! - выпалил мальчишка, рядом послышался голос, и в трубке пошло "занято".

Надо же, оборвали разговор. Чубакка ушёл. Без головы! Что за бред? Кто-то решил, что недоприбил в первый раз? Обычный взгляд на необычные вещи - решить, что такого андроида можно лишить памяти, лишив его головы. Но где он может быть, чёрт побери? И связь внутренняя с андроидом отключена, как и всегда, когда передаёшь охранника хозяину. А иначе как? Хозяин-то должен быть один...

Ковалёв сидел в машине и задумчиво рисовал квадрат, в нём корабли, медленно заштриховал его косыми линиями. "Только зоопарк и лес. Куда они ходили с дедом на охоту? Дед болел уже, значит, где-то недалеко. Где можно побродить в удовольствие? Хоть и не верится, но вполне возможны эти гуляния прямо за их оградой. В бывшем городском парке. Там, на пруду, до сих пор утки гнездятся, а зайцы и раньше дорогу вместо котов перебегали".

Через полчаса Ковалёв уже выходил из машины перед воротами парка. Здесь, если пойти по главной аллее, а потом свернуть в сторону реки, в глубине леса, посреди дубовой рощицы, была сторожка лесничего. Правда, роща сгорела в прошлое лето, отдыхающие, кажется, стояли здесь лагерем. Наверное, и сторожка сгорела.

Через пару километров петляния по дорожкам парка, по лесу, стал слышен стук топора. Тюкало всё ближе. Вскоре открылся старый пал, заросший клочками травы. Между сгоревшими деревьями виднелся сруб, пахло сырым деревом и гарью.

Ковалёв рассмеялся. На крыше сруба сидел безголовый лохматый Шурик. Он поднял лапу в знак приветствия.

- Привет, чертяка, - сказал тихо Егор.

Шурик прошёл по крыше, провис на руках со стропила, спрыгнул. Мягко спружинил, пошёл прямиком к Ковалёву. "Прекрасная координация, - отметил машинально Егор, шагнув навстречу, - я с головой, спускаясь с этой крыши, проиграю ему по всем пунктам".

На обрубленную фигуру чубакки больно было смотреть, и Ковалёв тихо спросил подошедшего Шурика, невольно скользнув взглядом по круглому срезу с разъёмами на месте шеи:

- Как ты?

Шурик пальцами показал, что всё ок. Встал вполоборота к Егору. Как если бы человеку не хотелось говорить о том, о чём его наверняка хотят спросить.

Они помолчали. Сожжённые дубки качались чёрными свечками. Взметалась зола под ногами. Из дома выглянул седой, коренастый мужик, он оценивающим взглядом окинул их с Шуриком и приветственно выставил ладонь. Ковалёв кивнул, опять перевёл взгляд на Шурика.

Покачал головой. Зло берёт, когда ничего не можешь поделать.

- Кто? Из-за наследства?

Шурик открыл свою огромную ладонь, и Ковалёв прочитал: "Ребята, помогите Чубакке. Я не знаю, кто вы, но если андроид показал вам это письмо, то вы те, на кого можно положиться в трудную минуту. Боюсь, когда я сдохну, ему придётся нелегко. Семья моя перегрызётся из-за наследства. Наследство оставляю на Антона Панина, внука. С уважением, Панин Алексей Петрович".

Ковалёв исподлобья посмотрел.

- Который из братьев?

Шурик выбросил вперёд руку с двумя пальцами.

"Младший, значит. Что и следовало доказать, потому что вот так легко снять ему голову может только кто-то свой. Ну, за причинение вреда андроиду у нас не судят, а жаль. Всё-таки Шурик не пудинг какой-нибудь, чтобы башку ему так запросто отпиливать. Нда. Теперь всё гораздо сложнее, поедет ли Шурик со мной. Если сейчас не удастся усадить его в машину, то придётся сюда возвращаться с помощью. Только бы не спугнуть, убежит куда-нибудь в дебри, ищи опять".

- Я не юрист, но всё узнаю, - сказал Егор. - И сделать это можно только в юридической конторе. Садись в машину.

Шурик не шелохнулся.

Ковалёв представил его невозмутимую флегматичную морду, вздохнул и пошёл к машине. Попробуй этот танк сдвинь, если он упёрся. Дохлое дело, лучше вернуться с ребятами.

Егор выбрался из парка.

Уже на подъезде к офису позвонил шеф:

- Панин заказал уничтожение андроида с неадекватным поведением. Предъявлена запись камеры видеонаблюдения, где Шурик твой убивает бродячую собаку, забравшуюся в частное владение. Плохо убивает, жесть, а не запись.

Егор тормознул на обочину. Зло, но не очень уверенно, сказал:

- Откройте инет, Игорь Вениаминович, наберите косплей. Имеются под заказ костюмы всех героев всех серий "Звёздных войн". Пса вот жалко, ведь точно прибили.

- Докажи, что это была инсценировка, умник, - устало парировал Петров. - И про мотив не забудь.

- Я нашёл Чубакку. Без головы. У него есть письмо от деда, отца заказчика, и его обращение с просьбой помочь андроиду в деле с наследством Антона, внука. Дед подозревал, что в семье возня с наследством будет. Приеду, набросаю точную копию письма. Похоже, само завещание хранится в андроиде. Но вы же понимаете, что этого андроида полностью памяти не лишишь, оторвав голову.

- И? Это не отменяет нашей с тобой ответственности, если запись не врёт. Если меня из-за него начнут таскать по судам, то мне плевать на него, Егор! Второй раз его точно никто восстанавливать не возьмётся. Особенно с обвинением в жестокости. И кто его будет защищать? Ты? У тебя много лишних денег на защиту какого-то серийного робота-охранника? Не думаю, что нам удастся уберечь его от пресса...

Егор отбился. Представил, как шеф орёт "Алло?! Ничего не понимаю! Бросил трубку, что ли?!"

Ковалёв вывернул руль, выехал на противоположную полосу, погнал назад. Было странное ощущение, с одной стороны, понимаешь, что от андроида с травмой можно ожидать, чего угодно, с другой стороны, он на это должен быть рассчитан - функции управления у этой серии не утрачивались полностью, робот должен был продолжать защищать, ущербно, конечно, но должен. Да и вообще - Шурик выглядел очень разумным... Тут Ковалёв заржал - "выглядел разумным"! Да хреново он без башки выглядел, никаким не разумным!

В ворота Ковалёв ввалился, как был, на машине, благо ворота давно никто не закрывал. Поехал по главной дороге, ветки старых голубых елей хлестали по окнам. Бросил машину уже на повороте к сторожке. Побежал по пружинящей хвойной подстилке. Корни выпирали из земли, Ковалёв споткнулся, чуть не улетев кувырком.

Выскочил уже в сумерках на поляну. В доме было темно. Чёрные обгоревшие стволы выделялись на сером небе. От дерева справа отделилась тень.

- Фух, чёрт, напугал, - сказал Ковалёв, отступив, было, назад. - Ты разве не у сторожа ночуешь?

Тишина. Лохматый остов Шурика качнул плечами в сторону Егора, как если бы посмотрел на него. И двинулся в лес. Егор тихо выругался. На сером небе хорошо было видно, что у Шурика нет руки.

Ковалёв пошёл за андроидом. Побежал.

- Подожди, Саша, - крикнул. - Что с рукой?!

Но лохматая фигура чубакки слилась с темнотой. Он просто растворился в ночи с этой своей проклятой шерстью.

Егор петлял между деревьями, но ничего не видел, и всё чаще налетал на них. Пришлось пойти тише. Вдруг понял, что идёт за Шуриком, но даже не представляет, правильно ли он идёт... Ни Шурика, ни движения. Шорох ветвей и травы. Ночная птица пронзительно вскрикивала.

Почему он не остановился и не ответил на его вопрос?

Озеро какое-то... Надо выбираться отсюда. Легко сказать, выбираться!

К машине Егор вышел уже глубокой ночью. Устало завёл двигатель. Мягко засветился экран телефона, сообщение. Сообщение подписано "Чубакка". А в письме квадрат от морского боя, с кораблями. Ну что за чёрт. Самое время поиграть... А кораблей девять...

Всё, спать. Хотелось только одного. Спать. Обхватить Альку, уткнуться в её мягкие волосы, которые вечно щекочут и мешают, и спать. Ну дураку же ясно, что в этой темноте не найти ни Шурика, ни кораблей его или что он там под ними понимает, ничего не найти...

Дома никого не было. Тихо, чисто, и вода не капает из крана, как пишут в модных романах. На столе лежала записка. "Уехала к маме. Поживу у неё. Я не обиделась. Ты же знаешь, я ей нужна, она совсем одна, а у тебя я утром ухожу одна, вечером спать ложусь одна. Маме я нужна. А у тебя я уже запуталась, зачем я здесь".

Ковалёв некоторое время сидел на кухне. Смотрел в стену напротив. Грязный, весь в траве и иголках. Посмотрел на ноги - где-то лужи нашёл в этом чёртовом парке, жарища такая стоит которую неделю. Промок, устал и замёрз. Замёрз и устал. И главное, делать с этим ничего не хотелось. Уснул, сидя. Проснулся, тряхнул головой, выключил свет и пошёл спать. Проваливаясь в сон, ещё пытался думать: "Без руки... он что? Себя полностью разберёт? На десять частей?! Алька, ну зачем, и главное, ведь у меня завтра точно не будет времени... а ты подумаешь, что мне наплевать, что тебя нет рядом... придурок, да что тебе эта обезумевшая железяка?! Шурик точно с катушек съехал... вот это и плохо, что съехал, надо брать ребят и искать... там дети днём на великах катаются".

Утром парк был оцеплен силами зелёных и волонтёрами. Территорию прочесали вдоль и поперёк. Искали взбесившегося андроида-охранника. И не нашли.

Ковалёв закрыл колонку новостей. В голове крутилась последняя фраза. "Волонтёры не оставляют надежду уже сегодня обнаружить андроида. Перешли к следующему квадрату, к лесополосе на западе от парка..." Квадрат.

Открыл сообщение от Шурика. Квадрат, говоришь. Ну, хорошо, пусть квадрат, и что? Что тогда означают корабли? Вот, например, этот в центре. Сторожка? Пусть - сторожка. Шурик уже без руки. А кораблей девять. Неужели собирать по частям придётся? Надо найти лесничего этого, поговорить...

Лесничего он нашёл в самой дальней аллее. Ковалёв медленно ехал по пешеходной части. Крутил головой по сторонам. Чем дальше вглубь парка, тем становились гуще дебри липовых и берёзовых рощ, заросших акациями. На одной из дорожек на машину бросился человек с кулаками:

- Ты что это вытворяешь, паразит?!

И задохнулся от гнева, когда узнал Ковалёва.

- Да как можно на машине?! Тут дети гуляют!

- Не ругайтесь, - поднял руки вверх Егор, смеясь и выбираясь из машины, - простите меня, ради бога, я чубакку ищу. Который без головы у вас вчера на крыше сидел. Очень срочно. Убьют его, если не я найду, а кто-то другой. Под пресс отправят, а мне кажется, что из-за нас, из-за людей, он творит странное.

Старик недоверчиво уставился, сплюнул под ноги. Отвернулся вполоборота - неподалёку дорожку чистил небольшой робот-уборщик. Сторож раздражённо сказал:

- Всё равно нельзя здесь на машинах разъезжать!- тут старик вдруг улыбнулся в усы. - Всадника без головы ищешь, говоришь. Он ведь ко мне на мотоцикле пригнал уже поздно вечером, два дня назад. Без башки. Я чуть с крыши не свалился с перепугу. Знал я его, и хозяина его, и семейку их. Видел, он тебе письмо Петровича показал, значит, доверяет.

Сторож смерил Ковалёва с ног до головы строгим взглядом, тот кивнул и, подумав, что не знает, как обращаться к старику, представился:

- Ковалёв Егор, центр реабилитации таких, как этот всадник без головы. Дело в том, что напали на него не в первый раз.

- Тимофеем Семёновичем зови. Не в первый раз? Не знал. Он как вчера услышал новости, что его ищут, рванул, даже руку свою бросил. У него руку эту... то ли лапа, то ли рука, не поймёшь, зажало, когда стойку ставили с ним. А радио с первого этажа еле слышно было. Так ведь услыхал, отстегнул лапу, на что-то там нажав, и бежать.

"Похоже, расчленёнка отменяется", - подумал Егор, а вслух спросил:

- И больше не возвращался? Я его возле дома уже по сумеркам встретил, так он на меня даже внимания не обратил.

- А! Так вот почему лапа его исчезла! Я утром смотрю, нет лапы, вернулся, вытащил, значит, - рассмеялся довольный Тимофей Семёнович и опять строго посмотрел на робота-уборщика, будто тот должен был что-то прочувствовать.

- Где он может быть? - спросил Ковалёв.

- Да кто ж его знает, что его мозги искусственные выдумают, а теперь и мозгов-то нет. Напридумывали этих андроидов, и сами не знаете, что с ними делать, - махнул рукой старик. - На мотоциклете запросто без башки, а силища какая нечеловеческая! Хорошо, что вроде бы добряк, ничего не могу сказать, Петрович его любил и Сашей называл.

А Ковалёв смотрел на деда, слушал и думал: "Даже если во всех этих девяти кораблях он оставил по завещанию для Антона, боясь, что его самого поймают и уничтожат, то остаётся десятый. Это он сам... Он сам. Я задраил люки и лёг на дно... лёг на дно".

Ковалёв сказал:

- Где у вас тут озеро, река, пруд, Тимофей Семёнович?

Тот прищурился:

- Так рукой подать, а что?! Думаешь?! С него станется!

Садясь уже в машину, старик проворчал:

- Потихоньку, потихоньку, сказал! Не гони, под ноги смотри. Ишь. Неподалёку только что барсуков видел.

Егор усмехнулся и повёл, растерянно осматривая дорогу в поисках барсуков. "И что? Сейчас я окажусь на берегу. Где искать-то?! Но ведь он не топиться пошёл, ему глубина не нужна, мог бы зайти и спокойно лечь у бережка, полежать. Чтобы потом легче выбираться было". И смешно, и тошно, что выдумает бедолага Шурик?

Берег был пустынным, в воде ходила птица на длинных тощих ногах. Птица улетела, когда Егор разделся и пошёл в воду. Нырнул. Вода тёплая, пахнет тиной. Поднятая муть плотно укрывала заиленные голыши, мусор, какие-то балки. Ещё неизвестно, здесь ли Шурик. Но ведь в парке волонтёры его не нашли. Эти ребята искали с душой, а значит, с пристрастием. Он и сам бы искал с душой... А как иначе, если думаешь, что такая машина сошла с ума. И из парка ему идти некуда, без головы его всякий приметит и в полицию сообщит. Нет, он должен быть где-то здесь...

Егор вырвался на поверхность, шумно втянув воздух. Отдышался, оглянулся на берег. Тимофей Семёнович закатал штаны и, как тот же кулик, переживательно ходил взад-вперёд по воде. Ковалёв набрал воздуха, опять пошёл под воду...

И опять вымахнул на поверхность ни с чем.

Тимофей Семёнович крикнул:

- Бросай заниматься ерундой, кто в этом болоте может что-то отыскать... да никто, илом затягивает махом, а вдоль правого берега глубины хорошие, завалится, не найдёшь!

Нашли Шурика примерно через час.

Тащили вместе. Уже подняв, Егор увидел, что за Шуриком тянется какой-то шпагат. К исправной руке верёвкой прикручена другая рука. На берегу Егор встал на колени перед Шуриком, посмотрел на Тимофея Семёновича. Тот потерянно кружил вокруг:

- Ах ты господи, руку-то, руку примотал, ну, Чубакка, ну ты даёшь!

- Помоги, Тимофей Семёнович.

Они перевернули Шурика на спину и стояли теперь оба возле него на коленях, уставившись руками в песок. Тяжеленный.

Егор ждал. Если этот андроид сам ушёл в "отключку", то сам и запустится, когда обнаружит причину для запуска, которую сам себе и назначил. Уж он-то, Ковалёв, тянул на эту причину?! А если не запустится, то придётся тащить чубакку до машины.

Егор задумчиво очистил обрубленный остов Шурика от тины и ила. Отсоединил от шпагата руку и поставил её на место. Щелкнул невидимый замок. Внутри Шурика что-то вздохнуло. Тихо так, будто Шурик лежал-лежал себе, и вдруг подумал "ладно, раз уж и про руку мою вспомнили, ладно..."

Дрыгнулись легонько ноги.

- Ну, ты нас напугал, братец, - сказал ногам Тимофей Семёнович, - теперь бы убраться отсюда надо, не то набежит кто-нибудь, не отмашетесь ведь.

- Сможешь до машины дойти, Саша? - Егор понял, что начал говорить куда-то в то место, где у Шурика должна бы быть голова, и сказал обречённо ему в лохматую, в грязных сосульках, грудь. - Только не убегай, я хочу помочь тебе. Мы сейчас ко мне домой поедем.

Егор переглянулся с Тимофеем Семёновичем.

Пальцы чубакки на руке Егора сжались. Длинная фигура шевельнулась. Очень легко встала и двинулась неслышно в сторону дороги.

Старик расстроено покрутил головой, прошептал:

- Не поверил, что ли?!

И рванул, присогнувшись, за Шуриком.

- Да куда вы все, без меня не уедете! - прошипел Егор.

Пробуксовал на подвернувшемся под ноги голыше, чертыхнулся, побежал за ними.

"Разбежались... Мы сейчас домой ко мне поедем... Ага... А что ты с ним дома делать будешь, подумал? С собственными делами хоть бы разобрался... Не. Ну не могу я без Альки. Как я без Альки?! Без Никитиной могу, без Юльки могу, а без Альки не могу".

Выскочил на дорогу. И рассмеялся. Шурик сидел на заднем сидении, Тимофей Семёнович, держась за бок и кряхтя, тоже забирался в машину.

Егор, переводя дыхание, набрал номер Али:

- Привет, как ты?

- Хорошо.

- Аль, пусто без тебя. Вот сидит рядом со мной сейчас Шурик без головы, и я как тот же Шурик. Нет, я конечно, привыкну.

- Запугиваешь, Ковалёв, - сказала Аля.

- Есть немного. Не испугалась? Тогда совсем плохо.

- А Шурик почему без головы? Он вроде бы стрелял?

- Да этот Шурик и без головы стреляет, как я с десятью головами... Я заеду за тобой. Вечером?

- Вечером, да.

На звонок шефу Ковалёв настраивался долго. Позвонил, когда уже вышел из машины. Рассказ занял минуту. В конце, будто между делом Егор добавил:

- ...Шурик пока побудет у меня.

- Зачем тебе это?! - крикнул в сердцах шеф. - Отправляй его в технический трибунал, там разберутся.

- Не знаю, проще, конечно, отправить. Чисто и спокойно. И паскудно. Но это только на душе. Его ведь за наследство порешили. Просто потому, что у него была эта информация. И собаку эту жалко... И Шурика под пресс. А тем ничего не будет. Ну как так-то? Я его к слонам определю. Протестирую снова и определю. Голову отдайте хоть, слышал, она у вас и в хорошем состоянии.

- Да, забирай ты свою голову, Ковалёв, что я зверь какой-то! Сегодня и забирай. Рад я, честно говоря, что все разрешилось. Я его проведу на списание, и делай с ним, что хочешь, теперь ты в ответе!

- Годится, Игорь Вениаминович, - рассмеялся Ковалёв и отключился.

Дома Шурик промаршировал по всем комнатам, встал в самый тёмный угол в прихожей и там замер. Подсобку с мётлами не нашёл. Кое-как удалось вывести его в кухню, усадить на табурет. Егор сел напротив и сказал.

- Мы с тобой всё начнём сначала. Я заберу у тебя завещание... И ты вернёшься к своим слонам.

Шурик раскрыл ладонь с суповую тарелку. На ней было слово "юрист" и квадрат. Светились все десять кораблей. Ковалёв рассмеялся:

- Найду я тебе юриста, играть буду по-честному. А ты не задраивай люки и не ложись на дно, а то из меня дельфин так себе.

Шурик опять раскрыл ладонь. На ней был смайл. Обычный. Смеющийся.

- Вот ведь, никогда не любил эти дурацкие рожицы, - озадаченно сказал Тимофей Семёнович, наклонившись поближе, чтобы рассмотреть, - голова и голова, ничего особенного, а нужная в хозяйстве вещь. Без неё, как ни крути, не улыбнёшься.

Веревка для Тонконога

О заброшенном замке и девушке-птице

Старый замок стоял заброшенным уже много лет, он протянулся своими аллеями до берегов Тихоструйки, а это три меры пути, петляющего по оврагам и пустошам. Но Тонконог шёл сюда от Каратоги за розами. Их здесь так много, что у них не хватало сил распуститься полностью. Эти нераспустившиеся бутоны, засохшие и не осыпавшиеся, теперь источали тот самый мягкий аромат, который так любила Саломея.

Тонконог был равнодушен к засохшим цветам. Собрать букет и подарить его завтра на рассвете Саломее вместе с тоненьким колечком из жёлтой дорогущей железяки - это было бы неплохо. Саломея - славная и добрая, покладистая и восторженная, и умеет всё, что положено уметь его кошечке, знает то, что ему знать совсем не обязательно. А уж он постарается, чтобы она не пожалела о том, что согласилась разделить с ним кров.

Но раздумывая о своей Саломее, Тонконог цепким взглядом глубоко посаженных глаз следил за травой. И при малом её шевелении бросался вперёд, тут же увязая в зарослях нивяника. Здесь, под землёй, во множестве водились слепые узкорылы. Тонконог складывал тушки в кожаный мешок, болтавшийся на плече, и вновь рыскал глазами по траве.

Машинально щупал сухие бутоны роз и, если попадалась роза словно завялившаяся, мягкая, сохранившая форму и цвет, Тонконог быстро срезал её ножом. И совал в колчан для стрел.

Река тихо катила свои воды. Тонконог с любопытством посмотрел на утёс, здесь часто видели людей-птиц. Они отдыхали по пути к своему небесному городу. Ло-Текка по каратогски. Птицы рассаживались на камнях, завернувшись в крылья, и дремали. Некоторые, самые выносливые, отдохнув, отправлялись дальше, взмывая вверх и теряясь в туманной дымке. Другие ждали. Ждали, когда опустится небесный паром и заберёт их. Площадка из серого материала опускалась, зависала в воздухе и парила над Тихоструйкой, казавшись самым неподходящим предметом в поросших лесом берегах.

Но вот глаза Тонконога замерли. Нога. Нога тонкая и четырёхпалая. Птица. Что заставило одну из них, а это была, несомненно, женщина - лодыжка тонкая, и ниточка бус блестела на ней - разлечься в траве? Вытянув шею, Тонконог, пытался разглядеть птицу.

А птица не шевелилась. Она лежала на спине, неловко подогнув крыло под себя. Другим же была укрыта почти вся. Крылья у птичьего народа большие, с закруглёнными, загнутыми к телу, длинными перьями.

Тонконог вытянул губы трубочкой и, прищурившись, вдруг пронзительно и длинно свистнул. Глаза птицы открылись. Огромные, с расширившимся чёрным зрачком, они уставились, не мигая. Строгие и беспомощные одновременно.

- Меня зовут И Така. Помоги мне, прошу тебя, - сказала она на наречии каратогов, которое было известно всем, жившим по эту сторону от Большой воды.

Глаза продолжали смотреть. "Почему бы не помочь?" - подумал Тонконог.

- Держись, - он наклонился к девушке-птице.

Поднял её и пошёл. Лёгкая ноша не тяготила Тонконога. До утёса рукой подать.

Вот и утёс, воздушная пристань была пустынна. Надо ждать, но сможет ли дождаться птица помощи, вдруг рана смертельна? Парень наклонился, чтобы посмотреть рану.

Тяжёлый удар сзади обрушился на голову Тонконога.

Повалившись вперёд, парень мешком осел на девушку-птицу. И уже не почуял, как его брезгливо пнули.

- Псыццц... Его тоже заберём, Ла Тук!

Громила оган взвалил на одно плечо И Таку, на другое - Тонконога, расправил чёрные крылья и взлетел быстро и тихо, будто не было двойной ноши на его плечах. Его спутник, престарелый, с поджатыми гневно тонкими губами человек-птица, долго ещё бродил вокруг места, где лежала И Така. Всматривался в очертания предметов, в смятую траву, злился и сёк нивяник коротким мечом. Наконец, и он взлетел и вскоре скрылся из виду.

...Тонконог очнулся. Тянущая боль в затылке заставила сморщиться. Открыв глаза, парень некоторое время оторопело разглядывал серую в разноцветных камешках стену перед собой. Пощупал затылок. Не сказать, что рана глубока. Кровь запеклась. У птицы рана была больше, пальца на три...

Птица...

Он вспомнил и сел.

Мозаика перед глазами не складывалась в картинку. От бело-голубой пестроты рябило в глазах. Тонконог кое-как встал и, держась за стену, поковылял на ватных ногах к узкому стрельчатому окну. Комната с низким потолком была заставлена узкогорлыми кувшинами, приземистыми вазами, прикрытыми деревянными крышками. Каменный пол чисто выметен. "Кладовая?" - подумал Тонконог, добравшись, наконец, к окну, упираясь ладонями в боковые своды проёма.

Отсюда был виден двор с садиком из пяти кривых деревцев со знобко трясущимися на ветру листочками и одной кривоствольной сосёнкой в центре.

Тонконог понял вдруг, что вот уже некоторое время рассматривает дерево. И провёл задумчиво пальцем по стеклу. "Хотел бы я знать, где я", - подумал парень и отвернулся от окна, поискав глазами дверь.

Двустворчатая дверь оказалась прямо напротив. Подёргав за рогатую голову ручки, Тонконог прошипел:

- Заперли!

С той стороны послышались шаги. Дверь отворилась, и оган протиснулся в узкий для него проём. Чёрный, с всклокоченной гривой жёстких перьев на голове, он был мрачен как туча.

- Чего уставился, псиц? - проворчал Ла Тук на отвратительном каратогском, смягчая почти все твёрдые звуки. - Хозяин велел привести тебя.

Эти существа редко появлялись в Каратоге. Если людей птиц ещё можно было встретить на ярмарке, на стоянке парома, в портах у Большой воды, то оганы неохотно спускались со своих предгорий на Юге. Лишь тех, которые попали в плен и служили именитым лотеккам, доводилось видеть Тонконогу. Но в них ничто не напоминало о злобных крылатых воинах, о которых ходили легенды.

- Оган... Где я, оган? И что у тебя с крыльями? - спросил Тонконог.

Оган хмуро уставился маленькими чернющими глазами на каратога.

- В Ло Текке, у игмы Кацика... Лотекки хитрые. Узнаешь.

Толкнув пленника в плечо, Ла Тук кивнул на дверь. Тонконог усмехнулся и пошёл. Поёжившись на холодном ветру, он с удивлением обнаружил, что двор совсем не маленький, что перед другими окнами вместо карликовых деревец почему-то торчат камни, а у входа стоит двухколёсный, крытый толстой тканью экипаж. Только лошади не было, а оглобли, отполированные и узорчатые, лежали на земле.

- Забирайся, - буркнул оган и поднял оглобли, подпирая их маленькой подставой, откинувшейся снизу, и наподдал затрещину Тонконогу, увидев, что тот забирается в крытый экипаж: - Да не сюда, псиц, на задки двигай!

Дверь распахнулась. Выбежал каратог, жилистый и длинный, и схватил оглобли. Следом из дома вышел пожилой птах. Его взгляд едва скользнул по стоявшему на задках Тонконогу.

- К драгвакулле, - бросил лотекк каратогу.

Каратог дёрнул оглобли на себя, развернулся. Экипаж лихо вырулил на дорогу, и рикша, присогнувшись, потрусил, шлёпая дырявыми кожаными ботами по светло-серой плитке.

Тонконог крутил головой во все стороны - небольшие каменные дома с непонятными ровными площадками на крышах стояли очень близко друг к другу. Каменные садики, деревца-каракатицы... несколько рикш торопливо протащили свои экипажи мимо. Тонконог пригнул голову - низко пролетел по воздуху лотекк, важный, в кожаном пончо, затянутом на бёдрах широким поясом и перевязью с коротким мечом.

Было очень холодно. И Тонконог передёрнулся всем телом. Лёгкие льняные рубаха и штаны Тонконога не спасали от ледяного ветра. Он, дрожа, с завистью размышлял о том, что не отказался бы от дубленого из тонкой кожи пончо лотекка или, на худой конец, от вязанного из красно-синей шерсти пончо огана. Эти распашни казались тёплыми и уютными, а кожаные сапоги-чулки игмы Ка Цика особенно приглянулись каратогу.

Он уже подумывал, что из чулка длиннохвостки можно попробовать сделать такие же, когда вспомнил, что до длиннохвостки ему ещё не скоро удастся добраться.

"Ну, у огана уфы тоже ничего". Уфами каратоги называли боты, хитро свёрнутые и сшитые жилой из целой шкуры. Такие боты огромного размера были на ногах Ла Тука и дырявые - у рикши...

О дорогах Ло Текки и о непоправимом

Игма Ка Цик, назначенный на место прежнего начальника драгвакуллы, снабжавшей весь город летучей драгвой, был озабочен не на шутку. Место под ним в последние дни основательно зашаталось. К тому же, дочь И Така, тяжело раненая, никак не приходила в себя, да и пленника никто не хотел покупать. А игме частенько удавалось получить неплохой куш за продажу крепкого раба из Каратоги.

Он поднял тонкий хлыст с колючкой на конце и ткнул каратога-рикшу в плечо:

- Иди ровнее, псыц.

Каратог сбавил ход. Надо сказать, что экипаж изготовлялся всё из той же драгвы, и поэтому, когда Ло Текка парила в воздухе, вести его было не сложно - он тоже парил.

"Да, всё рушится, осыпается, разваливается", - раздражённо думал Ка Цик, ероша серые с чёрной рябью крылья.

Ровная дорожка сворачивала здесь вправо, ещё некоторое время вела себя прилично, но уже через несколько шагов рикши, принялась трескаться и проваливаться под ногами. Под разломившимися плитками зияли ямы, и колёса едва успевали миновать одну, как открывалась следующая.

- Вези ровнее, подлый псыц! - тыкал колючкой в спину рикши разозлившийся Ка Цик.

Оган поддерживал повозку сзади и забегал сбоку, пока она, наконец, не заскочила колесом в щель и опасно не захрустела в руках вцепившегося в неё из добрых побуждений Ла Тука. Тут игма Ка Цик от злости принялся долбить колючкой по всему, что только попадалось ему под руку.

- Э, так не пойдёт! - воскликнул Тонконог, протянул руку и перехватил мелькавший перед его носом хлыст.

Не обращая внимания на повисшую тишину, сломал о колено хлыст и спрыгнул с подножки. Пользуясь замешательством огана - тот не мог решить, что ему делать, ведь впервые в его жизни защитили его, - прихватил под мышки запутавшегося с мечом и перевязью игму и вытащил из повозки. Осторожно поставил его на обочину дорожки. Выдернул колесо и похлопал рикшу по плечу:

- Давай!

Ка Цик в этот момент отцепил перевязь от рукояти меча и с перекошенным от злости лицом занёс меч над головой Тонконога. Тем временем экипаж дёрнулся и выкатился на ровное место. И тут меч тяжело просвистел в воздухе. Но чёрная рука огана перехватила его.

Всё это произошло быстро. Мгновения. И теперь трое смотрели на одного. Ждали. Все почувствовали, что то, что произошло, остаться без последствий не может. И молчали.

А игма знал, что они почувствовали, что ждут, затаив дыхание... но Ка Цик не желал, чтобы им стало легче. К тому же, он не уверен был, что справится сейчас с этими тремя обозлёнными рабами, и испугался, что обозлит их ещё больше. И поэтому, зло прищурившись, деревянно прошагал и сел в повозку. Каратог-рикша молча взялся за оглобли. Оган в готовности замер справа. И все трое посмотрели на Тонконога. Запрыгнув на подножку, Тонконог переглянулся с Ла Туком. Тот отвёл взгляд.

- Домой, - проскрипел игма так тихо, что каратог-рикша не услышал его.

- Пошёл, Худобей! - рявкнул Ла Тук на рикшу...

О том, почему иногда плюются старики, и почему Тонконог вспомнил о Саломее

Дорога назад проходила в молчании. Тонконог видел, как оган мрачнел всё больше, рикша нервничал и дёргал повозку, крючконосый вредный птах, казалось, скрючился от злости ещё больше, рябые перья его воинственно топорщились перед носом Тонконога и без конца ерошились, встряхивались - птиц явно был в гневе.

Тонконог скептически усмехнулся, но червяк сомнения противно свербил в мозгу: "С чего бы этому здоровенному огану так нервничать? Ну, каратога ещё можно понять - сам он отсюда вряд ли мог бы сбежать, всё-таки Ло Текка висит высоко. А огану стоит только расправить крылья?"

Тонконог вздрогнул - тень мелькнула над головой. Лотекк. Ещё один. И ещё... Тонконог задрал голову. Ничего не понимая, он провожал глазами целые стаи "птиц". Ка Цик ткнул колючкой Худобея, и тот остановился посреди дороги.

- Что происходит? - игма крутился то вправо, то влево.

Лотекки перемещались над дорогой, над домами. Приземлялись на крыши и скрывались внутри. Выбегали, держа в руках детей, и поднимались вверх, за ними бежали и взмывали в небо женщины. На одной из крыш двое лотекков пытались унести в широком покрывале старика.

- Что происходит, спрашиваю я вас?! - кричал уже, встав в полный рост в экипаже Ка Цик.

И что самое неприятное было во всём этом, это то, что летели все в обратную сторону, туда, откуда ехали они.

Никто не отвечал Ка Цику на его вопросы. Наконец, старик, которого проносили в покрывале над остановившимся на дороге экипажем, свесился вниз и что-то прокричал, грозя кулаком в их сторону. Ка Цик побагровел. А старик не унимался. Кричал что-то тем, кто его пытался унести подальше от этого места. Тонконог подумал, что это его сыновья - так почтительны они были с ним.

Будто вняв требованиям старика, они зашли ещё на один круг. Приблизились. И старик плюнул в игму. Не попал и разозлился ещё больше. Тонконог видел, как оган, встретив злобный взгляд игмы, выдохнул, подавляя гнев, отвернулся и в тяжёлом разбеге взмыл в небо. Его чёрные крылья заслонили старика в покрывале и его сыновей. А в следующий миг каратог увидел их уже удирающими, лишь визгливый голос старого птаха доносился издалека да его кулак мелькал из покрывала...

Игма Ка Цик в оцепенении смотрел им в след. Потом взлетел и стал быстро набирать высоту. Тонконог ещё видел, как они встретились в небе с Ла Туком, как Ла Тук, пропустив вперёд хозяина, последовал за ним на почтительном расстоянии, а потом потерял их во множестве "птиц", наводнивших небо. И растерянно посмотрел на рикшу.

- Похоже, вся Ло Текка поднялась в воздух, - сказал он, надеясь, что хоть Худобей объяснит ему, что происходит.

Но тот, казалось, не слышал его слов. И смотрел в ту сторону, откуда так торопливо улетали "птицы". Там поднялись клубы пыли. Чёрно-серые они ползли, подгоняемые ветром, широкой непроницаемой полосой охватывая небосвод. Дышать становилось всё труднее. Каменная крошка забивалась в глаза, рот, нос...

Отчаянные крики лотекков в небе слились с нарастающим гулом. И земля небесного города накренилась.

- Ло-Текка всё-таки обрушилась! - крикнул рикша и бросился бежать в ту сторону, куда бежали все.

Тонконог, не понимая сказанного, побежал за ним, оглядываясь и спотыкаясь.

Трещины зазмеились по дороге. Скрежет и грохот неслись отовсюду. Земля дрожала. И оглянувшись, Тонконог ахнул - на его глазах целый квартал города, как глиняный черепок от старой посуды, отломился и полетел вниз.

Повернувшись, он больше не увидел рикшу. Продолжая очумело бежать, Тонконог вдруг почувствовал, как кто-то подхватил его подмышки и крепко дёрнул вверх. Земля стала быстро удаляться.

- Не дёргайся, каратог, это Ла Тук.

Но тут же большой булыжник просвистел в двух мерах от них, и благодушие огана испарилось:

- Псиц! Псиц! Псиц! - заревел оган, уворачиваясь от града камней, обрушившихся на них.

- Да что это такое?! Оган, что происходит?! - хрипел придавленный огромными ручищами взбешённого огана Тонконог, болтаясь из стороны в сторону.

Вокруг потемнело от крыльев. Лотекки окружили и кричали, в ярости потрясая мечами.

- Что они все кричат?!

- Требуют выдать им игму Ка Цика.

- Так выдай им его!

Ла Тук молчал и летел, набычившись, на ближайшего лотекка. Тот отступал, не выдерживая безжалостного взгляда чёрного огана - сомнёт тушей, не заметит.

- Отдай им Ка Цика, Ла Тук, и ты будешь свободен! - орал Тонконог, пытаясь увернуться от камней, летевших снизу в него, как в щит, благодаря Небо, что натянувшие луки, там, внизу, медлят - им нужен Ла Тук живой, и даже Ла Тук им не нужен, им нужен его хозяин.

Смяв птаха, Ла Тук вырвался из круга. Лотекки не стали преследовать его, ещё долго кружили на одном месте, галдя в сером от пыли небе, как разгневанные галки.

А Тонконог, слыша, как натужно хрипит дыхалка летуна с ношей, кричал ему в ярости:

- Ты, слепой узкорыл! Землегрыз! Зачем, скажи, зачем Небо дало тебе крылья?! - и хохотал: - О, Небо, я всегда сомневался в твоей справедливости! - и закашлялся, засипев, воздух будто размешали в пустоте, его стало не хватать.

Земля удалялась. Ло Текка лежала как на ладони. В клубах пыли открывалась щербатая окраина летучего города. Ещё погромыхивало вдалеке. Стало тихо и пасмурно. Солнце потускнело за серой взвесью. Нестерпимый кашель душил.

- Где Ка Цик? - крикнул Тонконог, пытаясь взглянуть огану в лицо, но видел лишь сине-красное пончо и вздёрнутый, в щетине, подбородок.

- У драгвакуллы, - был короткий ответ, - проводит молебен.

"Драгвакулла - это лотеккский храм", - подумал Тонконог.

И замолчал надолго, решив, что молиться - теперь самое время для лотекков, их город рушится.

Пыль медленно оседала на землю. Оган уносил Тонконога всё дальше от края города, словно обглоданного гигантским землегрызами. Стаи перепуганных лотекков носились в воздухе, некоторые, устав метаться, садились на крыши зданий и, нахохлившись, замирали, ждали, сами не зная чего. Потом ложились, завернувшись в пончо, укрывшись крылом. Лежали, уставившись своим круглыми глазами перед собой. Им некуда было лететь - дома разрушены. Кричали дети, мелькали разноцветные лоскуты одеял и покрывал. Пахло пылью, горячей едой, дымом костров. Город стал похож на разворошенный муравейник.

- Ла Тук?

- Что?

- Отпусти меня, друг.

Оган ничего не ответил.

Темнело. Уже пролетели весь город. Встречались редкие заброшенные строения. Дорога едва угадывалась в темноте по серым плитам. Холодный ветер мёл тучи пыли в лицо.

Ла Тук стал снижаться. Ткнувшись ватными ногами в землю, Тонконог едва удержался, чтобы не упасть. Попытался бежать - не вышло. Пошёл. Медленно. Прочь. Оган в два счета догнал и навис тёмной грозной горой над каратогом. Тот всё равно шёл, споткнулся, упал. Оган поднял его за шкирку, поставил на ноги.

- Справился? - прохрипел Тонконог. - Сам на цепи и меня тащишь. Чем же он тебя так запугал-то? Ты ведь этого Ка Цика в два счета прихлопнуть можешь и улететь!

Оган схватил каратога за руку и тянул его за собой. Дорога становилась всё пустынней. Теперь даже дома больше не попадались. Огонёк забрезжил впереди. Бездорожье, ухабы и кочки, камни и пыль, летевшая в глаза.

Свет приближался. Вскоре показался в темноте дом. Даже не дом - сарай. Вокруг сарая много каких-то непонятных предметов - кучи хлама и камней, как казалось Тонконогу.

Ла Тук неожиданно остановился, и Тонконог в темноте налетел на него. Демонстративно отодвинулся. А Ла Тук тихо заговорил:

- У Ка Цика мой младший брат. Я не знаю, где он его прячет. Если я сбегу, он погибнет. Если ты сбежишь, он погибнет. Лотекки никогда не привязывают рабов, рабы лотекков никогда не сбегают. Может быть, и для каратога нашлась уже верёвка...

На этих словах Тонконог дёрнулся было, прошипев "Саломея", но оган уже тащил его в открытую дверь. Свет полосой протянулся по земле, выхватывая кучи камней и песка. И оборвался. Стало вновь темно.

О пользе поста и медитаций или о верёвке для Тонконога

Драгвакулла, вытянутая вверх огромная бочка, стояла разряженная словно невеста. В цветах, в лентах и пёстрых покрывалах. Скорчившись перед ней на корточках, вот уже который час не разгибаясь, торчал на четырёх костях игма Ка Цик. Он, то бормотал, то вдруг голос его возвышался, и тогда в маленьком помещении сарая становилось будто тесно от его перепуганного ора. На семи языках народов, живших по эту сторону Большой воды, он повторял и повторял свои слова, и когда услышал вдруг родную речь, Тонконог с удивлением понял, что лотекк не прочь принять помощь и от его каратогских богов:

- О, великий Добрый Бог! Смилуйся над нами несчастными, дозволь проникнуть в тайны божественных замыслов! Вложи разум в скромное вместилище моих мыслей! Освети пути свои для нас простых смертных! - здесь Тонконог уже отчаялся понять, чего просит чуть не плачущий Ка Цик, а на следующей фразе запутался ещё больше, потому что игма закричал, воздев руки к потолку сарая: - О, Добрый каратогский Бог, вдохни свет жизни в божественную драгвакуллу! О Великий Злой Бог! Смилуйся над нами несчастными, не чини препоны, дозволь, о Великий и Злой, оживить божественную драгвакуллу!..

Тонконог покачал головой. Он сидел у стены со связанными руками и ногами.

- Кто такая эта божественная драгвакулла? - тихо спросил он у Ла Тука, замершего неподвижно рядом.

- Драгвакулла - это вон та высоченная штуковина за его спиной, - проговорил оган, ревностно следя за каждым движением хозяина.

Сарай, узкий и высокий, построенный для защиты древней машины от постоянной промозглой влажности, теперь больше походил на молельню.

Игма Ка Цик, приняв почётный пост, три весны просто гордился им. Приходил в строительный сарай, поглаживал молчавшую, как рыба, драгвакуллу, прикладывал ухо к её боку и перепачканный известью и пылью уходил.

На четвёртое лето поднявшаяся с зимовья Ло Текка потеряла три меры площади. Горожане испугались и долго и церемонно выспрашивали игму Ка Цика о том, как далеко продвинулись работы по возвращению к жизни древней машины. Игма их заверил, что длительные медитации в горах дали свои плоды, и драгвакулла уже дважды чихнула, но успех был непродолжительным.

С тех пор каждую весну, поднимаясь с зимовья, Ло Текка оставляла куски городской площади в Великих горах. Игма Ка Цик избегал появляться на людях, но если ему задавали вопрос о драгвакулле, он самоуверенно отвечал:

- Наши предки веками создавали Летающую страну! Сотни лет по крупицам собирали знания! Другие наши предки, - тут он многозначительно задирал к небу крючковатый палец, - их безмозгло растеряли!!! И вы хотите за пять лет постигнуть всё былое величие?! Медитации и пост! Пост и медитации! И ждать! О Небо, научитесь вы, люди, когда-нибудь ждать?!

И удалялся в сарай. Сюда он никого не пускал, кроме троих своих помощников.

Сейчас все трое были здесь. Ла Тук, рикша Худобей, уже бывший здесь, когда появились оган с каратогом, и престарелый лотекк-баг Ту Гак, которого Тонконог мог бы узнать, если бы не отключился так быстро тогда, в Каратоге, в Заброшенном саду.

- Ту Гак, друг мой, - сладким голосом позвал, не оборачиваясь, Ка Цик.

- Я здесь, хозяин, - согнулся пополам баг.

- А этого на какой верёвке Ка Цик держит? - прошептал Тонконог.

Хлыст, которым поигрывал Худобей, стоя в дверях, оттягливо прошёлся по плечам Тонконога.

- Молчать, когда хозяин говорит, - процедил он, оскалясь.

- А ты чего гавкаешь, узкорыл вонючий?! - обозлился Тонконог, ведь свой же, а туда же.

Ла Тук ткнул его в бок. Тонконог замолчал, откинув голову на стену, и закрыл глаза.

- Ту Гак, - продолжил Ка Цик, по-прежнему не оборачиваясь, - ты доставил то, о чём я просил?

- Да, хозяин, ваша дочь в безопасности.

- А вторую девушку?

Тонконог открыл глаза.

- Да, хозяин, она тоже здесь.

- Ла Тук, приведи ту, вторую.

Ла Тук послушно зашёл за груду мешков и вытащил оттуда тяжёлый куль. Куль шевелился. Вспоров мешковину, оган покосился на Тонконога. Босоногая и встрёпанная, перепуганная и с кляпом во рту, она показалась Тонконогу солнечным лучиком среди этой чернокрылой птичьей стаи. "Саломея..."

Игма Ка Цик подошёл к Тонконогу. И слащаво улыбнулся:

- Я вижу, ты узнал её, каратог. Это меня радует. Я также знаю, что она дорога тебе. И это тоже меня радует.

- Я не знаю эту девицу, - медленно ответил Тонконог, - и с чего ты взял, лотекк, что она мне дорога? Хорошему охотнику дорога шкура кистеухой кошки, и хорошо бы в придачу вязку шкур узкорылов...

- Так вот, каратог, - перебил его Ка Цик, - ты можешь ступать на все четыре стороны, а твоя Са Ломея останется у меня. Ла Тук отведи его к парому.

Повисла тишина. Ла Тук развязал руки и ноги парню, угрюмо поглядывая на него. Ему было непонятно, почему тот не кричит, чтобы отпустили его девушку, почему не рвётся ей на помощь, почему сидит с сжатыми губами и молчит. А тот, диким глазами глянув на огана, проговорил ещё медленнее:

- Чего ты хочешь от меня... Ка Цик?

Игма усмехнулся. И, переглянувшись с Ту Гаком, ответил:

- Я хочу, чтобы ты принёс мне то, что я тебе скажу.

Тонконог помрачнел ещё больше.

- То, что нужно мне, и я теперь об этом знаю, слава богам, имеется у вашего Доброго Злого Бога.

- Ты предлагаешь мне отправиться... к моему богу? - в изумлении теперь смотрел на него Тонконог.

- Не перебивай меня, каратог! - от злости морщинистое лицо лотекка мелким морщинами будто собралось в щепоть. - Ты отправишься на ваше капище, подойдёшь к Доброму Злому Богу и отнимешь у него то, что торчит в левой длани.

"Меня четвертуют за это", - мысль вяло стукнулась в мозгу. Но даже нечего было думать о том, чтобы раздумывать.

- Я согласен. Но как я доберусь сюда?

- С тобой пойдёт Ла Тук.

На Ла Тука обратился один из самых гаденьких взглядов хозяина, напоминая ему о том, о чём тот не мог забыть даже во сне.

- Поднимай же свою жирную тушу, и отправляйтесь на землю! - завизжал вдруг Ка Цик и застучал ногами в земляной пол.

Ждать он больше не мог - его пристанищем стал этот сарай, здесь же на старом тюфяке лежала без сознания его дочь. Отправилась вчера тайком, никому не сказав, добывать то, не знаю что у Доброго Злого Бога. Даже до храма не дошла. Чуть в рабство бродяги не увели, едва улетела от них. Жену разбил паралич, и её забрала к себе сестра. А его самого того и гляди растерзают обозлённые горожане. И всё из-за драгвакуллы. У которой пятнадцать лет назад что-то хрястнуло и отвалилось. И не куда-нибудь, а на землю. Это что-то случайно один из дураков-каратогов принёс в дар Доброму Злому Богу. А вчера ещё один дурак-каратог, глядя на драгвакуллу, сказал, что видел длинную завитушку из такого же странного железа в руке у своего Доброго Злого Бога. Тогда Ка Цик долго выспрашивал у Худобея, а это был он, как выглядела эта длинная завитушка. Худобей описывал её невнятно, а потом подошёл к драгвакулле и ткнул пальцем в основание, где торчала ручка, за которую надо было дёрнуть, чтобы машина закрыла сопло и начала пережёвывать новую порцию...

Ка Цик никогда не видел драгвакуллу в действии, и ему пришлось всю прошлую ночь искать рисунки драгвакулл, найти единственный из сохранившихся - ну кому, в самом деле, нужны рисунки какой-то драгвакуллы - и дотошно изучать его. Оказалось, что рукояти должно быть две.

О подлости и равновесии

Ночь в мухоморе тёмная и холодная. Роса на траве. Дорога пахнет сыростью и пылью. В Каратоге горит лишь один огонёк - на капище Доброго Злого Бога. Это близко, на правом берегу. Здесь же и дом Тонконога, вон там, в оружейной слободе.

Всё, как раньше. Только не идёт он по дороге, а крадётся как вор. За ним огромной тенью следует чернокрылый оган. Чужак здесь оган. И ведь тёмен как ночь. Почему? Не понятно. Не любят здесь непонятное. Вот и оганов не любят. Не пройти ему одному через городскую заставу. Не подойти, не подняв шума, к дому, где от праздника до праздника, от церемонии до церемонии хоронится жрецами от пустых взглядов Добрый Злой Бог. Это с руки только каратогу. Значит, ему, Тонконогу, особая подлость выпала - отобрать игрушку у собственного бога.

Тонконог не чуял в себе особенных трепетаний, когда произносил это имя, не отличался усидчивостью в молении, и за ним водилось много больших и малых грешков, о которых он, пожалуй, постарался бы умолчать, если довелось бы предстать.

Но... Оказавшись за десять мер пути до заставы, в перелеске, у Гремучего Брызгальника, он остановился и сел на сырую от ночной росы землю.

- Не пойду, - буркнул он, скрестив руки и опершись о согнутые колени.

Оган шумно выдохнул, сгрёб его за шкирку, поставил на ноги:

- Иди.

Тонконог сел.

- Не пойду.

Толстый чёрный кулак надвинулся из темноты. Каратог не увидел его, почуял, как к носу прилепился волосатый кулак.

Тонконог не отшатнулся, а упрямо процедил:

- Не пойду.

Ла Тук сипло всосал целую меру воздуха, опять шумно выдохнул. И сел рядом.

- Ты не пойдёшь.

- Нет.

- Саломея погибнет.

Тонконог промолчал. В ответ на эти слова внутри него открывалась леденящая пустота. Он лихорадочно искал путь из неё и не находил. А Ла Тук продолжал:

- Мой брат погибнет.

Тонконог упрямо молчал.

- Ка Цик погибнет.

Каратог даже ухом не повёл.

- Ло Текка упадёт.

Тонконог повернулся лицом к огану, которого не было видно совсем.

- Ло Текка... упадёт?! - каратог привстал и, вытянув шею, пытался увидеть выражение лица огана.

- А ты будешь чист перед своим богом.

Тонконог сел. Смысл сказанного оганом не нравился ему. Всё, что он считал правильным, перевернулось и встало на голову. Он пытался вернуть себе то равновесие, которое наступило после принятого решения не идти, и не мог.

- Да что вам в этой железяке?!

- Драгвакулла.

- О, Небо! При чём здесь эта старая колымага?! - Тонконог опять развернулся к огану и даже вцепился в него обеими руками, ему отчего-то надо было видеть его, но видеть он в темноте не мог, поэтому хотел хотя бы чуять этого огромного непонятного человека-птицу.

- Драгвакулла делает камни.

- Камни?!

- Камни драгвакуллы поднимают Ло Текку в небо. Пятнадцать вёсен лотекки не обновляли камни Летучего Города. Ты видел.

Тонконог отпустил Ла Тука. И затих. Потом задрал голову и долго смотрел в небо.

- Где сейчас Ло Текка?

- Там. - Ла Тук махнул рукой вправо, на макушку старой сосны.

- Я приду. Жди меня здесь.

Ла Тук ухватил его за руку. Потом хватка ослабела, и оган отпустил каратога, больше не сказав ни слова.

О запростотак-отдам и Рукосуе

Пройти тёмной слободой оружейников по берегу - дело нехитрое. В Узком переулке, в пятом доме от сосны, жил меняла и ростовщик Рукосуй. К нему сейчас направлялся Тонконог, то и дело взглядывая на небо, - не видать ли в нём Ло Текку.

Стукнуть два раза и поскрести ногтем по двери. Вот так. Шаги в доме.

- Кому опять не спится? Ходят и ходят... Кто, спрашиваю?!

- Тонконог, - коротко бросил каратог в темноту.

Дверь открылась, и Рукосуй в серой тунике, с торчавшими из-под неё голыми тощими ногами показался на пороге.

- Ну? - уставился он рыбьими глазами на Тонконога. - Кольцо Саломее не пришлось?

Тонконог вспыхнул - здесь в слободе все всё знали. Каждый шаг становился известен тут же.

- Такое дело, Рукосуй, проигрался я. Ссуди запростотак-отдам.

Расчёт запростотак-отдам был выгоден для обеих сторон: для Тонконога - быстро и без процентов, для Рукосуя - срок полагающейся отдачи долга так короток, до захода солнца, что отдать чаще не успевали и платили проказу до захода солнца следующего дня в два долга, потом в три долга...

Но Рукосуй для вида помешкал, помялся:

- Не отдашь ведь, а кишка тонка две проказы платить... Что хочешь-то?

- Рубины. Или сапфиры.

- У-у, не расплатишься, - покачал головой Рукосуй, уходя в темноту дома, - назначаю тебе сразу кольчужку серебряную, в волос конский толщиной кольца. Сделаешь?

Старик оглянулся и посветил свечой в лицо ночному гостю.

- И не спрашиваю тогда, зачем тебе такие камни понадобились.

Тонконог кивнул.

- Не боишься почему меня, Рукосуй?

Старик дробненько рассмеялся, доставая мешочек с камешками.

- И-и! Ну, стукнешь ты меня... а Пошёл Вон тебе глотку перегрызёт.

Пошёл Вон - зверюга ростом вполовину Тонконога, пёс, щенком с сапфировых рудников доставленный Рукосую, - сверкнул глазищами из-за спины и шумно сглотнул слюну. Пёс неслышно следовал за гостем.

- Перегрызёт. Так ведь и тебя не станет. Не боишься? - Тонконог с интересом следил за морщинистым лицом менялы.

- Боюсь. Не дурак, поди. Только вот тебя не боюсь, глаз у тебя не тот. Ну да хватит болтать! Выбирай, да уходи.

Необработанные камешки лежали на холстине. Покатав пальцем один, другой, Тонконог насобирал шесть камней покрупнее.

- Эти.

- Дорого тебе они обойдутся, - покачал головой Рукосуй, - чую, не отдашь до вечера. А кольчужкой одной не отделаешься тогда. Шлем в придачу сделаешь да с забралом, только лёгкий, как для девицы.

Пошёл Вон зевнул громко, клацнув челюстями.

- Ещё увидим, может, отдам, - быстро ответил Тонконог, - я тороплюсь.

Рукосуй поставил закорючку на стене. Каждый год стены дома белились, а эта стояла закопчённая, испещрённая знаками, понятными только самому хозяину.

Пошёл Вон поплёлся провожать Тонконога. И когда тот вышел, пёс рухнул всей тяжестью тела, привалившись к двери.

О Нетрудии и Покладии или о том, как Тонконог за железякой ходил

На капище Доброго Злого Бога темно. Голая шишка холма сейчас безмолвно торчала под луной и над городом. Это в праздники здесь не протолкнуться от люда. Шумит толпа, наплывает грудью на подножие деревянного идола. Но "эдак, вы за хлебом пойдёте в лавку, а бога просить будете, чтобы лавка ещё не закрылась', говорил Главный жрец Нетрудий. И бога уносили в дом.

Дом стоял тут же, на холме. Вросший от старости в землю по самые окна, мшистый и сырой, он был под стать своему хозяину и его служителям - жрецам Нетрудию и Покладию. Эти оба по должности жили и спали здесь же, в комнатушке перед дверью в молельню. Маленькая молельня без окон, но с одной горевшей всегда свечой, была пуста. Лишь в центре её стоял идол Доброго Злого Бога, приваленный спереди и сзади двумя каменюками.

Сегодня был долг не спать Нетрудию. Он и не спал. До полуночи. А потом потихоньку прошёл мимо храпевшего тоненько Покладия и притулился на своей лавке возле стены напротив.

Когда Тонконог стукнул в дверь жрецам, проснулись они оба.

- Кто?

- Ты?!

- Я!

- Почто спишь, Нетрудий?! Ох, нехорошо.

- А и не сплю вовсе, Покладий. Присел вот только на минуту, а Злой Бог мне и говорит - поспи, Нетрудий, устал ты.

- Опять брешешь, Нетрудий!

Тонконог вновь постучал.

- Стучат же. Открой, - испуганно взметнулся Нетрудий.

- Сам открой. Твой долг сегодня, - прошептал Покладий.

Нетрудий заохал, забубнил молитву, тяжело поднялся и пошёл в темноте к двери, открыл. Тонконог, наклонившись под низкую притолоку, вошёл.

- Ночи доброй, службы лёгкой, - сказал он, щурясь на свет зажжённой Покладием свечи.

Нетрудий и Покладий на него угрюмо смотрели. В слабом свете свечи их лысины - голая, как яйцо, у Покладия и в венчике седых волос - у Нетрудия - казались обнесёнными призрачными ореолами. И Тонконог проникся вдруг священным трепетом.

- Смутно у меня на душе, слуги божии, - заговорил нерешительно он, а на душе и впрямь было нехорошо от затеянного. - Дозвольте совета просить у Доброго Бога, а Злого Бога молить, чтоб не чинил козни, зла не строил.

Жрецы переглянулись. Покладий зевнул. Сказал:

- Твой долг сегодня, Нетрудий, тебе и решать.

Протелепал к своей лавке, лёг лицом к стене и притих, словно вот сейчас уже и уснёт.

Тонконог молча протянул раскрытую ладонь Нетрудию. На ней лежал один камешек. Вообще-то Тонконог готовил два рубина, но так даже лучше.

- Ох уж эти мне влюблённые, спать не дают, - забубнил Нетрудий, забирая камешек и пряча его за пазуху, - а я что, моё дело маленькое, меня Добрый Злой Бог накажет за нерадивость в служении, а может быть, и простит за усердие в утреннем молении. Все мы человеки и со всеми потрохами принадлежим богу.

Он отворил маленькую дверцу в молельню:

- Ступай, да недолго. Не балуй, я тут... рядом. И это... оставь дверь открытой. На колени пади, на колени, дурак...

Он подслеповато принялся рассматривать камешек.

Тонконог вошёл и упал на колени перед мрачным ликом Злого Бога. Сегодня была его очередь стоять ликом ко входу.

- О Злой Бог, позволь просить тебя, - зашептал Тонконог, кланяясь в пол и оглядывая деревянный силуэт в поисках рук, а рук-то не было.

- Говори громче, так бог не услышит тебя, - назидательно возвестил с лавки Нетрудий.

- Дозволь свершиться моим надеждам, о Злой Бог, - забубнил громче Тонконог, дозволь...

А, вот она. Рука была будто прижата к туловищу и лишь прорезана в статуе. Кулак обозначался небольшой выпуклостью. Но у Злого Бога видна, как ни приглядывался Тонконог, лишь правая рука. И в ней ничего не наблюдалось.

Парень пополз на карачках вокруг статуи в темноту.

- Чего замолчал-то? - сквозь сон проворчал жрец. - Всё сказал, выххходи, - и легонько всхрапнул.

- Нет-нет, я только вот к Доброму Богу ещё обращусь, - просительно протянул Тонконог, ощупывая в полной темноте деревянную фигуру Бога.

Мурашками покрылось тело. Стали липкими руки. В темноте казалось, что бог непременно видит его, мураша человеческого - в страхе вспомнились слова Покладия из одной из праздничных молитв. Но тень падающей Ло Текки вместе с Саломеей и со всем её людом, искорёженные тела, неузнаваемые, серые от каменной пыли, ломающиеся здания, казались ему страшней. Всю дорогу сюда он без конца раскладывал по полочкам их всех. Но как только представлял, что вот, свершилось - Ло Текка упала, развалилась на куски. А он жив. Стоит целёхонький на их могиле. Тут его сомнения оставляли в раз, и он прибавлял ходу...

Нащупал. В левой... Длинная завитушка. Осторожно вытянул железяку, подивившись, что руки у Богов разные, у Злого Бога её нет почти, а у Доброго - аж держит жезл уверенно и прочно. А теперь надо было найти на груди бога липкую медовую полоску, которую жрецы перед каждым праздником обновляли. Очень нужно. Иначе прощения ему не будет, на детей его ляжет. А с Рукосуем он как-нибудь рассчитается, и кольчужку выкует, и шлем, и пояс в придачу.

Тонконог видел, как на такую полоску лепили драгоценные камешки молящиеся. Вся грудь и Доброго, и Злого Бога были увешаны каменьями, монетками, сухими ягодами и орехами. Старательно вкатав в липкую массу свои пять камешков, Тонконог запрятал железяку под рубаху.

И стал, как был на карачках, пятиться к выходу, боясь разбудить жрецов.

Уже прополз было, когда рука тяжело опустилась на его спину:

- Куда, козлище?! - проснувшийся Покладий с перепугу заорал во всю глотку.

- Не ори, Покладий, - увещевательно и сонно пробубнил Нетрудий, - сегодня мой долг, мне и решать, кому ползти, а кому - нет. Ползи, милый, ползи...

Взмокший Тонконог выбрался на улицу и побежал без оглядки по дороге вниз, с холма. Последнего вора, пойманного у Доброго Злого Бога, безжалостно четвертовали и повесили на городской площади...

Немного о симметрии

Дверь в сарай распахнулась, и оган влетел, сшибая всё на своём пути.

- Где каратог?! - в два голоса воскликнули Худобей и Ту Гак.

Оган же, тяжело дыша, достал из-за пазухи длинную завитушку тёмно-жёлтого цвета.

Выбравшийся из-за мешков с песком, заспанный, с чумазым лицом, растерявший всё былое величие и надменность, Ка Цик дрожащими руками взял железяку и повернулся было к драгвакулле, но тут же строго, насупившись, вопросил:

- Где каратог?

- На земле, - вызывающе вздёрнув подбородок, ответил оган.

Их глаза встретились. Но, поджав губы в птичью гузку, лотекк отвёл взгляд.

И опустился на колени перед драгвакуллой. Стал примерять железяку и так, и сяк. Долго возился, приставляя её, всовывая и вновь вытаскивая. Пока, наконец, что-то не щёлкнуло... и завитушка не встала на место.

Все затихли, заворожено глядя в спину Ка Цику.

А тот смотрел на драгвакуллу. Он не знал, что делать дальше.

Взяв кисточку, он принялся медленно и торжественно смахивать пыль с боков машины, с треноги. Поправил подушечку с подношениями у подножия. Задумчиво погладил обе рукояти и повернул их, добившись приятной сердцу симметрии.

Драгвакулла вздрогнула всем большим телом и вдруг завыла, набирая обороты.

Ка Цик сидел, не шелохнувшись. Руки его мелко дрожали.

- Ла Тук? - сказал он, не поворачивая головы.

- Слушаю, хозяин, - хмуро ответил оган.

- Ты ответишь за то, что отпустил каратога.

- Да, хозяин, - ещё мрачнее ответил оган.

- Она вздохнула, - прошептал Худобей.

Но его никто не услышал.

- Ваша дочь, хозяин...

- Что ты бормочешь, дурак? - Ка Цик начинал приходить в себя.

- Ваша дочь пришла в себя...

Лотекк обернулся. Его маленькие глазки недоверчиво пробежали по растерянным лицам помощников, по лицу И Таки. Девушка-птица лежала по-прежнему с закрытыми глазами, но по её лицу пробежала тень, раз, другой. И она нахмурилась.

Драгвакулла завизжала с удвоенной силой и вдруг плюнула в Ка Цика большой тёплой глиняной плюхой.

О темноте и пропаже

Покладий вытащил идола Доброго Злого Бога на свет из тёмной молельни. Король предупредил - гости к обеду будут.

Жрец отёр идола тряпицей. Отёр пот тряпицей со лба. Жарко, но сегодня был его долг. Нетрудий всё утро пропадал на голубятне. Не дозовёшься, даже леденцы детям на потеху отказался варить.

Покладий сложил ладони и скороговоркой выпалил стихо во славу. И обошёл идола вокруг.

Перед ликом Злого Бога он старался долго не мельтешить, а перед Добрым ликом округлое лицо жреца разгладилось, разомлело. Он сложил руки на округлом животе и зачастил, перечисляя просьбы: о здравии, о прощении, о добром урожае, щедрой десятине, о новом доме для Бога и них, служителей божиих, тёплом ветродуе, который был уже не за горами... немного подумал и добавил мольбу о мире и благодати государю и государству... опять подумал.

Нахмурился.

Обошёл идола вокруг. Нет.

Ещё раз обошёл.

Нет. Нет жезла.

Пять маленьких рубиновых зёрнышек задумчиво колупнул пальцем из медовой липкой полоски и сложил в карман. На нужды храма. Облизал сладкие от мёда пальцы.

Двуручницу назад, на праздновании именин короля жезл был. После этого в тёмной молельне побывала уйма народа. Кто из них утянул жезл?..

И принялся обновлять медовую полоску.

Жезлом меньше, жезлом больше. Чужая вещица была, ненашенская. Попадись вор, не поздоровилось бы ему. А так не поздоровится им, жрецам, - не уследили. Можно сказать, что жезл пропал, пока чистили и окуривали старенькую сырую молельню. Затерялся де, в траве, завалился. Да, а так ведь можно будет просить и о постройке нового Божьего дома. Вот-вот... И Покладий принялся звать Нетрудия. Пора. Мальчишка бежит от короля. Знать гости приехали, а ещё надо Нетрудию много чего сказать...

О том, как люди-птицы в Каратогу прилетали

Праздничная Каратога, шумная и буйная, выплеснулась на узкие улочки, протекла множеством говорливых ручьёв до главной площади и уставилась тысячами глаз на своего короля Удола Третьего у парадного входа одряхлевшего замка всех Удолов и на делегацию чудного вида людей-птиц. Удол Третий в заметной растерянности теребил парадную перевязь, принимал благодарности и чинно кланялся, едва склонив голову. Но никак не понимал, чем вызваны дары и благодарности гордецов-лотекков и страшно злился на жрецов - позапрошлой ночью был утерян драгоценный жезл Доброго Злого Бога. Однако сдерживая гнев, он пригласил дорогих гостей к накрытым богато столам...

Тонконог выдернул Саломею из толпы прибывших гостей и, обняв, приподнял легко от земли. И встретился с насмешливым взглядом девушки-птицы...

Глаза-окна

Старик шёл по коридору, расплёскивая чай. Придерживал стакан, качающийся в подстаканнике. "Теперь не делают такие стаканы, как раньше. Нет, не делают. Подстаканник есть, а стакана нет. Эх, жизнь пошла".

Длинный коридор коммунальной квартиры тянулся в темноту. Лампа возле его двери давно перегорела. "Конечно, её никто мне не заменит. Надо собираться в магазин. А это лестница. Две. Нет, даже три. Кто нынче вспомнит, что ступеньки тоже растут. Они с каждым годом всё круче, вырастают прямо под ногами. Нет, отвратительные нынче пошли ступеньки. То ли дело раньше. Их было в два раза меньше".

Он вошёл в свою комнату. Вещи громоздились вокруг горами. Ящики, шкафы, диван на шкафу. Стол. На столе четыре узла не помню с чем, от ящика стола смердит. Наверное, сдохла крыса, но не добраться туда никак. Пусть себе покоится с миром тварь. Он её знал. Она приходила к нему к ужину. Сидела напротив, скрестив лапы на животе, поднималась и вынюхивала, что он ест. Получала кусок и уходила. Он давно её уже не видел.

Старик лёг на ветхий, продавленный диван. Из шкафа по левой стене вышел он сам, молодой. Старик с тоской впился глазами в это лицо, самоуверенное и родное. Парень присел на табуретку и прикурил, разогнал дым рукой. Положил ногу на ногу, качнул ногой в туфле на толстой платформе. Тряхнул длинной чёрной гривой.

- А я в прошлый раз дверь не смог открыть, - сказал старик, рассмеявшись заискивающе. - Думал, что сломалась штуковина. Это я, Володя, на свалке, что за городом, у завода нашёл. Стоит себе шкаф. Ну, думаю, в хозяйстве пригодится. Насилу выкопал, в землю гад врос. Еле до дома доставил, пришлось трёшник Сергеичу отдать. Чего ты как битник вырядился-то? В нашей семье гусары были, офицеры. А ты... иэээх.

- Я припёр дверь-то, Владимир Алексеевич, с той стороны, - парень усмехнулся, - а то зачастил ты. Я прямо в депрессию впал. Ну, как ты думаешь, себя, девяностолетнего, каково каждый день перед собой видеть?

- Ишь ты, припёр. Я, может, в детство впасть желаю безвозвратно, а ты, значит, припёр.

- Ты в детство впадёшь, а мне что делать, подумал?

- А чего мне про тебя думать? Сам о себе думай, Володя. Мне бы вот лампу. Спроси у Катеньки. У неё всегда в запасе были. А мне идти невмоготу.

- Спрошу, отчего не спросить. Ну, бывай, Владимир Алексеевич. Повидались.

- Бывай, Володя. Даже чаю старику не принёс в гостинец, порадовать. Недалеко здесь. Совсем ты меня не любишь.

- Сам ты себя не любишь.

Парень вошёл в шкаф и закрыл за собой дверь.

Старик скрестил руки на груди. Улыбнулся девушке, смотревшей на него с тусклого рисунка. Сказал, привычно обращаясь к портрету:

- Приревновал Володька, Катенька. Как есть приревновал. Разве ж мог я спокойно смотреть, как вы в спаленку с ним уходите. Потом он тебе что-то шепчет, ты, слышу, улыбаешься. Ему улыбаешься. А то ведь я, я, Катенька. Увидел он как-то, как я на тебя смотрю. Вот и припёр дверь за мной. Как я за эти годы стосковался. Я скучал, ну, зачем ты к Протасову, хомяку этому, ушла от меня. Всё тебе комнатка наша не нравилась. Комнатка, как комнатка. Ну, а теперь-то я и сам не хочу. Зачем мне тебя старухой видеть. Это как лестницы старые. Видеть их не могу. Не взобраться, не спуститься. И щербатые, тоска одна.

Старик закрыл глаза. Вздрогнул нехорошо, вскинулся с хрипом и застонал. За грудь схватился. Застучал быстро-быстро кулаком в стенку.

- Синусоида Арнольдовна... Зинаида... - захрипел, - Зинка, помираю я, однако... Зинка...

Его тускнеющие глаза уставились на дверь. "Худющая как галка... чёрная как палка... Зиночка... только приди... всё прощу", - выл он безгласно.

Зинаида вошла, кутаясь в пуховую шаль, посмотрела на соседа поверх очков в роговой оправе. Глаза её тревожно метнулись по его беспомощной фигуре, растопырившейся нелепо на диване, по руке, прижатой к сердцу. Соседка быстро развернулась и вышла, тут же раздался её изумительно поставленный учительский ор на всю коммунальную квартиру:

- А я вам говорю, инфаркт обширный, сударыня. Молоды вы ещё мне замечания о тоне делать. Пульса нет. Посинел. Вы у меня под суд пойдёте, если больной преставится. Засекаю время. Прошлый раз три часа ждали скорую. А? Мы-то дождались, бабуля вот не дождалась. Какая-какая, к которой вы ехали, курица вы этакая, совсем нечем вам думать, бедная вы моя, соболезную, два плюс два сложить не можете...

Катя потянулась и проснулась. Солнце рассыпало блики по комнате, по лицу Володи. Катя улыбнулась и отвела пальцем длинную чёлку. "Хиппи. Владимира Алексеевича на тебя нет".

Володя проснулся. Погладил Катю по плечу, ткнулся сонно губами в шею, в ухо. Она тихо засмеялась.

Открылась дверь шкафа. Вошёл подпоручик Каменецкий-старший тридцати трёх лет от роду. Погиб впоследствии в бедности, в Турции. Сын Владимир забрёл как-то случайно в тринадцатый год прошлого столетия в поисках родного дома. Долго перебирал при свете свечи оплавленные кнопки на панели в шкафу, нажал. Ничего не произошло, кажется. Только он оказался вместе со шкафом прямо на сухом пригорке посреди весенней распутицы в их деревеньке на Псковщине, где он и родился у маменьки в двадцать пятом, а отец уж полгода как на чужбине к тому историческому моменту сгинул.

Встретил там отца. Потом сидели на кухне у молодого Владимира и Катеньки. Отец всё крестился, глядя на них троих, никак не мог поверить, что в сорок пять у него родится сын Владимир. Ходил вокруг шкафа, разглядывая его с опаской. Когда же пришло время уходить, сплюнул через плечо, сказал:

- Бог не выдаст, свинья не съест.

И шагнул в шкаф.

С тех пор он захаживал часто. Но сидел у молодого сына недолго и с таинственным и независимым выражением на лице, будто повторяя про себя заветное "Бог не выдаст, свинья не съест", исчезал в тёмном коридоре коммунальной квартиры.

Вот и сейчас он быстро прошёл мимо попытавшихся нырнуть под одеяло молодых. Торопливо же отвёл взгляд. Прошёл строевым за ширму, целомудренно отделявшую шкаф и кровать от стола. Сел к столу, спиной к молодым. Налил себе воды в стакан. Снял фуражку, расстегнул мундир. Подумал с досадой, что слышит эту возню за ширмой. Разозлился, что сидит и слушает её. Выпил залпом воды, отведя локоть и выдохнув. Смущённо сказал:

- Давно бы шкаф этот из-за ширмы вытащил, Владимир. Право. Я ведь вам двадцать минут из этой прорвы стучал. Все кулаки и эфес сбил. И плюнул. Прикажи половому чаю подать. Хотя, что это я, какой половой нынче. Владимир, я к тебе по срочному делу. Изволь не задерживать меня.

Владимир надел джинсы, вышел босой из-за ширмы. Сын и отец Каменецкие оказались друг против друга. У одного в тридцать три виски сединой тронуты, взгляд усталый, с насмешливым прищуром, у другого в тридцать - глаза злые, быстрые, нагловатые. Но похожи, похожи, хоть и "отрастил Володя эти патлы неуёмные, что за глупость", как думал иногда Алексей Петрович об этих странных обстоятельствах и сыне.

- По делу или так, отец? - хмуро спросил сын.

- По делу, по делу, - рассеянно ответил Алексей Петрович, - Малевский просит по дружбе старой ещё табаку немецкого. Ротмистр Чащин бритву... право, я эти новомодные названия не запоминаю, друг мой. Лекарства вот, список. Это главное. Побыстрее бы, дифтерия у Машеньки, друзья семьи, Рощины... да ты уже знаешь.

Владимир рассмеялся. Кивнул.

- Как же ты объясняешь, отец, где берёшь всё это?

- А говорю, что из Франции с оказией привозят. Верят! Что Владимир, наш свет, Алексеевич? Как поживает? Опустился старик, нехорошо. Давно не бывал я у него, да и не хочется. Но пусть будет здрав, передай ему моё отцово благословение, все за ним держимся.

- Изольда заходила, принесла тебе галстук. Я его себе забрал. Больно хорош, Изольда в этом понимает. На дуэль не вызовешь? - неуверенно рассмеялся Владимир. - А Малевский, смотрю, дружбу старую тебе поминает, платить, значит, не хочет.

Отец нахмурился. С одной стороны, ему не нравился этот нахальный, неподобающий тон, с другой - его тянуло быстрее покончить с этим. А Владимир с хрустом зевнул и крикнул Катеньке:

- Неси на стол покушать, Катерина.

- Сам возьми, - Катя чем-то там гремела в спальне, выражая своё недовольство ранним гостем.

Да сколько можно, ходят, как к себе домой. Проклятый шкаф. Давно его на помойку утащить надо. Катенька с грохотом переставила стул. Села на кровать. Сбросила с прикроватной тумбочки чайную, свою любимую, чашку королевского фарфора. Чашка - вдребезги. Подпоручик новую подарит, к восьмому марта, праздники здешние он уже знает.

В открывшуюся вдруг дверь шкафа подуло нездешним сквозняком. Катя уставилась в чёрную щель. Потом вскочила и выбежала за ширму.

Подпоручик сидел сам не свой. Владимир вздрогнул и стал падать, вцепившись судорожно за край стола. Катенька запричитала.

- Вот дурак-то, вот дурак старый, завистник, молодым завидовать, дурачина! Ты чего это удумал опять помирать?! - заторопилась она в шкаф.

Вышла из него, деловито поправляя на располневшей фигуре платье, которого стало не хватать; старея на глазах, покрываясь на ходу добрыми мелкими морщинками; голова её седела и убиралась в гулечку, зуба одного впереди не хватало.

- Помееер, ой, зачем же, Володечка, ты помер...

Она бросилась на грудь Владимиру Алексеевичу.

Зинаида стояла у окна, скрестив руки на груди.

- Страсти египетские, да не помер ещё, - пробормотала она, отворачиваясь.

Посмотрела на часы и в окно. Из скорой вытащили носилки. Санитар с врачом рысью скрылись в подъезде. Зинаида поморщилась. "Что она им сказала? Бегут. Когда такое было".

Человек шёл по улице, рассматривая старые дома, дворы, заросшие цветущими деревьями, сильно пахнущим кустарником. С деревьев ползли клочья белой ваты-пуха. Клочья катились по дороге, сматываясь в длинные клубки, взлетая в воздух вслед за проехавшей машиной. Бродячие животные, большое и с обрубленным хвостом и маленькое, с длинным непропорциональным туловищем, проследовали мимо к баку с мусором. Человек покачал головой. Неразумно, мусорно, непропорционально как-то всё.

Однако смотрящий за ним не давал ему особенно задумываться, гнал дальше. Потому что за ним смотрящий торопил его самого.

И человек терял нить, его мысли перебивались хором за ним смотрящих.

Люди проходили мимо, с интересом разглядывая прохожего. Здесь все знали друг друга.

А он разглядывал их. И удивлялся. Ему казались необыкновенными глаза этих землян, как они себя называли. В этих глазах не было за ними смотрящего, не было смотрящего за смотрящим. Глаза землян были будто сами по себе. Будто окна в их домах. Разные. В одних даже днём непонятно зачем горел свет. Другие плотно закрыты и не видно, что происходит за ними. Горшки с цветами, стопки книг, утюг, настольная лампа, лицо...

Смотрящий за ним выругался и отключил наблюдателя. Долг и смотрящий за смотрящим требовали от него найти и забрать с собой объект. Всего лишь детскую игрушку с Виеры, ящик путешествий или коротко Фусорию.

Один из путешественников и оставил Фусорию на Земле. Прямо вместе с кабинкой путешественника и оставил, решив отправиться со своим другом совсем в другую сторону и пересев к нему.

Компания с Виеры долго искала дорогостоящее оборудование, потом терпеливо выплачивала неустойки за нарушение статуса несуществующего на малоразвитых планетах. И всё ещё выплачивает. "А кто-то может в зоне забвения оказаться!" - выругался на виерском человек.

Он остановился. Черниговская, тридцать четыре. Обычный дом, один из многих на этой улице. Старый и с потрескавшейся штукатуркой. Объект обнаружили здесь.

Сколько было потрачено времени на поиски. Сколько виновных отправлено в зону забвения, триста лет в анабиозе! Осталось забрать оборудование и исчезнуть, чтобы не оказаться там самому. Человек вошёл в дом...

Владимир Алексеевич втянул хрипло воздух. Открыл глаза. Его Катенька сидела рядом. Держала за руку. Он шевельнул большим пальцем, погладив её мягкую руку.

- Ещё поживём, значит, Катенька. Опять ты меня с того света вытащила. Иду я себе и уже не думаю даже оборачиваться. Надоело всё, Катя. А тут ты со своим "ну зачем, Володечка, ты помер". Подумал я и вернулся.

Катерина Ивановна гладила и гладила его руку. Кивала и смахивала слезы, теряющиеся в морщинках. И приговаривала:

- А поживём ещё, Володечка. Поживём. Сколько отпущено, столько и поживём. А как, Володечка, это уже наше с тобой дело.

- Я там тебя не сильно обижаю? - строго спросил Владимир Алексеевич.

Редко он так себя называл. Собой. Всё казался ему Володя не таким, каким он сам был тогда. А сейчас отмяк, в Катиных руках отогрелся.

- Дак, всё ничего, Володя, только что же вы всё с Алексеем Петровичем ходите к нам, - засмеялась тихонько Катерина Ивановна, - пугаете.

- Так это от любви, Катя. А Володя за мной дверь припёр, паразит!

- Ну-ну, не волнуйся. Тебе нельзя, - Катя улыбалась.

Припереть дверь посоветовала она сама.

- Жизнь такая, Володя, она всегда нас чем-нибудь да припрёт, - говорила она, покачиваясь задумчиво, сидя возле дивана.

Владимир Алексеевич закрыл глаза и дремал. Голос жены убаюкивал. А когда проснулся, то её уже не было.

- Ушла Катерина Ивановна, - сказала хорошо поставленным голосом Зинаида, - только ты глаза, Владимир Алексеевич, прикрыл, она и ушла. Ну, заголяй ягодицу, укол ставить будем в правую верхнюю четверть.

Владимир Алексеевич закряхтел, поворачиваясь на бок:

- Чем же я с тобой расплачиваться буду, Зинаида, - усмехнулся он в стенку дивана. - А пошли в кино, Зинаида Арнольдовна.

- А пошли, Владимир Алексеевич. На "Покровские ворота", ты обещал.

- Раз обещал, значит, обещал. Так вот почему я не сдох. Обещал же. Тьфу-ты...Только ты никому!

- Никому!

Изольда жила в соседней комнате. Комната узкая и тёмная от тополей, вытянувшихся в рост с домом, всегда была затянута сигаретным дымом и ароматом кофе. Изольда работала в больнице, часто дежурила по ночам. Потом приходила домой, "в свою нору", и долго не появлялась вообще. Крутила винилы и танцевала иногда, уставившись в окно.

Антилопа Карловна, или Пенелопа Карловна и старшая по подъезду по совместительству, поджимала обиженно губы. "Нахалка. Вечно с голыми коленками, патлы распустит... тридцать лет бабе..." Вслух же она говорила:

- Изольдушка, совсем вы себя не щадите. Чуть ли не каждый день дежурите. Вам бы замуж выйти, ребёночка родить. А вы смолите эти цигарки, как мужик, ей-богу, - и, понизив таинственно голос, добавляла: - Я хотела вас просить записать меня к Аркадию Павловичу.

Изольда кивала, наливала воды в турку, ставила на огонь, варила кофе. Вот и сейчас она плыла по коридору с туркой в руке. Тень шагнула к ней:

- Зóла, как же я соскучился.

- Подпоручик, с ума сойти, вы ли, здесь ли, - протянула Изольда, улыбаясь растерянно, открывая ногой дверь.

Подпоручик завёл её в комнату, оглядываясь в сумрачный коридор. Отобрал турку и поставил её на стол. Пошёл на Изольду, улыбаясь, снимая мундир, и она пятилась, улыбаясь. В открытое окно летел тополиный пух. Он был везде, катился пуховыми валиками по полу.

Алексей чихнул.

- Зола, ты всё такая же лентяйка, - прошептал он ей в ухо, - у меня же аллергия.

- А ты всё такой же зануда, Алекс, - отвечала она, улыбаясь, - будь выше какого-то пуха.

- Изольдушка, - сунулась Антилопа Карловна в дверь, - у вас нет соли?

Ну, конечно, у неё мужик. Недаром показалось, что мужская тень шмыгнула в соседнюю комнату. Алексей запустил думочкой в оленях в голову соседки, просунувшуюся в дверь.

- Занято! - крикнул он.

- Ты, подпоручик, как в номерах, - обиженно сказала потом Изольда, - занято.

Она села, привалившись к спинке дивана, положив на подпоручика длинные ноги. Они белели в сумраке комнаты, белела шея и грудь в расстёгнутом старом батнике. Тень падала на лицо Изольды. Время будто повернулось вспять. Последний курс гимназии, лето, тополиный пух и экзамены. Как же звали ту девочку. Она так похожа на Золу.

Изольда улыбалась, и Алексей умиротворённо чихнул. Уходить не хотелось. Там всё так зыбко, так всё теперь известно для него наперёд, что он каждый раз возвращался обратно с тяжёлым сердцем, к милой Полине, которая будет убита в семнадцатом на Петроградской площади в очереди за хлебом. К друзьям, из которых доживёт до своей смерти дома, в своей постели и в окружении детей, только Малевский.

Он опять чихнул. Изольда рассмеялась. Выбралась, цепляясь за него ласковыми руками.

Он потянулся и сел, поднял сброшенный мундир.

- Опять исчезнешь, - отвернувшись, сказала Изольда.

- Ты никогда не спрашивала куда.

- Зачем? Ты ведь уходишь от меня. Что толку знать куда.

- Наверное, ты права.

И он никогда ничего не спрашивал. Переговорено было многое, рассказано и пересказано, много выпито кофе, вышептано слов, выкрикнуто ругательств и проклятий, выплакано слёз и выкурено сигарет. Теперь они больше молчали. Но его вновь и вновь тянуло сюда. В тополиный пух, катившийся валиками по полу. В тишину и заброшенность. В этот шкаф. Они перемещались в него и из него. Такие разные и такие похожие, потому что не старились, но будто всё равно умирали, вместе со стариком, притащившим шкаф со свалки за городом. Все когда-то умирают. Вернее умирал-то только один из них и тащил их всех за собой. Но вот уже в который раз ему удавалось чудом зацепиться за этот маленький мир с потрескавшимся асфальтом, старыми домами, коммунальной квартирой, со старыми скрипучими половицами.

Антилопа Карловна варила кислые щи и напевала при этом тоненьким голосом "Гори, гори, моя звезда". Она уже видела не так хорошо, замечала не всё и не про всех, и поэтому сейчас отрешённо уставилась в окно. Пух катился по подоконнику. В форточку пахло тополиными клейкими молодыми листочками. Старушка улыбнулась. Собрала пух ладонью и бросила в мусорное ведро.

- Была бы жива Изольдушка, она бы меня сводила к Аркадию Павловичу. А теперь никому я не нужна, Савелий, иди ко мне, кис-кис.

Тощий соседский Савелий на табуретке не повёл и ухом.

- И тебе не нужна, - потрепала его по загривку Антилопа Карловна.

Звонок в дверь к соседу оторвал её от щей, кота и окна. Она нахмурилась. Сосед не откроет. Нет, не откроет. Ну, как он откроет, если вчера была скорая. Даже если может открыть, Володька не пойдёт. Пенелопа Карловна поджала губы и пошла к двери.

Незнакомый мужчина стоял на лестничной клетке. Старушка озадаченно на него смотрела. К Володьке уже сто лет никто не приходил. К тому же тип походил сразу на энкавэдэшника, клоуна из репризы "Солнце в авоське" и на бухгалтера из их жилищной конторы. На энкавэдэшника - кожаным плащом до полу. Клоунской была улыбка, будто пририсованная к его рубленому, грубому лицу, а этот нос, тонкий как шило, такой же был у их бухгалтера. Точно из конторы. Она вздрогнула, когда тип переспросил:

- Владимир Алексеевич Каменецкий дома?

- Да куда он денется, Владимир этот, конечно, дома. - Она приветливо посторонилась.

И ушла на кухню проверить щи. Вспомнила, что хотела купить сметаны. Почему-то совсем забыла, что пустила чужого человека в квартиру.

Человек уже постучал в дверь к Каменецкому. Слышно было, как сосед крикнул:

- Заходи, коль не шутишь.

Гость вошёл.

Гость показался Владимиру Алексеевичу похожим на фотографию с Чёрного моря, когда ты в купальных плавках и с удочкой и смотришь с обратной стороны в прорези фанерного макета. Владимир Алексеевич отвёл глаза от этого странного лица. "Лицо, как лицо, что к мужику привязался. Ну и что, что будто... матрёшке глаза прорезали... и в них смотрит другая матрёшка... Дурак ты, Владимир Алексеевич. Что тебе своих проблем мало, ты к человеку придираешься".

Гость представился работником Академии Наук, махнул перед носом растерявшегося Владимира Алексеевича красным удостоверением, умело, словно фокусник, обвёл им вокруг протянутой неуверенно руки. Голос гостя был тихий и отчётливый, как если бы диктору программы "Время" убавить звук.

- На городскую свалку номер пятьсот тридцать четыре...

- Хосподи, я и не знал, что их столько.

- Было выброшено по ошибке оборудование.

- Конечно, по ошибке, там всё по ошибке, - хохотнул растерянно Владимир Алексеевич.

- Но теперь выяснилось, что это была ошибка. И оборудование требуется вернуть.

- А я вам, что Пушкин, что ли, откуда мне знать, где ваше оборудование.

- По расспросам очевидцев, - продолжал бубнить из прорезей глаз и рта гостя диктор программы "Время", - мы выяснили, что вы работали на той свалке.

- С ума сойти, я работал, так это, что про ту свалку, что за городом?!

- Вы могли видеть это оборудование.

- Да какое оборудование?! - воздел руки к давно небеленому потолку Владимир Алексеевич.

- Вот это.

Рука гостя развернулась под углом девяносто градусов. Владимир Алексеевич подумал, что ему что-то очень не нравится в этой руке. Точно, не нравится. Он покрутил головой. На ладони не было линий. Гладкая, будто в перчатке. "Да ладно, - сказал себе он, - ты придираешься к человеку. Может, у него операция была... э-э-э... по пересадке кожи... а у нас это делают? Или это протез... Точно, протез".

Ему полегчало. Он вспомнил, что гость ждёт ответ. Он и правда ждал.

- Э-э, где оно ваше оборудование, забирайте его к чёртовой матери, что мне жалко, что ли. Для науки.

Гость подошёл к шкафу. Владимира Алексеевича пробило на пот. Он стал подниматься тяжело с дивана. "Катенька... Как же так... Зола..."

- Володька! Где ты?! Никогда нет тебя, паршивца, когда надо... - прохрипел он вслух. - Да что же это такое, граждане! Помогите! Имущества лишают!

Владимир Алексеевич, присогнувшись, доковылял до шкафа, перед которым гость остановился.

- Нет-нет, - говорил Владимир Алексеевич, заглядывая матрёшке в глаза, но матрёшка молчала, гость открыл шкаф.

Он не обращал на старика внимания. Сказал что-то кому-то на непонятном языке.

- Ты это, ты с кем это разговариваешь? - спрашивал у фанерного макета Владимир Алексеевич. - Я не разрешаю, слышишь, скажи это им!

Он топнул ногой в старом тапке. Гость не смотрел на него.

А во Владимире Алексеевиче дрожала неведомая струнка, волосинка, она будто зацепилась где-то в нутре... ближе к кишкам... тянула больно так, ноюще. "Это что же, он сейчас шкаф-то унесёт. Нет, как можно".

Владимир Алексеевич схватился шарить топор. У каждого уважающего себя одинокого человека должен быть топор. Под подушкой. Но топора на месте не оказалось.

Гость вошёл в шкаф. Владимир Алексеевич тянулся на цыпочки, заглядывал ему через плечо. Гость стоял перед небольшой панелью. Она всегда напоминала Владимиру Алексеевичу панель в лифте. И кнопки также оплавлены. Гость что-то кому-то опять сказал. Владимир Алексеевич изловчился и опять очень просительно посмотрел в глаза фанерному макету. А там всё та же матрёшка. Младшая, которая не может указывать старшей. Стало вдруг жаль его. Или её.

"Мил человек, как тебе тошно должно быть, мозги-то совсем набекрень. Но и я-то, меня пойми ты!" - взвыл он нутром, видя, как заиграл огоньками, поплыл радужными разводами шкаф изнутри. Обгоревший и с потрескавшейся обшивкой он казался сейчас новогодней ёлкой, сгоревшей на свалке и по прихоти чудака увешенной внезапно игрушками.

Топор нашёлся. Владимир Алексеевич забыл, что разбивал им сухарь третьего дня. Топор и лежал на столе. Возле сухаря. И крыса не пришла.

"На смертоубийство толкают, на смертоубийство".

Владимир Алексеевич заплакал. Сжал топор, повернулся, засеменил к гостю. Замахнулся, что есть силы. За шкаф. За Катеньку, за Золу, за отца, за счастье его нечаянное...

Шкаф закрылся за гостем. Из-под него вырвался огонь. Задрожало марево, "так бывает в жаркий день, в степи, а ковыль гнётся к земле, ластится ", - подумал Владимир Алексеевич, опуская топор, не замечая, что руки и колени дрожат.

И шкаф исчез, оставив большую плешину с ровной границей, отмеченной толстым плотным гребешком грязи.

Владимир Алексеевич шёл по коридору. Стакан дребезжал в подстаканнике. Войдя в свою комнату, поставил стакан на пол возле дивана. "Вдруг попить захочется. Говорят, хочется всегда". Старик лёг на диван. "Нет, не хочется". И помер.

Зинаида Арнольдовна заглянула на следующее утро к соседу. Закрыла ему глаза.

- Страсти египетские, - сказала она.

И пошла вызывать труповозку, полицию, скорую.

- Сударыня, засекаю время. Если вы не приедете через час, трупа будет два, - говорила она изумительно поставленным голосом, только один раз челюсть её принялась дрожать, зубы застучали, но она втянула воздух породистым носом, сказала "ничего-ничего, Володя, я сейчас соберусь" и набрала следующий номер.

Серые, в черную рябь

Крыша была холодной и скользкой. Туман рассеивался, оседая сыростью на перья. Всего лишь август.

Человек пересел под крышу чердачного отверстия. Здесь сухо. Покрутив толстую белокрылую семечку в зубах, сплюнул шелуху. И продолжал ждать, пока зарозовеет горизонт. Отсюда хорошо видно. Он не должен пропустить.

Так уже было. Август. Туман. И ждёшь полдня. Когда через растопыренные пальцы листьев сеется мягкое августовское солнце. Когда в воздухе летучие паутины и цветёт в прудах вода. Холодная прозелень.

В августе пирамиды из облаков и удивительные замки появлялись на рассвете и были видны до полудня. Или это ему лишь казалось? Но каждый раз на рассвете он запасался всякой всячиной и ждал. Эти замки, они дрожали мутными миражами, поднимались колоннами высоко, обрываясь вдруг. Миражи держались обычно весь август.

Человек-птица прошёл к краю крыши. Город лежал под ногами дымный, каменный. Крыши были утыканы длинными удочками и огромными блюдцами антенн. Там внизу ползли уже черепахи и улитки машины. Просыпались дома, хлопая балконными дверями и форточками. Внутри гремел лифт. Утро.

Он сел, привалившись к трубе, вытянул босые ноги в старых джинсах.

Послышались шаги. Чаще это старая дворничиха, Настасья. Он её звал Настасья Филипповна, а она его - придурок. Это ничего. Ему всё равно. Просто она однажды увидела, как он переходил по мокрой от дождя арматуре с одной крыши на другую. Она не видит его крыльев.

А иногда приходит Виталий Константинович. Бывший преподаватель истории средней школы, номер которой знает только он. Ныне бомж. Каждый раз, когда речь заходит об этом, Виталий Константинович прижимает грязный палец к губам и многозначительно прикрывает глаза.

Он курит стоптанные бычки и вспоминает, как в правление Нерона великая Римская Империя пришла в упадок. Его занимают психология и этика.

- Злой был гадёныш, но мать любил. Как такое возможно, спрошу я тебя, а, Птица?

- Детство несчастливое...

- От детства несчастливого дети бывают забитыми, тихими, ущербными. Я думаю, старик Фрейд тут сразу бы вспомнил, что мать была красавица. А, Птица?

- Старик Фрейд нам всем бы диагноз поставил. Вот вы, Виталий Константинович, что здесь, рядом со мной, на крыше делаете?

Виталий Константинович медленно достаёт йогуртовый стаканчик с остатками, потом пустую литровую бутылку горилки с перчиками на дне. У него язва, и говорит, не одна. Он задумчиво съедает перчик и заедает йогуртом.

- Что есть жизнь наша, Птица? - чешет небритую щёку длинным ногтем на мизинце. - Две даты на памятнике.

- А если нет памятника?

- Тире одно остаётся, Птица. Одно тире...

- Даже для тире памятник нужен.

- В том-то тире и дело... Следовательно, не внесён, не упомянут, не сподобился, не удостоился чести быть. Вот у меня памятника не будет по всем приметам. Значит, и не был я. А раз не был, то кому, какое дело, как я был. Вот ты говоришь, почему я здесь. А я, может быть, в другом измерении одной ногой. Порой оглянусь вокруг и удивлюсь - что им от меня всем нужно? И пахну я им не так, и работать должен, и морду лица мыть обязан. Им хочется, чтобы во мне всё было прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. А как же я? Меня кто спросил, важно мне это или нет? Важно ли мне, что вы все думаете об этом? В том, другом измерении, мне до этого нет дела.

- В каком измерении? - человек-птица улыбается.

- А ты лучше должен знать, - хитро щурится пьяненький уже Виталий Константинович, - я ведь твои крылья вижу. Никто не видит, а я вижу. Вот я и подумал, что в одном мы с тобой измерении одной ногой, и крылья у тебя там открываются. А?..

Нет, ни Настасья Филипповна, ни Виталий Константинович. Мальчишки. Трое. Покосились на него и прошли мимо. С удочками, они принялись с парапета заглядывать вниз. Один размахнулся и закинул удочку. Опять все свесили головы.

Человек-птица напряжённо вытянул шею. И подойти к ним боязно - испугаются и сорвутся ещё, и страшно за них - только оступись и костей не соберёшь. Нет, поднимаются. На удочке болтается вертолёт со сломанной вертушкой.

Ушли...

Человек отвернулся и принялся опять смотреть на горизонт. В этом районе горизонт можно увидеть лишь отсюда, с его крыши. С соседней - лишь городской музей. С другой - новую десятиэтажку. Со следующей - перспектива намечается, намечается и обрывается у стены старого металлургического комбината. Но и уходить из города ему особенно не хотелось. Там, за городом, он совсем один. Впрочем, как и здесь. Говорят, он один такой. Летун.

Никто не знает, почему он летает. Крутят у виска. Но в психиатрическую лечебницу тоже не берут. Он улыбнулся.

Тогда жена их вызвала. Они стояли внизу и смотрели, как он слетел с крыши, покружил, прошёл босиком по перилам балкона второго этажа и сел на перилах, скрестив руки на груди.

- Это вы живёте в сто четвёртой? - крикнул ему человек в белом комбинезоне, останавливаясь напротив.

- Я.

- Вы Алёхин Олег Павлович, две тысячи тридцать восьмого года рождения?

- Да, это я.

- Спуститесь к нам. Сидеть на перилах опасно.

- Для меня нет. Вы ведь видели сами.

- Да-да, мы видели. Вы бы всё-таки спустились.

- Зачем? Вы и теперь считаете, что я ваш пациент?

- Нет! Вы совершенно нормальный человек. Это видно сразу.

В толпе, собравшейся у подъезда, послышался смех. Но какой-то голос оборвал их:

- Вы ведь видели, он и правда летает...

Человек-птица сидел на чужом балконе долго, потом на глазах у всех перешёл на другой балкон, перелетел на крышу соседнего дома.

- Скажите, милейший, как вы это делаете? - кричал доктор.

- Не знаю, - донёсся голос с пожарной лестницы девятиэтажки.

- Ваша левитация... она от рождения? - мужик в белом комбинезоне никак не мог успокоиться. - Что вы делаете, чтобы взлететь? Медитируете? - следил он глазами за человеком-птицей.

- Нет. Не от рождения. Не знаю, кажется, нет. Не пробовал!

- То есть как?

- Крыльев не было.

- А теперь, значит, есть?

- А теперь есть.

- И какие они?

- Серые, в чёрную рябь.

- Серые, в чёрную рябь, - озадаченно повторил медик, следя глазами за летуном, медленно кружащим над детской площадкой, - вы слышали?

Но зевак вокруг заметно поубавилось.

- Какие они, эти крылья? - не успокаивался никак врач. - Вернее, на чьи похожи? Почему мы их не видим?! Вы вот, вы их видите? - спросил он у мужчины, курившего на балконе.

Стало уже темно, и виден был лишь огонёк его сигареты. Но мужчина не ответил и ушёл, шумно прикрыв дверь.

- Строением похожи на крылья совы, - отвечал почти невидимый теперь человек-птица, - с длинными, загнутыми на концах мягкими перьями. Совершенно бесшумны.

Он говорил временами совсем близко, неслышно приближаясь, обдавая теплом больших крыльев, и поднимался вновь на безопасное расстояние, усаживаясь на карниз открытого окна на третьем этаже. И тогда был виден его силуэт. Хозяева растерянно следили за ним из глубины комнаты.

- Это бред, бред, бред, - голос мужчины в белом комбинезоне в замешательстве раздавался снизу из темноты, - не, мужики, я так больше не могу, мне самому впору на носилки... крылья совы с загнутыми на концах мягкими перьями... Не, ну, он ведь летает! Летает гад! Нет, ты видел?!

Голоса стихли.

Машины внизу уехали.

С женой они развелись через три месяца. Птице осталась квартира на девятом этаже. Сто четвёртая. Квартира его родителей...

Человек-птица подошёл к краю крыши и скользнул вниз. Скользнул с той стороны дома, где его никто не мог заметить случайным взглядом. Торец здания, обращённый к соседнему дому. Тело тяжело падало, набирая скорость. Серые, в чёрную рябь крылья, сложенные за спиной, долго не раскрывались, словно хозяин забыл про них. Но вот раскрылись, человек легко поднялся вверх, миновал крышу и полетел навстречу начинавшемуся утру... Перевернувшись несколько раз вокруг себя, ухнув сильно вниз, почти до земли, летел, касаясь руками желтушной сурепки, высокой пижмы, вдыхая её горький полынный дух. Вывернувшись и поднявшись высоко, так высоко, что замёрз, он ещё раз оглянулся на жёлтый зрачок солнца. И стал возвращаться...

Он чуть наклонил голову и спрыгнул на пол. Щёлкнул чайник. Значит, Нонна уже пришла. Они познакомились спустя год после развода. Нонна. Имя ему не нравилось, и он звал её Эн.

- Почему Эн? - удивилась она тогда.

- Девушка на букву эн, - улыбнулся он.

- Тебе не нравится моё имя, - обиделась она.

- Зато мне нравишься ты, - рассмеялся он.

Она появилась как-то ночью на крыше. На шпильках, в вечернем платье и пьяная. С бутылкой виски в руке и потёками туши на лице. Взобравшись на парапет крыши, она пошла по нему, покачивая раскинутыми руками.

Олег спал, привалившись к нагревшейся за день трубе, он часто засыпал на крыше, чтобы не пропустить рассвет. Проснулся от шагов. Брызнула осколками бутылка. Оказавшись рядом, Птица стянул девицу с парапета на себя. Она начала пинаться и махать руками. Заехала ему в скулу, укусила в плечо, воткнула шпильку в босую ногу. Он разозлился и влепил ей пощёчину. Не сильно. Девица задохнулась от возмущения и громко икнула. Олег поставил её аккуратно на ноги и, пользуясь затишьем, отошёл.

Она выкрикнула ему в спину пару лозунгов про мужиков, козлов и гадов, перемешала всё это неумело с матами. Упала и отключилась.

Олег некоторое время стоял над ней, изучая бледное лицо. На вид ей было лет тридцать. В плюсы он отнёс заплаканное, очень грустное лицо и простое облегающее платье. В свете фонаря, качавшегося над входом на чердак, цвет он определил, как шоколад или жжёный сахар. Туда же, в плюсы, отнёс шпильки, потому что от её ног с тонкими лодыжками не мог оторвать глаз. В минусы пошло всё остальное.

Олег вздохнул и, взяв девицу на руки, неуверенно шагнул в темноту с крыши - с такой ношей он ещё не летал. Жена боялась и не верила ему, как он её ни звал. А этой было всё равно. Пьяная, она, очнувшись, лишь зажмурилась и опять отключилась.

На следующий день, придя в себя, и увидев его стоявшим в оконной раме, Нонна не удивилась. А он не удивился этому - они жили в одном доме и видели друг друга раньше...

- Ну как рассвет? Наступил? - Эн в шортах и короткой майке варила кофе на плите. - А ты опять опоздаешь.

Олег прошёл в комнату.

Эн задумчиво брякала ложкой, размешивая сахар, и смотрела ему в спину. Ну да, он не разговаривает по утрам. Да, она знает, что он не любит, когда говорят очевидное. Да, она знает, что, сходя со своей крыши, он делается мрачнее и мрачнее с каждой минутой. И отвернулась к окну.

- Извини, - он оказался за спиной неслышно, потёрся щекой о щёку, - ты же всё знаешь. Как мама?

- Плохо.

- Я найду деньги.

Эн замотала головой.

- Ты не должен.

- Да, наверное, не должен, - мягко ответил он.

Матери Нонны требовалась операция по пересадке почки.

И, проверяя мелочь в карманах джинсов, ключи, он вышел. Крыльев не было. На земле их не было никогда. "Я, может быть, в другом измерении одной ногой", - вспомнил он слова Виталия Константиновича и усмехнулся.

Институт Аномалий занимал два этажа в большом здании лаборатории по химическому анализу металлов при комбинате. Образовался этот новомодный пузырь совсем недавно, года два назад, когда страницы газет заполонили известия о появлении инопланетян то тут, то там, о всевозможных аномалиях и странностях. И грозил в ближайшем времени с треском лопнуть, потому что финансировать его никто не желал.

- Ты только подумай, Олежка, - вкрадчиво говорил Коля Абрамцев, бывший одноклассник Алёхина, который теперь откликался только на Николая Вениаминовича, - мы же с тобой можем на областное финансирование выйти.

Он пригласил Олега через неделю после нашумевшей статьи о его полёте над машиной из психушки.

- Кто ко мне только ни приходит: и знахарки, и колдуньи в десятом поколении, и шаманы, свидетели и контактёры. Но ты-то... - он помялся, подбирая слово, - ты настоящий, Олежек. Покажи мне свои крылья, а?

Тогда Олег долго объяснял, что нет на земле у него крыльев. Что не знает, почему их нет, что это странная и непонятная для него самого вещь, и он был бы рад, если бы кто-нибудь объяснил что да почему. Абрамцев не поверил ему тогда и, разочарованно вздыхая, отпустил. Но "приглядывать" за ним не перестал. "Мало ли какая ситуёвина у Олежки нарисуется..."

Тем временем рассказы очевидцев о странных августовских миражах в небе над городом стали появляться в газетах, по телевизору. Рассказчики все были будто сплошь пациенты жёлтого обшарпанного учреждения на горе, за городом. Или это специально делалось, чтобы не сеять лишнюю панику. Но одна девушка, коротко упомянувшая, что да, миражи над городом в августе она наблюдает вот уже три года, на вопрос газетчика, что именно она видит, пожала плечами и резко ответила:

- Колонны, вроде как, замок... но не знаю... - и вдруг выпалила: - Лучше бы вы занялись вопросом, что вызывает подобные галлюцинации у населения города. И именно в августе. Какой гадостью нас травит любимое градообразующее предприятие?..

На этом месте журналист потерял к ней интерес.

А Алёхин рассмеялся впервые за долгое время. И забыл про девушку.

А теперь отчего-то вспомнил. То ли слова Виталия Константиновича дошли до него, и картинка сложилась, то ли ещё почему. Только ведь, если девушка видит миражи, она и крылья его увидит... а может быть... и сама... летает.

Олег отправился в редакцию. Выдержал натиск главного редактора насчёт пары строк о своих крыльях, с удивлением осознав, что стал знаменитостью, и его узнают. И получил листок с коротким текстом - "Большова Евгения Сергеевна". И всё. Не полагались ему, не родственнику, бОльшие сведения. Оставалось найти в городе с почти миллионным населением сероглазую Большову Женю.

И Алёхин отложил эту затею в долгий ящик. Там много чего было, в этом ящике. Только одно дело он уже больше откладывать не мог...

Кабинет Абрамцева находился в конце длинного сумрачного коридора у единственного окна. Над дверью горела табличка "Занято". Узкая лавка стояла возле двери. Но садиться не хотелось, на работе Алёхин весь день корпел за компом. Проект очередного торгового центра. Оригинальность в решении не приветствовалась, даже осуждалась, равнение на соседний супермаркет - там дела шли хорошо. Поэтому всё просто - коробка, похожая на муравейник. Алёхин их ненавидел, тянул до последнего, а потом в последнюю неделю перед сдачей принимался лихорадочно составлять знакомые блоки-решения один на другой...

Олег стоял, задумавшись, у окна, когда дверь за спиной открылась.

- Олег! Ты чего не заходишь?! Приветы!

- Привет. Так сказано же - занято, - улыбнулся растерянно Алёхин.

- Да не работает она, давно уже, заходи.

Абрамцев распахнул перед ним дверь. Олег вошёл, сел на стул возле стола, заваленного газетами и журналами, на плоском мониторе компа виделись пестревшие рекламой новостные колонки.

- Прессой интересуешься? - усмехнулся он.

- Приходится быть в курсе событий, - сложив по-школьному перед собой руки ладонями вниз, ответил быстро Абрамцев и уже по-деловому добавил: - Что тебя привело ко мне?

Алёхин смотрел на него исподлобья.

- Ты как-то предлагал заняться изучением меня, - сказал, наконец, он.

- Да... - быстро выпалил Абрамцев и замолчал, выжидая, что последует дальше.

- Хотелось бы знать, во сколько это обойдётся. И ещё - деньги мне нужны сразу.

- Первым делом, Олежек, я должен увидеть главное - крылья, - вкрадчиво проговорил Абрамцев и наклонился вперёд, - итак?

- Идём. Высотки поблизости есть?

- Зачем же идти? Мы поедем, поедем туда, где летается тебе лучше всего, - осторожно предложил Абрамцев, - домой к тебе. Я хочу взглянуть на ту знаменитую крышу, где водится человек-птица.

Мерседес кабриолет, шикарный красавец, стоявший одиноко у входа в серое здание заводской лаборатории, оказался собственностью Абрамцева. Двери открылись, мягко щёлкнув замками.

- Твой? Широко шагаешь, Николя, - удивился Алёхин, усаживаясь на кожаное сидение. - Ты всегда был для меня загадкой. Неужели твои шаманы тебе приносят такие доходы? Впрочем, считай это риторическим вопросом.

- Отчего же, немного могу прояснить, - деланно рассмеялся Николай, показывая в широкой улыбке все тридцать два зуба, - приходит ко мне человек и заявляет, что предсказывает будущее, снимает порчу, лечит. И я ему верю, даю площадь, иди, дорогой, работай. А благодарный человек платит мне небольшой процент. Всё по-честному...

Алёхин поморщился, но больше ничего не спрашивал. Молча указывал, как проехать к его дому, мечтая лишь об одном - поскорее покончить со всем этим. Оставив кабриолет возле дома, они поднялись на лифте.

- Только переоденусь, в галстуке летать не с руки, - усмехнулся Олег в лифте, - подождёшь?

- Умгум, - деловито кивнул Абрамцев.

Глаза его исподтишка, холодновато прощупывали Алёхина, когда тот отводил взгляд.

В квартире Олег прошёл быстро в спальню. Было слышно, как ударили капли по карнизу - пошёл дождь, Эн разговаривала по телефону в кухне и шкворчало что-то переворачиваемое ею в сковороде. Олег почувствовал, что голоден и вспомнил, что не обедал сегодня. Но вздохнул и стал переодеваться.

- Да нет... не знаю... - отвечала кому-то по телефону Эн, - он мне ничего не рассказывает. Нет. Да не вижу я их, эти крылья. Сегодня опять обещал найти. Я ему сказала, что матери помощь требуется. Он страшно добрый. Придурок...

Алёхин медленно стянул галстук.

- ...всегда молчит. Может, наконец, всё это закончится. Не кричи на меня! Я и днём дольше здесь не останусь. И вообще... мне жалко его. Почему-почему. Дураков всегда жаль, потому что помочь им ничем не можешь...

Аккуратно повесив галстук на стул, Олег долго расправлял костюм на плечиках. Потом снял брюки. Надел джинсы, в которых всегда летал...

Послышались шаги. Эн заглянула в комнату. Её глаза с любопытством уставились на него.

- Ты дома? Как ты тихо прошёл... ужин готов, - проговорила она, ожидая ответа, еле заметное смущение - слышал всё-таки или не слышал - застыло на её лице.

В прихожей кашлянул Абрамцев.

- Ты не один? - удивилась Эн.

Алёхин подошёл к ней и растерянно улыбнулся. Удивление, злость, гнев отступали понемногу. Теперь ему было неловко перед ней, что подслушал. И он деланно рассмеялся.

- Вкусно пахнет. Я иду, - громко сказал Олег Абрамцеву, который нетерпеливо топтался в маленькой прихожей.

Деревья шумели под порывами налетающего ветра. На крыше было ветрено и пустынно. Абрамцев испуганно поглядывал в сторону края, пятился к антеннам и пытался ухватиться хоть за что-нибудь.

- Может, в другой раз, Олег, - крикнул он, - погода что-то сегодня нелётная!

А Олег вдруг громко сказал, отступая спиной к краю:

- А я передумал, Николя! Кина не будет. То есть совсем.

Он теперь злился, что затеял всё это, ему хотелось провести жирную черту между собой и осточертевшим ему миром, остаться совсем одному и летать. Алёхин раскинул в стороны руки и шутовски раскланялся перед Абрамцевым.

- Как это передумал?! Я что, зря сюда ехал?! Ну ты даёшь! Так дела не делаются, Олег... Хоть крылья покажи!

- Да пошёл ты!

- Ишь ты! Я-то пойду, а вот если ты ко мне в следующий раз придёшь, я ведь и слушать тебя не стану. Похоже, и крыльев никаких нет... - Абрамцев кричал, но видел, что Олег совсем не обращает на него внимания.

Тот уже стоял на парапете, опустив голову. Словно прислушиваясь к себе. Странное ощущение мешало. Ощущение, что крыльев нет. Он начал срывать рубаху с себя. Туфли, носки... Остался в одних драных джинсах. Посмотрел на небо. Чёрные осенние тучи ползли из-за горизонта. Холодный ветер сёк моросью. "А крыльев нет. Я бы их уже почуял".

И прыгнул.

"Они раскроются..."

Тело камнем падало вниз, набирая скорость.

Восьмой этаж.

Седьмой.

Скворечник на шестом...

"Неужели это всё..."

Пятый этаж промелькнул разбитым давно окном на балконе.

"Это всё, Алёха. Точка".

Под ним мелькнули чьи-то рыжие крылья. "Кто это?" - мелькнуло в голове Алёхина, но он провалился дальше, тяжёлой грудой мяса и костей. Эта тяжесть, она бесила его.

Кто-то с силой вцепился в него и дёрнул в сторону деревьев. Рыже-коричневые крылья били по лицу. Ветки и сучья ранили тело. Олег ломился сквозь, закрыв лицо локтем... И, наконец, застрял в развилке старого карагача.

Наступила тишина.

- Придурок, - проговорил он разбитыми губами, не открывая глаз, - тебе же говорили, у тебя нет крыльев.

- Осень пришла, и миражи теперь не видны. Крылья... они раскроются, - голос, раздавшийся справа, заставил больно дёрнуться от неожиданности и открыть глаза.

Женя... Большова. А крылья у неё рыжие, как у сарыча, в чёрных подпалинах.

Ты здесь

Он сосредоточенно вглядывался в воду. Бросал иногда руку, зажимал кулак и совал быстро в рот. Многоножки, всякая живая мелочь - вкусно, он облизал пальцы. Глаза маленькие и отчаянные смотрели сквозь спутанные клочья волос.

- Зыза, - укоризненно сказала мать.

Она обычно ничего не говорила. Могла оттрепать здорово тяжёлой ручищей по плечам, спине, дёрнуть за ухо, но он не обижался. Ей можно, потому что она искала его уже в сумерках в самых верхних и тонких ветвях на деревьях, раскачиваясь и норовя свалиться оттуда. Неловкая и грузная карабкалась, срывалась, опять карабкалась и звала. Или шла к холмам. Иногда, даже уйдя слишком далеко, он возвращался. Злился, но шёл назад. Слышал в её голосе тревогу и страх за него. За него. Больше никому не было до него дела. Только она заплачет, если он исчезнет. Беззвучно сморщится, скривится, и слёзы покатятся по щекам.

- Зыза, - опять сказала мать, - ы!

И она мотнула резко крупной лохматой головой. "Ы!" Не ходить. Всегда так. Все копают и собирают сладкие сочные кло. А он ловит в заводи секву. Это - "Ы!" А если все с копьями посыпались на голову быстроногого рогача, и он тоже, - это "У!" А идти к пещере - это "Ы!"

Зызой он называл стрелу, это слово получилось у него первым. Слово приросло к нему, стало именем.

Он обиженно выдохнул. Заросли травы ожили. Шорох пробежал, высокие сочные травины заколыхались. Трясина влажно чвякнула. Это спрыгнули с гнёзд двуногие крикливые клокчи, побежали суетливо по воде, захлопали кожистыми отросткам по толстым своим тушам. Беззубые клювы зашлёпали от страха. "Поймать толстую неповоротливую клокчу - это "У!" - думал обиженно Зыза. - А пойти к пещере, к логову Живущего без племени, это "Ы!"

Но он уже пробирался по узкой кромке вдоль болота. Дальше топь переходила в засушливую земляную корку. Побежал, не оглядываясь. Лишь бы старшие не погнались, чтобы побить отщепенца. Он не боялся их, он боялся не успеть. Потому что дыхание Живущего без племени становилось всё тише. Шаткий, неуверенный его шаг заставлял бояться. Бояться, что однажды придёт, а его никто не встретит. "Нет, конечно, будут лежать в углу кости и мясо Живущего без племени, - думал Зыза, - и даже укутаны будут в его старую шкуру, и точь-в-точь как у него, перехвачены той кожаной штуковиной, всё будет то же, а сам Живущий без племени уйдёт. Навсегда".

Зыза это видел уже не раз. Иногда уходил кто-то во время охоты, иногда исчезал какой-нибудь старик, давно не покидавший пещеру, где жило племя. Живое исчезает, будто высыхает ручей в засуху. Иногда по исчезнувшему плачет его жена или мать, иногда никто не плачет, тогда он словно убитая клокча. Её едят.

В первый раз его сюда принесла на горбушке мать. Он подрался с Юхой, покатился кубарем с валуна, подскочил и тут же свалился как подкошенный. Почему-то не мог пошевелить ногой, заскулил тихонько от боли.

Мать долго шла по зарослям и тропе рогачей, тяжело дышала, но шла и шла, тащила его, всё дальше уходя из долины к реке. Было уже темно. Живущий без племени показался огромным, на две головы выше матери. И эти руки, у него столько пальцев... В отсветах костра они казались ещё длиннее. Не было произнесено ни слова. Мать положила Зызу на землю, Живущий без племени склонился. Зыза теперь молчал, только крутился на месте юлой, норовил уползти в тень, в заросли. Мать тяжёлой ладонью тыкала в плечо или придавливала к земле, заставляя не двигаться.

Живущий без племени ухватил голову Зызы под подбородок, прижал чуть и выпоил какую-то горечь-горькую, и тот, уставившись в чёрное в светящихся точках небо, обмяк и уснул. Когда же проснулся, так и остался лежать, замерев, - небольшая пещера распахивалась широким входом навстречу солнцу, а потолок был весь усеян рисунками. Где-то шумела волна, набегая на берег, солнечные блики плясали на потолке пещеры и, казалось, что фигурки зверей и людей живые. Они неслись вскачь по своим неведомым просторам, скакали и бежали, будто у них там, в том их крае, каждый день счастливая охота, не мучал голод и никогда не приходили люди из племени носорога с копьями и топорами...

Этот потолок Зыза рассматривал не один раз, заползши на лежанку Живущего без племени. Зыза не умел расспросить, почему тот живёт один, где все из его рода, но видел, что Живущий без племени не похож ни на кого из тех, кого знал он. Каждый раз, отправляясь сюда, боялся, что больше не услышит шаркающих шагов и тихого голоса, и рассказов, язык которых не понимал. Он тогда долго жил в пещере - с ногой, увязанной в хитрую путаницу из веточек и прутьев. С такой ногой далеко не упрыгаешь. Днём Живущий без племени обходил свои ловушки. Приносил мелочь, так, на один присест, но делил всё поровну. Поев, они садились на берегу. Живущий без племени говорил. Зыза не понимал.

- Ты совсем зверёныш, - говорил Живущий без племени. Лицо его кривилось, то ли силилось заплакать, то ли засмеяться. - Когда я шёл сюда, видел много разного. Были и такие, как ты, были другие. Таких, как мы, не осталось никого.

Зыза слушал, повернувшись к говорившему, и ничего не понимал. Но ждал. Живущий без племени видит, что он не понимает, он это так не оставит. И точно.

Тот опять начал говорить, и руки его с длинными пальцами вдруг ожили. Он растопырил их веером, приставил к голове, запрокинул голову и принялся реветь, и вдруг появился рогач. Зыза смотрел, разинув рот. Вот руки Живущего без племени слились и принялись извиваться, огромная голова змеи метнулась в Зызу, дала больно в лоб. Зыза свалился и беззвучно и судорожно захохотал. А Живущий без племени уже сидел притихший и смотрел на него. Глаза его были, как если бы сейчас мать смотрела на Зызу, радовалась и хотела сказать: "У!"

- А потом мне встретился зверь с крыльями, на двух ногах, стоявший на одной. Клюв у него такой, что перекусил бы тебя надвое.

Живущий без племени встал, согнул и поднял одну ногу и сложил руки за спиной, потом вдруг вымахнул руки, приставил к голове, собрав пальцы в щепоть и вдруг с резким воплем разомкнул их, ткнул Зызе по рёбрам, ухватил его и отбросил. Тот вскочил, вскинулся угрожающе, зарычал. Он не ожидал, что хватка будет столь сильна. Слишком слабым казался Живущий без племени. Но увидел, что тот опять тихо сидел на своём камне. И тоже умостился рядом.

Потом они долго молчали. Стемнело. Костёр доедал полено. Зыза притащил ему ещё. Огонь не любил голодать, у огня свои правила. А человек любил греться у костра. И если уснёт огонь, то на чём они с Живущим без племени завтра будут жарить добычу.

Живущий без племени больше ничего не рассказывал, он ушёл в пещеру. Зыза свернулся на шкуре у входа. Тянуло сыростью от реки, в плеске волны слышался шорох перекатываемой гальки ших-шиххх... иногда примешивался скрежет по каменистому дну старой коряги, зацепившейся в прибрежных кустах... И опять ших-шихх...

Утром Живущий без племени обычно молчал, потом уходил на охоту. А если зарядил дождь или болотистый берег вдоль реки парил, лес еле виднелся за пеленой тумана и всё кишело мошкой, то Живущий без племени из пещеры почти не выбирался, рисовал. Жёг в огне рыжие камни, пока они не покраснеют, растирал их речным голышом в большой створке ракушки. И показывал её бывшего хозяина выглядывающим между двумя захлопывающимися ладонями.

Зыза хозяйственно выскоблил шкурку ушастого, растянул её на веточках для сушки. Живущий без племени обычно выбрасывал шкурки в яму и закапывал. "Хорошая шкурка, зачем было выбрасывать?" - думал Зыза. А Живущий без племени говорил:

- Сегодня опять плохо спал. Опять приходили они. Рыбы на руках и ногах. Они подняли головы, носы их долго торчали из воды. Искали меня, кого же ещё? Потом они вышли из реки, подошли к самому очагу. Вода лилась с них и почти залила огонь. Он еле тлел, я бегал вокруг и пытался его спасти. Вон оттуда они пришли.

Зыза привык, что Живущий без племени что-то рассказывает. Это как слушать птиц или плеск воды у берега, или шум леса. Кто знает, что они говорят? Но они говорят. Некоторые слова он уже знал и сейчас обернулся.

Живущий без племени показывал на заросшее высокой травой озерцо, заводь, отгороженную от реки намытым песком и галькой. Потом встал на четвереньки, руки выпрямил и отставил назад. Откинул голову, покрутил ею.

- Я сел на одного из них. И они вернулись в реку. В реке мы шли по дну, головы наши торчали над водой. Кто-то из них пел. Я скоро уйду в страну предков.

Зыза теперь внимательно смотрел на него. Что-то в лице говорившего не давало ему продолжить скоблить шкурку. Было что-то такое, как у матери тогда, когда она хоронила его брата. Копала ему ямку, складывала туда орехи, которыми играл маленький смешной Шушик. Он постоянно забирался матери на горбушку. Брат заболел и умер, когда по реке плыл лёд.

- Ы! - сказал Зыза, отчаянно мотнув головой.

- Это точно, мотай, не мотай ты своей башкой, - кивнул Живущий без племени.

И толок, толок охряные жирные комья в ракушке. Добавлял туда жир из разбитой кости и опять толок. И говорил:

- Первый раз они пришли, когда ожила эта гора. Тогда я промок и замёрз, остановился согреться, просушить одежду, да уснул. Проснулся ночью. Затишье стояло, ни зверя не слыхать, ни людей. Под утро загудело. Гора задвигалась, камни зашевелились, покатились. Добраться до выхода я не смог. Гора шевелилась. Потом всё стихло, и я опять уснул. А потом ко мне откуда-то сверху стал пробиваться свет. Приходил на короткое время и уходил. Я отыскивал на стенах мокрецов, собирал их и ел, и ждал свет. Ждал и боялся, что он больше не придёт. Тогда я и начал рисовать. Каждый раз, когда приходил свет, я рисовал. Чтобы он вернулся. Мне не хватало места, и я забирался всё дальше вглубь пещеры, и нашёл выход. Узкий лаз почти у самого леса. Потом расчистил вход...

Зыза видел, что Живущий без племени принялся опять рассказывать, и тоже продолжил скоблить следующую шкурку, выуженную из земляной ямы. Иногда оглядывался на рассказчика, смотрел на лес. Тихо. Шуршал по траве дождь. Выше по течению пришли на водопой рогачи. Фыркали, пили. Слышно было, как оскальзывались копытом. Копытце скребло негрузно и часто - детёныш. Вдруг дёрнулись тревожно. Ломанулись, ушли сквозь кусты.

Опять тишина, только плеск реки. Шкрябал скребок и шаркал голыш по ракушке.

Мать давно перестала искать его здесь. Да и племя всё хуже принимало, когда он возвращался. Возвращался, чтобы повидать мать да отыскать пугливую Мику. Мать мягко хватала его за голову, трепала по волосам, ушам, заглядывала в глаза. Он знал, что она просит остаться, но говорить не будет, она редко говорила.

- И вот ведь, - доносился голос Живущего без племени, - думал, если выберусь когда-нибудь из-под камней, то сразу уйду отсюда. Не ушёл. А теперь не смогу.

Так бывает, что-то будто дёрнет посмотреть. Зыза рывком обернулся.

На линии лес-травины сквозь дождливую морось что-то мелькнуло. Светлое, будто песчаный берег. Зверь шёл тихо, дождь глушил звуки, но ухо уловило голодный зевок. Большой зверь. Зыза отложил шкурку, скребок, прихватил копьё, лежавшее рядом. В другую руку - топор.

В следующее мгновение травины мягко шевельнулись, но уже дальше, почти у леса. В зелени мелькнула светло-коричневая голова, спина, кончик хвоста. Уходит. И хорошо.

- Ноги уже не те, да и руки, сомнет зверь, - ровным голосом продолжал Живущий без племени. И добавил: - У неё щенки здесь. Совсем ослабела с ними, тощая, одна башка да хвост, вот и рогача упустила, и к нам не пошла. Побоялась, что не справится? Меня не испугалась бы.

Зыза промолчал. Отложил копьё, топор. Опять ухватил скребок...

К вечеру дождь кончился. Солнце на другом берегу жёлтым пятном садилось в туман, поднимавшийся из низин. В тумане плыли рога, много, стадо шло на водопой.

Живущий без племени долго молчал, потом сказал:

- Она ушла потому, что ты здесь. Не решилась. Выходит, не зря они ко мне приходили.

Он повернулся и посмотрел на Зызу. Зыза смотрел на него. Из знакомых слов он узнал лишь несколько. Но опять лицо у Живущего без племени было, как тогда у матери, будто она сама уходила в край мёртвых. Зыза сказал:

- Ты здесь.

Он редко говорил. Матери не нужны слова, ей хотелось видеть его, знать, что он где-то рядом. Мика понимала без слов. А Живущий без племени не знал его слова вовсе. Он махал руками: "Эти говорят так, те - по-другому. Я улыбнусь, и ты будешь моим другом. Или не будешь. Тогда мы будем убивать друг друга. Или не будем. Так я и шёл. Знаешь, сколько я прошёл?!"

Сейчас морщинистое лицо старика растянулось в улыбке, и он кивнул.

- Да.

Он смутно понял то, что сказал Зыза. Кажется, это были два слова. Два слова. "Ты живой", "Я радуюсь", "Всё хорошо"? Тут Живущий без племени подумал, что он бы сказал: "Ты здесь". И кивнул опять:

- Да.

В эту ночь Зыза ушёл.

Все уже спали, когда он появился у входа в пещеру. Трещали дрова в костре, сушились шкуры и травы. Сторожащий огонь сидел у очага и проводил Зызу сонным взглядом. В их углу мать уже обрадованно суетилась. Её тень металась по стенам пещеры. Она доставала кусочки и луковицы, припасённые на завтра. Зыза видел, что она опять ждала ребёнка. Старый Лут отвесил затрещину, сказал, что завтра племя идёт на охоту за Большие Холмы, и уснул. Вскоре затихла и мать, прижавшись спиной к спине Старого Лута. Так теплее. Зыза увидел, как мимо промелькнула Мика. Он ушёл за ней. На их место у Тёплого камня. Мика говорила тихо, сбиваясь и спеша, про то, что вчера весь день собирала луковицы с женщинами, про то, что пора готовиться к холодам, а то говорила, что Зыза совсем не приходит, что Уго подкарауливает её везде. Зыза молчал и снова и снова тянулся к Мике...

К утру небо заволокло то ли тучами, то ли мороком. Стояло безветрие, дымка. Холмы за рекой виднелись в завесе, будто всё племя вышло на охоту и гнало зверя факелами к обрыву.

Зыза всё утро возился со шкурками, очищал, тёр скребком, а Живущий без племени занялся починкой. Несколько раз уколол пальцы, ругался и жаловался небу, что глаза его уже стары. Вот была бы у него жена, а лучше две... Тут он совсем взвыл - седая борода, заплетённая в тоненькую косичку, оказалась пришитой накрепко. Старик выдрал её, оставляя клок волос, и закинул за плечо. Но вдруг заругался ещё громче, отбросил в сторону сломавшуюся иглу, нож полетел туда же.

Зыза подобрал их, покрутил. И принялся точить на камне. Но костяная игла обломилась опять, а нож расслоился и развалился в руках. Тогда Зыза достал из мешочка на поясе запасную иглу и нож и положил у ног Живущего без племени. Тот вздохнул, лицо его разгладилось и посветлело. А через некоторое время старик опять принялся рассказывать.

- Когда-то моё племя жило у Большой Воды. Большая Вода горькая и тёплая, и у неё нет края. Отец мой ловил рыбу, нырял и поднимал ракушки...

Зыза вернулся к своей работе. "Нет шкурок - нечего чинить", - думал он и настороженно прислушивался. Голос Живущего без племени на этот раз был непривычным.

- За ракушками и рыбой к нам из-за Большой Воды приходил народ. В лодках - так он называл свои дома, плывущие по Большой Воде. А ещё у них были ножи, собирающие свет, в которых можно увидеть себя. Сейчас бы мне такой нож! Иногда эти люди оставались у нашего костра и разговаривали со старейшинами. Они понимали наш язык, язык зверей и птиц. За ракушки и рыбу они иногда давали нам зёрна. Из зёрен женщины натирали муку и пекли в огне лепёшки. Никогда ничего вкуснее не ел. И сколько ни искал потом такие зёрна, не нашёл.

Зыза иногда посматривал на Живущего без племени. Потому что тот рассказывал всё громче, махал руками. А то вдруг принимался чиркать на земле скребком.

"Кричит, а глаза Шушика", - подумал Зыза, опять отворачиваясь.

Но всё-таки вскользь поглядывал на то, что рисовал старик. Это было похоже на плывущие в холода по реке листья.

- А однажды к нам по Большой Воде приплыл носач. На спине у него был привязан человек из племени Домов на воде. Мертвец, он давно ушёл к своим предкам.

Зыза присел на корточки возле рисунка с носачом. Наклонил голову и ткнул пальцем:

- Я видел такого.

- Носач убежал, как только сняли мертвеца.

- В кустах.

- Они большие и глупые, - кивнул Живущий без племени. И помрачнел. - Однажды Большая Вода отошла далеко от берега и встала как этот лес, - Живущий без племени расставил широко ноги, поднял руки, растопырил пальцы. Побежал к реке и пошлёпал ладонью по воде. И опять поднял руки и расставил ноги. И опять пошлёпал, и задрал руки. - Воот такая была вода! Рыбы прыгали по голому дну. Воот такие рыбы! Мы бросились их собирать. А потом Вода пришла на наш берег. И больше я никого не видел из моего народа. Когда пришла Вода, я стоял в дверях нашей хижины. На нашей хижине я долго плыл. Она разваливалась от сырости. Но скоро Большая Вода выбросила меня на берег. И я пошёл.

Живущий без племени замолчал, опустил руки и посмотрел на Зызу. Зыза подумал, что у старика сейчас глаза, как если бы одновременно смотрели на него Шушик и мать. Наверное, Живущий без племени рассказывал про то время, когда был таким как Шушик, или он, Зыза. И пришла беда. До самого неба. Тогда он и остался один, без племени?

- Я видел его, - Зыза опять ткнул пальцем в носача на земле и приставил палец к голове, над правым ухом, повторяя рисунок.

Живущий без племени смотрел на него. Дёрнул плечами. Почему-то разозлился, топнул ногой и крикнул:

- Ты видел его?

И приложил руку к носу, помахал ею.

- Носач! Что тут такого?! Камни, посмотрите на него, он видел носача!

Зыза раздражённо замотал головой.

- Ы! Я видел его! - поискал глазами, отыскал ветку, обломал и приложил к голове теперь её.

Живущий без племени медленно обошёл Зызу кругом.

- Ты не мог его видеть, что ты выдумал, зверёныш? - сказал он тихо.

Встал перед Зызой и тряхнул его за плечи.

- Где?

И махнул рукой на лес.

- Там?

Зыза поморщился.

- Далеко.

Скривил ноги колесом, согнул спину, сморщился и поковылял вокруг Живущего без племени. Выпрямился, ткнул пальцем в него, потом себе на горбушку, мотнул головой и сказал:

- Далеко.

Его маленькие, обычно невыразительные, глазки странно поблёскивали. Живущий без племени прищурился.

- Это я?! Ах ты, клокча мелкая! - проговорил он озадаченно.

И беззвучно, запрокинув голову, захохотал.

Рассмеялся и Зыза, тихо и не очень привычно к этому, скорее заражаясь смехом Живущего без племени и повторяя. А потом устал и замолчал.

Вышли они на рассвете. Живущий без племени растолкал Зызу, спавшего как всегда на пороге. Навис над ним тенью в предрассветной промозглой серости и сказал:

- Пошли. Я думал всю ночь. Это не далеко. Не мог ты далеко уйти. И я никогда бы не ушёл далеко от племени. Просто тогда была вооот такая вода! - Живущий без племени опять расставил широко ноги, поднял руки, растопырил множество своих пальцев, которое всегда пугало Зызу. И он проснулся окончательно. А Живущий без племени сказал: - Только если бы меня прогнали? - старик уже зацепился за новую мысль, задумался, вышел из пещеры, зажмурился на выглянувшее наконец солнце и сел на свой любимый камень додумывать мысль. К тому же он ждал зверёныша.

Зыза зевнул, потянулся. Поежился от речной сырости. Встал и встряхнулся, прогоняя сон. Надо идти. А что ещё мог старик сказать? Конечно просит показать того, кого он нашёл в кустах.

Они наскоро пожевали луковицы, оставшиеся на камне возле костра, лениво погрызли кости, выуживая из них вкусное. Живущий без племени вечером накрыл остатки еды створкой ракушки и придавил камнем, иначе их съели бы ночью длиннохвостые твари, вечно шныряющие под ногами. Твари и так ухитрились вытащили пару обглоданных костей длинноухого, разбросали рыбьи головы.

Идти пришлось тропой рогачей. Узкая и путанная она тянулась вдоль зарослей кустов, шла по самой низине, ныряла в овраг, в траву, в тучи мошкары и толстых змей. Зыза вдруг повис на ветке, подтянулся и оказался над тропой. Ухватился за пучок крепких вьющихся ветвей и сиганул, оттолкнулся от ствола. Полетел далеко вперёд.

Живущий без племени покачал головой.

- Давно я так не ходил.

И ухватился за тот же пучок. Он не так резво полетел, запутался на переправе в одревесневших длинных плетях, но, когда Зыза обернулся в очередной раз, ожидая увидеть барахтающегося в зелёной каше Живущего без племени, то увидел его на расстоянии вытянутой руки восседающим верхом на толстенной ветке, обнявши шершавый мшистый ствол. Мох свисал с дерева серыми космами, отчего борода старика показалась длиной до земли. Зыза ничего не сказал и двинулся дальше.

Так они перемещались долго. Старик давно выдохся и изо всех сил старался не подать виду. Хитро сворачивал ветки петлёй, надолго повисал в них, болтался, раскачивался, отдыхал, пока Зыза совсем не исчезал из виду. Тогда Живущий без племени срывался с места. И каким-то последним усилием шёл за ним, осторожным взглядом выбирая путь попроще и покороче.

Догнал он Зызу у очередного оврага. Тот стоял на самом краю. На дне оврага было сыро и топко. На густой поросли кустов лежала птица.

Они продрались к ней по зарослям, по дну оврага. Углубились в кусты. От движения и трясения веток мёртвая птица, похожая на огромную распластавшуюся ночную тварь летягу, наклонилась и со странным скрежетом провалилась дальше вниз, в кусты орешника, в путаницу колючей ползуники. Прогрохотала, упав на землю.

Живущий без племени и Зыза застыли на месте, сохраняя каменные лица, всем своим видом показывая мёртвой летяге, что не боятся её устрашающих боевых криков. Сами же не могли оторвать глаз от открывшегося им.

Вечернее солнце осветило заросли, полянку-убежище и человека, лежавшего на спине, раскинув руки. Он был будто жив, просто уснул. Поверх него валялись набросанные ветки, листья на них давно засохли, и человек был хорошо виден.

- Да, он из них, - сказал Живущий без племени.

Опустился на колени, навис над лежавшим, принялся разглядывать и обнюхивать его. Но не притрагивался пока, будто опасаясь - вдруг тот жив и откроет глаза.

Тут старик увидел, что на лице лежавшего содрана кожа и в прорехе виднелось что-то будто каменное.

- Или не из них, - сказал Живущий без племени.

И всё-таки решился. Потрогал пальцем ссадину. Видя, что ничего не происходит, лежавший не очнулся, не дёрнулся, не шелохнулся, старик потыкал уже смелее, даже поскрёб ногтем. Поджал губы и кивнул утвердительно:

- Из этого были сделаны их ножи.

Тут человек вздрогнул, открыл глаза, сказал что-то непонятное. И закрыл глаза опять.

Живущий без племени и Зыза застыли как льдышки, которые намерзают в пещерах, когда начинают дуть тёплые ветра.

Зыза сидел неподвижно, отчего-то уставившись в лоб Живущему без племени, и думал, что его попросили, он привёл, что ещё надо? В прошлый раз он решил, что этот человек ушёл к мёртвым. Темно было, Зыза устал. Забрался сюда, под крылья мёртвой птицы. Увидел, что здесь ещё кто-то есть. Вернее, нащупал. Бросился выбираться из укрытия, но понял, что за ним никто не гонится. И вернулся, переночевал и ушёл, закидав тело ветками.

Сейчас светло, не ошибёшься - этот человек мёртв. Но он говорит! Зыза видел такое впервые. Но разве Зыза много видел?

"Живущий без племени больше знает, - шевельнулся нерешительно Зыза. - Пусть он думает, что делать. Да только и у него лицо не на месте".

Живущий без племени раскачивался, сидя на корточках. Он хотел помочь. "Но как поможешь мёртвому? - думал он. - Похоронив. Да умер ли этот мертвец?!"

Солнце по-прежнему освещало лежавшего, но едва, вскользь, всё больше скрываясь за макушками деревьев. Зыза вздрогнул, когда внутри лежавшего человека что-то зажужжало. Тихо, как мошка над ухом. Лицо человека будто порозовело, а содранное пятно стало затягиваться на глазах. Человек что-то сказал.

- Да, он из них, - сказал Живущий без племени. - Старейшины рассказывали, как люди из племени Домов на воде залечивали свои раны. Раны затягивались на глазах. Сам я не видел.

Пятно исчезло, будто его и не было, и Зыза подумал: "Он совсем вернулся. Значит, и оттуда возвращаются? Вернулся бы Шушик".

Человек вдруг сказал:

- Переложите меня на солнце.

Живущий без племени растерялся. Он задвигался, принялся что-то поправлять, убирать какие-то травинки и листики, вынул нож из-за пояса и опять сунул его обратно. Засуетился от того, что понял. Он понял сказанное потому, что лежавший человек заговорил на языке его племени. И прошептал:

- На солнце, он просит переложить его на солнце. Погреться хочет? Сколько он пролежал здесь? В кустах?

Старик подсунул руки под человека, будто мог унести его один. Но нет, он вскинул глаза на Зызу. Тот понял и ухватил за ноги.

- Он странный, - бормотал Живущий без племени, взглядывая на Зызу. - Но старейшины говорили, что есть разные люди и разные края. Если ты не всё видел, то можешь ли говорить, что кто-то странный. Может, ты странный для других.

Дотащились на берег они только на следующий день к вечеру. Мёртвый человек так и не сказал за всю дорогу больше ни слова.

Зыза несколько раз бросал ношу и уходил по верху вперёд. Кричал издалека старику звериными голосами, хотел, чтобы тот бросил всё и шёл за ним к берегу. Но Живущий без племени ругался и говорил с ним так, будто он оставался рядом:

- Ты зверёныш. Совсем зверёныш. Я не могу его бросить. Отец смотрит на меня, они все смотрят.

Старик в первый раз растерянно остался сидеть возле брошенного Зызой человека. Думал, что сейчас передохнёт и опять потянет, потащит. Дотащит, не может не дотащить... Племя ему не простит. Он давно придумал, что они все смотрят на него. Тогда и придумал, когда потерял их всех. Отец не бросил бы человека из племени Домов на воде. Старик задремал...

А Зыза вернулся. И они переночевали в заброшенной медвежьей берлоге.

В следующий раз Живущий без племени, оставшись без помощника, достал силки и связал ветки, а уложить немёртвого мертвеца не смог, сил не хватило. Собрался уже устраиваться на ночлег, но появился Зыза. И они опять двинулись в путь.

Старик иногда кричал:

- Ты быстро идёшь, куда так тянешь?! Тогда тащи нас обоих, я скоро сам буду как мертвец!

Зыза огрызался. Или вдруг принимался ставить ноги косолапо, раскачивался и кряхтел, дёргая и перекашивая носилки с мертвецом. Живущий без племени смеялся тихо, из последних сил. И они опять умолкали.

Уже к ночи дошли до берега. Долго не могли решить, что делать с ношей. Таскались с ним по берегу и ругались. Каждый на своём языке.

- Оставить на берегу? - говорил Живущий без племени, устало перекладывая сучковатые ветки в руках, топчась на месте, но не двигаясь к пещере. Галька скрипела под его ногами в темноте.

"Это ы!" - думал Зыза, но старик уже возражал сам себе:

- Так ведь все звери ночные сбегутся, не отобьёшь. - И поворачивал к пещере.

- У! - коротко отвечал из темноты Зыза, торопливо подпихивая старика носилками. А Живущий без племени ворчал:

- В пещеру затащить... Не знаешь, что ждать от такого, ведь мертвец, но разговаривает, что у него в голове? - И поворачивал с носилками к реке...

В конце концов решили всё-таки уложить в пещере.

- Если ему опять отгрызут лицо, племя меня не простит, - сказал старик, умащиваясь на своей лежанке. - Он конечно умеет отращивать новое, но я не смогу спать спокойно.

Зыза уже не слышал, что говорил Живущий без племени. Он спал, свернувшись калачиком на выходе. Он сделал всё, что мог...

Утром человек из племени Домов на воде проснулся. Он обошёл старика и Зызу, выбрался из пещеры. Солнце только вставало на горизонте. Было сыро и серо, но розовым уже отметился рассвет. В золе возились длиннохвостые твари. На болотах кричала клокча тоненько, надрывно и одиноко. Дул холодный ветер, кружились листья и падали в воду. На другой стороне реки в тумане плыли рога. Человек казался чужим на берегу, он что-то говорил, поднеся руку ко рту, поправлял тощий прутик, выросший нелепо за ухом. И вдруг два раза присел. Потом подпрыгнул на месте, помаршировал. Руки бросил в песок, прошёлся на руках. Опять что-то сказал. Как если бы проверял, все ли кости у него работают, и рассказывал это кому-то невидимому.

Большая тень накрыла его. Блестящая птица, похожая на мёртвую ночную тварь летягу, зависла невысоко от земли. Такую повстречать - из леса живым не выйти. Хорошая примета, если ты её встретил мёртвой. Птица и была мёртвой. Какой ещё она могла быть? У неё отвалился бок, а она висела над землёй, будто только что не располосовало ей тушу. Человек из племени Домов на воде забрался в неё...

Человек забрался в машину, поднялся в воздух, сделал круг. Берег реки, чернеющая полоса угрюмого леса, такое далёкое затерянное во времени утро, двое спасших его - они всё-таки проснулись, увидели, а надо бы исчезнуть незаметно, будто и не было его, исследовательским машинам во времени не положено обнаруживать себя. Но эти двое... если бы не они. Могли не найти, не обратить внимания, пройти как мимо гниющей развалины, бросить... или похоронить, с бусами и орехами, это навсегда, тогда до солнца ему не добраться бы никогда. Разве что какой-нибудь археолог откопал бы через много тысяч лет и сломал бы голову: "Чёрт, ну откуда здесь это..."

Зыза проснулся и теперь сидел на пороге пещеры, смотрел настороженно. Зверёныш - его называл старик, зверёныш и есть. Сам Живущий без племени стоял рядом. Вцепившись пальцами в косичку-бороду, тянул её, наверное, до боли и смотрел на машину и на него...

- Когда я шёл, то видел много всякого, - сказал Живущий без племени. - Ты, зверёныш, не видел и половины. Но перед тобой дорога, а мне уже не выйти без тебя из леса. Ему тоже не выйти бы без нас из леса.

Зызе надоело смотреть, как человек на птице машет и машет рукой, и он почему-то тоже махнул.

Вы бы про меня и не вспомнили...

Человек шёл, вскинув голову и сложив руки за спиной. Старинный сюртук, выправка военная, бакенбарды. Прохожие оглядывались. Но, может, человек вышел прогуляться перед репетицией, вживается в роль и сейчас повторяет про себя какой-нибудь длинный монолог, может быть, из Евгения Онегина, а может, это просто чудак...

Иногда прохожий останавливался и рассматривал дома, видневшиеся сквозь заросли акаций и клёнов. Провожал взглядом машины, стайки школьников, парня с серьгой в ухе. Люди спешили, толпа волнами набегала, обтекала, опять набегала. Человек то извинительно говорил:

- Прошу прощения, сударыня...

То неожиданно выдавал скандальным тоном из прошлого века:

- Милостивый государь...

А люди не слышали его. Они обтекали прохожего, как валун в реке, валун старый, замшелый. Хоть человеку на вид было всего лишь лет тридцать с небольшим. Но всё в нём было будто не ко времени и не модно.

Вскоре человек спустился в подземку, сел на поезд и вышел на станции Заречной. Прогулялся по перрону, промаршировал по лестнице. Привычно, так, будто не раз проделывал это.

Было уже темно, зажигались фонари. Мальчишка обогнал и, вдруг притормозив, разулыбался. Раскланялся, поведя рукой, словно взмахнув перед собой шляпой, и сказал:

- Приветствую, Сильвио! Гуляете?

- Здравствуй, Иван, - видно было, что прохожий очень обрадовался. - Откуда и куда путь держите, сударь?

Человек удивился сам себе и подумал, что вряд ли бы задал этот вопрос хотя бы одному из встреченных сегодня людей. Ему было бы не интересно. Но Ванька, соседский мальчишка, это ведь совсем другое дело, душа нараспашку. Он понял, что по-прежнему стоит и улыбается.

- Я был в универе, - сказал Иван, - потом в клубе.

- Доделал своего... хм... робота?

- Не-а! - Семнадцатилетний Ванька был ростом почти с Сильвио, он пошёл рядом, сунув руки в карманы толстовки и сбросив один наушник на плечо. - С ним всё не так. Он становится лодкой и идёт ко дну, перестраивается в птицу и падает камнем вниз.

Сильвио внимательно выслушал. Он не знал, что сказать. Выглядеть глупцом не хотелось. Но ему почему-то было обидно за Ваньку, и он сказал:

- Ну ты, брат, держись. Если бы я в полку объявил, что переплыву речку, то мне пришлось бы её переплыть кровь из носу, иначе был бы такой конфуз, что хоть из полка беги, а бегать я не умею. Остаётся переплыть речку!

Они рассмеялись. Ванька перекинул рюкзак на другое плечо и деланно небрежно сказал:

- А никто даже и не заметит, что мой Тино не получился. Его просто не возьмут на выставку.

Они дошли до подъезда. Сильвио сказал:

- До свидания, Иван. Я ещё постою.

- До встречи, Сильвио. Скоро ли вы появитесь опять?

- Не знаю, брат, не знаю.

"Если и есть, зачем сюда возвращаться, то, пожалуй, чтобы взглянуть на Лизу", - думал он, уже отстранёно улыбаясь и пожимая Ивану руку. Прогуливаясь по этому странному чужому не чужому миру, Сильвио иногда видел, как Лиза идёт по улице. Походка лёгкая, и вечно что-то развевается: волосы, шарфы, плащ. И читает - даже когда прогуливает пса - свои чудные электронные книги, в которых не нужно переворачивать страницы. Сядет на лавочку и читает. Маленький сын Илюша и пёс Бакля породы неизвестной, - вот и все жильцы её квартиры этажом выше. Но больше всего нравилось Сильвио с ней разговаривать. Лизавета Николаевна была учительницей начальных классов и терпеливо отвечала на все его вопросы. Он ей не говорил, кто он такой, а она пожимала плечами:

- Да вы какой-то ужасный двоечник! Но при этом знание войны двенадцатого года на пять с плюсом...

Сильвио улыбнулся, вспомнив её возмущение, и сказал.

- Да, ещё постою, вечер хороший...

Дверь подъезда распахнулась.

Из подъезда выскочил парень. Влетел с размаху в стоявших на крыльце. Машинально отпихнул Ваньку, тот оступился, с треском свалившись в кусты пионов. Сильвио вздёрнул брови и заступил дорогу. Парень пёр на него, подпрыгнул, как-то виртуозно взлягнул ногами, пнул... И был перевернут на спину в два счёта, улёгся на крыльцо в полный рост.

- Вы, сударь, дурак, - раздражённо сказал Сильвио, отпустив ногу в кроссовке и отряхивая руки. - Извинитесь перед мальчиком, и мы будем квиты.

- Да пошёл ты! - прохрипел, поднимаясь, парень и попытался сигануть с крыльца.

Сильвио поймал его за воротник, куртка затрещала.

- Нет, так не пойдёт, жду ваших извинений... Иван?

Но Иван уже выбрался из кювета, с довольной физиономией вскочил на крыльцо. Тут опять распахнулась дверь, и выбежала старушка. В вязаном жакете, с хозяйственной сумкой, она, схватившись за сердце, потрясала телефоном в дрожащей руке.

- Кошелёк! Он украл мой кошелёк! Приезжайте, тут молодой человек его поймал!.. - старушка кричала то Сильвио, то в телефон. - Налетел как коршун, отобрал... справился... позорник!..

Она заплакала.

- Простите, сударыня, - пробормотал, растерявшись от её слёз, Сильвио. - Так он ещё и вор... и подлец. Что ж ты... Она тебе в матери годится.

Всё это время он удерживал парня рукой на расстоянии. Тот крутанулся пару раз как на привязи, но хватка была мёртвой.

- Отпусти, гад!

Парень как-то удачно извернулся и опять пнул.

Куртка выскользнула из рук. Беглец припустил, петляя вдоль улицы. Сильвио - за ним. Сначала медленно и тяжело, но уверенно набирая скорость. За ними рванул Ванька...

- Деньги! Вся пенсия... - плакала старушка...

Люди оглядывались, останавливались. Не понять, что происходит. То ли помощь требуется, то ли не требуется, то ли - тому, кто впереди, то ли - тем, кто сзади. Преследователи не кричали, не звали на помощь. Мужчина в сюртуке бежал сосредоточенно и молча за парнем в кожаной косухе, парнишка бежал, кажется, за мужчиной. Парень в косухе петлял не очень быстро, но затейливо. Он перебегал через улицу, скрывался за киосками и выглядывал, опять бежал, нырял в подворотни. "Но что такое нынешние подворотни, они все на замке", - думал Сильвио, с удовлетворением отмечая появление бегуна из очередного закоулка.

Ванька, будто решившись, легко догнал Сильвио. Мельтешил рядом и говорил:

- Догоните, что будете делать? А? Пусть бежит! Ну его, наркот это...

Он боялся, только дуэли не хватало. Опять же этот придурок не тянул на того, кого Сильвио мог бы вызвать на дуэль. Обычный наркот, и, похоже, под дозой, глаза больно дурные.

- Наркот?

- Колется он, наркотики... Ну... Опиум! Гашиш...

Сильвио стал останавливаться, но глаз не сводил с парня. Курильщиков опия он видел. "Выдохся быстро этот господин в куртке странной, что мой доломан, и взгляд у него такой... впору застрелиться, да". Сильвио покачал головой. Потому что парень, болтаясь и оступаясь, двигался прямо к проезжей части. "Куда лезет глупец... эти машины..."

А парень вдруг отчаянно как-то сиганул, упёрся руками в капот подвернувшейся на пути легковушки, перемахнул, но не устоял на ногах, упал. Вскочил, оглянулся, потрусил теперь прямо по дороге. Машины тормозили, сигналили. Бегун опять споткнулся, улетел кубарем. Прямо на него, визжа тормозами, летела маршрутка.

- Автобус! - закричал Ванька, бросаясь вперёд.

Парень принялся вставать. Медленно, слишком медленно. Опять будто проваливался, касаясь ладонями асфальта. Водитель маршрутки тормозил и орал в кабине. Ванька что-то орал парню и дёргал его, пытаясь сдвинуть. Сильвио выскочил на дорогу, сгрёб обоих, мотанул тяжело, будто мешок перевалил, на обочину. Маршрутка проехала, отбросив Сильвио метра на три...

Ванька кинулся к нему.

Парень чертыхнулся, кое-как поднялся и поплёлся следом за Иваном. Сел возле него на корточки и завис, закрыл глаза, будто сделал всё, что мог.

Сильвио лежал ничком...

Посетитель ждал.

"Лет пятьдесят шесть, холост или вдов, работает или в школе, или... гуманитарий, в общем, довольно пассивен, но на активный рывок способен. Пришёл заявить о чём-нибудь возмутительном. Из тех, кто никогда сюда бы не пошёл..." - лениво прикидывал капитан Михайлов, идя к кабинету.

- Вы в сто двадцать шестой? - спросил Михайлов, остановившись.

- Да! - воскликнул посетитель доброжелательно, будто это к нему пришли. - Видите ли, - начал он, входя в кабинет и усаживаясь: - У меня есть небольшой магазин. "Старый дворик". Книги, сувениры, разные старинные игрушки, но больше - книги, у меня небольшая библиотека. Дорогих вещей не держу, не люблю. Но есть вещи, дорогие для меня. Но бог с ним, с магазином. Дело в том, что пропал человек. Но не совсем обычный человек.

- Чем же необычный? - спросил Михайлов, потому что посетитель замолчал. - И да, представьтесь, пожалуйста.

- Королёв Никита Сергеевич. Персонаж. Пропал персонаж.

Сказано было так серьёзно, что Михайлов уставился на посетителя и сочувственно подумал: "На чокнутого не похож... но, получается, чокнутый".

- Понятно, - протянул Михайлов.

Королёв поморщился с досадой.

- Да ничего вам не понятно. Вы только выслушайте меня, пожалуйста. Есть у меня странная способность оживлять всё подряд. Ну и человек я одинокий, жена умерла три года назад. Иногда хочется поговорить с кем-нибудь, а не с кем. Детей у нас не было. Так сложилось. Знаете, я тогда чуть с ума не сошёл, когда Веры не стало. Я её очень любил. Впал в такое отчаяние, что стало страшно. Встал однажды вечером в своей библиотеке и сказал: "Кто-нибудь, откликнитесь, или я сойду с ума"... Эх, вы ведь не верите мне!

Посетитель быстро вытянул вперёд руку ладонью вверх. Сжал в кулак. Разжал.

Михайлов вздрогнул. На ладони посетителя сидела взъерошенная птичка. Она огляделась и пискнула. Птица была серо-зелёная. Михайлов машинально подумал, что таких птиц не видел, кажется. А посетитель сжал легонько руку и опять разжал - птицы не было.

- Фокусник, понятно, - констатировал Михайлов. - Пропал ваш помощник? Загулял? Проворовался?

Королёв растерянно улыбнулся и откинулся на спинку стула.

- Пусть, помощник. Но это вам ведь не поможет его найти. А то, что он персонаж, поможет. Наверное, - неуверенно добавил Никита Сергеевич.

- Ещё не мешало бы, чтобы это было правдой! - рявкнул с досадой Михайлов.

- Мне остаётся только уйти. Но у меня нет выхода! - воскликнул посетитель, перебив. - Ну как я его найду в большом городе? Это очень самостоятельный, очень решительный человек... я боюсь за него. Он не очень знаком с нашими реалиями, если вы понимаете, о чём я.

Михайлов устало смотрел на Королёва. Пора бы его выставить, хоть на дурака он и не похож, но, говорят, бывают и такие. А Королёв, воспользовавшись паузой, продолжал:

- Сильвио. В повести Александра Сергеевича "Повести Белкина" есть такой герой.

- Помню, - зло ответил Михайлов, скрещивая руки на груди и уставившись в столешницу.

- Читали? - радостно воскликнул Королёв.

- Проходил. Потом смотрел. Впрочем, все, думаю, и читали, и смотрели. Пушкин всё-таки.

- Вот да! И откликнулся он первым. Появился в кресле. "Здравствуйте, - говорит, - представлюсь, пожалуй. Сильвио". И хорошо, что представился. Я, признаться, растерялся, так он оказался не похож на того, которого мы видели. Потом приходили ко мне многие. И Дон Кихот, и даже Базаров побывал, и тридцать третий витязь из тридцати трёх богатырей. Почему именно он, не знаю! - рассмеялся Королёв. Но, увидев взгляд Михайлова, взгляд усталый и невнимательный, посетитель вздохнул: - Я пойду. Извините великодушно за беспокойство. Прощайте!

Никита Сергеевич встал, расстроено посмотрел на свой стул. Стул ушёл на своих четырёх к стене.

Хлопнула дверь.

Михайлов хмуро посмотрел в окно, в глубине души он обрадовался, что посетитель ушёл. Потом задумчиво перевёл взгляд на стул. Было конечно и неловко, потому что мужик казался ужасно добрым, но и его, Михайлова, можно понять - всё это слишком похоже на бред. Он даже ущипнул себя за руку, оглянувшись при этом на дверь - а вдруг кто зайдёт. Н-да... Одно хорошо во всём этом - рабочий день закончился...

Вечером уже за ужином, Михайлов вдруг понял, что странный посетитель не выходит из головы. Он поискал координаты магазина Королёва. Магазин "Старый дворик" нашёлся в самом старом районе города. Конечно, теперь магазин закрыт, но зато обнаружился телефон.

Встретились они уже поздно вечером, в парке, возле дома Королёва. Королёв отправился прогуливать своего пса.

- Я думал, что эта порода уже совсем позабыта, а раньше ведь была такой модной, - улыбнулся Михайлов.

Болонка трусила перед ними в полусумраке, разбавляемом фонарями.

- Савелий очень стар, - кивнул Королёв серьёзно, - жена выбирала, ей хотелось болонку, у неё в детстве была такая. Очень умный. Вот, водит меня на прогулку, ведь самому ему достаточно лотка, он боится ветра и холода, дрожит, но собирается на прогулку, когда я его зову.

- Вы так говорите, будто он может не пойти, - насмешливо сказал Михайлов.

- Может. Уйдёт под диван и не выйдет, пока не отстанешь. Я сажусь на диван и говорю, что не могу иначе, что мне хотелось бы прогуляться, пошли, дружище. Он выходит. Так что вас заставило найти мой телефон? - спросил Королёв.

- Не знаю, - коротко ответил Михайлов, почувствовав, что собеседник сменил тему. - Не нашёлся? Персонаж?

- Не нашёлся, - с сожалением сказал Никита Сергеевич. - Мало того, пропал парнишка, сосед. Семнадцать лет, Иван Лебедев. Мать с ума сходит, отца у них нет. Не знаю, что делать. Мать сообщила в полицию, конечно.

- Они что знакомы были? С персонажем?

- Да, - кивнул Королёв. - Иван часто заходил к нам, ещё маленьким был, все книжки у меня перечитал. И теперь заходит иногда. И вот так случилось, что он пришёл, а Сильвио не захотел уйти.

- Не захотел, - хмыкнул Михайлов. - Книгу захлопнуть не пробовали?

- Да, он был пьян, - улыбнулся Королёв, подумав: "А-а! Лёд тронулся, господа присяжные заседатели", но вслух ничего не сказал. - Его не переспоришь, если он пьян, мы тогда прямо поругались, он дико вращал на меня своими глазищами, а я в запале пообещал, что подарю кому-нибудь книгу. Он очень внимательно выслушал и больше пьяным не приходил.

- Понятно, - покачал головой Михайлов. - Даже не знаю, как их искать. Если они вместе, конечно. Одна надежда на Ивана. Но, может, ваш Иван не из тех, кто считает необходимым сообщить матери, где он находится, чтобы она не беспокоилась...

- Из тех! Ваня из тех.

- Почему он тогда не сообщил?

- Может быть, они... не здесь? - нерешительно предположил Королёв, останавливаясь.

- Да бросьте вы свои сказочки! - протянул возмущённо Михайлов, поворачиваясь к нему, и замолчал. Сказочки он уже признал, чего уж теперь. - А Ивана по его телефону поищем. Давайте выкладывайте всё, что вы знаете о нём...

Михайлов позвонил на следующий день. Никита Сергеевич места себе не находил, подходил к стеллажу и с растерянным видом открывал и закрывал потрёпанный томик, даже пробовал читать стихи, ругая себя за этот глупый "танец с бубном". Но с другой стороны, как говорил по поводу и без повода его старый знакомый Потапов: "Пятно проще выводить, когда знаешь его природу". Природы того, что происходило с ним сейчас, он не знал, и никто не знал.

Никита Сергеевич бросался к телефону на каждый звонок, перепрыгивал через суетливо мельтешащего Савелия и запрещал себе думать плохое.

Капитан объявился ближе к обеду. К этому времени Королёв тихо сбежал из магазина, конечно надеясь прийти и увидеть в кресле Сильвио или встретить по пути к дому Ивана в его вечных наушниках.

Михайлова было плохо слышно, и его телеграфно-резкое "...выехал в Ильинский район... телефон Ивана определяется там. Кстати... Сильвио по описанию очевидцев одного происшествия спас какого-то парня и Ивана... старомодный сюртук, бакенбарды - нынче редкость, опознали по приметам на раз-два... Но фигуранты происшествия исчезли..." - прозвучало буднично.

- Где?! В Ильинке?! - крикнул Королёв.

- Что? - переспросил Михайлов, но Королёв счёл лучшим промолчать, и капитан продолжил: - Да! Считается, что Сильвио не мог выжить в том происшествии...

Связь оборвалась.

Королёв сел на стул. Савелий практично доел кусок бутерброда в руке хозяина.

Иван что-то кому-то кричал, чувствовал, что плачет, думал, что вот вокруг продолжается день, всё буднично, люди, шум шин по асфальту, запикал светофор, а человека больше нет. А день вдруг будто угас. Дорога под ногами стала прозрачной, сквозь машины виднелся парк. Люди, останавливающиеся и пытающиеся дозвониться до скорой, водитель маршрутки, посеревший и осунувшийся в раз - все они были будто стеклянные. Звуки гулкие и далёкие доносились едва. Кто-то сказал:

- Умер мужик.

Ванька кинулся опять щупать пульс, опять стал кричать людям, смотревшим на них. Но пульса не было, как его не было и в первый раз. А люди не слышали. Вскоре толпа стала расходиться. Поехали машины, прожужжал троллейбус.

Город становился тусклее. Будто кто-то где-то за старой скатертью выкручивал лампу, театр теней угасал. Иван оторопело смотрел, как к перекрёстку шёл старик, босой, в чалме и ветхой рубахе и таких же штанах, с веткой в руке. С ветки капало на дорогу, в лужи. За маршруткой плыл корабль, у борта стоял царь, его корона слепила на солнце, вдруг выглянувшем из-за тучи. В толпе прохожих брели витязи. Всадник растерянно кружил по парку.

Иван сказал:

- Скорая не придёт. Давай перевернём его на спину. Вдруг...

Парень посмотрел отсутствующим взглядом, но раскачиваться перестал. Кивнул. Зачем переворачивать, что ещё можно было сделать? Иван не знал, но и ничего не делать было невозможно, хотя бы просто перевернуть лицом вверх. Перевернули. Парень пробормотал:

- Шею сломал... или спину... хотя если бы спину, то, наверное, ещё жив был бы...

Иван молчал и смотрел на Сильвио. Лицо его было прозрачным. Сквозь него виднелся асфальт, смятые тополиные серёжки, красным крошевом усыпавшие тротуар. Ваня сказал:

- Нас нет.

Парень встрепенулся, поёжился, кивнул:

- Точно, морок какой-то, эльфы эти в шлемах... О! Надо его держать... тех, кто на краю, надо держать, говорить с ними... мужик, ты нас спас, слышь ты! Мы сидим тут живые, сами не знаем где... но живые...

И вдруг принялся хлестать Сильвио по щекам, быстро, наотмашь. Ванька вскочил и схватил его за руки. Парень оттолкнул.

- Не лезь... так надо...

Тяжёлая оплеуха повалила "лекаря" на спину. И Сильвио сказал:

- Живы... Ну хоть на что-то сгодился. Кошелёк отдай...

Ванька появился к вечеру второго дня. Он принялся размахивать руками и рассказывать, как они погнались за наркоманом, как Сильвио погиб, про эльфов в городе, как город пропал, как наркоман принялся хлестать Сильвио по щекам.

- Но Сильвио, оказывается, не умер!

Никита Сергеевич стоял, замерев посреди комнаты, и теперь шумно выдохнул.

- Ну, Иван, зато я чуть не умер! Ты уж самое главное объявляй самым первым пунктом...

Сильвио возник вечером в кресле, возле торшера под абажуром с кистями, и был очень серьёзен и даже торжественен.

- Вот, воскрес. Первый раз со мной такое, - тихо улыбнулся он. - Ощущение престранное. Хотя... если бы не Александр Сергеевич, думаю, вы бы про меня и не вспомнили.

- Ну-у, это вы зря, - протянул с улыбкой Королёв, вспомнив, как он над томиком Пушкина камлал. И рассмеялся: - Я бы предложил вам чаю, но вы ведь не ко мне пришли. Вы бы про меня и не вспомнили.

Сильвио скандально нахмурился. Но, строго взвесив меру между намёком и дружеской шуткой, отчаянно улыбнулся:

- Один - один в вашу пользу, как говорит Иван. Не к вам.

- До встречи, - улыбнулся Королёв.

Сильвио ушёл через дверь. Вскоре раздался радостный вопль пса Бакли.

Кот и Фламинго

Дождь всю ночь стучал по карнизу, шлёпал по лужам на полу в кухне. От карниза когда-то остался лишь оплавленный кусок железа. От кухни - терраса с видом на пустынную улицу. Улицу расчистили давно, лишь выбрались наверх из укрытий, подвалов и колодцев.

- Мы строили баррикады, - рассказывала потом мама. - Безумие накрывало после дождя. Известия приходили отовсюду - мир вдруг сошёл с ума. Улица шла на улицу, дом на дом. За еду, магазин, аптеку, за лекарства, а потом и за военные склады. Квартиру выбирай и занимай хоть какую - дома пустели. Люди кто погибали, кто просто уходили, уезжали навсегда из наших мест. Другие приходили, приезжали к нам. Круговорот людей.

Отца убили в одной из таких квартир в доме с неразбитыми стенами и даже окнами. Он успел вытолкнул нас - меня трёхлетнего и пятилетнюю сестру - на пожарную лестницу. Мы ушли обратно в наш подвал, ночью мама, попросив помочь соседей, похоронила отца. А потом нашёлся этот уцелевший угол дома на окраине.

Здесь разбита лишь часть стены в кухне, а в двух других комнатах всё-таки можно укрыться от непогоды. В железном баке старой стиральной машины плохо горели дрова, которые собирали по улицам, маленькие проходные комнаты кое-как прогревались, окна запотевали и плакали вместе с дождём за стеклом.

С самого утра мы с сестрой оставались одни, мама уходила на ферму. И мы отправлялись в поход по пустынным улицам. Бегали по лестничным пролётам - ловили прыгающее и убегающее эхо, собирали разную мелочь. Мама запрещала нести в дом хлам. Но мы не тащили хлам, нет. Мы волокли игрушки, книги, обувь... её меряли тут же, бросая свои убитые кроссовки в огромные кучи мусора.

Мама появлялась поздно вечером уставшая, проходила на кухню. Принималась выгружать на стол что-нибудь съедобное, а иногда доставать было нечего, и она говорила-говорила что-то, а то вдруг просила меня почитать и садилась за пустой стол.

Осенью первыми из рюкзака появлялись ранетки. Яблони росли вдоль дороги к городу, и мама часто собирала их. Летом - огурцы, их хозяин фермы не жалел. Зимой работать отправляли в коровники, и тогда появлялся даже творог. Весной приходилось хуже всего.

- В это время обычно прилетали птицы. Трясогузки, я почему-то всегда замечала их первыми. У них смешные дрожащие хвостики, нерешительные такие птички, - смеялась мама, задвигая ногой под стул пустой рюкзак.

Значит, хозяин опять ничего не заплатил. Обычно это было молоко - две мятые бутылки с обрывком надписи "Газированная вода" и хлеб, ещё тёплый, плотный, весь в муке. Вкусный. Ферма находилась за городом, мама туда добиралась на самоходке. Туда все тянулись с утра до вечера, потому что работа - только там, да ещё в городских торговых лавках и лавках старьёвщиков.

Сосед, живший на первом этаже, в разбитой квартире рядом со своей устроил мастерскую. Собрал самоходку из старого обгоревшего двухместного автомобиля и двух покорёженных велосипедов, сэкономив на колёсах. С хорошими колёсами самоходки выходили слишком дорогими. За нашу я работал у соседа бесплатно целый год.

- Крути педали, Мария, крути педали! - ругался он, когда мать не могла въехать в горку. - Машина супер, это ты дохляк!

- Я дохляк, точно, Петя, - тихо улыбалась мама.

Утром мама ехала под горку, а вечером, с работы, чтобы въехать в наш переулок на набережной, толкала самоходку с рюкзаком перед собой.

Мамы давно не стало. Умерла в один из обычных дней к вечеру на ферме, мне стукнуло тогда тринадцать, и я тоже был там. Тогда налетела гроза, мы все сбились под навес. Кто уснул, повалившись на сено, кто просто смотрел на струи дождя, кто стоял под дождём.

- Как в детстве. Тёплый.

- Не надо бы, пена серая на лужах, плохой дождь, - отрывисто сказал профессор.

Он приходил на ферму не каждый день, хозяин не любил ему давать работу, потому что у профессора дрожали руки.

- Радуга у мельницы, смотрите, - сказала мама.

Вдалеке, над мельницей, в струях дождя, в чёрном грозовом небе висела радуга. Выглянуло и слепило глаза солнце.

Больше маму никто не слышал. Казалось, она уснула, привалившись к тёплому деревянному настилу. Но когда кончился дождь, и все пошли работать, она не поднялась.

Профессор помог нам с похоронами, а потом подарил старый проигрыватель с кучей пластинок.

- Вдруг когда-нибудь электричество дадут. Мне они не нужны. Плакать начинаю, едва вижу их, понимаете ли. Старческое! Не обращайте внимания, - сказал он, махнул рукой и заплакал.

Как-то зло сказал, он вообще так говорил, отрывисто и сварливо. Потом оказалось, что у него рак, боль уже почти не отступала.

Сестра давно жила в соседнем доме со своим парнем. Кажется, Миха. До этого был Алик. Алик ушёл искать лучшую жизнь. Многие уходят. Говорят, есть где-то другие места, где нет серых дождей, где люди меньше болеют. Но три дня назад вернулся сосед, живший этажом ниже. По его рассказам, получалось, что везде одинаково.

- Надо время, - говорил сосед, сидя на подоконнике в подъезде. Он утвердительно кивал нам собравшимся вокруг него - путешественника и первопроходца, и непрерывно дымил собранными окурками, их у него целый полиэтиленовый пакет, его он называл кисетом. - Так сказала старушенция в странной конструкции на голове с тряпичным цветком. Так и сказала, что просто надо ждать и держаться. А мы что делаем, говорю я, твою мать?! А она опять за своё.

- Шляпа. С цветком - это, наверное, шляпа, - неуверенно сказала соседка тётя Нина, оглядев нас.

Шляпа, так шляпа. Ждать, так ждать. В первый год, когда взорвались какие-то лаборатории где-то на островах и все вокруг стали сходить с ума, это был как нескончаемый отчаянный самый последний бой. Брали приступом, шли на абордаж, строили баррикады, плакали и проклинали. Хоронили трупы, разгребали завалы и шептали, шептали: вы слышали про дожди, нас косит какая-то болезнь, нет, вы слышали, все сдохнем, к чёрту, всё к чёрту, день прошёл и ладно. Искали еду и одежду, ночлег, забирались в нору и ждали утра. Прислушиваясь к себе, вздрагивая от шорохов и стука посуды в соседней конуре. Утром вместе с росой на траве, с пляшущими солнечными зайцами просыпалась надежда. И все отправлялись на работу, на ферму. Там накормят и дадут хлеба, а то и молока, у кого дети, тем давали молоко, на сегодня хватит, до следующего утра, до него ещё надо дожить... Мама иногда рассказывала о тех днях, когда она оказалась одна с нами. Рассказывала и вдруг умолкала, уставившись в одну точку где-то на серой потрескавшейся стене.

Самоходки у Петра Сергеевича получались всё лучше. Утром я выезжал в обход по улицам. Если повезёт, крепил к самоходке и перегонял никому не нужные, оставшиеся без топлива машины к мастерской. Сегодня повезло, нашёл одну такую, вышел подтянуть её к воротам. Красавица. Как уцелела, непонятно.

Над ухом жикнуло. Камень влетел в лобовое стекло, стекло пошло трещинами. Оборачиваюсь. К воротам метнулся мальчишка совсем, мелкота, лет шесть-семь.

- Что ж ты, гад, делаешь, - говорю.

Выскочил в ворота, побежал за ним по переулку. Зачем побежал, сам не знаю. Обидно стало. Пацан петлял по улице, как заяц, путаясь в одежде. Одет он был странно, будто в шубе, а на голове старый мотоциклетный шлем. Я рассмеялся и остановился.

Вернулся к машине. Прицепил её к самоходке. Пока возился, понял, что за спиной кто-то топчется. Повернулся. Тот же самый мальчишка. Лицо размалёвано под зверюгу какую-то. Кто бы знал под какую. Их съели первыми. Только по картинкам да по рассказам слышали. Говорят, кое-где они стали встречаться, но к людям не подходят. Одичали. Вот и у пацана нарисован чёрный нос, усы, сам он закутан в старую шубу, это сейчас-то, летом. И в варежках! Он был в варежках.

- Замёрз?

- Угу.

- Зачем стекло разбил, чудик? Чёрт... это ещё кто?!

В ворота крадучись вошло существо. Как её ещё можно назвать? Тощая, длинная, в белых штопанных колготках. Вся будто вывалянная в белых перьях и странной юбке. В таких ходили... как же их называла мама... Балерины! На голове у девчонки белая шапка, нет, наверное, шляпка.

- Ты кто? - расхохотался я.

- Фламинго, - пожала плечами девчонка.

Она невозмутимо ахнула руками в землю, прошла колесом по двору. И ещё раз. Тонкая, лёгкая. Вскинула руку, вывернула как-то невероятно красиво кисть.

- Понятно, циркачи. А это... твой брат? Он что, язык проглотил?

- Он просто кот. Коты ведь не разговаривают.

Ну ясное дело, зачем спрашивал. Мне начинало это всё надоедать, да и Пётр Сергеич - мужик не злой, конечно, но из мастерской быстро выставит и другого работника возьмёт. Но тут девчонка вдруг покачнулась, закатила глаза и принялась сползать по ржавым воротам в пыль.

- Светка, - прошептал Просто Кот и бросился к ней.

Я стоял ближе и подхватил девчонку, увидел, что у неё вся спина в крови.

- Да кто вы такие, чёрт вас побери! Кто её ранил?! - прошипел я, разозлившись, пытаясь удержать.

- Она голодная, - вскинул глаза и прошептал Просто Кот. - Это не кровь, краска.

Голодная... Подняв голову Фламинго, я разглядывал серые круги под глазами. Белая краска покрывала почти всё лицо. Девчонка была старше, чем казалась на первый взгляд. Лет семнадцать? Как и мне. А Просто Кот добавил:

- Она убитый фламинго.

Вот так. Просто кот и просто убитый фламинго. А пацан этот не выглядит совсем уж чокнутым, и девчонка... как она колесом пошла.

- Зачем? Фламинго этот? - спросил я.

- Светка говорит, чтобы помнили.

Тут меня осенило:

- Зарабатываете так?

- Ну, - уныло сказал Кот. - Только редко что дают, а то и... поколотят.

- Понятно.

Я подхватил Фламинго, потащил её к самоходке. Кот вцепился в ноги сестры, прошептал:

- Не тронь, - и вдруг включил сирену - заверещал на всю округу, в растяжку, отчаянно: - Памаги-ите, люди добрые! Сестру ворую-ют!

Не удержал и выронил длинные ноги Фламинго.

- Заткнись! Ты есть хочешь? - рявкнул я. Кот замолчал, уставился на меня и кивнул. - Значит, так. Сейчас ко мне. Я вас накормлю.

Мы уложили Фламинго в кузов, Кот шмыгнул носом и забрался следом. Он обхватил сестру руками в меховых варежках, принялся гладить её по лицу, что-то зашептал. Чёрный нос его шмыгал, шмыгал, и вдруг Кот не выдержал и разревелся. Горестно так, так только малыши плачут, слёзы градом.

- Она умерла-а-а же... умерла!

Я схватил её за запястье. Мотнул головой, прибавляя ход:

- Нет ещё. Давно не ели, чудики?

- Не зна-аю-ю, - Кот уже просто плакал.

Всхлипывал, рука его в варежке обнимала голову Фламинго, а потом уснул, ткнувшись чёрным своим носом сестре в щёку...

Самоходка шла хорошо, за нами моталась машина. Ехать далеко, приходилось объезжать два квартала - там дорога взорвана.

Солнце плыло над городом, шелестели разморённые жарой кусты сирени, потом пошли обломки берёз с молодой порослью вокруг горелых пней. Тихо, все на работе, шёл обычный скучный день. "Ну-у скучать - это здорово, просто роскошь какая-то, когда можно поскучать", - говорила мама.

Я покосился на своих пассажиров. Все спали мирным сном, будто свалившись от дикой усталости в кузов самоходки. Дома из еды хлеб и остатки молока - вчера отработал на ферме. Хозяин уже ждал и сразу повёл на мельницу. Застопорилось колесо. Провозился целый день, но заплатили хорошо, еды на несколько дней хватит, подумал тогда. Сейчас прикидывал, что маловато будет.

Девчонка очухалась и теперь молча смотрела на мелькающие дома. Кот спал.

- Останови, - вдруг сказала она.

- Куда вы пойдёте? Вам поесть надо, ты зелёная вся.

- Плохо, должна быть розовая. Вечером представление, хозяин будет ругаться.

- Других найдёт!

- Нет. Мне брата кормить надо. Останови, механист, нам пора. Спасибо тебе, правда спасибо.

Фламинго посмотрела на меня, будто впервые заметила. Будто, ехала рядом, слышала меня, а теперь решила рассмотреть. Мне стало не по себе. Так меня ещё никто не называл. Механист. Она будто с другой планеты, там жили розовые фламинго, коты, механисты, цирк. Цирк я помнил обрывочно откуда-то издалека. Мама с отцом там смеялись, кружил свет от прожекторов, внизу в пятне света клоун шёл по канату. Канат лежал на ковре в манеже. Клоун всё время падал и взбирался на канат. Сильно били тарелки рядом в оркестре...

Фламинго полезла через борт, ухватила мальчишку на руки. "Отчаянная какая-то..." Я затормозил.

- Где ваш цирк? - спросил.

Они стояли на обочине. Смотреть больно. Мальчишка в шубе и варежках с совершенно счастливым лицом вцепился в руку девчонки в белом трико и короткой юбке, торчавшей в стороны. Фламинго посмотрела на брата, подмигнула ему, а мне сказала:

- Пока на Вокзальной площади, потом не знаю. Спасибо, что не бросил. Валялась бы сейчас на тротуаре. Кот бы не справился.

Кот обиженно метнулся, возмущённо заглядывая в глаза сестре.

- Ну нет, он звал на помощь, - сказал я.

Кот вскинулся теперь на меня, вдруг я смеюсь. Но мне было не до смеха.

"Они точно чокнутые. А вдруг ты их больше никогда не увидишь?" - подумал я, глядя им в след. Фламинго шла быстро, крепко ухватив брата за руку, тот вприскочку бежал рядом. Вот он обернулся, подпрыгнул и замахал мне.

Я махнул в ответ, рассмеялся. Надо идти. Чего жду? Никогда так не ждал, только в детстве, зима стояла лютая, и мы с сестрой ждали лета, когда дождь, дождь, и вдруг радуга во всё небо...

Сергеич хмуро посмотрел поверх старых очков, буркнул:

- Заклепаешь сегодня семь бочек, с фермы привезли. К утру выставишь к воротам.

Злится, точно. Но мне было всё равно, только девчонка вдруг бросала и бросала руки в пыль и шла колесом. Лихо, отчаянно. Потом её белое-белое лицо с закрытыми глазами, перья эти.

Через пару часов я намахался так, что гудели руки и ноги, а сделал только четыре бочки. Похоже со всей округи рухлядь собрали... Тут я отставил кувалду, вытер руки. И сорвался бежать.

Взлетел бегом на свой четвёртый этаж. Схватил полбулки хлеба, огурцы, мёд - главную драгоценность, доставшуюся мне вчера за работу на мельнице. Хорошо ещё, что не слопал его весь, как молоко и масло. Кусок жареной колбасы, сочной и горячей, проглотил ещё по дороге домой. У Сергеича я каждый день получал утром кашу, в обед суп, вечером то, что осталось от завтрака и обеда. Но сегодня мне у Сергеича ничего не светило кроме тумаков - я второй раз бросил работу...

Солнце уже почти село за городской заросший травой парк. Где-то раздавалась музыка. Я и повернул на неё. Вырулил скоро, судя по сохранившимся табличкам, на проспект Мира, пустынный и залитый вечерним солнцем. Перегораживало его выкатившееся откуда-то из парка огромное колесо с цепочками. Колесо пытались поднять, но оно падало и падало на бок, так и оставили. Сначала исчезли цепочки, потом сняли сиденья, теперь валялся голый остов.

Музыка слышалась всё ближе, тарелки, это они. До Вокзальной осталось совсем немного.

Жидкий круг зрителей: дети, дети, бабушки, дед строгий и прямой, оркестр из двух музыкантов. Один парень-музыкант время от времени играл на скрипке, прижимая бережно инструмент к подбородку. Парень был в трико, майке безрукавке и очень серьёзный. И он, и музыка его, какая-то неожиданная и нездешняя, меня злила, хотелось то ли поныть, спрятав лицо в ладони, то ли бежать. Но парень с тарелками вовремя вспоминал про них, хлестал одна об другую наотмашь, и разрушалась музыка первого.

В середине круга жилистый мужик с бегающим взглядом всё выдёргивал букеты искусственных цветов из рукавов джинсовой куртки. На шее мужика красовалась чёрная бабочка. Букеты летели двум девчонкам, лихо ими перебрасывавшимся. Вдруг один из букетов закинули наверх.

Я вскинул голову. И прошептал:

- Чёрт, чёрт, чёрт!

По канату, протянутому между балконами на третьем этаже, шла Фламинго. Проводила ногой в белой колготке по канату, потом другой ногой, руки раскинула, лицо белое-белое, а сама не здесь - будто звёзды считала. Солнце садилось в кварталы городские, слепило. Девчонка шла в небе. Поймала букет. Помахала им. Повернулась. Опять помахала. Я всё искал глазами, что её держит там. Хоть бы какая-нибудь верёвка, гады! Сами стоят внизу, земля под ногами, а она там!

- Вчера по второму этажу шла, - раздался знакомый голос.

Кот. Мальчишка стоял справа. Когда он рядом оказался, я и не заметил.

- Это что же... завтра по четвёртому пойдёт? - спросил я, голос предательски дёрнулся. Страшно мне стало за неё.

- Ага, - деловито кивнул Кот. - Ну мне пора.

Солнце только тоненьким светящимся краем виднелось из-за дальнего дома. В сумерках Фламинго двигалась медленно. Села на шпагат. Стала перебрасываться букетами с мужиком в джинсовой куртке. Тарелки гремели. Скрипача не слышно.

Вот Фламинго поднялась, поджала одну ногу, подняла руку. Опять завернула кисть так, что нормальный человек просто вывихнет руку.

Она и правда в лучах заходящего солнца напоминала птицу. Наверное, такими и были эти фламинго. Нездешними.

Кот бегом рванул к подъезду. Вот он уже на балконе. Светка прошла по канату до него, ухватилась за перила.

"Да у неё совсем нет сил".

Но Фламинго уже нырнула в темноту балкона и исчезла.

Раздались хлопки. Мальчишка прошёлся по земле колесом.

- Птица эта хорошая, - зло сказал старик, - не расшиблась бы.

Уже совсем стемнело, когда я нашёл, где они остановились, и Кот открыл мне. Фламинго спала. На диване, уткнувшись в спинку, завернувшись в зелёный лохматый плед. Бело-розовое её одеяние висело аккуратно на стуле. Кот тоже снял свою шубу, оставшись в старых джинсах и синей растянутой футболке. А к усам и носу его я уже похоже привык. Везде разбросаны букеты искусственных цветов, пластиковые тарелки, какие-то старые мячики. В руках у Кота букет. Вид у мальчишки был сонный, но решительный. Наверное, жонглировал.

- Поешьте, - выложил я еду на стол, под лампу с белым стеклянным абажуром. Лампа не горела и не могла гореть. Зато горела свеча на блюдце. - Потом ещё принесу. Вы здесь будете?

- Не знаю. Нам не говорят, куда мы поедем.

- А родители ваши где?

Кот вскинул глаза, потом вдруг строго мне сказал:

- Только никому.

- Никому, - обещал я.

- Светка не сестра. Она меня подобрала потому, что я потерялся. У меня бабушка умерла.

- А отец с матерью?

Кот удивлённо пожал плечами. Его светлые бровки взлетели, он вскинул руку ладонью вверх, словно говоря мне "ну чего ты", вслух же сказал:

- Нет никого у меня! Говорю же, потерялся, а Светка нашла.

- Понятно. Ты поешь, и её заставь поесть завтра. Что же она у тебя падает, непорядок, - говорю, но вижу, что мальчишка спать хочет. И заторопился. - Я приду, как только освобожусь.

Кот кивал, а сам щурился и тёр глаза. Я его уложил рядом с Фламинго на диван, укрыл. Он и уснул сразу...

Циркачи уехали на рассвете. Старик сосед ходил за мной по пустому двору и говорил, что на их фургоне паровой двигатель, что только рассвет забрезжил, они все скрутились, вещички побросали, что вещичек у них кот наплакал, "да ты и кота-то живого, поди, в глаза не видел, что я тебе говорю", бормотал, что птица у них хорошая, что в городе раньше жило много птиц, строили для них кормушки.

Я не видел никогда паровой двигатель и птиц в городе. Только девчонка всё шла и шла по канату. А то бросала руки в пыль и кружила по двору колесом. Скрипач играл свою странную музыку. Кот оборачивался и махал рукой в меховой варежке.

Кормушки для птиц получились смешными. Картинку нашёл в растопке, в книжке без обложки, кормушка та оказалась похожа на открытый на все четыре стороны дом. Их я развесил прошлой ночью в парке, одну взял себе. Поставил её на стол у нас на террасе, утром накрошил хлеб, собрал рюкзак. Задержался на пороге кухни, люблю, когда встаёт солнце. И ушёл из города.

Невозможное

За окном обрушился дождь. Налетел, согнул деревья, погремел на балконе, вылил тонны воды и стих до малого. Теперь дробью монотонно стучал по карнизу. Мишин, упёршись лбом в стекло, руками - в подоконник, уже некоторое время уныло смотрел с высоты четырнадцатого этажа на плывущие внизу разноцветные зонты, дождевики, рекламные баннеры. В комнате за спиной Вера рассказывала Рио новости.

Мишин повернулся, скрестил руки на груди, закрыл глаза. Он слушал. И рад бы не слушать, но не получалось. Так уж вышло, что он не мог не слушать Веру. Не мог не смотреть. Любил он Веру, что ли, - осторожно думал он иногда. Наверное, как-то по-своему, но слова этого не любил. Даже спорил с Чураковым, что нет никакой любви, только вот такое совпадение людей, когда им хорошо вдвоем. Ну так и с другим может совпасть. Тогда и получается трагедия, потому что другой еще продолжает совпадать с прежним. Да разве это для первого имеет значение? Просто уже не совпадает для двоих! Что тут непонятного? Это не любовь. Любовь - это как в книжках пишут, когда даже и до крови по локоть! Или стихи из тебя неосознанно лезут, но это всё осталось там, в прошлом веке, сейчас так не бывает! Сейчас люди не те! Мы рациональные, - шумел в запале он...

Вера же говорила и говорила, и поворачивалась вслед за Рио, который убирался в комнате. Домашний помощник, он был так устроен - помогать, слушать, включаться во все дела хозяев.

Они долго спорили, нужен ли он, и каким должен быть этот самый домохозяин.

- Нужен, - говорила Вера, - потому что я всё время одна. Ты ужасный молчун, Мишин, и вечно на работе... или в работе, или не знаю где, даже если со мной.

Вера хотела, чтобы домашний помощник был красивым, в доме всё должно быть красивым или хотя бы радовать глаз. Мишин смеялся и отмахивался: 'По мне так хватит и функциональности'. Уж в этом Рио не откажешь. Мишин понял, что давно наблюдает за Рио. И раздражённо отметил, как помощник отвёл в сторону руку Веры, пытающуюся переключить каналы на видео стене, переключил канал, вытер пыль на столике, подал кофе Вере и ответил:

- Латте, как ты просила.

'Быстро. Сколько прошло, как мы его купили? Две недели? Три? Она переключила свой диалог с ним на дружеский'.

- Да, спасибо. Всю дорогу мечтала о кофе! Ты его варишь особенно вкусно, Рио. Так вот! Мы с Говорухиной зашли на выставку неожиданных товаров. Представляешь? Мишин, ты слышишь? Выставка неожиданных товаров!

- Да?! - деланно удивился с кухни Мишин, развернулся и включил чайник, достал банку растворимого кофе. Кофе от Рио сейчас встал бы поперек горла. - Что бы это могло быть?

- Мы торопились. Обед, сам понимаешь. Там я купила одну вещицу. На кухне, на шкафу. Видишь?

Мишин поднял глаза. Ничего. Развернулся. А, на другом шкафу! Странно. Действительно, неожиданно.

- Это ступка. А кто-то из посетителей сказал, что опасно держать ступку дома, плохая примета.

- С чего бы? - пробормотал Мишин, заварив кофе, насыпав сахар и принявшись размешивать.

- Вот и я удивилась! - рассмеялась Вера.

Смеялась она самым чудесным образом. Очень мягко, при этом появлялись ямочки на щеках, а грудной ее смех заставлял улыбнуться хоть кого, кто оказывался рядом. Мишин и улыбнулся. 'Чего взъелся на этого домохозяина?' - подумал он.

А Рио сказал, приподняв Веру и пересадив в кресло, передвинув диван и пропылесосив под ним:

- Ступка в доме - к покойнику.

Мишин опешил, сел на табурет и хлебнул кофе. Обжёгся и скривился. 'Всё-таки гад он', - подумалось опять. А вслух буркнул с кухни:

- Какие в наше время покойники, бред! Откуда такая экспрессия...

- Администратор, он из ваших, Рио, начитанный, наверное, как ты, тоже так сказал. - Вера вздёрнула решительно подбородок. - Я хотела запустить в него ступкой! А Говорухина странно засмеялась, сказала: 'Да в ней килограмма четыре!' и утащила меня оттуда. Что за люди, всё настроение испортят!

Мишин промолчал. 'Настроение испортят, - подумал он, - вечно как что-нибудь скажет... То ли ей жаль, что зря ступку купила, то ли что ступкой запустить не дали - было такое настроение, да всё испортили... Четыре килограмма?' Мишин хмыкнул. Он пил кофе и смотрел на ступку. Вернее, на один её, видневшийся снизу, бок. Аккуратная такая, на ножке, с ушками-ручками. Неужели, бронза? Даже прозелень виднеется? Подделка? Мишин встал, подтянул табурет и взгромоздился на него. Провёл пальцем по ножке. Поднял пестик. Кивнул сам себе - вещица внушительного веса, да, тяжело легла в руку. Он слез. Продолжил пить кофе, он уже ненавидел его.

А за спиной разговор стих. Рио переместился с уборкой в прихожую. Вера смотрела сериал. Мишин допил кофе, машинально слопал все печенья в вазочке на столе. Любимые Верины, никогда их не ел - отметил он растерянно, но что уж теперь. И ушёл к себе. Рио проходил мимо и закрыл дверь в его, Мишина, комнату! Мишин обиженно поджал губы, уставился в окно. Вера никогда не закрывала эту дверь. Про работу думать не получалось, а надо бы всё ещё раз проверить, завтра проект сдавать. За окном в прорехи чёрно-серых обрывков туч проглядывало солнце.

'Роман конечно сам по себе - страсти египетские те ещё, - думал Мишин, щурясь на солнце. - Нет, ну в самом деле, трудно же себе представить, как можно так сойти с ума, чтобы в кровищу влезть по локоть в буквальном смысле из-за девицы'.

Он подумал, а из-за чего он мог бы 'в кровищу влезть по локоть'? Из-за Веры? 'Да ну, мы взрослые люди, разойдемся по-хорошему, останемся друзьями, Рио я ей и так отдам... Новенькая в отдел симпатичная пришла', - благодушно улыбнулся Мишин, откинувшись в кресле. И решил, что тут и сомнений быть не может, никаких смертоубийств он не осилит. Это ж какой накал страстей требуется, чтобы вот так... Да и вообще на героя он не тянет, ни на отрицательного, ни на положительного. Белых коней у него нет, шпаг тоже, и даже забрала. И даже ступки... Нет, ступка теперь была. Мишин представил пестик в руке. И кивнул сам себе: 'Невозможное. Ну не знаю... Только спасти если кого. Идёшь по тёмной аллее, иногда ведь сам от себя не ожидаешь, вдруг всякое такое... и пестик в кармане...' Он расхохотался, один, сам с собой, как идиот.

Встал, пошёл Вере рассказать, распахнул дверь. И остановился. Свет был приглушен. Вера спала на диване, пушистые волосы разметались по подушке. На Веру наброшен плед. И ушко закрыто, как она любит. 'Наброшен, да... Сам так не укроешься, ни складочки, - проворчал про себя Мишин. - Рио хлопочет... хлопотун пластмассовый, или он не пластмассовый? Из чего делают эти саморазвивающиеся интеллекты?'

Он потоптался возле Веры и ушёл спать в одиночестве. Долго ворочался, смотрел что-то на видео панели, кажется, 'придурошный хоррор, ну не страшно ведь, кто-то сам боится и пишет-пишет. Под одеялом', - как говорила обычно Вера. Уснул он незаметно. Проснулся в холодном поту - приснилась Верочка под пледом с Рио, возились они очень шумно, н-да... поэтому и проснулся. Убил бы... Мишин сел на кровати, зло уставился на себя в зеркало. Отвёл глаза. Чёрт, на лице его такое отчаяние... Он помотал головой, выдохнул. 'Ну что? Что нашло на тебя? Привык, что Вера всегда где-то рядом, слушает только тебя. Это всего лишь домашний помощник! Надо выпить кофе, крепкий!' - подумал и решил выбросить всё из головы.

Улыбнулся. Верин голос раздавался из кухни:

- Ты знаешь, всю ночь шёл дождь. Я вроде бы спала, но слышала его. Идёт и идёт. Как время летит, опять скоро осень. Листья желтеют, но цветут георгины, люблю георгины. Однолетние, они как солнышки разноцветные, невысокие и славные. На меня опять напала депрессия, Рио. Сегодня пойду в гипермаркет, буду бродить в толпе, зайду в парфюм. Когда так тоскливо, мне почему-то надо, чтобы было много людей, очень много. Пусть они бегут мимо, разговаривают, кричат, смеются, пусть просто идут и молчат. Мне надо потеряться в толпе, почему-то становится легче среди незнакомых людей. И много духов. Правда, я потом от них как пьяная. Поэтому зайду попью чай. Там, в маленькой чайной на втором этаже, чудесные миндальные пирожные... Мишин, я тебе куплю, знаю, ты их любишь, - крикнула она.

- Да, Вер, пойти сегодня с тобой не смогу. Купи. Но ведь съешь их по дороге домой, я тебя знаю, - рассмеялся Мишин, входя в кухню.

- Ох, ты прав, эта осень, я схожу с ума, могу идти и идти по усыпанным листьями аллеям. Воздух стылый, горький, пронзительный какой-то. Всё, я ушла!..

Вера стремительно вышла, хлопнула дверь.

Мишин стоял у окна, смотрел вниз. Вера села в летучее такси. Судя по ряби на лужах, шёл дождь.

'Что с ней? Да, сентябрь... Сейчас бы у нас был ребенок, даже и внук мог бы быть, - неожиданно для себя подумал Мишин, он вообще никогда не думал в этом направлении, а сейчас вдруг, глядя на Веру, подумал. - Если бы мы не переехали... Сколько? Да, точно, семьдесят восемь лет назад, сюда, в город вечных... Чёрт, каким же неожиданным оказалось тогда это условие, не иметь детей. 'Вы же понимаете, что город вечных не резиновый, если нет естественного оттока, то и притока не должно быть. Дети есть только у самых первых жителей, тогда ещё не задумывались об этом противоречии. Ну сами посудите. Может, потом будет найдено решение, а пока...' Инспектор говорил заученно, равнодушно, или нет, привычно. Всего лишь привычно к вопросам, которые посыпались у них с Верой. Вера плакала, твердила, что не должны люди это контролировать, это страшно. Тогда не будет детей от бога, так она их называет. Случайных детей. Я к тому времени уже был принят. Она любила меня, вот уж где не может быть сомнений. Стоило ли оно того? Стоило ли... Мы молоды, как семьдесят восемь лет назад, это невероятно, черт возьми... Объездили весь мир, две профессии у неё, три образования у меня, больше не пошёл, надоело, пока не хочу. Пока?.. Это всё осень, мне вечно хочется поныть в сентябре... В сентябре ровно через год мы подписали все документы и были наконец приняты оба, прошли все-все процедуры. Говорят, изменения в генах, что-то такое. Год на раздумья и на то, чтобы завершить всё дела. Вера тогда почему-то уехала к бабушке и не появлялась весь этот долгий унылый год...'

Рио сгружал посуду в мойку. Красивый, функциональный, точными движениями. Ни одна чашка не звякнула. Как в рекламном ролике, прилагаемом к нанимаемому работнику. Самообучающиеся интеллекты выращивались с малолетства в семьях, ходили в школы, университеты... три года назад было решено признать их право на личную жизнь и статус жителя вечного города. Даже в морду эту красивую не дашь, сядешь на пожизненное. Но пожизненного в этом городе не было, куда к чёрту девать такую прорву преступников? Их усыпляли через пятьдесят лет от начала бесконечного срока...

Мишин вышел, закрыл дверь.

Вера позвонила посреди дня, часа в два. Голос у нее был рассеянный и далёкий:

- Мишин, я тебя люблю.

- И я тебя люблю. Что случилось, Вера?

- Абонент вышел из сети...

Просто шла и надумала позвонить? Она и правда плохо переносила осень, тосковала по Земле, по той осени и промозглости... Почему, непонятно, вечный город всего лишь чудесная копия земных городов, да и что мог придумать человек на другой планете? Город, по которому скучает?

Или Вера сидит в кафе с Говорухиной, выпила свой любимый местный хрис-хрис - то ли ликер, то ли коктейль, тягучий, похожий на горький-прегорький шоколад, и теперь звонит всем подряд? Так бывало. Потом она уставала общаться, звонила Мишину и признавалась в любви. Была благодарна, что он молчун несусветный? Или что устала не от него?..

Вечером Вера домой не пришла.

И назавтра не пришла.

Мишин сначала впал в неподвижность. Сидел в темноте в кресле перед выключенной видео панелью, ждал. Она придёт. Рио опять разовьёт бурную деятельность, а Вера будет что-то рассказывать и ходить за ним, говоря, что он лентяй. Но Веры не было, и Мишин начал звонить знакомым. Потом долго кружил по окрестным улицам и паркам, надеясь, что вот сейчас она вывернет из-за угла, или окажется вон в той беседке.

Около часа ночи позвонила Говорухина. Он уже стоял у подъезда своего дома. Говорухина зло выдала:

- Убила бы тебя, Артём. Вечно ты будто в пуантах и пачке, ничего до тебя не доходит, а у вас между прочим сын на Земле умер. Семьдесят восемь лет, инфаркт. Артёмом звали, бабушка Верина растила, потом мама твоя. Вера пока у меня, Рио ей помогает...

И отбилась.

'Или у неё отобрали телефон. А что, бахнули по башке, как она мне сейчас, - попытался быть ироничным Мишин. Но не получилось. Не смешно. Действительно, было ощущение, что дали по голове чем-то тяжёлым и гулким. - Сын на Земле умер. Семьдесят восемь лет. И мама ничего не говорила. Боялась нам навредить, наверное. Здесь так боятся всех этих наследников, вечный город, он не резиновый... Вот так'.

Медленно поднявшись на свой четырнадцатый в прозрачном похожем на каплю воды лифте, Мишин оторопело остановился перед дверью. Вошёл.

Рио пылесосил в комнате. Квартирки здесь маленькие, дорогущие, жизнь в вечном городе не из дешёвых. Но они с Верой любили свой дом. Красивый с каплями-лифтами, бегущими по фасаду. Мишин бросил пакетик чая в кипяток. Пока цедил чай на кухне, забрался на стул и достал ступку. Зачем она её купила? Что за странность. Вошёл Рио. Помощничек... Помогает он...Тяжёлый увесистый пестик опустился ему на голову...

- Господи, ну как так можно, Мишин! - возмущалась самое большое через час Говорухина, заклеивая пластырем лоб Рио, подавая полотенце Мишину. Мишин, рухнув головой на стол, плакал глухо в локоть. - Хорошо, что у него корпус пуленепробиваемый, ты лишь пластик содрал, а он умник сразу телеграфировал по своей какой-то связи Верке.

- Да, - кивнул Мишин, пробубнив туда же, куда и плакал, в локоть, слова раздавались как из колодца. Правда, он не знал, как из колодца раздается голос, только читал. - Рио сразу в сеть глобальную выходит, прямо в самую что ни на есть космическую. Крутой он парень, Кира, я знаю.

- Сидеть бы тебе на пожизненном!

- Да к чёрту всё, - пробормотал Мишин, отводя глаза и не желая смотреть на Веру, которая собирала вещи. Ему легче было думать, что её здесь нет. Просто нет. - Помогал он ей, ну и пусть. Уже и связь у них какая-то... В общем, переклинило меня, задёргался. Извиняюсь и всё такое.

- Да какая связь! Он ей помогал удочерить малышку из саморазвивающихся людей. Так они называются, Вер? На вид лет шестнадцать, готовые помощники, по уму - лет семь. Серьёзные такие, впитывают в себя всё как губки. Я их видела на пресс-конференции на Земле.

Мишин ошалело молчал.

И вдруг рассмеялся.

Снова замолчал.

'Ну вот, придурок в пуантах и пачке, поздравляю, ты опять всё не так понял, - подумал Мишин, скучающе прищурился, уставившись перед собой в одну точку на кроссовках Говорухиной. Кроссовки мягкие, белые, деловито ходили туда-сюда. Верины босоножки замерли на месте, спиной к нему. Он улыбнулся: - Ну что ты... иди, собирайся, или что ты хотела делать, это ведь я дурак. Да. И спрашивается, зачем были три образования? Хоть кто-нибудь во время получения оных рассказал, что так больно, когда умирает сын... едва родившийся для тебя. Она назвала его Артём. Это ведь, получается, малыш родился в тот последний год на Земле. Ну почему не рассказать мне?!'

Босоножки убежали в спальню. Вера зашуршала - продолжила собирать вещи.

- Только ничего не говори! - крикнула она из спальни. - Пусть я идиотка, но люди берут на воспитание саморазвивающихся собачек, кошек, хомячков... берут ведь. Говорят всякую ерунду - чтобы кого-то любить, чтобы его кто-то любил, чтобы быть нужным, заботиться о ком-то. А один из них сказал: 'Хочу убить время'. Меня уже тошнит от времени. У меня его прорва, а у Тёмы... Вот и я буду его убивать!

Мишин рассеянно крикнул ей в ответ, что да, она удивительная идиотка, что он никогда не сомневался в этом...

Говорухина уезжала через две недели. Мишины пришли провожать ее. Было грустно. Потому что Говорухина приезжала погостить всего лишь раз в пару лет и опять улетала на Землю. Теперь ей восемьдесят с хвостиком - по её же насмешливому уточнению, и она то и дело тоскливо замолкала и уходила в себя, думая, что скорее всего прилетела в последний раз. А Мишины неуклюже шутили и планировали следующий её приезд, требовали не откладывать.

- А то А-51 вырастет и не узнает тебя, - ворчливо сказал Мишин и вздохнул. Как же больно всё это, расставания - нелепая штука, и с ними тяжело, и без них невозможно. И добавил, просто чтобы что-то сказать: - Н-да, а вырасти она не может, и не узнать тоже.

Вера улыбнулась.

- Зато Алька любит гулять только с ним. Он ей рассказывает сказки, Кир, представляешь. Откуда ты их столько знаешь, Мишин? Рио, запечатлей нас на память. Придёт ведь осень, как я её люблю. Буду листать фотографии и наткнусь на эту, с некрасивым кустом.

Они стояли возле местного куста с белыми мелкими горошинами и ветками в длинных острых шипах. Куст был огромный и странной формы. Казалось, что он радостно обнимает их своими колючими тёмно-фиолетовыми ветвями.

Мастер Грегор и господин Тумс

Сквозь решётчатые ставни вечернее солнце протянулось полосами по земляному полу, по длинному закопчённому столу, по плюющейся жаром печи. На столе лежал большой лист лопуха. На нем дрожала и переливалась в лучах заходящего солнца капля размером, может быть, с детскую ладошку. Лопух лежал своей матовой стороной вверх, кочерыжкой толстого стебля глядя в чёрный потолок мастерской, и иногда покачивался от сквозняка. Тогда мастер Грегор Дувка с тонкой трубкой в руках хмуро посматривал на него. Удостоверившись в том, что лопух на месте и поползновения его слететь со стола незначительны, мастер опять принимался дуть в трубку с раскачивающейся соплёй жидкого стекла на конце.

Иногда он говорил, обращаясь к лопуху:

-Подожди, скоро уже.

Подогревал густую соплю синего цвета в печи и продолжал колдовать над ней. А та уже выросла в размерах, распухла в указанных ей стеклоделом местах. Откусив щипцами готовый сосуд от трубки, стеклодел отложил заготовку в сторону. И проговорил, рассматривая её:

-Если чистый песочек речной плавить, то жара в моей печке маловато будет. Если смешать с золой из папоротника, то в самый раз. Только получится слабое стекло, "жидкое". Поэтому надо извести добавить, тогда стекло станет устойчивым к воде. Из него я делаю сосуды и амфоры для короля. А для тебя, - тут он опять посмотрел на лопух, - я ввёл свинцовую охру, глёт. И тебе достанется бутылочка из хрусталя, мой друг.

И вновь глянул на лопух. Лопух по-прежнему молчал.

Дувка взял стоявший в стороне, уже остывший сосуд и поднял его на свет. Хороший хрусталь. Особой прозрачности. Стекло светится изнутри и имеет свой голос.

-Вот ты говоришь, что живёшь далеко, что там нет лесов и полей, как у нас, что тебе больно в нашем мире, и ты хочешь назад, домой. Зачем же ты тогда заявился к нам?

Разговаривая так, он поднёс остывший сосуд к лопуху и осторожно, свернув лист кулём, наклонил. Капля, вязко цепляясь за тёплую, насиженную поверхность листа, стекла в сосуд. И студенисто задрожала на дне, медленно расплываясь.

-Ну что, доволен? - спросил Грегор.

И приложил ухо к бутыли. Глухой, будто из-под одеяла, голос ответил:

-Так-то лучше. Но меня убыло на четверть, - голос слабо хихикнул, - это ваше светило, что б его.

Стеклодел улыбнулся.

-Ну вот, ожил, наконец.

Поставил бутыль на стол и сел на деревянный стул. Наклонившись, уперев подбородок в большой палец, Дувка рассматривал в упор содержимое сосуда. Непонятное совершенно для него существо. Почему-то говорящее. Сначала он испугался, когда лопух заговорил. Тысячи глупостей пронеслись в голове от нечистой силы до чуда. Но кричать и размахивать руками Грегор не умел, призывать на помощь было для него непривычным, и он долго стоял и ждал, пока уймётся противная дрожь в коленках. Существо висело на тыльной стороне листа и еле слышно просило о помощи, среди бела дня, на родном языке Дувки... чистая прозрачная дрожавшая капля, словно водяная. И мастер решил сосредоточиться пока только на этом, отбрасывая то странное, от чего холодело за душой...

-И что? Ты - вот эта густая жижа?

-Жижа... Хм... - недовольный голос проворчал, - ну, я это, я.

-Где же... твои руки, ноги?

-Что такое руки, ноги? Эти твои длинные, нитевидные отростки с щупалками? Надо признать, ты здорово ими орудовал, выдувая мне дом из песка.

-Щупалки! - захохотал Грегор, откидываясь на высокую спинку стула. - Значит, они тебе не нужны. А чем же ты будешь строить себе дом сам? Ведь я мог и не услышать, и тебе точно пришлось бы засохнуть на этом лопухе.

-Роса.

-Что роса? - не понял Дувка, его брови поползли вверх.

-Выпадает.

-А-а, да.

-Ну, вот она меня и спасала.

-Выходит, вся твоя жизнь - это лежание до полного высыхания?

-Ой, - прогундел из сосуда издевательски голос, - только не надо вот этих вот. Не надо. Лежу себе, философствую, иногда детей рожаю. Это ли не жизнь, достойная разумного существа?

-Детей рожаешь... Прямо, как наши великосветские особы. Лежат, философствуют, иногда детей рожают... Тьфу ты! Что-то я тебя не пойму, так ты девица что ли?

-Фуу... мужик я, если тебе от этого полегчает. Пока мужик.

Расползшееся было по сосуду жижей существо скукожилось зябко каплей.

- Окно закрой. На лопухе было теплее.

-Ишь, ты, неженка, - покрутил головой Дувка, но окно закрыл. - Одного не пойму, чего тебе дома не лежалось?

- Так... не лежалось, - уклончиво ответило существо. - Дурак потому что. Захотелось мир повидать. Да корабль в дождь метеоритный попал.

-Метеритный... какой-такой метеритный? - пожал плечами мастер.

- Простой, метеоритный, - показалось, что существо улыбается или даже смеётся, потому что оно вдруг заколыхалось, - каменный, в общем.

-Где это у нас такие дожди идут? - усмехнулся стеклодел. - Ври, да не завирайся!

- И не у вас совсем, - колыхалась в ответ капля, - я же говорю, что я с другой планеты.

-Слышал я, слышал, - отмахнулся Дувка, - кто ж тебя знает, что ты под этим словом думаешь себе.

-То и думаю, только тебе не понять.

-Ну, конечно! Мы же тут дураки. Только тише. Как бы меня в богоугодное заведение не свезли из-за тебя. Говорящая жижа!

Стеклодел принялся разводить потухший было огонь в печи. Раздул угли и стал разогревать остывшую массу.

-Нет, я, конечно, посидел бы, поболтал с тобой о том, о сём, но главный камергер мне заказал пятьдесят синих хрустальных двуручных бокалов, да обвитых золотой нитью по самому выпуклому месту. Ты спросишь, как сделать, чтобы стекло приняло глубокий синий тон? Очень просто, мой жидкий друг, очень просто. Кобальт... это всего лишь он. А нить золотую, что мне камергер под страшное слово выдал, прокатать надо ещё по горячему. Вдавится она в стекло и застынет внутри, в синеве. Красота же...

Дувка прислушался. Но собеседник молчал. И стеклодел больше не проронил ни слова. Лишь гудел огонь в печи. Синие стеклянные груши на конце трубки надувались, раскачиваясь и увеличиваясь в размере. Дувка наматывал золотые канители и осторожно прокатывал сосуд - чтобы нить не утонула в стекле вовсе, а выпуклилась золотым барельефом на синем. Подносил сосуд к одному из канделябров и смотрел на свет - нет ли в нём мошки или свиля.

Любой намёк на дефект заставлял его морщиться. Он качал головой и бросал картошку в горячую массу - картошка заставляла её вскипеть и выгнать все ненужные пузырьки воздуха наверх. Свили же у него случались редко - уж, мешать стеклянную массу он научился давно.

Готовые чаши мастер садил на тонкие витые ножки с синими же кружками-основаниями. Ловко приваривал витые ручки.

Иногда он поглядывал на сосуд, стоявший в центре стола, игравший бликами в свете трёх канделябров. Существо в нём замерло и, казалось, спало. Лишь однажды оно проговорило:

-В тридцать восьмом сосуде от меня свиль.

Стеклодел схватился за фужер, за один, другой, третий. Потом бросил это и принялся считать. Нашёл, поглядел на свет и покачал головой:

-Непорядок.

Бросил отбракованный сосуд в корзину с ломом и набрал на свою дудку ещё синей массы.

-А про свиль я тебе не говорил. Я про него подумал. Вот ведь какая ерунда получается, - задумчиво сказал он.

Существо молчало. А потом проговорило:

-Если бы ты мой корабль отыскал, мастер.

-Корабль... Где же я тебе его отыщу? - удивился Дувка. - Здесь и реки-то поблизости нет.

-Я не по реке приплыл.

-А как же тогда, не по земле же?

-Ты бы сказал, что я с Луны свалился, - заколыхалась жижа, - и был бы недалеко от истины. Вот и поищи то, чего никогда в жизни не видел, необычное в привычном. Это и будет мой корабль. Или след его.

Мастер продолжал растерянно улыбаться, потом перестал, устало присев на стул возле стола. Ряды удивительных фужеров стояли перед ним. Только он их не видел, хотя обычно мог подолгу любоваться своей работой, придирчивым глазом отыскивая изъяны.

-То, чего я никогда в жизни не видел, необычное в привычном... - повторил он задумчиво. - Так я много чего не видел. И необычным мне покажется то, на что ты можешь и внимания не обратить. Вот утром сегодня была радуга в ведре, которое я нёс от колодца. Или удивительна вчерашняя новость - у башмачника родился сын, а у него один глаз зелёный, а другой - голубой. Или вот ещё - рассказывают в пересохшем давно озере, что само по себе и невозможно будто, потому что весной воды от него разливались до самых Предгорий... так вот там этим летом находят камни замечательной красоты, а в сердцевине того камня, будто в смоле увязшая, мушка какая-нибудь сидит. Или муравей... А камни те словно стеклянные. Или вот...

Дувка перечислял ещё долго. Сначала принялся загибать пальцы на одной руке, потом на второй, а потом и вовсе бросил это занятие.

-Прошлым годом дичка во дворе мельника по осени второй раз зацвела. Зайцев в эту зиму было видимо-невидимо... По весне опять же сухая гроза случилась, ветер поднялся страшный, у горшечника, друга моего, трубу сломало, а у заброшенного дома на опушке Дальнего леса крышу так поискорёжило, что никто не узнаёт теперь его...

-Сухая гроза, - хмыкнуло существо в сосуде, завозившись. - А что с крышей?

-А кто ж знает? Туда никто запросто так не пойдёт, там, говорят, нечистая сила давно поселилась.

Дувка широко зевнул и пригасил щепотью свечи на одном из канделябров.

-Так долго можно перечислять, только, боюсь, наврал ты мне и, кто тебя знает, что вызнать теперь пытаешься. Корабль. Вот ведь придумал.

Мастер задул свечи на втором канделябре. И на третьем. Стало темно в доме. Лишь угли светились красным в жерле печи. Да фужеры тускло отвечали им тем же.

- А что ты назвал сухой грозой? - уже в темноте глухо спросило существо.

- Так гром гремит, небо чистое, солнце светит, молнии в землю бьют, а дождя, как не бывало.

-И что, часто так бывает?

-Нет. Ты же просил необычное.

Лёгкий всхрап донёсся из угла, где стоял топчан Дувки. Где-то за печкой сверчок запиликал назойливо. Или он уже давно трещал, да только собеседники не слышали его. И теперь он отводил душу в наступившей тишине. Мастер перевернулся на другой бок и проворчал:

-Вот найду я тебя когда-нибудь, пиликалка.

И опять заснул. Старая яблоня за окном прочертила чёрные полосы сквозь решётчатые ставни по тусклому пятну лунного света на полу...

Мастерская стеклодува находилась в Кривобережном переулке. Утро здесь начиналось в доме молочника. Молочник вставал затемно и отправлялся в сарай. Возвращался он, когда солнце уже выбралось за первый из холмов, видневшихся на горизонте. Садился на крытую телегу с резвой, мохноногой лошадкой, тпрукал на весь околоток и развозил по домам молоко в толстостенных стеклянных бутылках, глиняные запотевшие широкогорлые кувшины со сметаной, миски с творогом, накрытые куском белой ткани от назойливых смердушек, больших зелёных мух.

Вслед за ним просыпался кожевенник и, открыв вонючий чан, принимался вытягивать оттуда тяжеленные мокнущие шкуры.

-Да чтоб ты провалился со своими вонючими шкурами! - просыпалась прачка из дома напротив.

Улица оживала постепенно. Открывали свои лавки булочник, мясник, галантерейщик. В это время по улице проползала по пути на базар и телега стеклодела с его хрупким, укрытым в корзинах с соломой товаром. Но в это утро Дувка так и не появился.

Уже солнце поднялось до третьего холма на горизонте. Скоро ударят часы на ратуше, извещая город, что наступил полдень. И сосед мастера горшечник Люциус Глинщик решил стукнуть в дверь к другу. Костяшкой пальца он громко постучал в дверь. И только тут обратил внимание, что она заперта.

-Вот ведь, Грегор, - проговорил он, - обещал мои черепки до рынка подвезти, а сам уехал без меня.

Покачал укоризненно головой и ушёл, придумывая на ходу, с кем отправиться на базар...

Мастер Дувка встал затемно. Не стал раздувать огонь и наскоро перекусил хлебом и мягким овечьим сыром. Сунул хрустальную бутылочку с молчавшей мутью на дне в потайной карман кафтана и вышел на улицу.

Рассвет только лёг лёгким румяным облаком на линию горизонта. Чечевичка сонно и настойчиво спрашивала из колючего боярышника, разросшегося вдоль пыльной дороги: "Витю видел? Витю видел?". Обычно Грегор ей с улыбкой отвечал:

-Нет, чечевичка, не видел я твоего Витю...

А сегодня ему было не до чвикавшей пронзительно птахи. Он сосредоточенно шагал, поднимая пыль, и думал, почему говорящая жижа попросила его пойти к высохшему озеру. Неужели ей любопытны эти стеклянные жёлтые камешки с мурашами внутри? Правда, ему и самому хотелось на них посмотреть.

Но ещё больше ему хотелось знать, кто такой сам Жижа. Что-то вроде заговорившей вдруг собаки или кошки?.. Чудеса.

Вот только к бывшему озеру мастеру идти не хотелось, и согласился он не сразу. Всё отговаривался. А потом пошёл, но хмурился всю дорогу и молчал...

Озеро Жёлудь, ровное и вытянутое, славилось зарослями мелкой и сладкой малины, глубокими омутами с толстыми карасями и сомами. Тёмная неподвижная вода прогревалась к середине лета. На высоких валунах вдоль его сонных берегов, окружённых стеной соснового бора, хорошо было вялиться на солнышке, выползши из воды. А прыгать рыбкой в воду - ещё лучше. Парочки назначали здесь свидания. Их голоса долго слышались по ночам в укромных бухтах...

Но вот уже больше десятка лет, как озеро обмелело. А вскоре и вовсе высохло. Его дно обнажилось. И огромный овраг уродливо раззявился на опушке леса...

Добравшись до высохшего Жёлудя, Грегор сел на валун и достал бутылочку. Капля висела на стенке и вопреки ожидаемому не сползала. "Будто смотрит", - подумал Дувка и хмуро спросил:

- Ну? И где он этот твой корабль?

- А ты не видишь? Это и понятно. Его слишком долго носило в космосе, чтобы он походил на то, что вылетело с родной планеты. К тому же меня угораздило сесть в кипящую лаву Юдоны. И когда корабль выбрался оттуда и остыл, то больше походил на каменную глыбу. К бортам приварилось всё, что кипело на поверхности этого ада.

Поморщившись от обрушившихся на него непонятных слов, выделив самое понятное для себя, Дувка проворчал:

- К бортам приварилось, а сам, выходит, цел?

После слов существа "а ты не видишь", мастер с растерянной улыбкой обшаривал глазами каждый камень, и они все теперь казались ему выступами огромного корабля.

Вот эта глыба справа показалась кормой, даже часть палубы тянется дальше, а там - будто бортом большое судно выперло...

-Не из того сделан он, чтобы на Юдоне расплавиться. Вон, над высохшим истоком плита торчит, - говорило тем временем существо.

Тут только Дувка понял, что капля прилепилась к стеклу и "смотрит" как раз в том направлении. Но выперший угол плиты на вид ничем не отличался от пласта породы, который всю жизнь был здесь. Он, Дувка, прыгал с него в детстве в озеро.

Мастер скептически поджал губы, готовый взорваться вслух возмущением, что как дурак, искал останки самого обычного корабля, каких видел десятки в бухте Озолья. Он не особо задавался вопросом, откуда здесь взяться кораблю, не очень прислушивался к глухому бормотанью существа в бутылке. Не очень серьёзно искал...

Да он и не верил по большому счёту. Просто этот голос в бутылке... Это существо, оно заставляло самим своим существованием думать мастера о всяких глупостях - о каменных дождях, кораблях, ныряющих в огненный ад, о непонятном космосе.

- Ты совсем меня запутал, - буркнул недовольно он, отводя взгляд от каменного выступа, - как это может быть кораблём? К тому же эту плиту я помню ещё мальчишкой. Правда, с того лета, когда здесь утонула моя Лаура, я больше сюда не ходил, - голос Дувки стал тише и задумчивее, - тогда, казалось, что всё дно я прошарил руками. Заныривал во все впадины и омуты, выползал на берег отогреться и снова нырял, - мастер задумчиво смотрел на песчаное дно бывшего озера, - ничего. Будто под землю провалилась.

А существо по-прежнему висело на стенке сосуда, обращённой к глыбе.

-Ну, что молчишь, Жижа? - грустно вздохнул Грегор. - Где ещё хочешь искать свой корабль? Или ты так и будешь пялиться на эту скалу?

Существо вздохнуло. И проговорило тихо из своей бутылки:

- Если бы я знал, что был так близко от него...

Дувка озадаченно перевёл взгляд на глыбу, висевшую над обрывом. Может, она и была излишне округлой, и эта странная, будто влипшая в неё каменная мелочь, всегда коловшая голые ноги... Но... что он думает себе, когда говорит об этом камне, как о корабле?!

Существо в бутылке завозилось, закорчилось. Сокращаясь и растягиваясь, оно переместилось, чтобы лучше видеть. Дувка тут же себя одёрнул: "Да как оно может видеть, в самом деле?! Опять же... оно со мной разговаривает, а я до сих пор не знаю, чем оно это делает..."

- Лаура... это кто, мастер? - спросило существо.

- Лаура, - повторил Грегор, растерянно пытаясь найти слова, которыми можно было бы описать ту, что снилась долгие годы, память о которой заставила его уйти в себя и оставаться одиноким всё это время, - мне казалось, что я помню её всю до мелочей... а вот спросил ты меня сейчас, и я вспомнил лишь россыпь золотых веснушек и серые лучистые глаза, тонкую фигурку в облепившей её мокрой камизе... Я её любил. Мы... любили друг друга. Кто это, спрашиваешь? Её уж нет. Не стоит беспокоить её дух.

Грегор сидел на краю обрыва, одной рукой облокотившись о колено, другой упёршись в подбородок. Он ушёл с головой в воспоминания тех дней, когда торопился сюда, вот к этому камню, на встречу с его Лаурой. Ветер ерошил чёрные волосы. Губы шевелились, будто говоря что-то невидимому призраку.

- Женское тело в одежде с длинными рукавами затянуло однажды в водозаборный шлюз корабля. Этого не должно было случиться, но по неизвестной причине не опустились фильтры. С этого начались все наши беды. Нам нужно много воды. А тело порвало водоносные сосуды корабля. Удалить мы его не смогли сразу. Оно стало разлагаться...

После слов "женское тело в одежде с длинными рукавами" Грегор повернулся к существу. И слушал, не шелохнувшись. Мастеру казалось, что он медленно застывает, превращаясь в ледяную скрюченную статую. Его Лаура, Лаура там... в этом каменном мешке.

А существо говорило и говорило:

- ...интоксикация корабля сказалась на всех системах жизнеобеспечения. Ведь большинство блоков имеет органическую природу. И нам пришлось выбираться. Связь не работала. Роботы не откликались. Выбравшись на воздух, многие из нас погибли сразу. Некоторым повезло. Но боюсь, что я остался один. Остаётся надеяться, что запущенное биовосстановление продолжилось...

- Что... - хрипло перебил Грегор, - что вы с ней сделали?

- Ничего не смогли сделать. Она, наверное, и теперь там.

Грегор, схватив бутылку с существом, спустился с обрыва, оступаясь и скользя, хватаясь за клочья травы и под конец покатившись. Встал и остановился перед валуном. Теперь хорошо было видно, что глыба "вросла" в берег ручья глубоко. Широкая прореха зияла у самого бывшего дна. Заросшая травой и засыпанная наполовину оползнем.

Дувка принялся разгребать руками землю. Сначала медленно, потом быстрее. Кровавя пальцы и ломая ногти. Ему казалось, что начав хоть что-то делать, ему удастся отогнать охвативший его ужас. Лаура, его Лаура не хотела становиться "телом в одежде с длинными рукавами". А ещё ему казалось, что он должен освободить её.

- Пусти меня вперёд.

Мастер едва услышал голос существа. Он позабыл о нём совсем. И теперь нехотя взглянул на него, невольно сжав кулаки. Дувка не знал, как ему относиться теперь к этому странному существу.

Они застыли друг против друга. Человек и существо-капля, повисшее, словно просящее, на стенке хрустального сосуда. Волей случая повстречавшие друг друга. Могли ведь не встретиться, мастер мог не услышать, не поднять, не принести домой...

Кулаки Грегора вдруг разжались. Ему стало жарко. "А ведь этому... тоже невесело. Это несчастье. Страшное несчастье".

Боль-змея туго свернулась в груди холодным клубком. Сейчас она положила голову-лодочку на свои скользкие кольца и смотрела злыми глазами на него.

Грегор зло выдохнул, отвернулся, поискал камень поострее и принялся им разгребать землю. Суглинок, высохший после дождей, подавался плохо. Но вот отверстие расширилось, камень неприятно скребанул по чему-то иному.

- Пусти... - просяще протянуло существо.

Дувка взял сосуд и положил его в отверстие.

И вздрогнул.

Внутри камня раздался будто едва уловимый шорох или стрекот. И тишина.

-Ты как там? - спросил мастер сухо.

-Мне... ответили, - взволнованно проговорило существо, - ответили!

Грегор невесело усмехнулся, он впервые слышал радость, такую радость, в голосе этого жидкого существа.

И отшатнулся. Гора перед ним дрогнула. Ровный гул раздался из-под камня, и прямо перед ним открылась небольшая, с блюдце, дверца. Маленький паучок с железными блестящими лапками выбежал и спрятался обратно. Но дверца осталась открытой. Холодный свет шёл изнутри.

- Твои что ли, Жижа? - хмуро усмехнулся мастер, обернувшись на существо.

А существа уже не было. Он исчез. Лишь расколовшаяся бутылка поблёскивала в полутьме расчищенного отверстия.

- Ты что это?! - тихо проговорил мастер, встал и зло закричал во весь голос, стукнув кулаком по безразличному камню: - Жижа, не делай так! Не исчезай! Ты не можешь просто так уйти и оставить меня! Отдай... отдай мне Лауру!

Дверца закрылась. А Грегор шептал, глядя на то место, откуда только что шёл свет.

- Лауру отдай, Жижа!

Сел на землю и закрыл лицо руками...

Он просидел так долго. Вставал, пытался копать и просовывать руки в отверстие под глыбой. Но далеко забраться не мог. То ли маловата была лазейка, то ли перекрыта чем. И он ходил вкруг горы, присматриваясь к выбоинам и щелям, приноравливал суки покрепче и пытался отворотить ими камни... Но всё пустое.

И он опять садился на землю и сидел. Не было сил уйти. Рассказ непонятного существа разворошил в нём былую боль. И казалось теперь утихнет она, лишь, когда он похоронит Лауру... или то, что от неё осталось.

Он был наверху, возле глыбы, когда уже к вечеру тихий стрекот внутри плиты заставил его вздрогнуть и встать. То, что верхняя часть глыбы вдруг дрогнула и поплыла перед ним вверх, выпуская в вечерний сумрачный воздух сноп холодного света, его даже не удивило. Потому что он ждал. Вот откинувшаяся огромная крышка распахнулась, обнажая нутро. И Грегор торопливо, боясь, что его не захотят пустить, вскарабкался по каменистому борту и забрался внутрь. Ноги скользили по гладкому влажному покрытию.

"Улитка", - первое, что подумал мастер.

Свернувшаяся туго прозрачная спираль внутри каменной глыбы будто дышала. А сквозь странный материал было видно существо.

Грегор почувствовал, что улыбается.

Существо, его знакомец Жижа, лежал во влажном углублении на спине железного паучка. Паучок быстро бежал по спирали навстречу Грегору. Добежал до выхода из улитки и замер.

Жижа что-то говорил ему, но мастер уже не смотрел на него.

На выходе из улитки лежало что-то большое, серебристое, спелёнутое словно куколка бабочки.

Отчего-то Грегор знал что это. Но не хотел верить.

-Это она, - сказало существо.

Грегор покрутил растерянно головой. Теперь ему не хотелось, чтобы этот серебристый куль оказался его Лаурой. Странная апатия навалилась на Грегора. Сначала "женское тело в одежде с длинными рукавами", теперь этот куль...

- Смотри, - коротко сказало существо.

Куда смотреть? Зачем? На Жижу? Не хочет он никуда смотреть, не хочет он ни с кем разговаривать. Отстаньте от него все...

Свет, расползшийся по стене напротив, заставил его перевести взгляд. И закрыть глаза тут же. Но через мгновение он впился глазами в картину, открывшуюся ему.

Картина не двигалась, не шевелилась. Будто то, что случилось пятнадцать лет назад, было остановлено непонятной силой и теперь показано ему, Грегору.

В узком проходе, освещённом всё тем же холодным светом, лежала она. Лаура. Скрученное тело её застряло, перекрыв просвет. Волосы... длинные её волосы, русые, теперь казались чёрными змеями... И ужас на мёртвом лице...

Дувка отвёл взгляд.

В голове всё смешалось. Было желание зажмуриться и открыть глаза, и пусть этого ничего не будет! Пусть проваливаются к чёрту или откуда они там появились!..

Но паучок стоял перед ним. Существо молчало. А серебристый куль... он будто ждал.

Дувка наклонился и поднял его на руки.

- Лёгкая. - Голос его дрогнул.

- От неё мало что осталось, мастер, вы называете это мумией, - с грустью проговорило существо.

Сначала грусть в его голосе покоробила Грегора. А потом мастер принял её. И молча кивнул.

-Бывай... жижа, - и вдруг добавил: - Ты мог и не отдать её мне...

- С корабля ничего не может быть выброшено. Ни в другие миры, ни в космос. Должно быть утилизировано. Она ждала моего решения. Это называется "вопрос, требующий решения разумного существа", - ответило существо и добавило: - и ты... бывай, мастер. Ты вернул мне надежду оказаться снова дома.

Откинулась часть стены, будто у огромного лица челюсть упала. И гладкий спуск протянулся до тропинки по краю обрыва. Грегор шёл по влажному, всасывающему его ноги покрытию медленно, боясь упасть и причинить боль... своей ноше.

Положив кокон перед собой, он сел. Долго сидел так, уставившись в темнеющий лес на той стороне оврага. Потом огляделся и решил копать могилу под старой берёзой. Там они с Лаурой сидели в последний раз. Говорили ни о чём. Смеялись. Купались и снова говорили. Слова теперь не помнились, а тепло осталось.

Стал разбирать камни и понял, что ему придётся идти домой за лопатой и киркой. Остановился в растерянности - оставлять ему здесь останки Лауры не хотелось.

Дувка посмотрел на корабль. "Мог бы и помочь", - подумалось вдруг с обидой ему.

А крышка на каменном корабле дрогнула и принялась подниматься.

Странный механизм, выехавший перед пауком с трясущимся в нём Жижей, заставил Грегора посторониться.

- Я хочу помочь тебе, мастер, - проговорил Жижа, - скажи, где копать.

С тихим жужжанием выдвинулся бур из нутра механизма и принялся буравить землю, где указал засуетившийся от неожиданности Дувка.

Две загребущие руки-лопаты гребли землю. Странная каракатица быстро углублялась, и вскоре Грегор, опомнившись, замахал руками:

- Хватит! Хватит, скажи ему, Жижа! Как же тебя звать, в самом деле?! - в сердцах добавил он.

С одной стороны ему не хотелось знать имя этого существа, и Жижей он его теперь называл даже с долей злорадства, пытаясь этим малым досадить тому, кто его лишил самого дорогого. Но им приходилось вновь и вновь обращаться друг к другу, к тому же мастер был не злой человек...

-Тумс В Пятьдесят Четвёртый Раз Возрождённый, - ответил Жижа, заколыхавшись от смеха в своей колыбели на спине паука.

-Ох, ты ж, - покачал головой Дувка и тоже улыбнулся, и понял, что улыбается первый раз за весь день, - если тебе не сильно тошно, то я всё-таки буду звать тебя Жижей.

- Называй, - продолжало колыхаться существо...

Холмик вырос под старой берёзой быстро. Уже туман наползал из леса, комариные стаи звенели в вечернем воздухе, когда Грегор застыл возле могилы. Тумс В Пятьдесят Четвёртый Раз Возрождённый стоял рядом. Но Дувка не замечал ни его, ни его страхолюдного паука.

А казалось ему, будто Лаура стояла здесь же. Долго стояла. И ушла.

Тугой клубок в груди дрогнул и распустился тёплой волной, сменив застарелую боль.

Грегор ушёл уже поздно. Луна выкатилась над лесом, и тёмная тень совы пронеслась над оврагом. Ухнув, она спикировала вниз. Пискнул грызун в её лапах...

А мастер шёл по влажной от росы дороге. И вдруг удивился тому, что впервые тень Лауры не идёт рядом с ним. Он не думал о том, как она смотрит на него и что думает, что бы она сказала вот сейчас или как засмеялась...

Грегор пришёл к озеру в следующий раз через неделю. Не мог не прийти. Пятнадцать лет не ходил. А теперь тянуло. Здесь всё было по-прежнему. Большая глыба всё также висела на краю оврага. И мастер с сожалением подумал, что лучше бы их не было. Не хотелось больше разговоров с Жижей, не хотелось непонятного корабля. Тяжёлое чувство сейчас нарушало зыбкое равновесие, в котором находился последние дни Грегор. Непрощение. И он ничего не мог поделать с этим. Ведь если Жижа не прилетел бы, то и Лаура была бы жива.

Грегор сел возле свежего могильного холмика и стал смотреть на другую сторону оврага. Он демонстративно старался не замечать махины, которую больше не мог считать камнем. Он даже в мыслях привык называть её кораблём.

"Я сам по себе, они сами по себе. Вряд ли им нужно моё внимание, и вряд ли они назовут его так. Нет, они назовут меня любопытным. Скажут, что сую нос не в своё дело... Они остаются здесь до сих пор, потому что ищут своих... или что-то там не исправно. Да. Жижа говорил... Но я-то чем могу помочь, Бог мой! Зря я сегодня пришёл. Надо было ещё недельку подождать... Или Лауру в другом месте надо было похоронить... Вот я дурак! Опять же нести её в город - расспросами замучают. Или того хуже - в ведьмаки запишут... Пусть уж лучше тут..."

Дувка не смотрел на корабль. Обитатели корабля ничем не выдавали своего присутствия.

"А ведь и озеро Жижа гад извёл... Помнится, он говорил, что им много воды надо. Вот и забирают её всю подчистую... Ну, вот досиделся. Так тебе и надо..."

Он с неудовольствием следил, как поднимается каменный верх корабля. Даже встал, пытаясь сделать вид, что собрался уходить. Но быстроногий паучок уже сучил навстречу ему лапками по густой траве. В круглом навершии его под колпачком колыхался Тумс. Тумс - это было всё, что запомнилось из длинного имени Дувке.

Мастер недовольно разглядывал странное насекомое, у которого мягкое, будто живое тельце соседствовало с металлическими ножками-спицами. Трава лесная, сочная, ложилась под этими ножками, словно подкошенная. "Какой же ты уродец..."

-Рад видеть тебя, мастер, - проговорил Тумс.

"Вот ведь враль", - невесело усмехнулся Грегор, шлёпнув присосавшегося на щеке комара, и ответил:

- Рад и я, Тумс.

"Врать, так врать. А сам первый начал... Хотя, может, он и рад. Очень даже может быть, что рад... "

- Ты запомнил моё имя, - в голосе существа послышалась радость, - улетаю я, мастер.

Грегор нависал горой над небольшим, с кота, паучком, чтобы видеть на нём каплю-Тумса.

- Я думал, вас уже сегодня не будет, - помолчав, ответил он.

- Я надеялся, что кто-нибудь из наших отзовётся, - ровно ответил Тумс, хотя Грегор всё ждал, что существо откликнется на его язвительные мысли, ведь сумел он тогда подслушать про свиль.

- Стало быть, не отозвались?

- Нет, - коротко ответил Тумс.

- Жаль.

Грегору, действительно, вдруг стало жаль Тумса, окружённого странными неживыми пауками и землеройками, и неизвестно каких ещё образин скрывает его корабль.

- А я теперь девица, мастер, - вдруг тихо сказал Тумс и заколыхался.

"Что ж ты так, братец!", - чуть не сказал в сердцах Дувка, но во время осёкся и представив, какое у него сейчас глупое лицо, рассмеялся.

А Тумс заколыхался ещё сильнее, и Грегор побагровел, поняв вдруг, что тот понял, что он подумал.

- Так мы устроены, - проговорило, наконец, существо, - после войн и потрясений наступает пора новой жизни.

Мягкий купол вдруг дрогнул и разошёлся в разные стороны. Капля радужно переливалась под играющими на листве бликами солнца. А внутри её замерла маленькая точечка.

- Ишь ты, - Грегор улыбнулся, - стало быть, ты теперь не господин Тумс, а госпожа Тумс.

Капля колыхалась, а паучок уже натягивал на неё свой колпак.

- Защищает, - хмыкнул мастер, растерянно следя за пауком, - ну, что ж. Лети домой, Тумс, нечего по миру шататься, теперь ты не один.

- Прощай, мастер. И прости. Видно судьба мне такая - прилететь на окраину мира и сделать больно тому существу, которое меня потом спасёт.

- И ты прощай. Надоели мы тебе, наверное, за эти годы.

Паучок просеменил по скошенной траве к кораблю, скрылся там, и каменная глыба опустилась.

Стало тихо. Ветер гулял в вершинах деревьев. Прилетела чечевичка и, дрыгнув рыжим хвостом, чвикнула:

- Витю видел?

И блестящими бусинами-глазами с любопытством уставилась на Грегора.

- Нет, не видел, чечевичка...

И пошёл домой. Дома его ждал заказ от портного на партию жёлтых стеклянных пуговиц. А госпожа Поленка просила две вазы для цветов. Она жила со стариком отцом, выращивала чудесные розы и продавала их на рынке совсем рядом с лавкой мастера Дувки.

Люциус Глинщик принимался несколько раз выспрашивать у друга, где он пропадал тогда целый день, вместо того, чтобы торговать на рынке. Но мастер лишь грустно посмеивался.

"Где же может пропадать мужчина в самом расцвете сил, Люциус, если не у прекрасной дамы?", - отвечал он.

Люциус тогда не поверил ему, да и сам Грегор понимал, что несёт ерунду - все знали, что у одинокого мастера вот уже пятнадцать лет нет никакой прекрасной дамы. "Но не рассказывать же, как всё было на самом деле?!", - думал он, отшучиваясь в ответ на сомнения друга.

"А госпожа Поленка очень приятная дама, сделаю я ей вазы первой", - подумал Грегор, подходя к дому...

К высохшему озеру он отправился вновь только через две недели. Каменной глыбы не было. Словно её не было никогда. А по дну оврага бежал ручей. Вода бормотала, пробираясь по разросшейся траве, ворчала, обтекая коряги, и небольшая грязная лужица ничем не напоминала, что когда-то здесь было озеро.

Мастер перебрался через ручей. Поднялся по развороченному склону и остановился у могилы. И улыбнулся грустно. Его хрустальная бутылочка стояла целая и невредимая в изголовье. В бутылочке катались камешки. Янтарные, с травинками, жучками.

Дувка сел на траву, взял камешки в ладонь и долго, задумавшись, держал их в руке. Тёплые, гладкие. Смотрел отрешённо перед собой. Пока не понял, что что-то блестит в траве. Поднялся и, приглядевшись, понял, что это ещё один камень. Крупнее и прозрачнее тех, что в бутылочке.

Подумал: "Странно, Тумс, как ты его проглядел..."

А потом понял.

В сердцевине камня виднелось скрученное туловище смятой бабочки. "Меня пожалел..."

Камешки из бутылочки мастер рассыпал по могиле и сровнял с землёй. Зарастут травой, затянутся. А один, самый большой камень забрал с собой...

Улиточный Дед

Родился я на холме. Мы все там родились, там и живём. С холма хорошо видны границы королевства. Поля и виноградники, огороды, опять поля и виноградники. На них - мозаикой пятна селений, пасущиеся, ползущие медленно табуны лошадей, пеликанов, стада улиток. И ворота - на горизонте. А что за теми воротами, никто не знал, или прикидывались, что не знали. Однако сколько я не спрашивал, никто толком не отвечал. И вот настал день, когда отец привёл меня на вершину нашего холма.

- Вот смотри, - сказал отец, оглядывая горизонт под палящим солнцем. - Отсюда до туда, - он махнул рукой на наш холм и на еле видневшиеся в знойной дымке белые ворота, - если с толком, можно обернуться в четыре градулеи - родился, женился, детей родил, помер. Можно обернуться, если постараться, в пять градулей - родился, женился, детей родил, внуков дождался, помер. Иные в одну или две управляются. Все градулеи у господина прописаны, за каждую уплачено. Но есть такие, что и сполна уплатят, а господин невзлюбил их, и всё тут. Есть и такие, которые за просто так у хозяина кормятся. Как Улиточный Дед. Говорят, за него только одну градулею ещё его отец внёс.

Дед ехал, покачиваясь, на улитке впереди своего стада. Держась за рога и скрываясь в тени улиточного домика.

- И у тебя одна градулея от меня есть, а следующую будешь уже сам отрабатывать, - говорил отец, едва, снисходительным кивком ответив на приветствие деда.

Улитки ползли мимо, шебурша подошвами по пыльной дороге. Над ними в небе распласталась тень пеликана. Голова соседа торчала над белым крылом.

- Что, дед, на пастбище рванул? - захохотал сосед, глядя на вереницу улиток. - Дак, понизу, у омута, уже кони стоят на водопое, развора-а-ачивай оглобли!

Дед, задрав голову, лишь посмеивался в усы. В это время вдруг пеликаны сбились в клин под кнутом пастуха и стали удаляться. Отец поклонился почтительно, согнувшись чуть не пополам:

- Кланяйся, кланяйся, недотёпа! - прошипел он.

Человек в плаще с капюшоном, надвинутом на глаза, медленно прошёл мимо.

- Это вестник, - прошептал отец белыми от страха губами, а я удивился, потому что никогда его таким испуганным не видел. - Только вот к кому он приходил? Дед, ты давно градулею платил?

Дед всё трясся мимо со своими улитками. Оглянулся и улыбнулся:

- Небо знаю, солнце знаю, градулею не знаю, - ответил он тихо, - что такое градулея, мил человек?

А голос его был славный. Мягкий и добрый. Отец махнул на него рукой:

- Что с тебя взять, дурной, и есть дурной. А если хочешь по-человечески жить, плати градулею! Стало быть, не платил. А я платил за дозволение внуков дождаться, - задрал воинственно бороду кверху отец, - целый год на чужом винограднике за лозой ходил. На своём нельзя - в счёт не идёт потому что.

- И я не платил, - робко вставил я, - может, и мне того, за дозволение внуков иметь заплатить?

- И-и, ты ещё тут! - отмахнулся от меня отец. - За тебя уплачено до самой женитьбы. Ну, это только для них, - отец мотнул головой в сторону горизонта с воротами, - пишешь, мол, так и так, хочу родить дитё, пожить-то всем хочется. А они, - отец опять кивнул в сторону ворот, - наших радостей не знают. Им лишь бы было кого в ворота пускать, а ты для этого, будь добёр, плодись и размножайся. А то, что ты лозы десять десятин посадил и ждёшь барыша вот-вот, дом новый построить собрался и жену молодую прив... хм... радости там всякие мечтаешь себе, рисуешь, они ведь у всех разные! Вон сосед табун пеликаний развёл, спроси его - зачем? Детям отдать? Жене? Неет, потому что ему радостно, что это всё его. Что пеликаны его самые быстрые, что дом его самый высокий, что дети выросли и женились на богатых невестах. Воот! А тут - градулея закончилась. Плати. Ну, идёшь, пишешь - так, мол, и так - хочу ещё дитё родить или хочу до внуков дожить, детям помочь, и живи дальше себе припеваючи, время будет отпущено...

Так, рассуждая и размахивая руками, отец, а вслед за ним и я, спустились с холма. Тропинка здесь уходила вправо к виноградникам. Душный воздух делался влажным от близости поля и длинных рядов винограда. Солнце уже клонилось к горизонту, и жара скоро спадёт. Мы с отцом будем поливать, таская тёплую речную воду в мешках, до самой ночи. Это потом, с середины лета, поливка станет не нужна и можно будет отдохнуть. Тогда отец примется брать меня на пастбище. Братья мои много старше и уже жили своими домами.

Спустившись к реке, я вошёл в воду и, сдёрнув рубаху, бросив её отцу, поплыл. Вразмашку, отплёвываясь, видя зелёную муть воды, иногда мельком - пасущееся стадо коров чуть пониже по течению, пеликаны стаей опустились на воду и закачались, как поплавки. Набирая своими черпальниками воду, они кувыркались и плавали рядом со мной. Часть пеликанов осталась на берегу, щипля траву и хлопая мешками-клювами.

Я лёг на спину и лежал, вытянувшись на воде, глядя в небо, когда услышал шум. Рыжий здоровенный бык носился, взбрыкивая ногами и подбрасывая зад. Пастухи коровьего стада бегали перед ним, уворачивались от рогов и пытались остановить его, набросив лассо. Бык ревел утробно, забрасывая голову кверху, чёрные ноздри его с кольцом блестели на солнце. Видно было, что людям страшно подходить к нему. А между тем уже много пеликанов трепыхалось раздавленных и покалеченных.

Птичий крик, рёв быка и вопли перепуганных людей слились в страшный шум, когда гневный хозяин пеликаньей стаи с арбалетом в руках принялся кружить на всхрапывавшем жеребце вокруг быка, прицеливаясь. И наконец выстрелил.

Бык вскинулся на дыбы, открывая белёсое, мощное брюхо. Опал тушей на передние ноги. Выставив рога, едва не задев лошадь, взревел, словно в последний раз. Следующая стрела пришлась ему в глаз. Мотнувшись от боли в сторону, в мгновение ослабев от страшных ран, бык вытянулся до самой кромки воды, ткнувшись мордой в мокрый песок. И затих.

Спешившийся хозяин пеликанов метался от одной птицы к другой, сзывал пронзительным криком остальных, и, наконец, упав на колени перед самой крупной птицей, раздавленной насмерть, закрыл лицо руками.

- Ну, - крикнул мне отец с берега, - чего стоишь? Пошли! - и зачерпнул воды. - Все живы и с голым задом. Разорены, но живы, - говорил он, идя впереди меня с полными, капающими мешками, - это урок. Вестник потому и встретился нам, что сегодня должен быть урок. Видно, давно ворота не открывались. А я-то не понял, старый дурак.

Страшный отчаянный крик сзади заставил нас обернуться. Пеликаны сбились в кучу возле хозяина. Стадо коров разбрелось по всему берегу. Хозяин пеликанов, по-прежнему стоя на коленях перед любимцем, держал перед собой опущенный арбалет. А хозяин коровьего стада лежал в десяти шагах со стрелой в груди.

- Ох, дурачина, - прошептал отец, покачав головой, - ох, дурачина же ты, Пенька. Теперь гонять тебе на улитках всю оставшуюся градулею. А следующую никто не даст тебе оплатить... Пошли, сынок, надо помочь...

Похоронив убитого и забравшись на холм, мы всей деревней смотрели, как открылись и закрылись ворота там, на горизонте, впуская уже невидимого, ушедшего от нас Вьюшу. Взвыла жена его. Дети плакали.

Пеня, сосед наш, тоже был здесь. Два вестника стояли рядом с ним, ожидая, пока закончится обряд. Потом один из них подошёл к жене Вьюши и сказал глухим, нездешним голосом:

- Градулея убитого переходит по наследству тебе и детям, разделяясь между вами поровну.

Та зарыдала ещё громче, кивая и вытирая слёзы.

А толпа не расходилась. Все будто чего-то ждали. И вскоре на дороге появилась большая черепаха. Этих животных я никогда не видел. И теперь разглядывал с жадностью её мощные лапы и пластинчатый роговой панцирь в коричневых кольцах. Пеню вестники посадили между собой и медленно, покачиваясь в такт ходу черепахи, поплыли сквозь толпу в сторону, где белели вдали огромные ворота.

Грустный звук колокольчика заставил меня обернуться. Улиточный Дед, стоя на верхушке холма, тряс маленький колокольчик и улыбался сквозь слёзы. Потом сел на улитку и поехал вниз.

- Можно мне с тобой, Улиточный Дед? - спросил я.

- Садись, - ответил он, махнув на улитку, следующую за ним, - не бойся, она спокойная.

Улитка дрогнула студенистым телом, когда я на неё садился, захотела нырнуть в свою раковину, но я прихватил её за рога, похлопал по тёплому боку, и она успокоилась, поползла дальше.

Люди проплывали мимо меня. Проплыли вестники на черепахе. Мне казалось, что я стою на месте, и все с удивлением обходят меня стороной. Они все давно спустились с холма, дорога опустела. Улиточное стадо ползло среди зарослей полыни. Горький её запах с пылью пополам висел над нами.

Мир с людьми, с убитым Вьюшей, с убийцей его Пеней, с белыми воротами вроде как остался сам по себе. Без меня. Он оставил меня, убежав с криками вперёд.

И я с этими улитками, с Улиточным Дедом, мягким звоном колокольчика в его руке остался сам по себе. Мне никогда не было дела до градулей, до сроков оплаты и расчетов.

Мне нравилось смотреть, как распускается лоза по весне, как ручей пробирается среди камней, бежит и ворчит на меня, забравшегося с ногами в него, нравилось слушать, как дождь стучит по крыше...

Торопясь успеть за людьми, за суетливым их бегом по земле, за стучанием их бодрых пяток от утра и до вечера, за расчётами и оплатами, я давно перестал замечать, как юла убегает с птенцами в колышущуюся на ветру рожь, как облака собираются в тучи и обещают скорый дождь...

Да, к вечеру будет дождь...

Ночь, серебристая от росы, переливается трелью неугомонной юлы и булькает рыбёшкой на перекате. Костёр давно прогорел, лишь угли вспыхивают и рассыпаются, еле слышно потрескивая. Холодно. Ёжусь в дедовом тулупе и таращусь в темноту.

Улиточный Дед спит в шалаше, только голые пятки почёсывает, а мошкара, знай, бьётся в темноте за место на его пятке.

Мне спать никак нельзя. Ночное. Берег реки под холодным блином луны - как на ладони. В слоистом пироге тумана мои улитки еле видны.

До утра ещё далеко. А утром, как рассветёт, пожуём с дедом чего-нибудь, воды попьём и двинем на ярмарку. Прирост в табуне у нас в этом году приличный. На десять голов. Детёныши крепкие, лобастые. Особенно, крапчатый и тот, ореховый, в чёрных подпалинах. Орехового я назвал Ветер, и, пожалуй, оставлю себе.

Дед-то, что в шалаше спит, мне не родной, конечно, и не дед он вовсе, а так мужик, как мужик. Только зовут его все Улиточный Дед. И живёт он на другом конце деревни. Знать я его не знал. Я тогда по левой стороне улицы жил, а он - по правой. Ко мне надо от реки заходить, а к нему - от леса. Разные мы были с ним, одним словом, совсем разные...