Невошедшее

Второму

2000

Шепчет... шелестит... шумит дождь... О что-то близкое. Заставляя повернуть голову. Вернуться. Стук. Знакомый. Дребезжащий. В стекло.

Грохаю засовом. Отворяю. Гляжу. Меняю фокус с учётом мерехтящих капель. В дверях стоит Он. Взволнованный. Мнётся на фоне дождя. В расстиранной до невероятной ширины обвисшей полосатой пижаме. С тех пор как меня ухмыльнуло по поводу хитона, что ему не идёт, он больше в нём не показывается. Капли испаряются, не долетев до белёсой поверхности ткани каких-то миллиметров.

- Ты один? – хрипит, пока всматриваемся, щурясь. Я – в темноту, он - в свет.

- Один.

Исподлобья, кривовато усмехнувшись: "да знаю я".

- Это я так, для порядка спросил.

Всё равно кончики каплями берутся. Жалкий какой-то. Есть у него такое лица выражение. Всем известное. Страдальческое. Тернового венца только не хватает. Видать, очередной депресняк... "Садись" - киваю.

Он садится на подлокотник и съезжает в кресло, свесив через этот несчастный расшатанный подлокотник ноги. Любимая поза. На моём рабочем месте. Это означает, что, сколько б он ни проторчал, работы не будет. Да нет. Его-то я люблю. А не люблю я неподвижности собственных рук. Невозмутимо слушаю молчание, жду, когда начнёт жаловаться. Он, не глядя, берёт из набросанных на столе слоем листов, подтягивает и, поднеся к лицу почти вплотную, рассеянно рассматривает.

Когда у него не клеится, он всегда так. Выключается. Молчит и сочувствия требует. Сначала ожидает, что я стану его расспрашивать всепонимающе. В глаза не смотрит. А я - ни гу-гу. Не специально. Просто действительно не придумал ещё, чем помочь. Ну что тут придумаешь? Он же не колется! Но выходит, словно специально. И вот уже сидит совсем насупленный. Но теперь - на меня. Поглядывает недовольно. Губы поджимает. И желание плакаться такому бездушному субъекту у него пропадает. А появляется желание закрыть за собой дверь. И чтобы сделать это побыстрее, остаётся осуществить саму суть прихода. Мы разливаем, что он там принёс. Это практически единственный стабильный повод. И именно "процесс" нужен, чтоб его прощупать. Дочувствовать. Или дойти до полной соадекватности... Не знаю уж. Не важно. Главное, что в ходе я рождаю спич, суть которого: всё, мол, херня, мол, прорвёмся. Наспех выхваченные фразы - примитивно довольно, смешно и двоих выпивших, в общем, достойно. Но настроение у него восстанавливается, депресняк рассасывается, и всё становится путём...

- Рисуешь всё... – даёт он пробный, прикрывшись от обсервации форматом А3.

Тут главное – не купиться на первые риторические фразы. Иначе закосит... Хрен до сути доберешься.

Начинает нервничать:

- Рисует он, видите ли. Работой, видите ли, упивается. А ты тут хоть... А если я тебе сейчас в отместку за товарища в беде брошенного такое скажу..?! - а мы ж ещё и не открывали. Что-то деревянный он какой-то.

- Без нимбов? - вклиниваю, чтоб расслабить.

- Без нимбов. - Это он чётко произносит. Значит, на этот раз у него есть готовый текст. Это чегой-то новенького...

- Ну, давай, валяй, - подбадриваю.

- Давай выпьем, - он и вправду ломает сценарий, сразу беря коня за рога.

Строю удивлённого:

- С чего б это? Да и нету у меня.

- А то я не знаю... - хмыкает. - Великий Трезвенник! Стакан с тобой? - Он жестом фокусника материализует из-за пазухи бутылку с белой этикеткой: - Наливай!

Всё, что могу для него сделать я. Встаю, выставляю из ящика два винных бокала. Он в который раз ехидно интересуется, обзаведусь ли я когда-нибудь посудой под беленькую. Начинаю молча наливать через руку (ну удобнее так мне почему-то), готовый к зуду теперь и по этому поводу. А также ожидая, куда его загнёт дальше.

- Когда ты разливать научишься?

- Разливай сам, - отгавкиваюсь. - Ты мне зубы не заговаривай. Ну... - подталкиваю, иначе ещё час мяться будет.

Вздыхает. Отпихивает лист. Приподнимается. Ещё там на что-то решается, но всё равно, в конце концов, приходится ему просипеть, расставляя сбивающиеся слова:

- Понимаешь... Мы никогда... друг друга не касались. Это хорошо... получалось... пока что... Но я больше не могу. Страшно. Очень. Все уходят... Слышишь? Пока можно... Пока это ещё имеет какой-то смысл... Я должен освободить тебя... Забрать её.

Ещё обычно некоординированно стараюсь добиться равности уровней в бокалах. Ещё ничего не понимаю. Но под кожей отчего-то пробегает толпа муравьёв. Семеня маленькими зазубренными членистыми ножками. Дохрена. Целый муравейник. Останавливаюсь. Возвращаюсь за смыслом. И тут - оп-па - всё доходит. Холодею, и меня встряхивает. Смотрю: это он серьёзно? Ещё не всё во мне верит услышанному, ещё не всё понимает происходящее, ещё не всплывает, кто он мне и кто я ему, и вдруг пугаюсь, что у него и вправду хватит на это сил. Не помню, как перестаю разливать и соображать. Не помню, как сажусь. На какое-то мгновение, пока всё моё собирается до кучи, он становится чужим. Как всем. Как с досок.

- Ты что! - стону то ли злой, то ли испуганный. Злой с испугу. Но ещё ж можно упросить... Улыбаюсь ещё глуповато. - Ты не сделаешь этого. - Верчу башкой, не веря - Не-ет. Ну что ты такое несешь! Ты же... - но как иначе? В который раз преступаю черту, отделяющую его от всего живого, - ...друг мне. Больше.

И ничего не происходит. Он смотрит с решительной надеждой.

- Я больше не вынесу. Не могу видеть, как она дважды в секунду убивает моего второго... - произносит он тяжело. Старается громко, чтобы было твёрдым. Но выходит глухо. Наверное, я выгляжу достаточно страшно, потому что он принимается уговаривать: - Поверь, так будет лучше... А ты не отчаивайся. У тебя все ещё будет. Ведь после этой, как её... Лилит, кажется, была ещё Ева. Простая. Верная. Ловящая каждое твоё слово. Послушная тебе во всём. Любящая. Согласная для тебя на всё. Утоляющая любую боль. Рядом с которой тебе будет хорошо. Рядом с которой все те предсказанья ...её ...не будут иметь силы... Ты будешь счастлив...

Дурак. Как же не понимает? Выбивает. Дышать мешает.

- Мне всё равно, - говорю глухо. - Пусть будет что угодно. Только не лишай меня её... Тебя ведь тоже убивают... каждое мгновенье тысячи, миллионы. И ничего - живёшь... И тоже любишь ...Их.

- Я - другое дело. Я вечен. А ты... Где я найду второго?

- Ну пойми ты: мне необходимо, чтоб насквозь... чтоб разрывало... Иначе кто я? Надо так. Это как иглой в онемевшее тело – болью проверять. Чувствуешь боль – значит, жив еще. Значит, смысл этому существованию ещё есть. Понимаешь? Именно так только и можно. Не глухота чтоб... не немота... А уничтожать только потому, что обделался, слепил не то, что хотел - глупо. Ты сделал её такой, а я - другой. Вот здесь, - пальцами в грудь тычу, - она другая, какой её знаю только я. Она нужна мне уже просто чтобы жить, и нужна именно такой. Без неё мне нельзя, как без воздуха. Без неё тут станет пусто совсем. У меня ведь кроме неё ничего нет. Я истратил на неё всего себя. Она - это уже я сам. – Не знаю, что ещё сказать такого, чтоб подействовало. Устаю. Немного качает. Но и отлегает. Оглядываю его, сопоставляю и понимаю, что он сам ни в чём не уверен, и что надо просто грубо нажать. - Ты потратил на неё миг, а я - целую жизнь. Она больше не твоя! Я её тебе не отдам! Ты не имеешь на неё никаких прав!

Он слушает, склонясь над посудиной. Взволнованный. Растерянный даже, и виноватый. Жалко его. А жалости я не выношу. Сбавляю тон. Заканчиваю примирительно:

- Ты же не смог убить тех, кого сам создал. Чистилище им придумал, то-сё, но не стёр же, не переделал же начисто. И я не могу. - Смотрю - хочу убедиться, что ему стало легче. И вдруг всё как-то складывается: плечи понурые, голос, словно не отнять грозится, а сам не отдавать умоляет. Это вот "стало легче"... Мне вдруг кажется, что я снова всё в нём понимаю. И зачем он пришёл... и зачем он вообще ходит... зачем я вообще ему нужен. И понимаю, что надо сказать. Не себя в защиту. Вообще. Для него. - Разве ты забыл, кем была Она до того, как отёрла ноги Его? - от времени и бездны муторно даже. Но так надо. - Разве ты не узнаёшь глаза?

Он бледнеет, откидывается на спинку, словно от изнурительного труда, и устало закрывает веки.

- Именно потому, что узнаю...

- Теперь и я. Поздно уже. Да и всегда было.

Он зыркает на меня исподлобья снизу вверх, как, наверное, смотрят на него самого другие. Чёрт, что ж я делаю! Слабость по плечам. Человече, не помогаю я ему так. Наоборот, прибавляю чего-то, что давит, согнуть пытается его. Так всегда, когда всплывает, что могу то, чего хотел бы, но не может он. Больно смотреть на него такого. Стыдно. В пылу наговорил лишнего. Ему и без моего хватает. Столько. Блаженные против помазаных. Праведные против покаяных. И каждый его за себя молит: приди, будь с нами! А он один.

Но вижу же, что изнутри сияет прям.

- Давай выпьем, - говорит облегчённо, как вздыхает. - Что, зря, что ли, нáлито?... Я от тебя другого и не ожидал, атеист несчастный. Иначе огорчил бы ты меня до невозможности.

А я уже весь в эмоциях, меня уже не остановить, уже непитая в голову ударила.

- Знаешь, - признаюсь, - если всё про то, что будет с нами после... - правда, и мне светит рай, я не хотел бы туда. Хотел бы остаться. Оберегать её...

- Пройдёт время - ты её простишь, - пробует он осторожно.- Медленно. Незаметно. И будет тебе, мятежному, успокоение...

Кошусь остро и отвечаю резко сквозь зубы:

- Я не верю в высокие отречения. Нет в отреченьях ничего высокого. Принимать, зная, что сможешь отречься – что в этом высокого? Я никого никогда не прощу. Потому что никогда не прощу себе. Не понимаю, как можно искать успокоения в прощении близких. Не понимаю, как вообще можно искать успокоения. Прощение, это безразличие. Это смерть твоя в том, кто тебя прощает.

- А если она первая? - хрипит и недобро в глаза мне заглядывает. Да что ж ты настырный такой?!

- Ну, ты меня искушаешь... - выразительно провожу ножиком по запястью.

Теперь его очередь мрачнеть.

- Ты что, дурак?

Смеюсь:

- А то не знаешь...

- Ты мне брось дурить, - не верит, похоже. И правильно делает.

Силы слова произносить на исходе. Смотрим, каждый в свои сплетенные пальцами ладони.

- Дурю, - соглашаюсь раскаянно, - Конечно дурю, - успокаиваю. – Пока она здесь, мне там делать нечего.

Он сокрушенно улыбается:

- Счастлив ты, что смертен. Хотя бы знаешь, что настанет время, когда она не сможет сказать тебе "нет".

- Никакого времени не настанет. Никогда. Всесогласие - этого слишком мало. Понимаешь? Практически ничего.

И мы выходим в ночь. И есть она Абсолютным Мраком, наполненным звоном цикад. И мы, тысячный раз повторено – пусть, кормим этот мрак с губ своим молчанием. Где-то тут, прямо над кронами - звёзды. Но их не видно. И не хочется. Так впечатляет совершенность, законченность, достаточность мрака и его созвучность. И у этой ночи оказывается запах. Цветов. И в этом волшебство. Сильный такой, был незаметен днём. И свежесть от прошедшего дождя. И будто от сотворения мира не было ещё никакого света. И не было никого кроме.

- Спасибо тебе, - говорит он негромко. И я снова остаюсь один.

Pulsus a Inferno

2009

...далеко за половину прожитого. Но определение «старик» как-то не встряёт. Не вяжется с видимым. Нет в нём ничего стариковского. Слишком развёрнуты плечи. Слишком определены движения. И закончены. Разве что редкие волосы залысые – седины больше, чем веку людскому отмеряно. Бьются на ветру. В такт с прошлогодней травой. И в тон. Единственное светлое среди тяжёлого неба, свинцового солнца и обветренной земли.

Над свежим холмиком со стандартной ещё траурной табличкой. Только что высаженные деревца за спиной. Даже приняться не успели. Глина ещё яркая между подсохшими комками. Цветов нет. Ни в руках, ни на холмике. Не понятно, зачем он здесь. Не ради молчаливого свиданья - это уж точно. Не склонился. Не поправил и травинки – не как обычно бывает, когда руки, привыкшие касаться человека, инстинктивно ласкают его могилу. Явно не отождествляет обозначенное на поверхности земли с тем, ради кого он здесь. Не могила в его внимании. Словно сквозь землю намеревается – туда бы. Выяснить что-то пришёл. Решиться. Совершить. Что он не уладил с живыми, что пришёл теперь решать с мёртвыми? Что можно решить в этом месте? Решать надо было, пока все были живы.

И тут доходит: он же наравне... Сколько ж ему лет? Он здесь на равных со всеми. Как все. Имеет право спросить. И, вероятно, мужество ответить.

Склон соседнего холма отвесной стеной вздыбливается просто вот здесь, перед самым... Кажется: шаг – и упрёшься в тот склон лбом. Но только лишь поднимаешь взгляд, чтоб увидеть цель этого шага, тут же твердь уходит из-под ног, и сердце всполошено обрывается в пропасть. Порывает присесть и ухватится за землю, пока пространство мечется между этими поверхностями в поисках устойчивости, горизонтали. И только разглядев усеявшие склон крестики-отметины о человечках, можно понять, какая это даль. Аж до распадка между этим холмом и соседним. А в распадок – вообще космос. До дымки. До непрозрачности. Он прекращает дышать. Сердце останавливает. Обращает к потоку лицо. Опухшие веки. Мокрые щёки. В эту дымку. Над которой парит неподвижно птица. И он где-то рядом. Нет больше никого, за кого был ответственен. Свободен теперь. Именно потому и не может уйти.

Ветер настойчиво толкает прочь. Полы плаща нетерпеливо бьют по ногам: ну, скорей! Давай домой! Домой... Где он теперь, дом? Был ли когда-нибудь? Разве можно домом назвать коробку с пустотой, в которой каждая ночь изводила до утреннего забытья? И больше никого... ничего. Подумать: только что покинул его, столько лет в нём прожил, а уже не верится, что он когда-то был. Вернуться туда теперь совершенно нереально. Без ветра: волосы останутся нелепым сбитым мочалом, и плащ обвиснет мёртво. А дом был! - тончайшей пыточной иглой пронизывает сознание. – Всегда был. Совсем другой. Тот, в котором была она. Безнадёжно близкий. До отчаянья. До беды. В который было невозможно. Которому был так нелепо чужим. Которого не будет больше никогда.

И силы уйти – их тоже нет. Даже всего лишь стоять. И спасибо, что нет. Значит – всё. Можно успокоиться. Кощунственно для посторонних опускается на край бетонного прямоугольника. Не отрываясь от затуманенных врат у горизонта.

Хром писсуара гротескно отражает. Металлически муарит.

Вливающаяся струя радует глаз голубизной. И слух – хрустальным звоном. Радужно пенится, источая тонкое благое амбре.

Иссякла.

Из-под идеально белоснежной полы в сторону выпархивает гигиеничный же парафиново просвечивающийся херувимчик с пинцетом наперевес. Браво щёлкает розовыми пяточками и берёт «напле-чо! Ать-два!» Слышится «вжик!» «молнии» и писклявое кряхтенье. В другую сторону выпархивает второй херувимчик. Морща и без того пупсово стянутую рожицу, облизывает растопыренные пальцы.

В видимое вплывает ухоженная рука с обязывающим платиновым перстнем на среднем пальце. Кончиками тлеющую кожистую сигару. Подносит к блаженствующей улыбке. Вкусно испускающей дымок. Струящийся. Завешивающий тусклое, в щёлочки, довольство. Вплетающийся в не седые – белые до блеска, напомаженные кудри, больше похожие на искусственный парик. Неестественность подправляется задранным подбородком. Всё, что в служебное время делается основательно. До дна прочувствовано. Смакующе затягивая процесс...

Дверь разнуздано грохает о стену. Врывается весь в чёрном, нечистый, неистово расхристанный. Мрачно из-подо лба не глядя, ни слова не сказав, устремляется. Светлый кривится брезгливо. Херувимчики в панике ныряют Светлому за спину. Тёмный на ходу вытягивает в его сторону руку с двумя сомкнутыми на манер пистолета пальцами и говорит: «кх!». Замешкавшийся херувимчик лопается в воздухе пучком беленьких пёрышек. Светлый взведенно ворочает желваками и раздувает ноздри.

Тёмный пристраивается к писсуару. Струя грохочет. Валит едкий дым. Воняет серой. Поза и запрокинутая башка изъясняют облегченье. Хотя бы в чём-то.

Светлый наводит перекрестие в спину, наполняя рот слюной. Вообще-то светлым не подобает. Он даже колеблется. Но никто ведь не видит. Очень уж свербит воздаять. И он не сдерживается – плюёт ехидством:

- Привет, братан!

Голосок у Светлого елейный, но и им «братан» звучит издевательски-насмешливо, словно к непутёвому, не сумевшему схватить судьбу за хвост родственничку.

Поскольку ответа не следует, он принимается драть ногтями:

- Чё канутый? Чё, гребли прибавилось?

Тёмный еще неподвижен. Ещё в блаженстве. Теперь, кажется, продлённом ещё и развлекающим раздражением Светлого. Изворачиваться, вопрошая: «Какой такой гребли?» - много будет чести. Палец о палец не ударяя, в оправдание свое за каждым чихом непосильный труд усматривать... Что ж он нелепый такой?..

Хриплый голос столь низок, что, даже негромкий, отдаётся звоном.

- А ты, никак, впрячься хочешь, брáтэ? – от тяжести звука и от тяжести слов всё в этом пространстве напрягается. Всё, начиная с седалищных мышц Светлого, и до стеновых конструкций. Слышится неслабый хруст: что-то физически не выдерживает присутствия Тёмного. «Брáтэ» тоже издевательское, словно к младшенькому-маменькину сынку.

- Ну, братан. Лоху - лохово. – Дрожь от злости забавно мешается с брыжением поджилок в мелочную мстительность.- За шо впрягаться? Затыркался ты. Под старших стелиться надо. Не лезть на рожон. Понты сбавлять...

- То есть, потянуть, значится, ты потянешь. Только тебе в падлу, надо понимать.

- В падлу в дерьме ковыряться. Наши заботы – покой да святость. Приходи - покайся. Бог не фраер. Примет. Простит.

- Вас, прощённых, и без меня - не перекоцать.

- Кончай под оригинала-мазохиста канать-то! Удовольствие от мышечной боли симулировать. – Ухмылочка: «и всё-то я знаю, и хрен меня проведёшь». Дымком попыхивает. – Удовольствие, прости за каламбур, может быть только от удовольствия. Как вот у нас. С чистыми руками. Без дурного в голове. Без тяжести на сердце. Учись – заживёшь достойно. Жизнь потратишь не на плебейские душонки - на Вечное. Аль-Фирдавс под ноги кинешь...

- Ты, конечно, кинул...

- Ну, вот щас прям из Сукхавати...

- А зачем?

- Что «зачем»?

- Зачем тебе другие крýги?

- Ну как – зачем? – Светлый кривится. - Что ты дурака-то включаешь? Шут, тоже мне. Ты же всё прекрасно понимаешь. Только не надо мне сейчас рассказывать, какой ты аскет! Ни за что не поверю, что сам не хотел бы..!

Тёмный не дослушивает - в сердцах сплевывает. Отвечать? Что? Спорить? Сколько ж..?

Стало быть, прилагать себя там, где пока ещё пустырь, где в могуществе вашем нужда неодолимая – неинтересно. Ну, хрен с ним: делать – дерьмом мараться – не ваше. Ладно. Но вы хотя бы узнали пространство, вас породившее?! Настолько, чтоб понять, что здесь действительно всё столь безнадёжно?! Ах, извините – снова упустил из виду: тут же одни плебеи, недостойные вашего драгоценного внимания... Что же ваше? Прирастать без тебя текущим? Движение живое поощрять к самоудовлетворённому покою? Из всего, до чего дотягиваетесь, себе нерукотворные памятники складывать? До такого низойти можно только в кумаре... Боже, есть ли что, утомительнее глупости!? Пускаетесь по Эдемам не вами сотворённым. За собой лепоту вашу тошнотворную тащите. Никакие Эдемы никого не спасают. Не в месте прозябания дело - в самом прозябании. Элисиум низвести до уровня туристического центра... За выклянченную веру жвачным существованием одарять... Этому, что ли, я у вас научиться должен? У существ, не унижаемых поклонением? Если это - всё, на что Он намерен тратить могущество своё, то у нас действительно слишком разные представления о Добре и Зле. Тошнит поклонением. Дышать можно лишь скупой склонностью равного. Да, равного нужно сперва родить – это труд. Да, равного нужно сперва заслужить – это двойной труд. Так чем ещё жить, как не исходящим из-под рук твоих? На что ещё всемогущество направлять, как не на возвышение жизни близкой? Взять это самое, дерьмом считаемое, и обнажить в нём такое, чего ни в каких Эдемах не найти, за что, не в пример Эдему, они, плебеи по-вашему, жизни кладут не колеблясь. Жаль вас, скопцов. Вам достаётся бытие, тщательно стерилизованное собственным величием. В котором ничто не выделено, всё равноценно, а значит - равнонеценно. Вот вы красоте цены и не знаете. Что не сама собой она за кордонами почкуется, а мозолями кровавыми сотворяется. На ладонях. На сознании. На душе. Из дерьма этого самого. Больше ведь не из чего. И кто ж это должен, как не вы? Души вдыхать... Как это у вас называется? - множить энтропию. Ан нет! Вы ж этими душами питаетесь. Жрёте... Высасываете их до кукольных скорлупок, до пустых стеклянных глаз. А кто-то же должен. Чтобы не свернулось в ничто. Чтоб не замкнулось самое на себя. Да, это я, ребятки. Да, отягощённый. Да, злой, если злостью называть отсутствие инстинкта душить чувства благой умиротворённостью. Сводить в ёрничанье... Хобби у меня такое - придавать смысл всему, к чему прикасаюсь. Иначе откуда им взяться? Тем, чьей верой вы только и существуете. Единственным, кому вы нужны. Без которых вы – ничто...

Сияние Светлого враз оборачивается криворотием, а сарказм - ломовой наглостью:

- Расслабься, братан. Предложение о переходе в команду светлых в силе.

Темный, усмехнувшись, заинтересованно указывает кивком на платочек-паше а-ля астэр:

- А "Кохиба" и серебряные пиджаки – по желанию? Или это дресс-код во Свету?

- Так это ж человечища твои. Те, что «звучат гордо». Большинство, по убожеству своему, даже добравшись до вершины бытия... да что там – даже наитрагичнейше перевалив, благодати, кроме как в материальных категориях, представить не сподобны. Даже силы высшие без метросекса им - отстой. Ризы давно уж не в авторитете. Ну, потом они, конечно, разбирают что к чему и всё... это... скидывают. Некуда уже складывать. Так что приходи: "Феррэ" – не вопрос.

- Благодарствуй, брáтэ. Да я уж как-то со своим сэкондом... - паясничает Тёмный. - Феррэ дерьмом марать - жалко... - и, разметав полы плаща, шагает прочь так же стремительно и шумно. Оставленный писсуар оказывается по-вокзальному брутально-замызганным с окурками на дне и надтреснутым. Воздух рыжеет на просвет. Невесть откуда взявшийся хлорно-табачный смрад режет глаза.

- Ты глянь – опять сидит. – Копатель кивает в силуэт на одной из могил. – Сколько дней уже...

Второй выбрасывает очередную лопату земли. Распрямляется. Сразу в правильную сторону – знаком с темой.

- Ну, позавчера сидел – точно.

Смотрят без ожидаемого удивления. Вообще без особых эмоций. Нет, событие, конечно, патетическое. Мужик! – столько здоровья так по ком-то скорбеть! Только здесь же место такое – тут всё с вечностью связано. В небеса устремлено. Что уж: одним больше – одним меньше...

Человечек скрюченный. То уронит голову в руки, то возденет. С прикрытыми веками. Что-то говорит небу. Далеко - не разобрать. Шмурыгает. Лицо время от времени ладонью... Трёт. Глаза от света прикрывает. Рот пятернёй схватывает, молчать себя силится заставить.

- Ваще чувак того... Скорую, что ли, вызвать?

- Та шо ему та скорая сделает? Посидит и уйдёт. Разве может человек столько..?

- Так а если он повёлся?

Подтягивается из ямы. Ноги выкидывает, утомлённый: ну вот мне только этого мужика не хватало. Но ведь и камень когда с души – легче дышится. Проверяет - вздыхает.

Второй кивает на прикрытую стаканом початую бутылку в травке под липкой.

Первый подходит. Всматривается в табличку. Так и есть: женщину тут одну... Не было почти никого, помнится. Мужика за ней не было - точно. Родственники какие-то. Дальние, видать. Теперь, вот вишь, пришёл. Пол недели уже приходит. Когда успевает? Живёт он тут, что ли? Это ж надо!..

Приседает перед мужчиной на корточки. Тот - словно подошедшего и нет. Второй следом. Наливает стакан.

- Жена? - присевший замедленно, как ему кажется уважительнее, кивает на табличку. И урезонивает сакраментальным: - Что ж это ты..? Ей теперь-то хорошо... там... – тычет в небо. - А тебе - вот... Ни свет...

- На, выпей. Полегчает, – подбадривает протягивающий пойло.

Сидящий вроде не слышит. На стакан не реагирует. Глаза не открывает. Влага из-под сомкнутых опухших век. Теперь вот только можно разобрать. Совершенно внятный голос, несмотря на неровность, довольно твёрдый:

- ...но для этого же нужно подойти, уткнуться в плечо, заплакать, попросить прощения. А это ж не для нас. Мы же сами себя сильнее. Чтоб ты, да просила прощения!? Да ещё у кого!? У никчемного..! – и тут же вспыхивает: - Боже! Да что ж это я!? Ты прости меня, родная...

Теперь только дрожащая ладонь прикасается к краю бетона. Ощупывает, словно ищет в нём что-то. Ласкает судорожно. Продвигается осторожно, и конвульсивно возвращается назад, словно уже забыл, как осязалось только что пройденное. Силится отдать тепло холодному камню.

У вершины раздаляющего, дезинфицирующего межличностные контакты стола определённо сидит некто. Именно некто, поскольку источаемый оттуда же свет слепит так, что не разобрать не то что лица - силуэта толком.

- Зачем же омрачать святость суетным? – несколько разочаровывающе: Глас оказывается заметно богаче обертонами, чем описывают общедоступные источники. А вот реверберация в трубу подтверждается. Смесь выглядит совершенно нелепо. Звук кажется не имеющим отношения к картинке. – Похвально, дети мои, что вы алщете воздать каждый другому по чести...

Безличностно вроде. Но Тёмный в курсе, кто такой этот «дети мои» и кто здесь «каждый». Допрос форменный – уж больно всё в одни ворота. Тёмный состраивает рожу насколько можно более ангельской, складывает молитвенно ладони и, скрючив шутовской поклон, урчит негромко, чтоб издёвку: «Благодарствуй, брáтэ!» - услышал только сидящий напротив Светлый. Потом откидывается в кресле, удовлетворённый своей выходкой. Вообще, по кайфу это - быть некуда более отверженным: можно даже допросы со светом в рожу обращать в балаган.

- Но не забывайте, что как бы там ни было... - на словах «ни было» Глас становится ещё характернее, до зуда, и Тёмый, морщась, демонстративно чистит пальцем обращённое к Гласу ухо, - ...за всех детей моих я искупаю сам.

Тёмный кивает пресогласно: как же. А то мы ж не знаем, кто искупает...

- Итак, спрашиваю я вас снова: вошёл ли он в... во грех с ней, или нет, в конце-то концов?!

Темный возводит очи горе.

Сквозь неуместный в этом месте полупрозрачно-полузеркальный эрзацпотолок, как неудачно прикрытая нагота, просвечивают высоченные стрельчатые проемы. Каким только не было это помещение за его годы! Как только не трансформировалось в погоне за конъюнктурой. Сначала - замшелые пещеры отшельников. Они остались где-то недосягаемо глубоко фундаментными котлованами. Потом - гнобящие до абсолютного ничтожества - что б там о них не говорили, всё-таки тяжёлые - готические своды. И вот теперь всё задекорировано современными материалами. Былое простодушие, или хотя бы величие выхолощены до политкорректности офиса. До инфантильно-стерильной пустоты стиля «минимал».

- Ну что, долго будем шифроваться? Лю! Ты что имеешь сообщить нам по этому поводу?

Больше не юродствует Тёмный. Надоело. Играть под чушь эту управляющую. Раздражённо хмурится:

- О, Господи, да какое это имеет значение? Он был верен жене. Жил в семье. Лелеял детей, - глаз Тёмного блещет недобро. - Не понимаю: почему его не берёт Свет? Он... – Тёмный начинает выжимать слова через силу, словно намеревается объяснять стене... пустоте... ввязшим в гранит ртом... Напряжённо. В стол. Не из-за невыносимости правды, а из-за её беспомощности. Такая уж у тебя, братэ, роль. - ...он праведнее тебя, Господи. По меньшей мере, неискушеннее... – договаривает уже распрямляясь: нельзя, ведь, чтоб правду - и в стол. И сталкивается с испуганным до безумия взглядом Светлого, скошенным куда-то вниз. Следует взгляду. Оказывается, собственные ладони, лежащие поверх стола, бесчувственно сжаты в кулаки.

- Мне противна его ересь, Господи! - подаётся Светлый от стола, как от прокажённого. Лицо у него бледное ополотневшее, незаметно сливающееся с софактурной теперь рубахой. Глазки вот-вот закатятся. - Ничто не праведнее Господа нашего!..

- Именно поэтому и не берёт, - отвечает Глас торопливо, намеренно перебивая лебезения и явно склоняясь к полемике с богохульствующим. Что-то ему тоже очень надо из этого спора. – Не праведность это, а гордыня обыкновенная человечья. Не даром, что молчаливая. Правота это. Личная. Своя собственная. Что он с ней делать будет? Особенно, когда поймёт, что он единственный, кто её постиг... Кому она поможет? Свету такая праведность до лампады. В Свету такого не пользуют. Даже убийца покаявшийся, и тот кó Свету ближе. В Свету то праведно, что ниспосылает благолепия и умиротворённости.

А Светлый всё частит, с отдышкой уже:

- Его нельзя во Свет, Господи! Он самоубийца!

Глас запинается крепко, сдерживая раздражение, едва не цыкнув.

Тёмного так и порывает подхватить, кривляя:

- Его нельзя во Тьму – он на себя рук не накладывал.

Глас подытоживает вроде даже благосклонно:

- Раз не накладывал – во Свет. И дело с концом.

Светлый не унимается:

- Он убил себя сам. Он даже хуже самоубийцы – он сознательно шёл к концу столько лет. Он ведь давно это задумал... знал, чем всё закончится. Нам ведь всем известно. Никто, я надеюсь, этого отрицать не станет. А на спуск он там нажал, когда автоматику в дуло заглядывал – ведь мог же - или голодом себя заморил – дело, согласитесь, десятое.

- Но и к смерти он не стремился... – безнадёжность раздражает Тёмного до отчаянья, подталкивающего: сейчас! Хватит играть! Нахрен тонкости! Бить наверняка! - Да дело даже не в этом. Поймите же вы, наконец! Жизнь была ему таким кругом адским, что все казни Тьмы... Да он их просто не заметит, казней этих. К ним-то он и стремился. Зато во Тьме он встретится с ней. И тогда они будут счастливы. Понимаете? Счастливы даже во Тьме! А такого Тьме мы ведь позволить не можем! Не правда ли? – «Что Рай для него будет без неё худшей из казней, мы, в виду вас, самодовольных мудаков, благоразумно умолчим». Тёмный с издевательской озабоченностью высматривает реакции напротив. И, поскольку напротив реакция соображает по обыкновению туго, можно сказать, никак не соображает, а пялится, разинув рот, Тёмный благодарно, умильно даже разглядывая такого вот оппонента, заявляет: - Этим голубкáм место только во Свете. Вот пусть Свет их обоих и забирает.

У Светлого, не ожидавшего такой наглости, глаза лезут из орбит уже напрочь. Он кидается ошалелым взглядом к тому краю стола за поддержкой:

- Её во Свет?! Эту б..?! д..?! – Светлый заходится и багровеет - ...падшую женщину?!

«Вот вас какими благозвучиями прорывает, если припереть...» - взгляд и тело Тёмного, весь он, ощутимо из бесшабашного становится всё более жёстким, ему присущим. Сгущает мрак. Безотчётно. Скрытым в нём естественным механизмом. Накапливает восторг, как квантовый генератор – энергию.

На том конце стола беспомощно крякают. Распространяется озон. Наконец, выработав достаточное количество электричества, Глас безучастными уже, но сдержанными пока сполохами начинает восстанавливать субординацию:

- Ну, это ты, Лю, загнул. Ей Света не будет – уж это определённо. Да и самоубийцы по твоей части. Так что забирай их обоих и уладь всё как-нибудь. Нам недосуг. И смотри мне, чтоб никакого счастья во Тьме не было! Понял? – Безразличие колеблющееся. Вынужденное. Разочарованное. И приказной тон бессильный, расплывчатый, дающий свободу собственной надежде. Но нельзя дать ей повода, этой надежде. Не заслужил он её. Тут сошлись жизнь и смерть. Трудно представить, с чем станет мириться смерть. Но жизнь со смертью мириться не может.

Это всё. Разговор окончен. Тёмный предоставляет для контрольного сличения осунувшуюся каменность. Делает жест кистью вбок – в руке раскладываются металлизированные светозащитные очки. Едва успевают прикрыть от вспышек глаза, уже бессильные сдерживать улыбку. Наглую. Осознающую личную абсолютную – незаменимость? Неприкасаемость? Отдельность? Всё вместе взятое? Но для верности делает контрольный выстрел. Непосредственно в мозг. Уже куражится? Или ещё надеется помочь? В общем, для чего-то имитирует слабый протест:

- И как же мне это..?

Всё зря. Они ни за что и никогда не допустят для себя верного толкования этой улыбки. Грецкие орешки в их башках всё равно ведь транслируют любой исход в собственное превосходство. Споконвечным заржавевшим наглухо заклиненным автоматом.

- Не-зна-ю! Как хочешь! Мне что, учить тебя надо?! Работай! Иди и работай! – обрубающе лупят молнии.

Тёмный устало ложится на спинку. Светлый провожает его взглядом победителя. Но течение событий проникает за стёкла: улыбка распространилась. Дьявольская. Ничего, говорите, без воли Его!? Не перестаю удивляться: столько пройдено, а идиоты-идиотами! Впрочем, если кому-то легче от мысли, что наивность лепета не углядывается за натужным этим величием... Да что ж я такой злой... – улыбка, по меньшей мере - внутренняя, смягчается, - Если это кому-то даёт надежду... если хоть что-то даёт...

Роняет, не в силах, тяжёлые веки и видит...

...волосы в грязную паклю сбиты. Давно не бритый. Пылью бурой пропитан. Веки. Качается, словно в молитве истовой. Губы – обветренные обесцвеченные оладьи. Грудью на колени навалился, руки к груди прижал. Весь в кокон собрался. И держит там, внутри, что ещё осталось живого. Кровь свою этому оставшемуся зачем-то скармливает. От чего-то собой отгородить пытается. На что ещё надеется? Ведь ничего нет уже давно. Ещё целую вечность тому назад. Не было никогда. Выдумал всё это. Не хватало ему чего-то там в детстве, говорят в таких случаях. Вот он размечтался, и выдумал. А надо было просто взять себя в руки. Перестать заниматься ерундой. Забыть. Не думать.

Пульс не похож на биение сердца. Удары, каждый проталкивающий разом всю кровь. Явственно подбрасывающие тело. Не подчиняющиеся более такту.

Забыть... Не думать... Глаза... Руки... Лицо... Голос...

Сил хватает только ещё раз – бессчётный уже – крикнуть? подумать? прошептать?: Спасибо. Не зря.

Замирает. Валится набок.

И в то же мгновение где-то в одном из родильных домов кричит рождённый. А через пятьдесят один день на свет появится девочка. Чтобы ещё через восемнадцать с половиной лет...

– Хочешь, я тебе погадаю? – произносишь тайком от преподавательницы - приглушенно, и оттого так бархатно, что не слухом – плечами теплым прибоем... И одновременно - тёмным светом из-под ресниц... - Дай руку... Ты умеешь?

– Не-а... – подаю ладонь, раскрывая. – То-то я смотрю: такая смуглая... – поясняюще заглядываюсь на твои волосы. Улыбаюсь: - У тебя в роду цыган не было?

– Не эту – левую... Вроде бы не было. Насколько мне известно. – И неуловимо отвечаешь. Одними уголками. Волшебно!: пока молчу, любуясь - раскована и насмешлива. Но лишь начинаю говорить - враз меняешься. Словно понимаешь во мне - становишься необычайно кроткой.

Впервые настолько отчётливо близко. Темнее моей. Прохладная. Лёгонькая... Не может быть недоброй. Милая... Очень вяжется с тобой. Такими и должны быть, наверное, женские руки. Невозможная. Юная ещё, нежная, и жёсткая уже чуть-чуть, на эти чуть-чуть огрублённая уже жизнью. Только дороже от этого.

Серьёзно рассматриваешь мои линии. Знаешь, лукавая, в какое смятение приводит меня это прикосновение. Но и в твоей обычной беззаботности тоже мелькает тень – едва заметно, но вижу же, как ты тут же спешишь её разбавить лишней капелькой равнодушия. Зачем? Зря. Это ведь не спасёт. Уже отчётливо чувствую, что не спасёт. Не понятно только ещё - кого?.. От чего?.. Почему не спасёт?..

– Какая у тебя плохая ладонь! – заявляешь вполголоса. – Ну и жизнь у тебя будет..! Совсем ровная и гладкая рука! Так... Ты – утончённая и одухотворённая личность. Линии какие-то нечёткие, посечённые... – вглядываешься. - У тебя будет большая любовь... Но потом появятся сердечные проблемы, и по слабости характера ты её потеряешь. Вот это ответвление – бурная страсть и роковая любовь. – Вдруг обнаруживаю: мне необъяснимо неприятно, что ты берёшься играть исследователя такого отстранённого, если не сказать – жестокого. Чушь, конечно. Это ж игра всего лишь!.. Сейчас она меня не интересует совершенно. И не верится, что интересует тебя. Я ловлю только мелодию твоего голоса, не смысл: – Ты обладаешь фантазией. Не эгоист. У тебя мягкий характер. Смотри: линия Жизни... вот... соединяется с линией Головы ...и Сердца – будешь несчастлив. Вот ещё трудная жизнь. Линии Солнца – вот здесь должна быть, – проводишь пальцем по моему запястью, – вообще нет: будешь небогат...

Изучение моей ладони завершено, анализы и выводы сделаны, но ты её всё ещё не выпускаешь. В твоей ладошке, будто в чарующей невесомости.

...мне известно, что будет дальше - понимаешь ли, в чем дело... Ты этого не знаешь, знать не можешь. Сидишь - вот, плечом в плечо. Как никто близкая и как никто с каждым мгновением всё более отдаляющаяся, меня касаясь и так, и сознания моего, в какие-то невидимые высоты поднимающаяся, довольная очередной своей маленькой победой, и не знаешь, что мной это мгновение уже прожито... сколько раз!.. Уже знаю, кто я. И знаю, какая ты. И теперь, именно из-за этого, не важна твоя... Собственно, ничто остальное больше не важно. Не имеет смысла... Ведь всё уже случилось. Давно.

Ты - вообще первое, что я здесь увидел. Когда только первый раз поднялся ступенями и, обернувшись, с крыльца оглядел столпление абитурьентов в нашем закоулке. Ещё по-школьному одинаковых, взволнованно-активных. И припавшие уже пылью кроны Сада...

Смотрел, в общем ничего не выхватывая, ни на чём не останавливаясь. И вдруг внимание оказалось привлечённым. Контрастным таким. Заставило пересечь толпу взглядом. И во взгляде этом оказались два силуэта. Невероятно! Белое и чёрное. Слепящее. Чёрное – абсолютно, половецки – волосы в огромные косы и полы длинных юбок. Белое – блузки и туфельки. Таких раньше не видел даже на картинках. Прекрасны и неприступны казались. Особенно та, что выше, и коса больше. Другим такой себя сделать многого стоит, а эта – по всему видно – естественна. Удивительная: ничего не скрывала какими-то там поволоками-жеманностями. Кажется, не знала просто ничего о таком. И вправду, ни к чему это ей. И так всё в ней самое-самое – ещё девичье и женское взрослое уже. Заставила сжаться от постижения того, что, оказывается, способен принимать вот так. Вошла ещё только в сознание идеальной уверенной походкой, и уже в этих первых увиденных шагах понятно стало всё – какая. Из-за этого враз близкой стала. И не позволила больше себя отпустить. Не сказочным необъяснимым образом приворожила, а просто в жизнь свою рядом дышащую, пульсирующую, впустила. Вот смотри: это перед тобой. Одной только реальностью своего существования несравненно лучше всего, что напредвкушал за всю предыдущую жизнь. И впервые после стольких виденных девочек, девушек, женщин, понялось – и незачем отпускать. И глупо. Что ещё? Смотри, как вольны плечи… гордо. Движенья ладные, надёжные. И вся такая. Во всём. Прочная. Сама устоит и другому... близкому... опереться позволит. Но так – сама. А коснись только, заговори, и склонится – не побоится слабость выказать, если знает силу свою. И взгляд опустит, оберегая, но не боясь тронуть. И внимание, когда слушает, и когда говорит еле слышно досюда, но так отчётливо, и так её слушают. Что ещё надо? Слушай спокойный молодой голос. Приятно редкие фразы. Не по-девчоночьи важные. Да и зачем – и так всё в ней скажет. Любой ответ. Взглядом, наклоном головы, движеньем – всем. Скупой точностью небезвольных выразительных рук. Так легко эти ответы исчерпывающими получаются. Не рассеивает себя взглядами. И всё у неё – её, ей принадлежит. Понятно: невозможна была бы другой. И глаза эти требовательные узкие параллельными линиями в морщинки без уголков, знающие всё, и губы в улыбке сдержанной всё понимающей, с милой мышкой. Не думал, что тонкие могут быть тёплыми. И не думал, что можно быть такой без красок.

Такая вот. Какую не ждал, о какой не мечтал, не думал. Даже не представлял, что такие бывают.

Но всё это - только какое-то мгновенье. На самом же деле лишь вскользь взглядом коснулся. Считал тогда, что ещё один шанс был дан мне просто чтобы выжить. И разум, защищаясь, тут же спешно оторвал, бесчувственно скомкал, скинул потиху. Словно и не было. Тебя ещё не было. Не знал ещё, сколько всего принесёт мне это прикосновение. Не знал ещё, что это ты...

А потом... Прости дурака. Теперь-то конечно понимаю, что никакого другого шанса не было...

...и тут всё происходит. Я вдруг осознаю, откуда это... Почему - «уже случилось». Что ты ещё с тех пор - часть моей жизни, часть меня самого. Уже. Всё. А остальное, бывшее до - уже прошлое. Настолько неожиданно поворачивается, что выпадает из рук. То, что удерживало, что до сих пор оберегало меня от тебя. Потому что понимаю: принимаемое теперь - несоизмеримо большее. Если такой уж уродился, если, видно, никого не будет рядом... если придётся одному – ну пусть останется эта девушка. Пусть последней будет она. Последней, и значит – навсегда. Такой ведь больше не будет... Чтоб и красивой такой, и чтоб в глазах вот так, не пустота... То самое ощущение взрослости... прочности. Словно что-то за душой... Будто трудное с ней произошло... происходит. Если сейчас, прикоснувшись, смогу это разделить... Ну, а если нет - такая стоит страшных ночей. Сбивающегося сердца. Саднящего горла.

Вот так. Только не словами. На самом деле никаких слов сейчас вообще нет. Это необходимость объяснить заставляет втискивать в беспомощную словесную форму переполняющее, путающееся, рвущее, мешающее соображать. Не смею врать: это не безумие. Но и не безволие. Да, тебе я сдаюсь. Но себя хватаю за глотку и безжалостно свожу пальцы. «Пусть! – сычит в лицо мне отчаянье, – Ты понял?! Пусть! Только так и можно! Даже если всё повторится опять!»

И становится легко... теперь.

Смыкаю пальцы. И узкая... родная... твоя... ладонь замирает в них. Остаётся для меня. Просто. Сдержанно. Словно не произошло ничего особенного. Даже твои глаза. Словно так было всегда. Удивительно, но я ощущаю то же самое. Нет изначального безрассудного восторга. Видно я уже так долго жду, что свыкся с чудом. Видно я и вправду уже давно с тобой.

Преподавательница требует не мешать и грозит рассадить. Прячем руки под столешницей. Держаться левыми, правыми изображая старательное записывание, неудобно. Но зато впервые так с девушкой по ее не скомканному игрой желанию. Поворачиваю твою ладонь ребром в своей, чтоб тебе не было тяжело, и пальцем оказываюсь внутри неё, в центре. Осторожно ласкаю, боясь испугать или обидеть торопливостью, влившись весь в ощущение, и не слышу себя, не то, что твоих слов. Сравниваешь размеры ладоней. Нажимаю, заставляю провалиться пальцами сквозь мои, а ты их сплетаешь. Словно боюсь, что первое прикосновение станет единственным. Трогаю линии. Пытаюсь вобрать каждую, запомнить... если навсегда. Может быть слишком поспешно, может слишком нервно. Но это ничего. Верю: ты простишь такую мелочь – времени у меня действительно почти нет. Сама эта попытка ведь дарована чудом. Взвешиваю твои пальцы на своих. Слышу, какие у меня грубые и шершавые. А твои – гладкие, почти неощутимые. Когда отпускаю их по одному, они замирают. Ждут. Сквозь них пол с облупившимися слоями разных оттенков сурика, и так - прям до голого дерева. Вдавленные канцелярские кнопки... Клочки бумажные...

Между нами лежит моя тетрадь, раскрытая на многострадальной последней странице. Диктуя себе вслух, округло выводишь замысловатую вязь:

– А-на б’хэббак...