Неуют

Неуют 1

Философия как вид деятельности вообще есть развитие и поддержание системы определенных взглядов. Философия как учение есть распространение системы определенных взглядов среди потенциальных адептов. Предмета философии либо не существует вовсе, либо им может оказаться всё, что угодно – каких только нынче нет философий, вплоть до философии унитаза. Философия может быть истинной и ложной. Истинная философия всегда естественна. Это значит, что она не имеет иной цели кроме просвещенческой, зарождается непринужденно и распространяется ненасильственно, а потому доступна любому здравому уму в том или ином (возможно, адаптированном) виде; истинная философия бывает только одна, а именно та и только та, что удовлетворяет означенному критерию естественности. Соответственно, многообразие всего того, что данному критерию не удовлетворяет, но так или иначе выдаёт себя за философию, является философией ложной – вне зависимости от регалий. К последнему типу, например, относится марксистско-ленинская философия (прежде всего в силу своей изрядной политизированности), а также философия Гегеля, как целиком придуманная во исполнение задачи придумать. Далее, говоря о философии, я говорю о философии истинной.

Философия подобна развесистому древу, в той или иной части кроны которого лазает философствующий. Каждая ветвь означает собою философию «чего-то». Например, философия «А», занимающаяся систематизацией взглядов на предмет А, отпочковывается от более крупной ветви «Б», служащей её рациональным основанием и являющейся самостоятельной философией, занимающейся систематизацией взглядов на предмет Б, являющийся базовым по отношению к А. Покуда дело ограничивается небольшими ветвями и веточками, философия – занятие вполне наукообразное, т.к. способно прослеживать, отыскивать причины, обобщать и формировать знание. Однако, ниспадающая иерархия дружелюбных философских ветвей и сучьев – пожелай вдруг лазающий спуститься по ней вниз – неизбежно приведёт его к философскому стволу, в котором живут нехорошие «основные вопросы» философии. Ответов на эти вопросы нет, потому как никому не дано спуститься с древа и узнать на чём держится ствол. Все те, кто по ходу истории философии пытались слезть с древа, вдруг обнаруживали себя самим древом, что превращало их намерение в абсурд; слезть с древа, однако, хотелось сильно – неудачные попытки анализировались и осмыслялись, вставал на глиняные ноги колосс под названием теория познания.

В философии, как предмете коммуникации, много философских терминов-паразитов. В отличие от обычных слов паразитов, которые не несут в себе ни общепринятого, ни индивидуально понимаемого значения, значения философских терминов-паразитов понимаются философствующими индивидуально, что зачастую обнуляет продуктивную ценность коммуникации. Одним из наиболее ярких примеров является философский термин-паразит «сознание», и это не случайно. Дело в том, что реалия, скрывающаяся за данным термином, «упакована» в один из философских… ящиков.

На складе философии, среди прочего, присутствуют два типа неоткрываемых ящиков: черные и белые. И в тех, и в других находится непознаваемое. В одном, «черном» случае это то, номинальная суть чего нам предельно ясна, но остаётся неясной наполняющая её атрибутика. Например, черный ящик «что будет завтра». Или черный ящик «откуда взялся мир». Во втором, «белом» случае, наоборот, это то, проявлений и характеристик чего мы имеем в избытке, но испытываем затруднения с определением номинальной сути. Белый ящик «материя», белый ящик «сознание».

Вполне понятно, что формальная задача философии – пооткрывать все ящики. Некоторые из философствующих, не разделяющих кантовские убеждения о том, что невозможное таки невозможно, воспринимали и воспринимают эту задачу как практическое руководство по философии. В то же время некоторые другие, более, прямо скажем, успешные философы (к которым, например, относится горячо всеми любимый Хайдеггер) предпочитают не ломать о ящики ногти, а вместо этого производить с ними иные, более щадящие (их самих) действия: поглаживать, обхаживать, ощупывать, обнюхивать, и главное – документировать всё это читабельным языком. Какой подход более выгоден с точки зрения утилизации продукта философии? Что такое вообще продукт философии? Как и кем он может быть утилизирован? Об этом в следующий раз.

.

Неуют 2

«Крошка сын к отцу пришёл, и спросила кроха:

что такое хорошо и что такое плохо?»

(В.В.Маяковский)

И понеслась душа в рай. Уж как только папа не отвечал крошкосыну – и так, и сяк, и наперекосяк. И с разбегу, и вприсядку, и всё это с душою да с обильным привлечением иллюстративного материала. Как вы думаете – почему папе было так естественно и просто, так в жилу отвечать на поставленный вопрос? А потому, что сущности, которые этот вопрос затрагивает, являются невыездными резидентами антропосферы, как и сам папа. Папе в данном случае совершенно не о чем гадать, он берёт парадигмы обобщения «хорошо» и «плохо» из общечеловеческого репозитория обобщений и прикладывает их к повседневному, как портной прикладывает лекало к отрезу ткани. Обратите внимание, что папа ни разу не говорит о чём-либо, находящемся вне антропосферы: ни о волке, задравшем в лесу ягнёнка – в качестве примера плохого – ни о птичке-невеличке, чистящей крокодилу зубы – в качестве примера хорошего. Почему? А потому что «хорошо» и «плохо» - предикаты субъекта «человек», и вне антропосферы не имеют смысла. (Если спроецировать событие «волк зарезал барана» в антропосферу, то там это, очевидно, зачтётся как плохо, ибо общая «плохость» вычисляется на основе того, что плохо от этого Ваньке-пастуху, плохо от этого хозяину фермы, etc. Но если рассматривать это событие исключительно как таковое, абстрагировавшись от антропосферы вовсе – допустим, волк зарезал барана где-то в доисторическом лесу – хорошо или плохо? Барану плохо. Но волку-то хорошо. В итоге – взаимозачёт и неопределённость. (В антропосфере взаимозачёта не происходит, т.к. игнорируется интерес «асоциальной» стороны в пользу стороны «социальной» – в данном случае интерес волка в пользу интереса пастуха, в папином ответе сыну – интерес драчуна в пользу интереса терпилы, etc.) Не требуется глубоких исследований, чтобы понять: абсолютно любому событию за пределами антропосферы в контексте «хорошо или плохо» (а также в любом ином антропогенном контексте) может быть дана лишь нейтральная оценка, что и обессмысливает вынесение антропогенных шаблонов за пределы антропосферы.)

Первая замечательная особенность антропогенной сущности состоит в том, что она досконально определяема в границах того или иного социокультурного домена; не существует ровным счётом ничего антропогенного, о значении чего можно было бы вести осмысленный спор, ибо для всякой антропогенной сущности неизбежно существует (в границах домена) единое устоявшееся её понимание. Если антропогенная сущность является предикатом, т.е. носит описательный характер («хорошо», «плохо», «умно», «глупо», «красиво», «некрасиво», «справедливо», «несправедливо», etc.), то её определение выводится при помощи обобщения соответствующих примеров, ассоциируемых в данном социокультурном домене с данной сущностью. Вторая замечательная особенность касается антропогенной сущности, являющейся субъектом («стул», «стол», «шкаф», etc.), и состоит в том, что вопрос «что это есть?», ответ на который, очевидно, и определяет сущность, в антропогенном случае совершенно легальным образом может быть заменён вопросом «для чего это?», ответ на который определит антропогенную сущность как минимум не худшим, а с точки зрения целесообразности гораздо лучшим образом. Вы не можете спросить «для чего солнце?» – оно не антропогенно – но вы можете спросить «для чего стул?» Какое определение стула вас больше устроит – «приспособление чтобы сидеть» или же «набор конструктивных элементов, представляющих в своей совокупности единый предмет, форма которого … (далее излагаются основные пространственно-геометрические характеристики «усредненного» стула)»? Думается, что первое. И это объяснимо: ничего из сотворенного человеком не сотворилось им «просто так», всякая антропогенная сущность была сотворена им «для чего-то», и это «что-то» и есть для него, человека, её единственное рациональное определение. Что есть стул? Чтобы сидеть. Что есть кровать? Чтобы лежать. Что есть наука? Приобретение и систематизация знаний, чтобы использовать их на собственное, человеческое благо. Что есть медицина? Наука чтобы лечить. Что есть физика? Наука, чтобы понимать и использовать окружающую материальную данность. Что есть химия? Другая наука, чтобы понимать и использовать окружающую материальную данность. Что есть математика? Наука, чтобы помогать наукам. А что есть – барабанная дробь – философия? Чтобы что?..

Возьмём её за жабры в следующий раз.

.

Неуют 3

Итак, мы выяснили, что определение философии (как и прочего антропогенного) кроется в ответе на вопрос «для чего?» Практика показывает, что приступая к поискам ответа на вопрос «для чего философия?», первое, что испытывают иные исследователи данного вопроса – навязчивый позыв отнести философию к наукам (философия – чтобы решать научные задачи!), и затем «всего-навсего» разобраться: что же именно изучает эта наука? Подобного рода исследователю «ясно видятся» (а на самом деле мерещатся) очертания русла, в котором могла бы протекать «наука» философия – с берегами-методологиями и морем-предназначением, куда такая наука могла бы впадать. На основании этой «ясности» вопрос «для чего философия» трансформируется в лже-вопрос «что изучает наука философия». Неадекватность такой трансформации обусловлена тем, что причисление философии к наукам происходит без должного на то основания, т.е. как минимум без 1.) антропогенного определения науки, 2.) выяснения, удовлетворяет ли пункту 1 то, что мы называем философией и чему, в свою очередь, ищем антропогенное определение.

Проведём нашу собственную проверку принадлежности философии к наукам. Антропогенное определение науки не вызывает затруднений и было дано в предыдущей части текста: наука есть приобретение и систематизация (человеком) знаний, чтобы использовать их на собственное (человеческое) благо. Ключевое слово здесь – благо. Для начала зададимся всего лишь двумя вопросами, ответ на каждый из которых более чем очевиден. Вопрос первый: какие знания могут быть использованы человеком на собственное благо (и вообще считаться за таковые?) Ответ: верифицированные. Почему, скажем, бойскаут Вася рубит берёзовый плот и смело спускает его в речку, не боясь, что тот пойдёт ко дну? Потому что он делал это уже раньше. Потому что так делал его отец, и так делал его дед. Потому что знание «берёза в воде не тонет» верифицировано в веках. Вопрос второй: что именно верифицирует знание? Ответ: практика. Если кто-то авторитетный в шутку скажет Васе, что плот можно построить из кирпичей, и он поплывёт, а Вася вдруг возьмёт и попробует (ну мало ли), то информация «кирпич в воде не тонет» – из какого бы авторитетного источника она ни была получена – не пройдёт верификацию практикой и не будет считаться знанием.

С учётом приведённых рассуждений нетрудно заметить, что из всех существующих наук одни являются «более научными», другие – «менее». Иными словами, корпус знаний той или иной науки верифицируется практикой в большей или меньшей степени, в зависимости от характера науки. Самой «научной» наукой, очевидно, является математика; чуть менее, но также зело «научными» являются такие естественные науки как физика и химия, а также некоторые гуманитарные дисциплины, например иностранные языки. Гораздо менее «научны» история, психология, литературоведение и прочее, где знания зачастую синонимичны мнениям. Есть и совсем уж запредельные случаи вроде футурологии.

Теперь обратим взор на философию и на «философский продукт» - те обильные документированные рассуждения мыслителей всех времён и народов, что составляют корпус философского «знания». Кавычки здесь не случайны, ибо мы условились полагать знание атрибутом науки, т.е. тем, что способно приносить челове(ку) (-честву) безусловное благо, - но является ли с этой точки зрения философское знание знанием, хотя бы частично? Хорошая новость та, что да, частично является. Есть целый ряд лаконичных философских наблюдений, истинность которых подтверждена тысячелетиями, и руководство которыми помогло челове(ку) (-честву) избежать немало невзгод. Плохая новость та, что доля этих всепогодно истинных наблюдений в общей массе философского продукта ничтожно мала. Подавляющее большинство философского «знания» либо является результатом некого абстрактного моделирования, замкнутого на самое себя и вовсе не имеющего выхода в реальность, либо коррелируется с реальностью ситуативным, не сказать случайным образом. Соответственно, ничтожно мала и утилитарная ценность философии. А посему – не наука.

Но зачем тогда институты, кафедры, кандидаты, доктора, «философское образование», вот это вот всё? Ответим на это чуть позже, когда возьмём её за жабры. Ведь в этот раз так и не взяли. Но прудик перегородили, теперь знаем где искать.

.

Неуют 4

Убедившись, что философия не относится к наукам, но продолжая поиски её определения среди возможных ответов на вопрос «для чего?», мы вынуждены предположить, что философия существует «для ничего», т.е. для развлечения, ибо всё, что делается психически здоровыми людьми (а именно на таких мы сосредоточим своё внимание), делается ими либо с рациональной (здесь: не шутейной, направленной на «серьёзный» результат) целью, либо без рациональной цели, на собственную потеху; третьего не существует. А поскольку на протяжении веков рациональной цели философии (такой, которая подтверждалась бы регулярным её достижением хотя бы в некотором объёме) так и не было выявлено, то и приходится заподозрить её, философию, в том, что она есть развлечение. Развлечение, разумеется, высокого пошиба, интеллектуальное, несравнимое с посещением борделей или игрою в карты, но, тем не менее, всего лишь развлечение – этакий усложнённый вариант кубика Рубика для сборки «ясных» представлений об устройстве мира вообще и в частностях.

Сделав подобное предположение, мы тут же, впрочем, дважды усомнимся в нём. Во-первых, не поторопились ли мы с объявлением практической никчёмности философии, не оказались ли мы в роли того дурака из поговорки, которому нельзя показывать половину работы? А вдруг up-to-date философия (которую мы пока ещё не осознали как науку в силу отсутствия у неё на данном этапе присущих науке черт) находится пока в стадии становления, проходит свой, так сказать, инкубационный период, подготавливая базу для самой себя в качестве истинной науки, как, например, алхимия подготавливала некогда базу для химии? А вдруг придёт то благостное время, когда развившаяся в науку философия начнёт, наконец, приносить практическую пользу в той части человеческого бытия, где эту пользу от неё интуитивно можно ожидать; вдруг, неизбежно проникнувшись некими могучими философскими учениями и поступая согласно с ними, человечество навсегда избавится от некоторых, а то и от всех социальных зол?.. Понятно одно: чтобы радужный этот прогноз имел хоть какой-то шанс стать реальностью, процесс мирового философствования должен быть прогрессивен, так же, как прогрессивно любое научное изыскание, т.е. постепенно и постоянно выводить философию на всё новые и новые рубежи знания, последовательно утверждая качественно иные, «более правильные» по отношению к предыдущим взгляды на философскую проблематику; другими словами – совершенствовать продукт. Однако, так ли это на самом деле?

Увы, вместо поступательного движения вперёд мы наблюдаем топтание философии на одном месте. С древнейших времён и по сей день философы гложут одни и те же кости. Этих костей достаточно много, и количество их в какой-то степени маскирует общую бесплодность занятия. Как бы мыслители всех времён и мастей ни любили глодать эти кости, мяса на них как не было, так и нет. Нечего сожрать, нечего переварить и нечего, извините, выдать на гора. И если бы кому-то пришло в голову собрать со всевозможных философских учений отчёты о проделанной в веках работе, то выглядели бы они весьма уныло:

«Мы поглодали эту кость вот с этого краю» «А мы вот с этого» «А мы с дополнительным облизыванием» «А мы с предварительным обнюхиванием».

Хорошим историческим примером пустопорожности «развития философской мысли» является небезызвестный спор об универсалиях, сформировавший в средние века аж целых три самостоятельных философских доктрины: реализм (продолжение платоновского «идеализма»), номинализм и концептуализм. Целых три доктрины, каждая из которых обросла своей историей, своими адептами, своим наследием. А ведь проблема универсалии – в том виде, в котором она ставилась – сводится по сути к дурацкой проблеме курицы и яйца, ибо спорили учёные мужи на тему «а что же первично – термины или описываемая ими конкретика?» Экая наивность. Неужели изначально не было ясно, что признание первенства за «идеями» попахивает кондовым деизмом, а признание первенства за их физическими соответствиями – не менее кондовым материализмом, и дискурс вопроса об универсалиях таким образом поглощается дискурсом «основного вопроса философии», гораздо более очевидно (а значит и быстрее) ведущим в никуда? Подобного рода ясность мола бы сэкономить «философской мысли» столетия. В том, разумеется, случае, если бы эта ясность была цеховой, а не присутствовала в голове лишь у отдельных философствующих бедолаг. Такой цеховой ясности, однако, в философии не бывает. И не потому ли, что в философии не существует в первую очередь ясности коммуникативной? В самом деле, ведь вполне типична ситуация, когда философы А и Б кардинально расходятся в интерпретации работы философа В – несмотря на то, что знакомились с нею из одного и того же источника, читали одни и те же слова, имеющие одни и те же общепринятые значения. Почему же они разошлись в понимании предмета, и почему такого не происходит, скажем, у математиков? Не потому ли, что работы математика подпирает объективная реальность, более того – сама плоть его работ есть объективная реальность, т. е. нечто единое для всех и понимаемое всеми одинаково при условии необходимой цеховой компетентности, в то время, как плоть работы философа есть его индивидуальный фантазм (к тому же искажённый переработкой в слова, ибо воистину «мысль, высказанная вслух, есть ложь»), зачастую не содержащий в себе «общего знаменателя» для универсальной интерпретации и не обеспечивающий, таким образом, гарантировано одинаковое понимание различными индивидами вне зависимости от уровня их цеховой компетентности. И кстати говоря: чем именно определяется уровень цеховой компетентности философа? Общим количеством чьих-то записанных рассуждений, прилежно философом прочитанных и по-своему интерпретированных? Или общим количеством сформированных на их основе собственных отвлечённых рассуждений, которые когда-нибудь – бог даст – будут кем-то прилежно прочитаны и по-своему интерпретированы?

Таким образом, наше первое сомнение на пути признания философии развлечением – а не придёт ли со временем философия в стан наук? – оказывается беспочвенным. Нет, не придёт. Потому что философия никуда не идёт. А не идёт потому что не может. Однако, окончательно определиться нам мешает сомнение номер два: развлечение всегда произвольно, в то время как философия – лишь по большей части. Философия – не только намеренные умствования, иногда это и череда озарений. В начале своих размышлений мы условились говорить исключительно об истинной философии, которая, согласно нашему определению, характеризуется как раз именно своей непроизвольностью, своей спонтанностью. По всему видать, разговор у нас пошёл не о ней, но не будем, по крайней мере, списывать её со счетов и признаем, что сомнение номер два становится суровым возражением, не позволяющим признать философию за развлечение. Но что тогда? Где именно искать определение философии, коли мы уже рассмотрели обе из двух возможных зон актуальности вопроса «для чего?» и не нашли ни одну из них пригодной для хостинга этой штуки? Возможно ли, что это определение нельзя сыскать в принципе? Или… где-то по ходу рассуждения была допущена ошибка?

Давайте-ка спросим себя с холодным прищуром: а откуда оно вообще взялось у нас, это самое «для чего». И припомним, что взялось оно у нас вследствие признания философии антропогенной сущностью. А с чего мы её таковой признали? С того, что обобщили эмпирические данные: птички не философствуют, собачки не философствуют, деревья также не философствуют – по крайней мере, этого не транслируют. А человек – он да, он философствует и транслирует, поэтому философия и антропогенна.

Всё так. Но вкрался губительный нюансик. Безо всякой на то причины мы вдруг редуцировали понятие «антропогенный» из «присущего человеку» в «созданный человеком», навязав тем самым философии произвольность и отступившись, того не замечая, от приверженности её истинной форме. Отсюда и заблуждение в направлении поисков её определения. Теперь же, выявив это заблуждение, и с учётом предшествующих рассуждений, мы имеем, наконец, возможность её определить.

1. Философия есть модус мышления, а также соответствующий ему информационный продукт. (Очень надеюсь быть избавленным от вопросов что есть мышление.)

2. Будучи модусом мышления, философия неизбывна до тех пор, пока существует мышление, и потому одинаково присуща всем мыслящим индивидам, хоть и развита у всех в разной степени.

3. Как модусу мышления, философии присущи такие приёмы, как обобщение, абстрагирование, оперирование категорическими силлогизмами.

На этом пока и остановимся.

.

Неуют 5

В прошлый раз мы остановились на предположении того, что философия есть модус мышления. Походу обратим внимание на осторожную формулировку этого вводного напоминания, означающую, что ни один из сделанных нами доселе выводов не обладает статусом утверждения, ибо утверждая что-то, мы заявляем о том, что оно соответствует действительности, а действительность существует вне креативных рассуждений, т.е. вне таких рассуждений, которые претендуют на синтез нового знания. Возможная недоброкачественность креативного рассуждения состоит в том, что в процессе формирования вывода логически обоснованный синтез часто уступает место волюнтаристским искажениям, замещениям, шунтированиям и т.п. Классический пример недоброкачественного креативного рассуждения: тореадор машет перед быком красной тряпкой, бык приходит в ярость, следовательно, быка раздражает красный цвет – казалось бы, верно, потому что просто и со вкусом. Нашлись, однако, энтузиасты, опытно доказавшие, что это неверно, что быка одинаково раздражает тряпка любого цвета. Кстати сказать, философия по большей, «неправильной» своей части состоит не просто из креативных рассуждений, а из креативных рассуждений индивидуально зримого спектра: это тогда, когда в действительности где-то есть бык и где-то есть красная тряпка, а всё остальное, включая сам эксперимент, – беллетристика, т.е. попадает в ноосферу прямиком из чьей-то отдельно взятой головы. Это, например, тогда, когда на сцене появляются и начинают жить своей полнокровной жизнью ноэмы, ноэзисы и прочие гарри-поттеры от философии. Но мы отвлеклись.

Сразу следует оговориться, что, назвав философию модусом мышления, мы несколько исказили суть явления в угоду возможности использовать звучный термин. В то время как модус в общем понимании слова есть фиксированное состояние чего-либо, и нахождение чего-либо в модусе А исключает его одновременное нахождение в модусе Б, философия присуща процессу мышления перманентно, хоть и проявляется в нём с различной степенью интенсивности. Если сравнить для наглядности разум со старым телевизором, а мысль с телесигналом (забыв на секунду о том, что последний генерируется вне телевизора), то наличие в мысли философской компоненты будет устанавливаться не рукояткой переключения каналов, а ручкой контраста изображения. Для нас очевидно, что чем примитивней в своём развитии индивид, тем предметней его мысли и тем ближе к нулевому наблюдаемый в них «уровень философии», но не менее очевидно для нас и то, что ни в единой возможной мысли этот уровень не станет абсолютно равным нулю, ибо нет и не может быть такой мысли, которая полностью обходилась бы конкретикой ситуации и ни в малейшей степени не опиралась бы на информационное обобщение, т.е. не простиралась бы в область абстрактного и не являлась бы, согласно ранее установленным нами критериям, философской хотя бы отчасти.

Ха-ха, вот ты и влип, дурилка! – возможно, воскликнут здесь некоторые из оппонентов и радостно хлопнут себя по ляжкам. – Взялся объяснить что такое философия, и пришёл к тому, что философия есть вообще-то ничто, что-то там якобы характеризующее мышление, но характеризующее его так, что как бы вовсе и не характеризующее, а им самим и являющееся, и коли так, в чём суть твоих россказней?

В том-то и суть, господа хорошие, что нет никакой философии, есть мышление. Есть семь миллиардов телевизоров с по-разному настроенным контрастом изображения. Общая ошибка в поиске определения философии состоит в изначальной установке на поиск категориального понятия, между тем как философия является не самой категорией, а обслуживающим категорию понятием, применимым лишь в определённых ситуациях. Разницу между какой-либо категорией мышления, например логическим мышлением, и философией, категорией мышления не являющейся, удобно проиллюстрировать на примере таких, вроде бы, равноправных терминов, как мороз и жара. Два человека вышли на улицу, один говорит мороз, другой – жара; кто из них прав, если кто-то один неминуемо прав, т.е. в мире существуют только эти два состояния погоды? Спор был бы неразрешимым, не окажись одно из понятий категориальным (имеющим в том числе и категориальную трактовку), а другое – нет. Однако, для разрешения спора достаточно подойти к термометру и выяснить уличную температуру. И если она окажется хотя б чуть выше нуля, то даже несмотря на холодный, пронизывающий ветер, придётся признать: таки да, на улице жара. А что? Где-то означено, что плюс один не может считаться жарой? Покажите где. Похожим образом обстоит дело и с философией. Осмысление целесообразности принятия третьего стакана – тоже философия. Не столь насыщенная характеризующей атрибутикой, как осмысление феноменологической редукции, зато куда более естественная, в наших терминах – настоящая.

Остаётся один лишь вопрос: а что же отвечает за уровень холестерина философии в мысли? Удачно подобранная аллегория с контрастом тут же предлагает нам хорошую подсказку: дополнительный контраст необходим тогда, когда транслируемая картинка теряет чёткость. В исходном контексте это означает, что мысль человека имеет склонность приобретать философский окрас именно тогда, когда тем или иным образом теряет на своем пути ожидаемые ориентиры, либо, наоборот, встречает на нём непредвиденные лакуны. Таким образом, в общем случае философия есть не более чем реакция разума на неосмысленное – явление, строго говоря, физиологическое и поэтому в основе своей естественное, в наших терминах – настоящее. Однако, как и прочим проявлениям физиологии, философии не чужды излишества. Есть чревоугодие, есть блуд, а есть говнофилософия, философия по самопринуждению, философия как ремесло. И здесь даже не столь неприятно то, что от философских ремесленников народились на свет в немалом количестве ублюдки вроде «Феноменологии духа», сколь то, что народился и процветает дух замшелого философского академизма, школярства, пиетета по отношению к «философской эрудиции», мало отличающегося от пиетета к способностям попугая; благодаря им, паразитам на собственном теле, философия вынуждена позориться в качестве одной из ненужнейших и безмозглейших дисциплин высшей школы.

Сокровищ же в «сокровищнице мировой философии», к сожалению, не так уж много. Много нудного, старательно придуманного и витиевато описанного барахла, много мимикрии и бездарных перепевов, а истинного, т.е. оригинального, ясного, непринуждённого – единицы. Но есть, есть.

.

Неуют 6

В прошлый раз мы остановились на том, что философия есть реакция разума на неосмысленное. Следует заметить, что второе по отношению к первому является необходимым, но не является достаточным условием, т.е. в то время, как философия всегда есть реакция разума на неосмысленное, последняя не всегда есть философия. Если с неба вдруг начнут падать камни – явление более чем неосмысленное – вряд ли это настроит нас на философский лад, как не настроит и собака о двух головах, и бомж с томиком Бальмонта, и многие прочие чудеса. К каким-то неосмысленным вещам наш разум относится с опаской, к каким-то брезгливо, к каким-то с раздражением, к каким-то абсолютно индифферентно, и лишь иногда неосмысленное способно «включить» в нас философа. В каких же именно случаях это происходит?

Происходит это тогда, когда встреча с неосмысленным рождает в нас философский неуют. Позже мы детально поговорим о том, что означает данный термин, пока же примем за философский неуют неудовлетворенность рассудка отсутствием ответа на вопрос формата «почему так, а не иначе». При этом речь не идёт о вопросе, навязываемом разуму ситуацией, в которую вовлечено неосмысленное – почему камни с неба? – речь идёт о вопросе, выдвигаемом разумом перед самим собою на первое место и обусловленном ситуацией лишь в той или иной степени. Разумеется, в тот момент, когда начнётся небесный камнепад, среди потока самовопросов, перманентно генерируемых нашим разумом, будет и вопрос формата «почему так, а не иначе» (= «откуда, собственно, камни?»), но приоритет наверняка окажется у вопросов формата «что делать» (= «как спастись?», «куда бежать?» и т.д.) В случае с интеллигентным бомжом вопросов может не возникунуть вовсе, а в случае с двухголовой собакой главенствовать будет вопрос формата «почему так?», что, естественно, далеко не одно и то же с форматом «почему так, а не иначе».

Философский неуют – это одновременно и желание, чтоб было не «так», а «иначе», и сознание невозможности этого, и желание обрести успокоение посредством предоставления самому себе (разумом разуму) доказательств того, что «так» - это нормально, это обычно, это стандартно, это системно, а посему должно оставаться (и, слава Богу, остаётся!) на своем реалистичном месте, как есть. Сбором этих доказательств и занимается философская мысль. Но в чём именно она их находит?

Мы упомянули системность, и это, оказывается, ключевой фактор. Достаточно обнаружить (а это значит более или менее правдоподобно придумать) систему, в которую можно было бы органично встроить мучающее нас вопросом «почему так, а не иначе» неосмысленное, и – бинго! – философский неуют исчезает вместе с порожденной им философской проблемой. И совершенно неважно, что неосмысленное по-прежнему осталось неосмысленным; важно то, что теперь оно не маячит перед нами неприкаянным призраком, а вполне себе осмысленно вращается в нашей системе по назначенной нами орбите, пусть и в виде «вещи в себе».

Философский неуют крайне разнообразен и в каждом конкретном случае зависит не только от интеллектуальных возможностей индивида, но и от его социального статуса, религии, культуры, воспитания и проч. При желании (а главное, при возможности), вероятно, удалось бы проследить иерархические закономерности по частоте наблюдения отдельных видов ф.н., но что не вызывает сомнений – это то, что в качестве корня иерархии выступает знакомый абсолютно всем неуют неизбежности смерти. Поговорим о нём в следующий раз.

.

Неуют 7

Что ж, продолжим старые песни о главном, а именно цикл записей, излагающих наши взгляды на философию в самом широком её понимании – что это, зачем, у кого, откуда и т.п. Первые шесть записей в разное время были опубликованы в <...>, и отыскивать на них ссылки – мартышкин труд, есть подозрение. Ограничимся поэтому конспективным напоминанием того, что там было. Итак, краткое содержание предыдущих серий:

1. Философия истинная и философия ложная. «Древовидность» философии. Два типа непознаваемого.

2. Философия – сущность антропогенная. Хочешь узнать что такое философия – узнай ответ на вопрос для чего она нужна.

3. Философия – не наука. Нет, нет, и ещё раз нет.

4. Философия есть составляющая мышления. Дворник дядя Вася – тоже философ.

5. Философия есть реакция разума на неосмысленное. На всё ли, впрочем, неосмысленное?

6. Нет, не на всё. Понятие «философского неуюта». Философский неуют как возбудитель философии. Иерархичность философских неуютов.

И наконец, гвоздь сегодняшней программы

ДВА СПОСОБА ФИЛОСОФСТВОВАНИЯ

Напомним для начала что есть философский неуют в первом, пока достаточном для нас приближении. Философский неуют есть неудовлетворенность рассудка отсутствием ответа на вопрос «почему так, а не иначе». При этом под неудовлетворенностью в данном случае мы, разумеется, понимаем не какое-либо преходящее раздражение, склонное исчезать в нас по прошествии времени и/или по устранении причины, а перманентный психологический дискомфорт, связанный с перманентным же положением вещей, с той или иной неприятной для нас особенностью мироустройства. Если сравнить философский неуют с физическим недугом, то придётся признать, что недуг этот неизлечим с точки зрения терапевтической, но имеется, однако, вполне надёжное симптоматическое средство, способное существенно облегчать страдания, а именно – осмысление волнующей нас проблемы определённым (философским) образом. Существует две основные методики осмысления источника философского неуюта (далее ИФН), а точнее сказать два основных маяка, в сторону (одного из) которых может быть направлено подобное осмысление:

1.) наличие ИФН не является чем-то важным 2.) наличие ИФН оправдано необходимостью

Первый путь более хлопотлив и менее надёжен, т.к., с одной стороны, предполагает искусственное выращивание в развиваемом философствующим субъектом мировоззрении чего-то «более важного», но при этом «удобоваримого» и релятивного ИФН, а с другой стороны не исключает «рецидивов важности» ИФН в провокационных ситуациях. Второй путь гораздо более «профессионален» и состоит в попытке осмысления ИФН не как самостоятельной сущности, а как функционального придатка на службе чего-то неизмеримо большего, как необходимого элемента некой мега-системы, как порождения этой самой системы – в величии которой ИФН, собственно говоря, и растворяется. Таким образом, мы имеем дело с двумя основными способами утоления философского неуюта (сиречь философствования): «затенение» ИФН и «растворение» ИФН. Закрепим это всё на весьма жизненном примере.

Молодой инженер Вася женится на девушке Маше. Молодые любят друг друга, и всё, казалось бы, хорошо. Но вскоре Васею овладевает кручина: оказывается, его возлюбленная недостаточно горяча в постели. В то время, как Васе нужно два раза в день, Маше достаточно одного раза в два, а лучше даже в три дня. Это напрягает, это заставляет молодого инженера чувствовать себя зависимым, а потому ущербным. В силу юного возраста и неопытности Вася поначалу не склонен расценивать проблему как философскую, а полагает её исключительно своим собственным, личным несчастьем: ну да, не повезло, попалась вот такая Маша. Однако, проходит незначительное время, и Вася узнаёт от Пети, что его Таня, оказывается, точно так же холодна, как и Маша, а жена брата Пети – та вообще. Говорят, правда, что где-то по соседству живёт темпераментная Нюра, обслуживающая весь район, но ведь это, по всему видать, исключение, а хочется-то правила, хочется, чтобы ныне и присно не только Маша, но и любая полюбленная им, Васей, женщина не уступала ему в половом влечении. И по мере того, как в голове у Васи постепенно кристаллизуется знание «в общем случае сила сексуальной потребности у молодых женщин уступает таковой у молодых мужчин», постельные нелады с Машей трансформируются из личного несчастья в классический философский неуют, недовольство установленным природою порядком вещей. Да, таковы женщины и таковы мужчины. Да, такова разница в физиологии полов, так уж устроен мир. Но… чёрт побери, нужно же что-то с этим делать! Нужно же как-то с этим жить! Но как, как? Чем утешить себя в те горькие минуты, когда у Маши болит голова?

Первое Васино побуждение соответствует первому способу обхождения с ИФН, он пытается мужественно расхохотаться в лицо своей половой зависимости, выгнать её пинками за пределы актуального и значимого, не позволить ей подтачивать свою психику, а вместе с ней и семейную жизнь. Ведь именно семейная жизнь имеет для человека первостатейную значимость, когда дело касается избранницы, и разве регулярные совокупления – это всё, из чего состоит семейная жизнь? Вовсе нет, наиважнейшими факторами в семейной жизни являются родство душ, взаимное уважение, общность интересов, дети… вот это вот всё. Разве не вот это вот всё должно быть главным в хранительнице очага? И разве не смешны с его, Васиной, стороны какие-то мелочные похотливые предъявы супруге, разве он не мужчина и не знает что в таких случаях нужно делать?

Работать эта философия будет ровно до тех пор, пока Вася не почувствует себя дураком. Когда он им себя почувствует и почувствует ли вообще – вопрос неоднозначный, но повод для этого, увы, есть, ведь переосмысление осмысленного буквально ходит по пятам за несчастным. Всё-то, оказывается, важно в семейной жизни – и родство душ, и общность интересов, и очаг, и дети – и только Васина эрекция не пришлась ко двору, только то, что и было когда-либо для него, Васи, по-настоящему важным, вдруг оказалось отодвинуто им самим в сторону; кто он после этого, как не дурак?

Чувство собственной дурости и само по себе есть неслабый философский неуют, поэтому оказавшийся в двойном переплёте Вася инстинктивно бросается из дураков в жертвы, выруливая тем самым на второй способ осмысления ИФН, при котором его зависимость должна выглядеть не обременительным для «общего дела» пустяком, а необходимой частью этого самого общего дела. Второй способ осмысления ИФН предполагает нахождение для ИФН подходящей эксплуатирующей системы, и в Васином случае это достаточно легко осуществимо – ниже приведён алгоритм поиска.

Не нужно долго разбираться, чтобы понять: безусловным приоритетом для всего человечества и каждого отдельного человека является продолжение рода. Не будет продолжения рода – не будет ничего. Поэтому если что-то стоит на пути продолжения рода – оно должно исчезнуть. Сгинуть. Кануть в лету. Свалить к ебеням. И наоборот: всё то, что способствует продолжению рода – должно придти в этот мир и быть поощряемо. Способствует ли продолжению рода неуёмное Васино либидо? О, да. И оно пришло, и оно поощряемо к персистенции (зачем – чуть позже). Способствует ли продолжению рода Машино либидо? Да, но лишь в некотором объёме, ибо Машина репродуктивная функция куда более развесиста, чем Васина, и Машины физиологические ресурсы должны быть распределены соответственно, а не сосредоточены лишь на зачатии. Что входит в рутину продолжения рода помимо репродуктивной функции как таковой? Процесс выращивания и воспитания потомства. Что влияет на качество этого процесса? Материальная обеспеченность семьи. Кто способен материально обеспечить семью без ущерба упомянутому процессу? Исключительно Вася. Что мотивирует Васю к материальному обеспечению семьи и вообще к семейному образу жизни?… Можно, конечно, долго рассуждать на тему гражданской сознательности Васи и его отцовской любви к новорожденным детям, но единственно верный ответ – неугасающая потребность в сексе... И получается всё очень гладко. Получается, что всё обстоит «так, как и должно быть», что и Вася, и Маша – заложники своего предназначения, статисты Великого Природного Действия, и Васина похоть в этом действии – необходимый винтик, а Машина фригидность – необходимый шпунтик… что и разрешает в конечном итоге и до некоторой степени философский неуют неразделённого сладострастия.

.

Неуют 8

В одной из предыдущих бесед, говоря о неуюте как о философском концепте, мы упомянули его иерархичность. Скоро мы поговорим о ней подробнее. Сегодня же обратим внимание на термин «свобода», к которому мы собираемся прибегать в предстоящем рассуждении. Бросается в глаза условность данного термина, трудно себе представить что-то более бессмысленное, чем свобода «как таковая», т.е. воспринимаемая вне какого-либо ограничивающего контекста. Тем не менее, приблизительная интерпретация термина нам интуитивно доступна, и с известной степенью вольности мы можем заявить, что свобода – это такой образ существования субъекта, когда некоторая часть желаемого им беспрепятственно материализуется в действительное. Все нюансы, связанные с трактовкой свободы, кроются в этой самой «некоторой части»: в том, насколько она велика, что именно в себе содержит, чем задана и т.д. Вариаций несчётное множество, но ясно одно: эта часть не может быть бесконечно велика, и эта часть не может быть бесконечно мала – т.е., с одной стороны, никто не волен избежать смерти, а с другой – всякому доступен хотя бы произвол мысли. Никаких других ясностей в этом вопросе нет, и тот факт, что свободу не измерить простым взвешиванием на весах качества и количества, традиционно обыгрывается в литературе и прочих искусствах, когда перед нами стараются раскрыть различные «казусы», что нищий, например, свободнее миллионера, и т.п.

По причине относительности свободы жизнь человеческая парадоксальна и трагична. Парадокс состоит в одновременности недостатка и избытка свободы, а трагедия в том, что человеку приходится страдать как от одного, так и от другого аспекта проявления собственной свободы. Сразу же оговоримся: речь здесь не о страдании эмоционального толка, что лежит на поверхности психики и заставляет лить слёзы или биться головой о стену; речь о глубинном диссонансе в мышлении, результирующем в скрытом психологическом дискомфорте и являющемся функциональной предтечей базовых форм философского неуюта (о которых в следующей беседе). Возникают эти страдания как на малой, повседневной шкале, так и в высшей своей форме, когда в досужий и невесёлый час человек задаёт себе два извечных вопроса: зачем я живу и почему я должен умереть. По первому вопросу заметим, что все рассуждения о «смысле жизни» так или иначе сводятся к (бесплодному) поиску в ней «правильного пути», что означает последовательное отсечение путей А и Б в пользу некого пути В, и сам тот факт, что мы усматриваем возможность произвольно перебирать варианты, назначая к реализации какой-то один, говорит о нашей свободе, а проблематичность выбора говорит о её избыточности и вызываемом ею страдании. Однако, при всей неясности цели нашего существования мы, тем не менее, изрядно озабочены его конечностью; с одной стороны, наша озабоченность – биологически обусловленный феномен, а с другой – вторая часть упомянутого страдания, на это раз уже не от избытка, а от нехватки свободы. Дуализм характера человеческой свободы и, соответственно, дуализм человеческого страдания объясняется его, человека, уникальностью в этом мире, его категориальной неприкаянностью. Поэтически говоря, человек страдает оттого, что не всемогущий Бог, и не бездушный камень.

.

Неуют 9

Ветеран Степан Степанов,

Если здраво посмотреть,

Должен поздно или рано,

К сожаленью, умереть.

(С.Михалков)

В прошлые разы, когда мы рассуждали о разнообразии и иерархической природе философского неуюта, некто, возможно, возымел представление о ф.н., как о чём-то штучном, возникающем в реальности в виде экземпляра собственной идеи; «горизонтальные» отличия между отдельными экземплярами предопределены отличиями между условиями их возникновения, а некие основные и общие для всех признаки, характерные для самой идеи ф.н., позволяют располагать экземпляры «вертикально» в определённой иерархической последовательности в зависимости от степени их (признаков) выраженности. Обладая образным мышлением, этот же некто вполне мог нарисовать в своём воображении аналогию в виде рождественской ёлки, украшенной ёлочными шарами. Шары хаотично разнообразны «горизонтально» (на каждом, например, нарисован свой узор), но упорядочены «вертикально», т.е. иерархически – к примеру, чем массивней шар, тем ближе висит к полу. При этом любой из шаров несёт в себе категориальный геном, т.е. абсолютно достаточен как источник информации о категории «ёлочный шар» - его можно снять с ветки, унести в другую комнату, положить под микроскоп и узнать о ёлочных шарах всё, что мы хотели о них знать, наплевав на ёлку с остальными шарами и на то, в каком порядке они на ней висят.

С неуютом, однако, дело обстоит несколько по-другому. Не существует каких-то самостоятельных и разнообразных философских неуютов подобно шарам на ветках; существует один и только один философский неуют – это категориальная сущность, которая не изменяема, не дополняема и не подлежит инстанцированию. Но что же в таком случае мы имели в виду, когда говорили о разнообразии и иерархической природе неуюта? Что ж, друзья, придвигайте свои стульчики поближе, сейчас начнётся

Прежде всего, чтобы лучше растолковать понятие неуюта, нам нужен образ. Кто не способен мыслить образами – тот не философ. Попробуем использовать в качестве образа уже имеющуюся в нашем распоряжении ёлку, слегка модифицировав её. Стряхнём с неё все шары, вынесем на мороз и будем поливать водою из шланга до тех пор, пока она не превратится в ледяной конус. Затем перевернём его вверх ногами, принесём краски и аккуратно раскрасим наш конус в цвета спектра – так, чтобы располагающаяся снизу вершина была фиолетовой, а располагающееся сверху основание – красным, как на рисунке. Готово. Вот эта хрень и есть Его Величество Философский Неуют, далее просто Неуют с большой буквы.

Любая и каждая философская проблема соответствует определённой точке на поверхности конуса. Нахлёстывая собственное воображение, мы вполне способны представить себе философские проблемы в виде череды бледных антропоморфных существ, подходящих к Конусу Неуюта и касающихся его дланью в том или ином месте. (На самом деле проблемы рождаются из Неуюта, а не «подходят» к нему невесть откуда, но ради изящества сравнения давайте закроем на это глаза.) То место конуса, которого коснулась проблема А, мы называем неуютом А. То место, которого коснулась проблема Б, мы называем неуютом Б – и так далее. Поскольку возможных точек прикосновения бесконечно много, то бесконечно много и всевозможных частных неуютов в составе единого Неуюта. При этом различные множества точек одинакового цвета, располагающихся на одинаковом расстоянии от основания, т.е. плоскостные сечения конуса определенного цвета, соответствует множествам однотипных, иерархически равнозначных неуютов. Иерархичность же задаётся близостью к вершине. Чем ниже располагается сечение, тем более проста соответствующая ему категория неуюта и тем большему количеству неуютов она служит основой. Можно сказать, что всякая категория неуюта «содержит в себе» все вышележащие категории, и «сводится» к любой из нижележащих. Для того чтобы всё это было более понятно, давайте последовательно рассмотрим основные цветовые «пласты» или «уровни» нашего учебно-демонстративного конуса.

Самая нижняя, базовая категория неуюта, соответствующая у нас фиолетовому цвету, - НЕУЮТ НЕИЗБЕЖНОСТИ СМЕРТИ. Этот неуют лежит в основе основ любого философского неуюта и является абсолютно самодостаточным, т.е. не зависящем от и не проистекающем из какого-либо другого. Этот первородный неуют «подарен» человеку Богом как следствие ограничения свободы – о чём у нас шла речь в предыдущей беседе – и хорошо знаком любому здравому умом индивиду. Мы не будем останавливаться на достаточно очевидной механике возникновения одного из другого, заметим лишь, что движущей силой здесь мы полагаем нечто родственное шопенгауэровской Воле.

Следующий в иерархии НЕУЮТ НИКЧЕМНОСТИ ЖИЗНИ, соответствующий у нас синему цвету. Обусловленность этого неуюта Неуютом Неизбежности Смерти весьма наглядно проявляется в словах известного литературного персонажа: «Жизнь дана только раз, и прожить её нужно так, чтобы в конце её не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Если бы жизнь давалась не раз, и не два, а бесконечное количество раз, т.е. не существовало бы неизбежности смерти и соответствующего неуюта, Павлику не пришло бы в голову пугать нас мучительной болью – а какая, собственно говоря, мучительная боль по поводу «бесцельно прожитых лет», когда и сегодня, и завтра, и через тысячу лет жизнь ещё только начинается, и никогда не поздно начать жить её «правильно», с «целью»? Однако-с, жизнь действительно одна, и Павлик в своём праве, а неуют никчёмности жизни обусловлен её конечностью, т.е. неуютом неизбежности смерти. Этот неуют «подарен» человеку Богом как следствие избытка свободы – о чём мы, опять же, говорили в прошлый раз. Будь Павлик растением или птичкой в лесу, он не страдал бы от избытка свободы, навязанной ему способностью мыслить, понятие смысла жизни было бы ему неведомо, соответственно неведом и неуют отсутствия смысла, т.е. неуют никчемности жизни.

Далее, зелёным цветом у нас обозначен НЕУЮТ НЕЗНАНИЯ, занимающий весьма широкую зону конуса и обременяющий собою львиную долю мировой философии. Данный неуют в свою очередь обусловлен Неуютом Никчемности Жизни, а проиллюстрировать это можно расхожим выражением «Знал бы прикуп – жил бы в Сочи». В этом выражении акцентировано утилитарное значение знания. Знание прикупа не самоцель, прикуп нужно знать для того, чтобы жить в Сочи, чтобы ездить на Мазерати и чтобы спать с супермоделями. Приоритет утилитарности довлеет над любым актом познания; человек не ищет знания ради знания; знание – дрова в топку прогресса, означай этот прогресс развитие социума или развитие личности. Поэтому, желая знать прикуп, мы всегда желаем этого для того, чтобы жить в Сочи, и – далее по списку. Но «кчёмная» жизнь, если говорить условно, и так прописана в Сочи, проходя в разъездах на Мазерати и в спальнях с супермоделями. «Кчёмная» жизнь совершенна по определению, она не нуждается в прогрессе и, соответственно, в каком-либо знании. Почему лесной птичке не нужен в гнезде интернет, как и знание о том, что это такое? Потому что всё её существование наполнено до краёв предзаданным смыслом, в нём просто нет свободного места, как и неуюта никчемности жизни.

Желтым цветом мы обозначили НЕУЮТ НЕСООТВЕТСТВИЯ. Этот неуют просыпается в нас всякий раз, когда мы сталкиваемся с той или иной не устраивающей нас закономерностью. Совершенно очевидно, что Неуют Несоответствия плотненько сидит на голове у Неуюта Незнания: ведь если бы не было последнего, это означало бы, что нам доступно любое знание, в том числе и знание того, как побороть упомянутую закономерность, или по крайней мере сделать так, чтобы она нас устраивала.

Оранжевым обозначен НЕУЮТ НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ. Строго говоря, Неуют Несправедливости не является самостоятельной категорией; скорее, это подмножество нижерасположенного Неуюта Несоответствия, ориентированное на вопросы «духовного» толка. Вся этика, все философские рассуждения, так или иначе связанные с понятием мораль и иже с ним, принадлежат этому сегменту.

И наконец, венчает конструкцию НЕУЮТ НЕ-СЧАСТЬЯ, окрашенный в красный цвет и также являющийся надстройкой Неуюта Несоответствия. Озабоченные этим неуютом не размениваются на какие-то там повседневно-бытовые закономерности, а заняты поиском некой общемировой гармонии, приведя себя в соответствие с которой, они наверняка обретут счастье. Пожелаем им в этом удачи.

Ну вот, собственно, и всё, дорогие друзья. На этом мы и закончим цикл записей, отражающих наше представление о том, что такое философия в общем виде.

О познании 1

Если бы теория познания имела должную пропедевтику, то вряд ли развилась бы в веках в те развесистые заросли выдумок, которыми является на сегодняшний день. Прежде чем озабочиваться тем, как происходит познание, философствующей части человечества следовало бы задаться вопросом почему, на каком основании происходит познание – и познание ли то, что происходит.

Когда я был ребёнком, я любил смотреть кинофильм «Солярис» режиссера А.Тарковского. Сейчас это шедевр. А тогда считалось заумной и претенциозной безделушкой. В общей сложности я посмотрел этот фильм раз двадцать. Я ездил на противоположные концы города, когда он шёл в тех концах. Я сбегал с уроков, когда он шёл в кинотеатре рядом с моей школой. Взрослые дяди и тёти, плюясь, покидали сеанс, а я, десятилетний, смотрел во все глаза и тащился от восторга – прежде всего, конечно, по причине зашкаливающей эстетики, доступной, как оказалось, даже ребёнку. Но были там и явно философские моменты, смутно тревожившие мой детский разум. В одном из психологически нагруженных эпизодов герой А.Солоницина д-р Сорториус говорит: «Человек создан природой, чтобы познавать её. Бесконечно двигаясь к истине, человек обречен на познание. Всё остальное – блажь». Говорит, казалось бы, очень правильные вещи, в нужном идеологическом духе, героические, прямо сказать, вещи, но при этом выглядит он почему-то не как человек-герой, а как затравленная обезьяна.

Повзрослев, я понял художественно-философскую подоплеку этого эпизода. Д-р Сорториус не верил в то, что говорил, д-р Сорториус всего лишь произносил общепринятое заклинание против страха перед бытием-во-власти. Что такое страх перед бытием-во-власти? Представьте, что вам предложили заглянуть в блюдечко с наливным яблочком, чтобы увидеть в нём ваш завтрашний день. Подумав, вы откажетесь, дабы не увидеть вдруг в блюдечке темноту. Причина вашего отказа есть страх, но не перед темнотой, а перед абсолютной невозможностью предугадать или повлиять на то, что вы увидите. Это и есть страх перед бытием-во-власти.

Бытие-во-власти – единственно возможная форма бытия всего сущего. Бессмысленно задаваться вопросом в какой именно или в чьей именно власти находится бытие. Бессмысленно также задаваться вопросом не властвует ли бытие над самим собою. Во-первых, это всё тупики, а во-вторых уводит в сторону от намеченной темы. Важно то, что человек не просто бытует, а бытует во власти. Именно глубокий и всесторонний анализ бытия-во-власти и должен был послужить пропедевтикой теории познания. Будь сделан такой анализ, возможно и не случилось бы теории познания как таковой. Вслушаемся в слова д-ра Сорториуса: «человек обречён на познание». С одной стороны, это действительно так, и невозможно представить себе обратное, с другой – что-то в этой фразе режет нам слух, не так ли? Слух нам режет плохая сочетаемость героического «познания» и жалкой «обреченности». Как нам исправить ситуацию, как сказать об очевидно неизбежном процессе приобретения человеком всё новых и новых знаний в едином эмоциональном ключе? И выясняется, что позитивный окрас нам здесь недоступен по причине невозможности подобрать героический синоним для «обреченности». Зато наоборот – легко. Есть такое совсем не героическое слово как усвоение, прекрасно исправляющее ситуацию: «человек обречен на усвоение» уже не режет слух, а звучит так, как надо. Почему? А потому что «познают» (в том числе и) то, что определяют к «познанию» волюнтаристски (будучи как бы неподвластными, что невозможно – человек подвластен всегда), а усваивают лишь то, что предназначено властью-во-бытии для усвоения.

Приходим к выводу, что никакого познания на самом деле нет. Соответственно, нет и не может быть теории познания как чего-либо адекватно названного. Но есть усвоение. Можно ли взять и переименовать познание в усвоение без ущерба для содержания теории познания, превращающуюся в этом случае в теорию усвоения? Думается, что нет, по крайней мере не целиком и полностью, не всеохватно, ибо сама манера вынесения суждений без оглядки на фактор бытия-во-власти неприменима в ряде случаев для такого понятия как усвоение. Пожалуй, будет любопытно слегка копнуть на эту тему пару-тройку наиболее известных учений. Но это уже в другой раз.

.

О познании 2

Когда мы в прошлый раз рассуждали о познании, вывод о его невозможности был сделан нами на основе анализа фразы из кинофильма, то есть, как бы взят из воздуха. Само по себе это бы ничего, философия вся из воздуха. Но философия только тогда философия, когда воздух, пошедший на изготовление философского концепта, пропитан запахом пота философа, хорошо потанцевавшего перед аудиторией с бубнами, поэтому нужно бы обосновать невозможность познания более тщательным, а главное – более правильным образом, нежели анализ случайной фразы. Да, невозможность познания ясна нам – вот лично нам - интуитивно, будучи уже готовым продуктом, скомпилированным нашим разумом подспудно и безмолвно неизвестно когда, неизвестно из чего и неизвестно при каких обстоятельствах, но мы таки мним себя не просто мудрецами, а какими-никакими философами. Что отличает «любителя мудрости» от обыкновенного, скажем так, мудреца? То, что философ вещает. Философия – это не только осмысление и понимание чего бы там ни было, но и распространение этого осмысленного понимания. Любое распространение есть ремесло, и как всякое ремесло, оно выстроено на неких правилах, отсюда и рациональное требование к некой «правильности» распространения. Когда дело касается распространения взглядов, идей и т.п., правильность практически равна убедительности. К каким только методам и манерам изложения мысли не прибегают в целях качественного распространения идеи. Но каковы бы ни были эти методы и манеры, все они, будучи прослеженными до основания, всегда полагаются на одно и то же: на личный психофизиологический опыт внемлющего. К каким бы изощренным умозрительным выкладкам мы ни прибегали, мы не сможем, например, распространить понимание недопустимости войны на человека, который не знает что такое боль и смерть. Поэтому убедительность в основе своей практически равна ощущению реальности. Человек понимает и разделяет философскую концепцию в том случае, если полагает её способной «встроиться» в реальность. Попутно заметим, что слово “разделять” в философском лексиконе вовсе не синонимично слову “одобрять”. Нельзя одобрять или порицать философскую концепцию – доколе она таковой остаётся – её можно понимать или нет, поэтому единственно возможным положением вещей здесь помимо «понимает и разделяет» является «не понимает и не разделяет», ибо «понимает, но не разделяет» на самом деле не менее абсурдно чем «не понимает, но разделяет»; если ты что-либо не разделяешь, это значит, что в твоем понимании не существует самого делимого, т.е. как философский посыл ты его не понимаешь. Другими словами, «понимать» и «разделять» применительно к философии суть два трудноотличимых друг от друга аспекта одного и того же действия, а именно поверки реальностью. (Не будем впадать в нудный онанизм прояснения термина реальности, а вполне обойдёмся простецким толкованием «так, как есть».) Чем меньше фантиков в философском рассуждении, чем обнажённей стоящая за ним реальность, тем оно доступней, тем достоверней, тем легче его понять и разделить. Именно поэтому в обосновании невозможности познания мы постараемся использовать прямые ссылки на реальность.

Итак, прежде всего нужно понимать, что мы говорим о познании в наиболее широком смысле этого слова, о том познании, которым принято называть безостановочный процесс приобретения человечеством знаний – именно такого познания и не существует. Что касается познания в более узких смыслах, то мы, разумеется, сохраняем за ним право на существование – везде там, где употребление этого красивого слова оправдано патетикой ситуации. Таким образом, говоря о том, что познания нет, мы вовсе не ставим под сомнение реальность явления, именуемого познанием в широком смысле слова, а всего лишь оспариваем правомерность существования этого слова в подобном значении. Так чем же нам не угодило слово познание, обозначающее безостановочный процесс приобретения человечеством знаний (далее Процесс)? Проблема для нас в том, что характер Процесса – каким мы его видим, слышим, угадываем и понимаем – плохо вяжется со всеми теми пафосными коннотациями, которыми переполнено слово познание. При этом необходимо заметить, что «познание», как предмет исследования, не имеет какого-либо лингвистического якоря, и, говоря о познании, мы говорим на самом деле не о слове из восьми букв, а об общепринятом понятии, выражаемом этим буквосочетанием, и не угодило-то нам, конечно же, не слово, а понятие. Ниже мы вкратце поясним чем именно.

Дело в том, что понятие познания, имея в центре себя именно Процесс, окутано, тем не менее, флером некой героичности и самодостаточности, кардинально искажающим перцепцию Процесса и обессмысливающим таким образом все его исследования. Дело в том, что исследователей познания традиционно не волнует вопрос «откуда», познание для них существует как беспричинная данность. Дело в том, что в рамках понятия «познание» Процесс мыслится одним из видов человеческой деятельности, наделённым, подобно прочим деятельностям, таким атрибутом, как произвольность: захотел – познал, захотел – не познал; хочу – познаю то, хочу – это. Дело в том, что познание мыслится волюнтаристским отъёмом знания у т.н. природы: «пришёл, увидел, познал», между тем как гораздо более релевантным действительности, с нашей точки зрения, был бы девиз «понюхал и подобрал». Мы настаиваем на том, что познание есть расширение общего образа существования живой материи, качественно отличающее живую материю «человек» от прочей. Кошки, собачки, клопы, тараканы, баобабы, кактусы, люди – всем нужно размножаться и кушать, чтобы персистировать как вид, однако людям сверх того необходимо и познавать. Человек вне Процесса – нонсенс, именно вовлечение в Процесс сделало человека человеком, а не изготовление орудий труда, явившееся следствием первого. Поэтому познание для человека является составной частью жизнедеятельности и, подобно прочим аспектам жизнедеятельности, начисто лишено такой атрибутики, как управляемость; прекратить познавать человек столь же не в состоянии, как и прекратить дышать. Подобно тому, как муравью назначено властью-во-бытии (далее Власть) таскать палочки в муравейник, человеку назначено этой же властью «познавать». Вы можете представить себе человека, свободного от познания? Не можете; такой «человек» должен был бы либо быть мертвым, либо лишенным рассудка, т.е. по факту являться либо трупом, либо животным, но никак не человеком, ибо познание, как мы уже заметили выше, является «человекообразующим» фактором. Человек разумный есть человек познающий.

Человек познает не потому что хочет, а потому что не может не познавать. Человеческое познание не есть промысел человека, но есть промысел Власти, создавшей человека познающим. Познание для человека прежде всего конституциональное бремя, а не умственная деятельность по произволу, и именно это, похоже, не принимают в расчет исследователи познания. Кабы не так, разве ж народились бы на свет все эти трансцендентности, имманентности и вещи-в-себе, не говоря уже о феноменологических редукциях? Какая была бы надобность во всех этих и множестве прочих химер, если бы в головах исследователей присутствовало четкое понимание того, что Процесс является промыслом Власти, и все «вещи в себе» - это всего лишь то, что не включено Властью в Процесс. Этого понимания было бы достаточно, чтобы в исследовании познания как такового поставить точку. И это было бы правильно, ибо всё, что следует за этим не только есть фантазия чистой воды само по себе, но и делает таковою всё то, что на него тем или иным образом ссылается.

Ценность философии, между тем, не в фантазиях, какими бы пригожими они ни были. Ценность философии, на наш взгляд, в нахождении правильных способов обращения с реальностью и – в том числе – определение её границ. Используя для сравнения расхожий штамп, можно сказать, что мы находимся в песочнице, из которой нам никогда не суждено выбраться, и задача наша не в том, чтобы «исследовать» пустоту за пределами песочницы, даже не подходя к ним, а научиться видеть эти пределы, что не всегда просто. В следующий раз поговорим об этом более подробно.

.

Снова о философии

Вряд ли найдётся причастный к философии современник, кто причастился к ней по тем же причинам и на тех же основаниях, что и праотцы сабджа. У праотцов было примерно так: какой-нибудь Аристохрен сидел у себя в Древней Греции, разглядывал пятерню и думал:

«А вот интересно: моя рука – это я или не я? Надо полагать, что я, коль мне доступно её чувствовать. А вот моя нога. Я тоже могу её чувствовать. А вот другая рука. А вот другая нога. Я также их чувствую. Выходит, я не один, меня много?»

Приблизительно так начиналась философия – с вопросов, которые нынче могут показаться идиотскими. Знаменательны, однако, не вопросы, а то, что древние философы обнаруживали их в самих себе и в окружающем мире спонтанно, не прилагая для того никаких целенаправленных усилий. Человек, спросивший у себя, почему день сменяет ночь, уже метил в философы. Поэтому справедливо будет сказать, что философия в древности самозарождалась.

Другое дело сейчас. Вот, скажем, профессиональный философ Изя Рубинштейн, окончивший филфак МГУ во второй половине 20-го века. Или, скажем, философ-любитель Витя Быкунов, привыкший порассуждать о закономерностях жизни за бутылкой портвейна. Разницы между ними никакой. Оба они – наши современники, и оба они – философы по призванию. Именно. Философы по призванию. В то время как Аристохрен сотоварищи – философы по предназначению.

Абсолютно неважно, что призвало Изю и Витю к философии. (Да-да, и Витю тоже. Необходимо понимать, что философия – всего лишь особый статус мысли, будь она простецкой, или, наоборот, заумной.) Важно то, что круг философских вопросов, в который вовлекли себя Изя и Витя – у каждого из двух он, разумеется, свой – располагается совсем в иной мотивационной плоскости, нежели у Аристохрена. И если мотивом у древних выступает едва ли не физическая необходимость – их философия суть вынужденное позиционирование себя в бытии, – то современники, давным-давно забыв бытие (привет, Х.), причащаются к процессу философствования опосредованно, через произвольный интерес.

Но интерес интересу рознь. Кто-то воспринимает причастность к философии как своего рода челендж, возможность доказать себе и/или кому-либо ещё свою способность к рафинированному образу мысли, присущему великим умам; кому-то искренне интересно разбираться в различных умопостроениях; ну, а кто-то, возможно, видит в причастности к философиии некий социальный потенциал.

И вот, анализируя и сравнивая различные мотивации, мы неожиданно открываем для себя чёрный ход к пониманию существа философии. (Тут же могут спросить: а зачем идти к её пониманию чёрным ходом? Что ж. Затем, что проходя им, мы – возможно – увидим некоторые давние философские вопросы с тылу, и, вооруженные свежестью взгляда, попробуем таки найти на них ответы.)

Но для начала определим существо философии. Которое, как бы странно это ни выглядело, поддаётся определению гораздо легче самой философии. Традиционным образом существо философии, если говорить упрощенно и в самом общем виде (а о нём только так и следует говорить), понимается как попытка ответа на вопрос «Как оно есть?» Альтернативное же понимание – тот самый чёрный ход – на место вопроса «Как оно есть?» ставит вопрос «Зачем оно мне?»

Это, разумеется, глубоко субъективистский подход. Который, тем не менее, имеет не только право на существование, но и лучшие из перспектив, в свете того, что на самом раннем этапе отказывает философии в ложном для неё качестве научности. Здесь будет уместным краткое пояснение. Дело в том, что наука всегда коллективна, в то время как философия всегда индивидуальна. Любая научная дисциплина – муравейник, воздвигнутый тысячами работяг; муравейник коллективно осязаем, и в этой осязаемости инвариантен. Любая философская доктрина – музыкальный шлягер за авторством такого-то. У шлягера может быть множество аранжировок и огромное количество фанатов (адептов). Но при этом шлягер коллективно не осязаем, каждый из фанатов осязает в нём что-то своё, наверняка отличное от того, что осязает автор. Именно отсутствие коллективной осязаемости удерживает практическую ценность философии возле нуля.

Я слышу скептический вопрос: «А что ты понимаешь в данном случае под осязанием, тем паче под коллективным осязанием?» Прежде, чем ответить, хочу предупредить: впредь я не собираюсь всякий раз усердствовать в подобного рода разъяснениях. Будет достаточным сообщить, что я весьма продуманно отношусь к своим текстам и стараюсь использовать в них те интуитивно понятные лексические формы, что лучше всего соответствуют контексту, в котором я собираюсь их употребить. Считаю полемической беспомощностью досадную – не сказать более – привычку иных оппонентов цепляться за словарные значения слов; именно ей обязано своей куцей бесплодностью большинство философских дебатов. Следует знать и помнить: слов мало, мыслей много. Поэтому, прежде чем мудро язвить автора уточняющими вопросами, бывает полезно немного подумать, что именно может означать то или иное слово или выражение; в большинстве случаев ответ найдётся сам. Для тех, кто с этим не согласен, нет смысла читать мои тексты.

That said, я всё же поясню значение «коллективного осязания» примером. Группа людей из двадцати человек стоит вокруг вкопанного в землю железобетонного столба. Девятнадцать из них, будучи опрошены по протоколу, дадут одинаковые ответы. Да, этот столб не является полым, внутри него такой же бетон, как снаружи. Да, этот столб весьма тяжёл. Нет, его не вырвать из земли голыми руками. Да, можно убиться насмерть, если стукнуться, разбежавшись, об него лбом.

Вот это вот единство по протоколу, девятнадцать одинаково заполненных анкет, знаменуют собой факт коллективного осязания столба. В то же время в группе присутствует альтернативно одарённый человек, который не считает, что столб тяжёл и т.д., демонстрируя тем самым индивидуальное осязание данного столба.

Применительно к философии не существует коллективного осязания. Коллективно осязаются столбы, но не абстрактные рассуждения отдельно взятого индивида. Поэтому, возвращаясь к существу философии в форме вопроса, можно придти к выводу, что «как оно есть?» плохо подходит на эту роль, потому как в ответе, каким бы он ни был, маячит неоправданная коллективность – как, впрочем, и в самом вопросе. Традиционного философа не интересует «как оно есть для меня?», его интересует «как оно есть вообще». При этом он вполне наивно полагает, что имеет физическую возможность адекватно судить о чём-либо «вообще». В то время как презумпция подобного рода допустима в отдельных случаях, в целом она, разумеется, ошибочна. Никто не знает как оно «есть вообще», когда существо вопроса лишено материальной основы, того самого коллективно осязаемого муравейника, куда всегда можно притащить свою веточку, и коллегам по цеху не взбредёт в голову сказать, что ты притащил её не по делу.

Что? Традиционные философы не настолько глупы, чтобы всего этого не знать? Возможно. Но тогда придётся признать все великие философские труды беллетристикой, а их авторов – т.н. ненадежными рассказчиками (см. помойку Википедию). В противном случае свой материал им следовало подавать под грифом «имхо». Декарт, например, должен был написать как-нибудь так:

«Я мыслю – значит, существую. Но это я. У меня нет абсолютной уверенности в том, существует ли мой сосед Жак, и уж тем более у меня нет уверенности в том, что он мыслит»

Кто бы стал читать далее? Никто. А ведь это куда правдивее, чем оригинал. Читают, тем не менее, именно оригинал. (Хороший, кстати говоря, пример того, что людей в большей степени интересуют нелепицы, нежели истина.)

Никто не знает как оно «вообще». Не знал, не знает и не будет знать никогда. («Доказательству» этой ясной как день данности зачем-то посвящен капитальный философский труд. Одна из тяжких компульсий традиционной философии – сизифов труд по обоснованию основ.) И при этом, тем не менее, предмет философии всегда принадлежал и продолжает принадлежать домену «вообще».

.