Нецензура

Глава 1

Нецензура,

или Чужие-дети растут быстрее

Каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

В данном случае – эпиграф.

На углу свора молодняка упоённо пинала кого-то то ли седого, то ли, на беду свою, от рождения беловолосого.

Дело близилось к развязке – даже при тусклом вечернем свете Олег увидел кровь. Брезгливо скривившись, поспешил пройти мимо, подняв руку к лицу и демонстрируя действующий градатор, подмигивающий тёмно-синим "глазом": я – ваш, я – молодой…

Если кто из увлечённого молодняка и заметил его, обратил внимание, то не стал отвлекаться от "дела". Иди, свети градатором, мы с тобой лет через шесть поговорим.

Олегу было двадцать девять.

Интересно, а по сколько этим, из своры? Может, лет через шесть и с ними "поговорят" так же…

Думать не хотелось и страшно было оглядываться.

Раньше такого не было - чтобы прямо на улице. Считалось, что это работа цензоров, а не забота общественности. Цензоры хотя бы осуществляют свою деятельность на законной основе. Но вот, наконец, и общество решило активно включиться в процесс собственного омоложения, оказывая посильную помощь полномочным органам…

За спиной кто-то истошно завыл.

Олег дёрнулся и побежал, обречённо понимая, что бежит не в ту сторону.

***

Возрастной ценз ввели не они. Они просто пришли на всё готовое, сформированное за пару десятков лет до них людьми, которых теперь уже почти наверняка нет. Потому что они сами ввели жёсткий ценз. Сами были цензорами. И сами стали нецензурой.

А ещё они привили потомкам одну очень простую и жестокую мысль.

Старость преступна. Более того, она аморальна.

Интересно, что испытывали первые цензоры, подходя всё ближе и ближе к порогу тридцати пяти?

- Они боялись, - сказал Олегу отец.

- Ты так говоришь, потому что боишься сам?

- Я так говорю, потому что они боялись меня.

Олег был Львовичем, и рядом с отцом Львом казался себе котёнком.

Раньше.

До Ценза.

А потом всегда молодой отец переступил Порог, и Олег ощутил себя котом. Почему-то до обидного помойным.

***

Говорят, причиной стало перенаселение.

Новые миры и пространства, пригодные для жизни, не открылись человечеству; ресурсы планеты, включая подачки доступного ближнего космоса, становились всё очевиднее недостаточны для обеспечения всех.

А люди продолжали тупо размножаться.

Начавшаяся война не исправила положения. Быть может, потому, что война подразумевает в первую очередь соперничество в количестве всё тех же ресурсов. У кого больше металла, больше топлива, больше продовольствия… И всё это безудержно растрачивается, а восполнять практически нечем, а люди остаются людьми. То есть скотами с обострёнными инстинктами самосохранения и размножения.

Нет, какой-то плюс в войне всё же был – потери. Концентрационные лагеря? Военнопленные? Да вы с ума сошли! Всех – в печь! На удобрения.

Но война однажды кончилась, а люди остались. Слишком много людей. И с прежним тупым упорством занимались они любовью, сексом, просто грязно трахались – суть одна: их снова становилось всё больше.

И молодые яростно бросились в политику, стремясь скинуть с вершин власти гнездящееся там старичьё, которое цепляется за свои изрядно затянувшиеся жизни, не желая думать о судьбе человечества в целом.

Молодые были силой, а потому смогли очень скоро стать властью.

Они не учли одного – старость не только преступна, но и неизбежна.

Не стоит зарекаться от сумы, тюрьмы и желания жить.

***

- А ну-ка стой! – вырос на пути у стремительно приближающегося Олега один из своры.

И не думая замедлить движение, Олег коротко съездил зелёному юнцу по зубам, опрокинув его на спину.

- Цензорат! – крикнул он, демонстрируя обернувшейся своре жетон. – Пошли все вон!

- Этот тоже? – спросил, нагло щурясь, широкоплечий здоровяк в потёртой кожанке, пиная замершую на тротуаре жертву.

- Этот пойдёт со мной! – цедя слова сквозь зубы, произнёс Олег. – А теперь все продемонстрировали мне градаторы – и пошли вон!

Жетон цензора всё же помог – особенно в сочетании с рукой, выразительно сунутой за отворот куртки. Помявшись, молодняк нехотя показал отметки градаторов на запястьях. Судя по оттенкам меток, каждому не более восемнадцати-двадцати. А значит, вполне возможно, что лет через шесть они вот так же, не таясь, будут убивать на улице сегодняшнего цензора.

- Вон! – напомнил Олег.

И свора с ленивой самоуверенностью удалилась, то и дело оборачиваясь и громко хохоча над чем-то.

"Седой" на тротуаре по-прежнему не двигался. Крови было столько, что строить предположения о возрасте потерявшего её было бессмысленно. Правая кисть пострадавшего в месте, где полагалось находиться градатору, была вывернута и ободрана, лоскут кожи страшным браслетом болтался на запястье.

Обругав себя идиотом, Олег склонился над лежащим. Как раз вовремя, чтобы уловить хриплый вздох, заставивший содрогнуться изломанные рёбра. Спустя несколько долгих секунд человек понял глаза на своего избавителя.

- Знаешь, сколько мне лет, цензор? – с трудом ворочая языком и едва шевеля губами, спросил он и неожиданно засмеялся, а после и закашлялся, брызгая каплями крови на протянутые к нему руки.

- Откуда мне… - успокаивающим тоном начал Олег, но его перебили.

- Две пятерки. Пять и ещё пять, цензор… - седой для верности дважды продемонстрировал растопыренную пятерню.

- Пятьдесят пять? – естественно не поверил Олег. Его отцу было на девять лет меньше – столько просто не живут. Если конечно какой-нибудь сердобольный цензор не будет каждый раз отгонять от подлежащего сокращению пережитка свору самоуправничающего молодняка. Но Олег всерьёз подозревал, что едва ли кто из коллег стал бы вмешиваться в подобной ситуации.

- Завидуешь? – безуспешно стараясь подняться, спросил седой, умудряясь не отпустить взгляд собеседника.

- Сочувствую, - ответил Олег, подхватывая старика под руки и рывком помогая встать.

Тот едва сразу же не упал, охнув от боли, но каким-то не иначе чудом удержался на ногах.

- Идём со мной, - приказал Олег.

- Зачем? – ухмыльнулся кровавым месивом губ Седой. – И куда?

- Там тебе помогут, - не стал конкретизировать цензор. Один из центров принудительной эвтаназии располагался неподалёку. Всё будет гуманно и на законных основаниях…

- Купдеграсы херовы, - усмехнулся седой, но возражать и спорить не стал – хромая и охая, пошёл в указанном направлении.

- Как-как? – удивился цензор.

- Укакаешься, - как-то невозможно быстро приходя в себя, заявил спасённый. – Тебя какое слово удивило?

- Первое, - охотно подсказал Олег, предполагая, впрочем, что смысл этого первого едва ли приятнее второго.

- Про "удар милосердия" слышал? Coup-de-grâce, значит, это самое и есть, - охотно объяснил седой.

- Когда добивают, чтобы человек не мучился? – предположил цензор, с удивлением отмечая, что подобное определение ему и его коллегам, наверное, подошло бы, не будь столь созвучно с куда менее приятным слуху словом.

Седой остановился, изображая на разбитом лице работу мысли, словно желая противопоставить её работе кулаков недавних своих обидчиков.

"Которые, кстати, не далеко ушли", - подумал Олег, собираясь поторопить спутника.

- Не, ты не прав, молодой. Не совсем прав, - заговорил между тем седой, поворачиваясь к собеседнику лицом. – Не добивают, чтобы человек не мучился, а убивают, чтобы не мучиться самим.

- А какая разница? – удивился Олег.

Седой только отмахнулся и вдруг резко выбросил вперёд правый кулак.

Мучиться Олегу не пришлось – это был нокаут. Или правильнее - coup-de-grâce?

***

Ингу он встретил восемь лет назад, и ей уже тогда было тридцать.

Юный цензор влюбился без памяти, напрочь забыв, как мало времени им отпущено, даже если ему и удастся завоевать сердце неприступной красавицы.

Не удалось.

С каждым прожитым годом свет, излучаемый градатором на запястье женщины его мечты, становился всё бледнее, словно тая вместе с обычно радостной улыбкой, вспыхивавшей на губах и в глазах у неё, ослепляя и дразня Олега.

А однажды, явившись в Цензорат, он не встретил её. И не решился задавать вопросы. Только вернувшись с дежурства домой, провыл в подушку всю ночь.

- Не уберёг? – спросил отец. Слухи о попытках сына "подкатить" к красавице-коллеге доходили даже до запертого в четырёх стенах Льва Всеволодовича.

Тогда Олег впервые кинулся на отца с кулаками. И отгрёб по самое не хочу, хотя, наверное, именно этого и хотел. Единственное, на что не решился тогда – попросить отца добить его.

Чтобы не мучился.

Оказалось, что мучиться всё-таки лучше, чем вообще ничего.

Олег отлеживался почти неделю под пристальным присмотром отца – бывшего врача. Хотя, врач – это, наверное, навсегда.

- Я тебя поломал, я тебя и сошью, - криво усмехался Лев Всеволодович, то ли цитируя кого-то, то ли просто шутя таким мрачным способом.

Поломал сына он, надо признать, основательно. Но с не меньшей основательностью и собрал обратно.

- Иди, играй, - сказал устало Лев Всеволодович, отпуская вновь способному самостоятельно передвигаться Олегу тяжёлую отеческую затрещину.

И Олег пошёл. В Цензорат. Что-то соврал про потасовку в подворотне с группой неизвестного молодняка и изъявил желание немедленно приступить к исполнению обязанностей…

Звонок отца застал его перед самым выходом на дежурство.

- Ты всё-таки на работе… - узнав голос сына, как-то странно произнёс Лев Всеволодович и отключился. Разочарованное: "Не доделал…" - перед короткими гудками на том конце провода Олегу, наверное, послышалось.

Цензор недоумённо пожал плечами, положил трубку и вышел на маршрут.

Когда через сутки он вернулся домой, отца там не было. Не было и на следующий день. И на следующий…

Ту, первую ночь Олег провёл без сна, с обидой и непониманием пялясь в низкий тёмный потолок. Слёз не было. Был страх. И вовсе не потому, что его отца боялись, и теперь, наверное, стоило бояться и ему. Он боялся однажды встретить во время патрулирования человека без градатора и узнать в нём того, кто, улыбаясь, говорил:

- Я тебя поломал, я тебя и сошью.

Потому что ломать тогда предстояло бы уже ему – работа такая. И этого человека ломать, которого не посмеет признать, и себя, которому не посмеет признаться…

А сшивать будет уже некому.

***

Профессия врача практически отмерла даже раньше введения возрастного ценза. Человечество как-то разом и дружно пришло к выводу, что не стоит вмешиваться в "естественный ход вещей".

Результатом стали несколько вспышек эпидемий, атаки добровольных линчевателей на зоны строгого карантина, снова эпидемии…

И – всё.

Больные тихо умирали, выздоравливающие тихо жили, приобретая иммунитет. В итоге человечество парадоксальным образом стало лишь здоровее, а проблема перенаселения, в очередной раз, лишь острее.

***

Олег медленно приходил в себя. Помогала боль, обжёгшая правую руку в области запястья.

- Как ты себя чувствуешь, цензор? – спросил, возникая в поле зрения, седой.

- Это и был купдеграс? – вместо ответа поинтересовался Олег, борясь с головокружением и ощупывая кончиком языка на удивление целые зубы. Странно, ему ведь показалось, что удар пришёлся именно по зубам.

- Сам ты купдеграс, - ухмыльнулся седой, опуская какой-то кровоточащий лоскут в скляночку с жидкостью голубого цвета, тут же изменившей цвет. Седой ещё какое-то время полюбовался реакцией, раздражённо сплюнул, попав аккурат в розовеющий раствор, в котором плавно опускался на дно…

"Градатор", - узнал Олег.

"Мой градатор", - понял он мгновение спустя, сопоставив увиденное с болью, впившейся в правое запястье.

- Ну и как? – поинтересовался цензор.

- А хрен его знает, - пожал плечами седой. – Учти, тебе через весь город идти без этой штуки, - экспериментатор тряхнул склянку с плавающим в розоватой жидкости градатором. – Как думаешь, дойдёшь?

- А хрен его знает, - в тон ответил Олег, пожимая плечами.

Собеседник на миг скрылся с глаз, а потом цензор ощутил второй за день удар. Странно, но ему снова показалось, что ударили по зубам. Наверное, потому что они ощутимо клацнули, прежде чем их обладатель вторично потерял сознание.

***

У введения Ценза оказалось достаточно противников – и тех, кому было за, и тех, кому немного оставалось до. Но были и такие, кому было откровенно по, и было их много, и именно наличие этой аморфной массы позволило активистам протолкнуть Ценз на голосование в Совет Регуляции.

А когда стало окончательно понятно, что Ценз неизбежно будет введён, "старики" развязали войну.

Детоубийственную.

Она была недолгой, та война. Но она была. Именно тогда сторонники Ценза из числа сверстников Олегова отца начали бояться Льва Всеволодовича. Впрочем, кому какое дело было до его отчества.

Он был Лев.

Они же были правы. Во всяком случае, считали себя таковыми. И – боялись его.

Девизом развязавших войну было: "Я тебя породил, я тебя и убью". Про "поломал-сошью" не было и речи.

Ещё молодой тогда Лев Всеволодович от души "ломал" сверстников, после чего сшивать их было бесполезно. Ему даже прозвище дали – Старик.

А потом они проиграли эту войну.

И юному Старику вживили новехонький градатор, отмерив отпущенные ему на жизнь годы и предупредив, что дольше – ни-ни. Градатор, пройдя оставшиеся части радуги, всё равно погаснет, и однажды на тёмной улице тебя встретят молодые и сильные и не увидят света на твоей руке. И кто-то из них окажется сильнее, или же их будет просто больше, и тогда…

- Я понял, - ответил Лев-Старик и покинул помещение милосердного к проигравшему, но пока ещё достойному жизни отщепенцу, Цензората.

Выйдя на ночную улицу, он долго боролся с соблазном вырвать светящийся в темноте имплантат. Слишком уж он велик был, этот соблазн – пройти через мрак улиц, плевав на агрессивную жестокость молодых стай…

Дома его ждал сын.

Лев шёл через ночь, неся на руке клочок не нужного лично ему света.

Перед ним, где уважительно, где трусливо, расступался молодняк, к которому он не хотел себя относить. Он знал наверняка – его боятся. Всегда это знал.

***

- Почему Цензорат? – удивился тринадцатилетний Олег решению отца.

Лев Всеволодович, отмерявший уже три десятка лет, только усмехнулся.

- Что охраняешь, то имеешь, - пояснил он. – Охраняешь молодость…

- Умрёшь молодым? – предположил Олег, не чуждый простейшей логике.

- Дурак, - пожал плечами отец. – Молодым надо жить. Долго и счастливо.

И повёл сына в Цензорат.

Потом были два года жёсткого тренинга, где будущего цензора натаскивали на охоту.

А потом – жетон и право убить каждого, чей градатор больше не излучает света молодости.

Но появилось ещё и право не делать этого, данное самому себе вместе с тем, первым пугающим правом, предоставленным другими.

А ещё два года спустя отец, улыбаясь, показал Олегу свой умирающий, давно уже фиолетовый градатор и спросил, глядя в глаза:

- Что будешь делать, цензор?

- У тебя ещё есть время! – словно оправдываясь, проговорил Олег, не замечая, как пятится невольно от этого человека, обречённого на последний год жизни. – Всё ещё может измениться!

- Старость преступна, мальчик мой. Тебя ведь этому учили, прежде чем вручить жетон цензора?

- Но ведь можно жить вечно молодым! Ты же сам говорил…

- Это не я. Это сказка про Питера Пэна, Олег. Всего лишь сказка.

- А я верю! – горячо зашептал Олег, находя в себе силы приблизиться и схватить за плечи уставшего ждать отца. – Даже в Деда Мороза…

Они оба засмеялись – истерично, глупо. Не слишком свежая уже шутка про то, как заходит Дед Мороз к празднующему Новый год цензору…

***

Олег пришёл в себя от холода. Держась за голову, со стоном поднялся и обнаружил себя на набережной.

- С-сволочь! – процедил он с чувством.

На правом запястье обнаружилась ослепительно белая марлевая повязка, наличие которой заставило ощутить себя беспомощно голым. Перед глазами вспыхнула картинка: опускающийся на дно склянки градатор… "Дойдёшь?" – "А хрен его знает".

Олег с тоской огляделся, потом внимательно обшарил свои карманы. К его удивлению, жетон цензора оказался на месте. Хотя, что толку от него без капли света на запястье?

- Эй, ты!

"Началось", - подумал Олег. Место он уже узнал. До ближайшего отделения Цензората, а равно и до дома было безнадежно далеко.

- Руки подними! – потребовал всё тот же голос, наводя цензора на мысль, что сейчас же всё и закончится.

"Добьют, чтобы не мучиться… Купдеграсы херовы", - подумал он ещё, прежде чем обернуться к приближающейся развязке.

В лицо глянули стволы двух автоматов, по ушам ударил лязг передергиваемых затворов.

Осознав, что терять уже нечего, Олег не стал бросаться навстречу готовым вырваться из стволов пулям. С каким-то самого его удивившим облегчением он засмеялся и сказал:

- Зато я видел Деда Мороза…

Члены расстрельной команды заинтересованно ждали продолжения. Их было трое: двое с автоматами, а ещё один в шаге позади них держит в руке сигарету, не спеша поднести её ко рту.

- Вот, - Олег продемонстрировал перебинтованную руку. – Подарок, - добавил, чувствуя, что никак не может остановиться, наговориться, что слова сами льются из него – бессмысленные, ненужные… - А жить-то, оказывается, можно вечно…

Курильщик, обходя стрелков, жестом заставил их поднять стволы к небу. Наверное, посчитав, что, не смотря на бессчётное число сияющих на небе крохотных градаторов, оно очевидно старее болтливого цензора.

- Что охраняешь, то имеешь?

Огонек тлеющей сигареты только мешал смотреть, искажая черты склонившегося над Олегом человека. Лишь отчётливая сетка морщин подсказывала, что мужчине очевидно за сорок. Или он просто часто улыбался прежде…

Нет, он улыбался и сейчас – так невозможно знакомо.

- Приходит как-то Дед Мороз к цензору – и давай отнимать у него подарки…

***

Самым странным было то, что, не смотря на перенаселение, улицы городов были непонятно пустынны.

Да, были периоды, когда всё оказывалось переполнено, и яблоку было не то что негде упасть, ему взяться-то было неоткуда. Миллионные толпы, переполняя собой улицы и площади, какое-то время дружно топтали тех, кто не устоял на ногах…

А потом человеческое море внезапно мельчало, отступая, пропадая, прячась…

И – невозможная пустота.

И – ощущение, что людей давно уже не больше, чем нужно, а напротив – значительно меньше. Очень страшное ощущение.

Но редкие действующие телеканалы покажут кадры давок на улицах соседних городов, стран, материков – и всё становится на свои места. И всем снова становится очевидным: нас по-прежнему слишком много; нас по-прежнему надо убивать.

И вот уже рвущиеся наверх молодые задают вполне резонный, на их взгляд, вопрос: "А не ужесточить ли Возрастной Ценз?" И не задумываются особо, что же будет, когда они сами достигнут порога, за которым – ничто.

***

- Изначально Ценз составлял сорок лет, - объясняли готовящемуся сменить их молодняку корифеи-цензоры, неумолимо приближающиеся к грани.

Объясняли – и вздыхали, вспоминая.

- Но почему предел так сильно сократили?

- Потому что вас слишком много, - говорили "старики", в ближайшей перспективе подлежащие истреблению, оценивающе окидывая взглядом аудиторию. И каждый "старик" на определенном этапе приходил к выводу, что ещё полгода назад он мог пройти сквозь толпу этих, слушающих его пока молодых и остаться в живых, не дав никому из них и малейшего шанса. Но сейчас, пожалуй, никаких шансов нет уже у них самих.

"Посмотри, старина, на любого щенка – он шустрее тебя и злей…"

- Почему же вы ввели возрастной Ценз? – удивлённо спросил однажды Олег у своего наставника. – Проще же…

- Избиение младенцев? – усмехнулся грустно цензор, догадавшись, что имел в виду молодой ученик. – Потому что вы – будущее, а мы, как ни крути – прошлое. И потом – вдруг среди истреблённых младенцев окажется Спаситель?

- Или – а вдруг не окажется? – кинул кто-то реплику из зала.

Большинство рассмеялось. Помрачнел только сам цензор, ведший урок.

"Почему вы не убиваете младенцев?"

"А вдруг среди них окажется Спаситель?"

Или все же – "А вдруг не окажется?.."

***

- Инга, я люблю тебя!

- Олег, глупый мальчик, мне остался год до Ценза.

- Я уберегу тебя!

- Глупый мальчик… Я не люблю тебя.

- Это не важно!

- А что – важно?

- Я люблю тебя.

- Ты себя любишь, Олежек. Просто боишься в этом себе признаться. И поэтому признаёшься мне.

- Я…

- Головка ты, Олег. От чего – выбери сам.

Она любила обижать его. Быть может, потому, что любила его. А не себя, как он. И боялась в этом признаться.

И однажды она просто не появилась в Цензорате.

А потом отец – мечущийся в четырёх стенах Лев, - спросил у Олега: "Не уберёг?.."

***

- Что это?

Ему объяснили. Это – заброшенная подземка. Они ютились в навсегда ставших и даже, кажется, вросших в рельсы вагонах. И изредка выходили наружу…

"На свет", - как сказал один из сопровождавших Олега, но тут же запнулся. Выходили они обычно ночью. Или это тоже – на свет?

- Вы ведь не отпустите меня теперь? – спросил Олег у своего то ли конвоя, то ли почётного эскорта, призванного уберечь дорогого гостя. Оценив число обитавших на этой ветке людей, гость отлично понимал, что обратного пути нет, но решился всё же уточнить. – Ведь не отпустите?

- А ты сам? Уйдёшь? Теперь? – усмехнулся сопровождающий.

И было ясно, что он имеет в виду не "сможешь", а "захочешь ли?".

- Ладно, думай пока, - неожиданно произнёс второй автоматчик, до того всю дорогу молчавший, а после оба конвоира растворились в скоплении людей, из которых мало кто не переступил ещё "порог сорока".

Лев Всеволодович - если Олегу не показалось там наверху, и это действительно был он, - затерялся в толпе "стариков" сразу же, как только они спустились под землю. Его многие узнавали – окликали, здоровались…

И – не боялись.

Им, собравшимся здесь, бояться уже нечего.

Свой порог они перешагнули.

Олег оглянулся. Он отлично помнил путь, которым его вели, и едва ли заблудился бы, вздумай вдруг вернуться.

"А ты сам? Уйдёшь? Теперь?"

И главное не "сможешь ли", а – "захочешь?".

Кто-то, неслышно приблизившись сзади, положил ему на плечо руку.

- Чувствуешь, как сильно постарел?

И отец явно имел в виду не себя.

На плечи Олегу обрушилась тяжесть не собственных без малого тридцати и даже не сорока шести отца.

Гораздо больше. Гораздо тяжелее.

***

Пусть старость преступна. Но только наказание за неё вовсе не смерть, что придёт в итоге. Молодость – вот самая страшная кара за будущий непоправимый проступок.

И важно – успеешь ли ты искупить грядущую свою вину?

***

- А кто вам вообще сказал, что людей слишком много? – вкрадчиво спросил один из "стариков" – в свои неполные сорок уже абсолютно седой, всеми называемый уважительно Деичем. Что это за отчество такое странное, и как звали на самом деле отца этого типичного представителя "нецензурщины", Олег очень скоро перестал гадать, отчаявшись найти правильный ответ.

- Так вы же и сказали, - пожал плечами цензор. – Не мы это начали. Мы так – эпигоны, диадохи…

- Сволочи вы, молодой! – с чувством выдохнул Деич.

- На себя посмотри, старый!

- А ты мне ещё жетон покажи!

- Ты свой-то давно припрятал?!

- Ах ты!..

- Прекратить! – прозвучало словно выстрел. Причём, выстрел не в воздух и не поверх горячих голов, а прямо в собравшуюся толпу. На удачу. Кому не повезёт. Кого, значит, бог пошлёт…

- Да ладно, Лёвушка, - залебезил перед так вовремя вернувшимся Львом Всеволодовичем Деич. – Мы же по-свойски…

Отец молча вытянул Олега из плотной толпы слушателей и поволок за собой, как провинившегося щенка.

- Поубивал бы, да? – отпуская загривок… то есть, ворот сына, спросил Лев Всеволодович. – Всех. А потом и себя.

Олег согласно кивнул - что-то такое приходило ему в голову во время беседы с болтливым провокатором Деичем.

Некоторое время шли молча, обходя толкущийся, ворочающийся, устраивающийся поудобнее народ – места в остановившихся давно и навсегда вагонах хватало далеко не всем.

- А это правда, - встрепенувшись, задал вопрос Олег, - что людей-то и не много вовсе?

- Людей всегда мало, - согласился Лев Всеволодович. – Настоящих-то…

Спросить: "А я – настоящий?" – не повернулся язык. Слишком уж страшил откровенный ответ.

- Куда ты меня ведёшь? – поинтересовался Олег вместо этого.

- К старейшинам, - последовал лаконичный ответ, вызвавший справедливое удивление: как? Есть и старее?..

- А они – настоящие люди? – выдал Олег, изрядно развеселив отца.

- Нет, блин! Мумифицированные! – ответил тот, утирая слёзы, выступившие от смеха. – Кстати, очень хотят про твоего Деда Мороза услышать.

- Это какого? – не понял сразу цензор. – Из анекдота?

- Нет, - резко посерьёзнел Лев Всеволодович. – Про седого мудака, что у тебя градатор удалил.

- Да старый дурак какой-то, - растерялся Олег. – Мало ли таких? – спросил и сам прикусил язык.

Встретить седовласого, свободно бродящего по улицам, в благодарность бьющего своего спасителя-цензора и непонятно зачем удаляющего у него градатор? Это даже звучит нелепо!

- Его в последнее время многие видят, - пояснил Лев Всеволодович. – Или их, - добавил, подумав, чем окончательно сбил Олега с толку.

***

Слишком много людей.

Кому это выгодно? Кому выгодно, чтобы большинство – абсолютное и подавляющее, - было в этом слепо уверено? В том, что их слишком много?

Тем, кому чего-то не хватает? Так ведь люди не проблема – их можно обмануть, использовать, в конце-концов, просто не ставить в известность…

Какое-то тайное общество мизантропов планетарного масштаба. Вариант, конечно, если бы не одно "но". Они же мизантропы – какое, к чёрту, у них общество? Они же друг дружку, в первую голову, и перегрызут.

Вариант третий, фантастический.

Чужие.

Деды Морозы… Борода из ваты, в руках – автоматы.

Или, если хотите, в лапах - мирный атом. Тоже в рифму.

Слишком много людей…

Это ж додуматься надо было!

***

На углу, в свете чудом уцелевшего фонаря, свора молодняка упоённо пинала кого-то то ли седого, то ли, на беду свою, от рождения беловолосого.

Олег остановился.

С тоской посмотрел на свою правую кисть, обмотанную бинтом.

До Цензората – пара сотен метров. А там – новый градатор, который безошибочно определит твой возраст и сообщит о его "допустимости" коллегам. Там – безопасность, спокойствие, а с утра – очередное патрулирование, во время которого он будет отлавливать таких же "блондинов", какого поймали и лупят сейчас пьяные от вседозволенности юнцы…

- А ну-ка, оставьте Дедмороза в покое! – крикнул Олег, стараясь вложить в голос максимум уверенности в том, что ему дозволено отдавать подобные приказы.

Свора дружно обернулась на голос и внимательно изучила его обладателя тупыми холодными взглядами. Задержала глаза на забинтованном запястье – и расплылась в хищных лыбах.

- Подарки уже у нас! Иди сюда! – позвали.

Олег не тронулся с места. Он с ужасом наблюдал, как за спинами агрессивно настроенного молодняка невозможно легко поднимается только что не подававший признаков жизни седой.

Дед Мороз…

И Олег побежал – навстречу растерявшимся юнцам, мимо них, легко разбрасывая в стороны трусливых хищников, которые скорее уж падальщики, - чтобы успеть остановить хищника другого, настоящего…

Не успел.

"Блондин", обладавший на удивление малыми габаритами, непринуждённо дёрнул на себя двоих ближайших недавних мучителей – да так, что те буквально переломились пополам. Потом шагнул в сторону, пропуская Олега мимо себя и склоняясь над третьим, не успевшим вскочить после рывка цензора.

Кровь…

Олег бросился снова, стараясь не обращать внимания на чудовищную алую маску, заменившую "Деду Морозу" лицо. Почему-то было совсем не страшно.

Было весело.

И радостно.

Он встретил настоящего врага. А люди здесь не при чём, и старость вовсе не преступление…

Потом был удар в лицо.

И мрак.

***

- Бред, - категорично заявил Старший Цензор. – Нет никаких чужих.

- Но вы же видели трупы! Как люди могли сотворить такое?! – доказывал Олег, обречённо понимая, что всё бесполезно.

- Старики распоясались, - подтверждая его худшие опасения, уверенно заявил Старший. – Значит, вместо цензуры они получат террор. Только и всего.

Олег беспомощно обвёл взглядом Совет Цензоров – орган, пришедший на смену Совету Регуляции. Никто не поверил ему. Быть может, потому, что почти каждый здесь – в шаге от Порога? И каждый уже решил для себя, что и сам будет всеми средствами бороться за каждый день После? Рвать, ломать…

"Они ведь не уйдут добровольно, - понял Олег. – Сейчас они убивают стариков. Потом точно так же станут убивать молодых".

Замкнутый круг.

Коротко кивнув, Олег покинул зал Совета.

В зале Совета стоит круглый стол – и половина членов Совета в любом случае повернута спиной к тому, кто обращается к ним. Это тот же замкнутый круг.

***

На руке в обрамлении заживающих шрамов невесело подмигивал градатор, словно вопрошая подло и зло: "Хочешь, подскажу, сколько тебе осталось?"

Олег знал это и без "таблицы интенсивности". Вчера ему исполнилось тридцать, и сегодня цензор был вдребезги пьян. Тридцать? Значит, свечение градатора всё отчетливее переходит из синего в фиолетовый спектр. Очень скоро, каких-то пять лет, и фиолетовый станет почти чёрным, а после угаснет – и всё.

"Кто придумал эту дрянь? – подумал Олег, брезгливо изучая светящееся пятнышко на запястье. – И ведь перед вживлением они чисто белые. А потом – красный, оранжевый, жёлтый… И никогда не ошибаются. Семь по пять. Каждый охотник желает знать… Нет! Каждый охотник желает жить, жрать, жарить жаркое, запивая замечательно звонкой, злой, забирающей голос, голубой, гадкой, стылой, свежей, с сахаром, солью, спиртом, содовой ф… ф-ф… фодой!"

Олег рассмеялся, шокировав встреченных коллег. Решив не оставлять этого так, остановил растерянных его поведением двоих молодых цензоров и, заговорщически подмигнув, спросил:

- Слыхали анекдот? Приходит Дед Мороз к цензору – и давай отнимать у того подарки…

Молодняк, не дослушав, поспешил ретироваться, сославшись на занятость.

Олег смеялся им вслед.

Ему было их жаль. Градаторы на запястьях мальчишек сияли на грани между зелёным и голубым.

***

- Как вы там уживаетесь? – спросил у отца Олег. – В таком-то количестве?

Лев Всеволодович оценивающим взглядом окинул давно покинутую им квартиру. Удовлетворённо хмыкнул, не заметив каких-либо разительных перемен.

- Ты не ответил, - напомнил Олег.

- Ну, вы же здесь как-то уживаетесь, - устраиваясь в когда-то любимом кресле, заметил Лев. – А вас значительно больше.

Олег упрямо тряхнул головой.

- Мы тут сражаемся. Убиваем. Умираем. А я был у вас. Вы каким-то образом уживаетесь.

Лев Всеволодович неожиданно рассмеялся.

- А это вроде фестиваля, - произнёс он, стирая улыбку с лица, но не гася её во взгляде.

- В смысле?

- Ну, как тебе объяснить? – Лев замялся, подбирая нужные слова. – Собирается большое число людей, объединённых общностью интересов, увлечений. Музыка там, литература… И им хорошо вместе. Но длится мероприятие всего несколько дней. Знаешь, как тоскливо бывает в последний день?

Олег отрицательно мотнул головой.

- И я не знаю, - неожиданно согласился Лев Всеволодович. – Но читал. Записи смотрел… Там же яблоку негде упасть – сплошные люди. Кого-то из девчонок на плечах держат. "Груша" с морем палаток и выпивки вокруг пары дюжин гитар. Фантасты эти безумные – в Харькове, Москве… И с каждым годом их всё больше, всё теснее… Уже кажется – всё! Сейчас они возненавидят друг друга. – Отец Олега вдруг спрятал лицо в ладонях. – А они улыбаются, представляешь? И через год собираются снова. И каждый раз бывает последний день, который хочется продлить до бесконечности… Нет, не последний даже – тогда уже все разъезжаются. Слёзы, хохмы, воспоминания, прощания… Предпоследний день, когда все ещё вместе – вот чтобы он не кончался никогда, вот чего они все хотят…

- К чему ты это рассказал? – сухо спросил Олег.

- У нас, там, в подземке… - Лев Всеволодович отнял ладони от лица и нервно, несолидно как-то хихикнул. – У нас там этот самый предпоследний день. И он всё длится, длится – и так не хочется, чтобы он когда-нибудь кончился.

- Это надоест, - уверенно заявил Олег. - Вы станете кидаться друг на…

- Ты не понял! – крикнул, вскакивая, Лев Всеволодович. – В том-то всё и дело, что завтра всегда последний день! Уже завтра! Каждый раз завтра – последний день, понимаешь, Олег?

- Это же страшно… - пробормотал, отступая, цензор, с фиолетовым светом градатора на запястье.

- Дурак, - устало отмахнулся его собеседник, начиная мерить комнату шагами. – Это прекрасно, Олежек, когда последний день только завтра…

Лев Всеволодович застыл у окна. Олег с удивлением заметил, как подрагивают плечи отца.

***

Карательная экспедиция городского Цензората поначалу казалась бессмысленной – "добыча" исчислялась единицами, безвольно сдающимися на милость победителей, устав выторговывать у жизни дни.

Никакого сопротивления.

А потом пропала связь сразу с тремя группами. Брошенные на помощь подкрепления в двух случаях также канули в никуда. От третьей команды пришёл невнятный радиосигнал. В истошном вопле удалось различить только, что радирующий ранен, и его кто-то настигает.

Кто-то, кого цензор назвал Дедом Морозом.

И было что-то ещё – про отобранные подарки…

Тщательное обследование направлений, в которых были посланы пропавшие группы, позволило выявить места "вероятной" гибели исчезнувших.

"Вероятная" – термин официальных отчетов. У очевидцев никаких сомнений не оставалось.

- Господи… столько крови… - шептал кто-то рядом с Олегом, падая на колени в приступе рвоты.

Тел не нашли. Того, что можно было бы назвать телами.

- Цензор! – окликнули Олега.

- Да, старший?

- Что ты там говорил на Совете? Про Дедов Морозов?

И ему пришлось повторить свои выкладки про чужих. Разумеется, опять только перед Советом.

- Вы ведь понимаете, цензор, что об этом не стоит знать всем?

- Разумеется.

Ему наконец-то поверили.

Но было поздно.

***

Чужие напоминали седых мужчин небольшого роста. Действовали они всегда однотипно. Сначала появлялись на глаза группам молодняка, намеренно провоцируя юных дураков на агрессию. Подставлялись "под удар". А когда свора, опьянённая пролитой кровью, обретала уверенность, что жертва мертва, "Деды Морозы" вдруг, словно напитанные чужой злобой, поднимались.

И убивали.

Всех. Выживали единицы и всегда случайно. Или не случайно – если, конечно, Чужие ставили перед собой цель запугать людей.

- Или спровоцировать вас на ответную, более масштабную агрессию, - предположил во время очередной встречи с сыном Лев Всеволодович.

Олег не преминул поделиться этой версией с Советом Цензоров, но найти решение проблемы это не помогло.

Простая статистика случаев контактов с "блондинами" позволяла сделать вывод, что на территории города чужих не меньше девяти. При этом максимального предела не было – их могли быть и сотни, и тысячи. А ведь сведения об аналогичных случаях поступали и из других населенных пунктов, просачивались через немногочисленные средства массовой информации.

Попытки Совета увещевать, успокоить буйный молодняк, жаждущий мести, ни к чему не привели. Сам факт внешнего сходства чужих со стариками порождал предсказуемые выводы относительно того, чьих рук это дело.

И снова агрессия.

И снова кровь.

***

- Видел на днях твою Ингу, - как бы невзначай, словно мимоходом, заметил однажды в беседе с сыном Лев Всеволодович.

- Она не моя, - напрягся Олег, мгновенно наглухо замкнувшись. Даже непроизвольно руки на груди скрестил, вызвав сочувственную улыбку на лице отца.

- Она не спрашивала о тебе, - "успокоил" сына Лев. – Это я так… Думал, тебе стоит об этом знать… Однолюб.

И не было никакого смысла бросаться на отца с кулаками. И с поцелуями-объятиями-благодарностями кидаться к нему тоже смысла не было.

- У вас там всё тот же фестиваль? – мрачно осведомился Олег. – Предпоследний день?

Лев Всеволодович неопределенно хмыкнул в ответ и смолчал. И ушёл. Словно всё, что хотел, уже сказал.

"Как она уцелела?"

"Как? Она уцелела?"

"Она уцелела…"

Олег тысячи раз прокручивал эти фразы и обрывки в голове, но ни одна из них не отменяла брошенного несколько лет назад всё тем же Львом-отцом.

"Не уберёг?"

Хотелось выйти на улицу, встретить "Деда Мороза" и от души навозвращать ему подарков…

***

- Купдеграсы, - спокойно произнёс кто-то, выступая навстречу патрулю цензоров. – Херовы, - добавил на всякий случай, чтобы окончательно прояснить ситуацию.

Мужчина лет пятидесяти на вид, с непокрытой головой, убелённой ослепительной чистоты сединой. Странноватого оттенка глаза скользнули по градаторам на запястьях цензоров.

Видя, как с пол-оборота завёлся на неприятное созвучие один из коллег, Олег с удивлением подумал: откуда у Чужого такое чувство юмора? Да ещё и знание французского в придачу…

Надо было что-то делать, пока горячие кровью коллеги не начали, на свою беду, убивать этого…

- Стойте! – прикрикнул на товарищей Олег.

На него оглянулись с явным непониманием.

- Он не тронет нас. Он не сможет, пока мы сами…

"Дед Мороз" оскалился, демонстрируя странной формы зубы – и метнулся к ближайшему цензору…

Олег не успел даже испугаться толком, как всё уже было кончено. Изломанные, разорванные в клочья тела в лужах крови. И Чужой, утирающий со сморщенной физиономии ту же кровь.

И ещё он, Олег.

Живой.

И ни страха, ни злости, которые, мгновенно вспыхнув, даже не успев толком проявиться, погубили его недавно живых спутников, а лишь жуткое ощущение, что так и должно быть.

- Мы учимся, цензор. И у вас тоже, - прошипел коротышка. – Знаешь, насколько велика информативность обмена эмоциями во время прямого контакта? Вы же полностью раскрыты – особенно в бою.

- А… вы?

- А мы вас закрываем.

Олег выстрелил, не думая. Без злобы, без страха, без эмоций, информативность которых так чудовищно велика. Просто из той пустоты, которой он сейчас был, в окровавленную морду Чужого вырвался слиток абсолютно безразличной смерти.

Так же, не испытывая ровным счетом никаких чувств, кроме опустошённости, Олег разрядил в "Деда Мороза" один за другим три магазина, превратив подобие человеческого тела в кровавые ошмётки и лохмотья.

И только тогда позволил себе выдохнуть:

- Ненавижу!

И только тогда возненавидел по-настоящему.

***

- Как ты выжил, цензор?

Олега передёрнуло от тона допрашивающего. Подумал даже, что, будь он Чужим, заряда ненависти, полученного от навязчивого собеседника, хватило бы, чтобы порвать в клочья мир.

- Ты думаешь, нам ничего не известно о твоих связях с "нецензурой"?

Олег рассмеялся бы в лицо дознавателю, если бы не было так больно. Цензорат не церемонился даже со своими. Что не сделал Чужой, с лихвой наверстали коллеги, самозабвенно мутузившие Олега почти два часа.

Связи с "нецензурой"… Олег скосил заплывший глаз на привязанное к подлокотнику правое запястье, тускло мигнувшее в ответ фиолетом градатора. Помимо того, что среди "нецензуры" был его отец и любимая женщина, появилась ещё одна связь – цензору самому недолго оставалось до Порога.

Похоже, допросчики поняли, что бить его нет смысла, и, если и срывались, то исключительно для своего удовольствия, а не для пользы дела.

- Как ты убил Чужого?

- Спокойно, - усмехнулся Олег и вдруг понял, что случайно нашёл единственное подходящее слово. – Я убил его спокойно.

Продолжение допроса он не запомнил. Он думал. О ненависти юных к "старикам", занимающим их место под солнцем. О тщательно и долго культивируемой ненависти. И о том, что кому-то эта ненависть на пользу. Молодняк перебьёт "стариков", а потом к сворам пьяных от крови, возбужденных и злых юнцов выйдут Чужие…

Что произойдёт дальше, Олег прекрасно себе представлял. Видел.

- Не нужен Возрастной Ценз, - произнёс он, вогнав в ступор дознавателя.

- Что?!

- Эмоциональный ценз… Ненависть бесполезна и бессмысленна. Их не остановить так – они питаются нашей злобой. Они…

Лицо допрашивающего оказалось совсем рядом.

- Ты слишком много знаешь о Чужих, цензор, - прошипел он. – Откуда бы такие знания? А?

Потом его снова били. Олег ещё пожалел, что он не Чужой…

***

Правоохранительные органы отмерли почти одновременно с врачами. Не было ни судей, ни прокуроров, ни следователей-дознавателей, не рыскали по улицам сыщики, не следили за порядком участковые инспектора. Не было смысла – потому что и порядка не было и не будет.

Только ценз. Остальное не имеет значения. Если ты не смог выжить, значит, ты не нужен – так зачем же тебя защищать и за тебя кого-то карать? Людей и без того слишком много.

Разумеется, не стало и тюрем с изоляторами. Олега, недолго думая, заперли в какой-то из кладовых Цензората.

Там он и пережил появление парочки Чужих. Там его и нашли сотрудники соседнего Цензората, прибывшие проверить, отчего пропала связь с Центром.

- Тебе сильно повезло, парень, - сказал старший группы, обыскивавшей помещение, сочувственно изучая многообразие повреждений, полученных Олегом от благодарных коллег, а вовсе не от кровожадных "Дед Морозов". – Остальных-то вовсе в клочья… - добавил командир, уверенный, что собеседник тоже стал жертвой нападения.

Не было официального дознания, не было дела, не было протоколов – только кровоподтеки, вывихи, раны…

Олег кивнул – повезло. Обошёл вместе со своими спасителями помещения, полюбовался на залитые кровью полы-стены-потолки и убедился, что и впрямь – повезло.

- Тому, кто успел запереть за тобой дверь, можно было бы орден дать, - заметил старший. – Если бы… Короче, никто больше не выжил.

Судя по степени погрома, дольше прочих держались старшие – из тех, кому через год-два уже светила цензура. Молодняк порвали сразу, не перевернув ни одного стула. Верхушка же, похоже, поначалу ещё держалась – опыт, спокойная уверенность в себе… Но и их вывели из себя – не хватило выдержки цензорам, захлебнулись бесшабашной молодой злостью, замешанной на страхе.

- Жить будешь? – поинтересовался у Олега старший спасатель.

Олег кивнул и поспешил выйти из залитого кровью помещения.

- Оклемаешься когда, - крикнули вслед, - иди к нам. Северо-Западный Цензорат, ближайший к вашей конторе. У нас сейчас каждый человек на счету…

Только добравшись домой, постояв под душем и завалившись на сочувственно скрипнувший диван, в полудрёме уже Олег вспомнил эту последнюю, брошенную в спину фразу. И всё равно не сразу понял, что же она значит.

Каждый человек на счету?..

***

- Он так и сказал?

- Да. Каждый человек на счету, - повторил Олег, следя за отцом.

Лев Всеволодович, замерев на фоне оконного проёма, молчал, обдумывая услышанную новость.

- Дети вы дети, что же вы сделали… - произнёс он наконец, сутулясь и привычно уже пряча лицо в ладонях.

- Это не мы придумали Ценз. И не мы решили, что людей слишком много.

- Но вы согласились с этим.

- Ты сам привёл меня в Цензорат, - холодно напомнил Олег. – Помнишь? Что охраняешь, то имеешь…

Лев Всеволодович, подняв лицо, поймал глазами колючий взгляд сына.

- Я видел в тебе нового цензора. И, надеюсь, вижу его сейчас. Не жестокого молодого убийцу, а…

- А опытного, уверенного, зрелого убийцу? – подсказал Олег, внутренне готовясь встретить любую атаку оскорблённого им человека.

Лев Всеволодович не ударил. Напротив, отпрянул, словно ударили его самого. Но, присмотревшись, успокоился, хотя и продолжал коситься на сына с опаской.

- Не будь ты моим сыном, я решил бы, что ты один из этих… Дедов Морозов, - вздохнув, произнёс Лев Всеволодович. – Ты очень умело провоцируешь на ненависть. Как это делают Чужие.

- Ты много их видел? Чужих? – спросил Олег и вздрогнул, когда отец кивнул.

- Они пришли к нам.

- Каковы жертвы? – напрягся Олег, вспоминая Ингу, виденную мимоходом среди людей, теснившихся на ветке подземке. – Она?.. Кто выжил кроме тебя?

- Никто не погиб, - сразил его ответом Лев Всеволодович. – Среди нас много тех, кто разменял пятый десяток. Мы не умеем уже так ненавидеть.

- Как мы?

- Как это нужно им.

Лев Всеволодович считал, что Чужие не зря приняли облик стариков – учитывая наличие Ценза и неприязнь молодняка к переступившим Порог. А ещё отец поделился странным открытием и не менее странным предположением.

- Я видел изображения "Дедов Морозов".

- Я их вживую видел, - пожал плечами Олег.

- Нет! Я о другом. Фотографии в старых газетах, кадры из архивов новостей… Лица руководителей различных уровней, которые никогда не пересекаются в одном кадре – слишком уж схожи внешне. Два президента, несколько министров – но непременно в разных, редко контактирующих друг с другом странах, в разное время. А ещё директора всякие, вояки в звёздах… И от всех – зло. Много зла, мало ли – в зависимости от масштаба.

- Сколько же их было таких – одинаковых с лица?

- Слишком много, Олежка. И, боюсь, их станет больше…

- Когда меньше станет нас, - понял цензор.

- Когда меньше станет вас, - согласился Лев Всеволодович. – Мы, "старики", умрём сами. А вот вас, молодых, которых пока ещё слишком много…

- Каждый человек на счету, - вспомнил Олег.

Каждый. Человек…

***

- Инга, я люблю тебя…

- Мальчик… - женщина усмехнулась – признающемуся ей в любви "мальчику" уже тридцать лет. Но ему ещё нет тридцати пяти… - Олег, у нас нет будущего. У тебя его нет.

- Почему?!

- Тебе до Порога ещё пять лет… мальчик.

- Так что же?..

Её ладонь легла ему на губы, обрывая злой и непонимающий, неосторожный крик, а глаза указали туда, где среди людей, переросших Ценз, замер, опасно насторожившись, Чужой. Немного красноватые глаза скользнули по лицам, безошибочно остановившись на возбуждённом Олеге. Спустя несколько секунд чужак уже стоял прямо против цензора, нахально и вызывающе пялясь.

- Купдеграс, - сплюнули без всяких эмоций бледные, старческие губы. – Все вы купдеграсы.

- Сколько тебе лет, дедушка? – усмехнулся Олег, успевший совладать с собой и успокоиться до полного безразличия. Не было ни злобы, ни страха – та же пустота, что однажды помогла убить одну из подобных тварей…

Негативная мысль человека отразилась на лице чужого хищным оскалом предвкушения. Из толпы "стариков", бесцеремонно распихивая их, вышли ещё три "Деда Мороза" и замерли поблизости, ожидая порции ярости.

Они просто стояли и ждали, тупо таращась на Олега.

"Если бы они так смотрели не на меня, а на Ингу…" – вдруг подумал цензор.

Женщина всё ещё оставалась рядом и так же выжидательно смотрела Олегу в лицо, очевидно боясь, что вот сейчас он взорвётся, и твари получат долгожданный заряд злобы, и…

А потом Инга протянула руку к его лицу и изумлённо прошептала:

- У тебя седой волос… Мальчик…

Чужие разочарованно отступили и вскоре скрылись в толпе.

А не юная уже, но по-прежнему прекрасная женщина рыдала на груди влюблённого в неё "мальчика", в чьих волосах серебрилась седина.

***

Вид болтающегося у Олега на шее жетона не удовлетворил охранника на входе. Взгляд очевидно смущённого, но безмерно гордого своей ролью парня лет семнадцати то и дело скользил по серебру ранней седины в висках стоящего перед ним.

- Позвольте взглянуть на ваш градатор, цензор, - запинаясь, потребовал охранник.

Пожав плечами, Олег поднёс запястье к самому лицу юнца. Ещё усмехнулся про себя этому жесту – словно для поцелуя руку протянул… Наверное, поэтому и не заметил сразу разительной перемены в парне – глаза того зло сузились, лицо побледнело, а рука метнулась к кобуре.

- Согласно Постановлению Комитета Безопасности Расы, со вчерашнего дня Ценз снижен до тридцати лет! Вы подлежите удалению…

Молодой явно недавно был принят на службу – отсутствие опыта сказалось, сыграв с ним злую шутку. Или стреляй – или говори.

Олег выстрелил первым, когда оружие юнца только-только покинуло кобуру. Что значит "удаление" на языке теперь уже бывших коллег, Олег знал прекрасно. Равно как и то, что концлагерей и тюрем в этом мире не предусмотрено.

Тюрьма для старика – его тело.

А потому – жми "delete"…

Удалить? Да.

Бросаясь в ближайший проулок, Олег краем глаза успел заметить одного из "Дедморозов" и сбавил скорость – Чужой шёл к зданию Цензората, а значит, у молодняка сейчас достанет проблем и помимо его, Олега, поимки.

Хотя, кто ж его будет ловить? В свете последнего постановления новоявленного Комитета?

Delete – и всё.

Удалить?

Да.

А ловить – это, извините, не наш профиль.

***

Требование Олега немедленно отвести его к старейшинам Лев Всеволодович встретил понимающей усмешкой и категорическим отказом. Даже не интересуясь причинами сыновней активности.

А может, знал. Или догадался.

- Это же ненормально! - Рубил руками воздух Олег под сочувственным взглядом отца.

- Снизили ценз?

Бывший отныне цензор мгновенно затих. Словно кто спустил воздух – и теперь усталый и мятый мячик ждёт, что его всё же пнут, но никто уже не хочет, никому-то он уже не нужен.

- Тридцать? – предположил проницательный Лев Всеволодович.

Новый кивок в ответ.

- Теперь ты один из нас. Старик, - грустно улыбнулся отец.

Олег поморщился. Неприязненно и даже, наверное, брезгливо коснулся виска, где, он знал, пробиваются серебряные ниточки.

- А в тридцать семь не кровь, - да что там кровь! – и седина испачкала виски не так обильно, - то ли пропел, то ли проговорил Лев Всеволодович. Олег не знал, о чём там ещё речь шла в явно цитируемом отцом тексте, но почему-то ему сделалось обидно.

- Отведи меня к старейшинам, - упрямо повторил он свою просьбу.

- Ты не пройдёшь через подземку, - по-прежнему отрицательно качнул головой отец.

- Почему это?! – вскинулся Олег. – Вы ввели собственный ценз? Не ниже тридцати пяти?

- Ты ведь именно это хотел предложить старейшинам? – вкрадчиво поинтересовался Лев Всеволодович, приподнимая за подбородок лицо сына и заглядывая в норовящие ускользнуть глаза. – Ценз? Чтобы не ниже?

- Да! Раз уж сами вы… Или вы уже?!

- Дурак, - вздохнул разочарованно отец. – Мы бы уже давно это сделали.

- И что же мешает?

- Молодые сегодня вы, - словно отрезал Лев Всеволодович.

- А как же – я тебя породил, я тебя и…

- А ты? Ты породил кого-нибудь? Сегодняшние молодые тупо и зло размножаются, а после так же тупо и зло живут. А ты?

- А что я? Я…

- Головка ты, Олежка. Ты не понимаешь. Мы не можем убить будущее – не имеем права!

- Их убьют и без вас, отец! – оскалился Олег, словно уже сейчас был готов порвать глотку любому, кто хоть на день моложе его. – Чужие убьют их – а вы вымрете сами! Надо что-то делать! Бороться! Драться за жизнь, пусть даже и убивая! Веди меня к старейшинам!

- Ты не пройдёшь через подземку, - повторил Лев Всеволодович. – Там Чужие. Которым не хватает только твоей молодой злости, чтобы порвать нас в клочья. Того, что кипит в тебе сейчас, им хватит с головой, чтобы поотрывать головы всем нам. Я не пущу тебя туда.

- А куда же мне тогда?.. – потерянно спросил Олег, вновь сдуваясь подобно дырявому мячику. – Я же совсем один.

Лев Всеволодович пожал неопределённо плечами и ушёл. На прощание вставил в проигрыватель диск, зациклив единственную фразу неизвестного сыну певца: "Чёрен волос, да седа под кожей грудь…".

Олег хотел было пойти следом, но остался, тупо вслушиваясь в повторяющуюся раз за разом строчку. Уронил взгляд на градатор. Зло обозвал себя "фазаном" и выключил "музыку".

В дверь постучали.

Ещё почему-то подумал, открывая: "Приходит к цензору Дед Мороз – и давай у него подарки отнимать…"

На пороге стоял Чужой.

Олег посторонился.

Беловолосый, словно и не сомневался, что так и будет, шагнул внутрь. Прошёл в гостиную, удобно расположился в любимом кресле Льва Всеволодовича, проигнорировав недовольную мину Олега, и процедил с удовольствием:

- Купдеграсы… Херовы.

- А сами кто? – устало поинтересовался Олег.

- Ваше будущее, - не задумываясь, ответил Чужой. И, кивнув на фиолетовую звёздочку градатора на запястье хозяина квартиры, спросил: - Фазан?

- Филин, - хмыкнул Олег. – Это ведь тебя я тогда? Спас?

Гость оскалился.

- Не меня, - прошипел. – Их. Тех. Молодых. Зелёных…

- Сколько тебе лет? – поинтересовался Олег, пытаясь угадать сам – по морщинам, седине… Хотя, всё равно ведь Чужой – кто ж их разберёт? Может, он "охотник"? А то и вовсе - "каждый"…

Наверное, Чужой угадал его мысли. Думать, что тот их прочитал, Олег не хотел.

- Считай, что я охотник, человек. Ты – фазан, филин ли… А я охотник. Сейчас я тебя спугну – и отрою огонь.

- А мне не страшно.

- А это плохо. Но я подожду. И однажды ты испугаешься. Пусть не за себя…

- Значит, есть и каждые? – перебил Олег, успев удивиться разговорчивости "Деда Мороза". – Ты – "охотник". А где ваши "каждые"?

Беловолосый часто-часто заморгал – словно собирался заплакать.

- Ты пугаешь меня, фазан, - произнёс он, наконец, с каким-то даже уважением.

- Я сейчас ещё и огонь открою.

Гость излишне резко поднялся, чем, впрочем, Олега нисколько не удивил, и проследовал к двери.

- Такие, как я, - бросил Чужой от порога, - ваше будущее.

И ушёл.

"Охотник, - подумал Олег. – Напуганный охотник, не способный нажать на курок. Они боятся. Боятся за своих "каждых"…

За своих?..

Олег, пошатываясь от внезапно навалившейся усталости, приблизился к проигрывателю. Запустил тот же диск.

- Чёрен волос, да седа под кожей грудь… - с готовностью повторил исполнитель с птичьим прозвищем.

Они боятся за "каждых". И говорят, что они – будущее…

Они не чужие. Они – цензоры. Охотники. Каждые…

***

- У тебя есть дети, Инга?

Он встретил её у выхода из подземки. Спуститься, помня слова отца, Олег не решился, не желая ставить под угрозу жизни людей, ютящихся под землёй. Но никто не мог запретить ему ждать. Они ведь всё равно выходят, наплевав на риск встретить патруль цензоров.

И он дождался.

- Почему ты спрашиваешь? – удивилась женщина.

- Да или нет?

- Сын. Лет на десять младше тебя… - растеряно ответила Инга, никак не ожидавшая подобного разговора. – Я не видела его… Давно уже не видела.

- Он родился… - Олег запнулся, подбирая слова. – Нормальным?

- Это ты ненормальный! – вспыхнула Инга, порываясь уйти.

- Я не о том! – попытался удержать её Олег. – Он не был… седым?

- У тебя комплекс? Ты хочешь поговорить об этом? – женщина взглядом скользнула по нитям седины в висках Олега. – Внизу есть хорошие и психологи, и психиатры…

- Да вам самим всем лечиться надо! Чужие же – дети! Они – "каждые"! Или "охотники"…

Инга осторожно высвободила руку их Олеговой хватки.

- Ты за этим меня ждал? Ты сам – как чужой. Успокойся, Олег, иначе рядом с тобой станет опасно находиться.

- Почему?

- Потому что твои "охотники" будут следовать за тобой по пятам – и убивать всех, кто окажется рядом. Ты будешь чем-то вроде постоянно заряженного аккумулятора и одновременно катализатора агрессии… Лучше не подходи к людям, если не хочешь им зла.

- А к тебе?

- А я - не человек?

Очень хотелось сказать: "А ты – богиня", - или что-то в этом роде… Но после бездарно глупого разговора подобные признания прозвучали бы скорее издевательски.

- Прости. Ты – человек. Самый для меня…

- Я пойду?

- Да, конечно…

Женщина направилась обратно к подземке. Неспешно, словно ждала чего-то.

- Я люблю тебя, Инга! – крикнул Олег вслед, чувствуя, что неудержимо краснеет.

Она ничего не ответила. Даже не обернулась. Но она слышала. Наверняка слышала. Он видел, как она вздрогнула…

От подземки навстречу женщине брёл чужой. Заинтересованно глянул на Ингу, не обратившую на него, впрочем, внимания. Перевёл взгляд на Олега. И ухмыльнулся. Понимающе так… Подождал, пока они останутся с Олегом наедине, приблизился.

- Ты испугаешься, филин. Обязательно испугаешься…

Олег коротко, без замаха ударил чужого в лицо. И удивился тому, что ничего не почувствовал при этом. Разве что, стыд.

- Как конфетку у ребёнка… - буркнул он, равнодушно поворачиваясь к чужаку спиной.

Сзади раздался обиженный плач.

- Как конфетку… - ускоряя шаг, бормотал себе под нос Олег, стараясь хоть немного заглушить непрекращающийся вой за спиной. – У ребёнка… Так же непросто.

Он начал понимать, почему отец и старейшины против встречного Ценза.

Будущее.

Крикливое, слезливое, буйное, бурное, обязательно жестокое. Но – будущее.

Их будущее.

Отнять у ребёнка конфетку, быть может, и просто. А если жизнь? У ребёнка?

За спиной продолжали плакать. Олег заткнул уши…

А после круто развернулся и пошёл назад. К зарёванному беловолосому чудовищу.

- Ну, что ты, маленький? Всё будет хорошо…

***

Олег шёл к зданию Цензората. Наверное, слишком уверенно шёл – никто из молодых не решился заступить ему дорогу.

Только у самого входа совсем зелёный ("Или – жёлтый?" – подумал ещё Олег) вояка предпринял попытку остановить "старика".

- Здесь Цензорат, - словно извиняясь, словно напомнил жёлто-зелёный, неуверенно теребя клапан поясной кобуры.

Олег демонстративно провёл пальцами по седине у себя в виске. Задумчиво изучил лицо юнца, – мальчишка же совсем! – после чего оттеснил его с пути и двинулся вглубь здания.

- Ты всё равно не выйдешь! – крикнул вслед растерянный незадачливый страж.

Олег не обернулся.

- Куда? – спросили его уже внутри.

Олег бросил взгляд на запястье вопрошающего. Усмехнулся.

- Не "куда", - произнёс. – Ты должен спрашивать: "Где?".

- Почему? – насупился цензор.

- Не "почему". Не "куда", - раздельно проговорил Олег, сверля юнца взглядом и заставляя пятиться. – Где. Ты должен спрашивать: "Где?".

- Что – где?! – вспыхнул цензор.

- Где сидит фазан, - выдохнул Олег, легко обезоруживая собеседника. – Фазан, филин, фламинго…

Парень растерянно хлопал ресницами и, казалось, готов был расплакаться. Когда Олег сунул отобранный пистолет себе за пояс, предчувствие грядущих слёз лишь усилилось.

- Ты не выйдешь! – кричал вслед Олегу привязанный к стулу цензор. – Фазан чёртов!

Олег, не оборачиваясь, усмехнулся. Бросил взгляд на свой градатор.

Фазан, филин, фламинго… Феникс? Забавная такая птичка – если верить, умела восставать из пепла.

***

- Смело, - похвалил Председатель недавно созданного Комитета Безопасности Расы.

Всего Комитет включал дюжину здоровых молодчиков с небесно-синими градаторами на запястьях. Настороженные, мрачные, – они сидели у круглого стола, с опаской следя за незваным гостем.

"Сидят, - думал Олег, с напускной беззаботностью устраиваясь в одном из свободных кресел – прежний Совет Цензоров был более многочислен. – Сидящие. Посаженные… Нет, именно – сидящие. Задами за троны свои держатся…"

- Смело, но глупо, - развил мысль Председатель Комбеза, выглядевший среди своих коллег наиболее… интеллектуально, что ли? У Олега даже сложилось впечатление, что прочих членов Комитета председатель подбирал по единственному критерию – тупые и сильные. Последний рубеж обороны, когда молодняк за дверью зала заседаний отступит или падёт. Кто принимает решение за этим круглым столом, догадаться было не сложно. – Ты ведь не выйдешь отсюда, старик.

- А ты, сидящий? – указал взглядом на градатор собеседника Олег. – Сколько тебе осталось до "фазана"? Когда эта хрень у тебя на руке сменит цвет – решишься ли ты выйти из этого зала?

Председатель задумчиво потеребил мочку уха. Остальные члены Комбеза, как и предполагал Олег, дружно выполняли роль мебели, телохранителей и, по совместительству, палачей – рук от оружия никто не убрал, хотя гость был среди них уже добрых пять минут и никаких признаков агрессивности не выказывал. В разговоре участвовать ни один из них не пытался.

- Ты умный, "фазан"? – с легкой усмешкой поинтересовался Председатель, непринужденно принимая терминологию собеседника.

- Зови меня – Феникс, - слегка изменил правила игры Олег.

- Учти, жечь тебя я не собираюсь. А от пули в лоб ни одна птаха ещё…

Олег протестующе поднял руку, обрывая этот поток остроумия. Его жест заставил "мебель" дружно вскинуть стволы. Глядя в дюжину готовых разразиться выстрелами "глаз", Олег мысленно поаплодировал Председателю – подобранный тем "комитет" весьма сносно обеспечивал безопасность своего лидера.

- Я просто повышу Ценз, - словно ничего не произошло, спокойно объяснил Председатель. – И выйду. А потом снова. И снова…

- Ты ведь знаешь о Чужих? – переставая обращать внимание на до сих пор молчащие пистолетные стволы, обратился Олег к своему единственному реальному собеседнику. Остальные без команды или необходимости ни говорить, ни стрелять не станут.

- Деды Морозы? – проявляя недюжинную осведомлённость, хмыкнул "сидящий". – Я слышал, они опасны не всем. Так что, когда я выйду, - председатель выделил последнее слово, - отсюда, мне они тоже станут не страшны. Минует пора молодой злости. Я стану мудрым и рассудительным, спокойным и уверенным. Как ты.

- А те, что стоят на входе? – спросил Олег. – Желторотые и зелёные пацаны?

- Они вырастут, старик… Феникс, - сам себя поправил Председатель. – Им ещё есть куда расти, в отличие от вас. Вам остался только огонь – и нелепая надежда восстать когда-нибудь из пепла.

Олег поскучнел – разговор не складывался. Он шёл сюда не для того, чтобы упражняться в остроумии. Но молодчик-сидящий этого не понимал. Мня себя уже сейчас великим и мудрым, председатель учил старика жизни, без сомнения собираясь эту самую жизнь оборвать в финале их милой беседы.

- Я знаю, откуда берутся чужие, - сказал Олег.

Собеседник заметно напрягся. Дал знак "мебели" опустить оружие, что те выполнили не без недовольства.

- Откуда же?

- Каждые, - продолжая игру в слова, произнёс Олег. - Потом – охотники.

- Чушь! - Сидящий даже встал. – Я – не был. Может, ты – был? Или они? – широким жестом обвёл своих телохранителей.

- Дети слишком быстро растут, Сидящий. И Ценз всё снижается, не завися от твоего желания. Не только я, ты тоже уже за Порогом…

- Чушь! – повторил Председатель, но уже менее уверенно.

- У тебя есть дети? – нависая над столом, шёпотом спросил Олег. Окружность стола была огромна, но бывший цензор буквально чувствовал, как его собеседнику представляется, будто гость возвышается над ним – большой, уверенный, сильный.

- Наверное, - неуверенно дернул плечом парень. – С девчонками у меня всё в порядке…

- Куда ваши девочки отдают детей? Эти желторотые и зелёные соплячки, которых никто не учил быть матерями? Где ваши дети, сидящий?

- Откуда я знаю! – снова вскочил Председатель.

Олег с удивлением заметил, как шевельнулись "предметы мебели". Они быстро опомнились, но было очевидно, что слова болтливого "старика" заставили их – неужто? – задуматься.

Где. Наши. Дети.

Ведь дети должны быть. Олег знал, насколько свободны нравы даже его сверстников и сверстниц. А у этих? Там же и вовсе…

- Ты! – указующий перст председателя упёрся в грудь ближайшего к нему "члена комитета". – Где твои дети?

- Ну-у… Не знаю, - промычал тот после мучительно долгой паузы.

- Бабы у тебя были? Сколько? – не унимался Сидящий.

- Много. Я же не считал их, - густо покраснел "шкаф".

- Быстро! Ко мне! Любую из твоих…

Шкаф проворно выковырнулся из кресла и угромыхал прочь из зала. Сидящий – Олег, до сих пор не зная имени, решил звать председателя именно так, - ткнул наугад в ещё один "комод":

- Ты тоже.

И снова удаляющийся топот-грохот.

Спустя четверть часа в зал заседаний вошли пять перепуганных оказанной честью и вниманием девчонок.

"Жёлтая… - ужасался про себя Олег, разглядывая их градаторы. – Желтая. И эта. Зелёная…"

- Ты! – поманил одну из них Сидящий.

Девчонка на ходу принялась расстегивать и так немногочисленные пуговицы блузки.

- Дура!!! – взвизгнул Сидящий, уткнувшись взглядом в обнажённую грудь. – Где твои дети, сука?!

- Дети? – опешила та, неловко запахивая небогатый наряд, пытаясь спрятать сомнительной зрелости прелести.

- Рожала? – решил помочь Олег. – Живот рос?

Девчонка кивнула.

- И что дальше?

- Ну… Я его вытолкнула… Он маленький, скользкий… Стра-а-ашный та-акой! – завыла в голос юная прелестница.

Почти мгновенно её одинокий вой перерос в хор – дружно присоединились остальные четыре.

Допрос не занял много времени. Если верить ревущим малолеткам, по традиции ("И когда сложилась-то?" – удивился Олег, но толком ему никто не ответил), исторгнутый плод относили в определённые ("Кем?" – нет ответа) места и там оставляли.

- Там ещё косточки всюду. Маленькие и под ногами крошатся. И всё в крови…

Выяснить, есть ли сейчас беременные в городе, было не сложно. Ответ последовал однозначный и предсказуемый – есть. Сложнее было дознаться, кто, где, и когда ожидаются роды.

- Может, проще подождать в том самом месте? – предложил Олег. – Они ведь всё равно туда их несут… По сложившейся традиции.

Сидящий согласился. Велел остаться "зелёной", которая, если верить её словам, рожала уже трижды. Остальным приказано было убираться с глаз долой.

- Веди!

Все члены Комбеза, разумеется, сопровождали Сидящего и Олега. Да и что толку кого-то из них оставлять? Кресла охранять? "Что вам важнее – человек или мебель? – невесело шутил про себя Олег, глядя на сопровождающих. – Правда, учитывая, что вы сами как раз на мебель-то больше и похожи…".

"Место" было недалеко – на одной из станций метро.

- Здесь, - указала проводница, кивая вниз.

Было темно. Под ногами неприятно хрустело…

- Эй! – обернулся к Олегу Сидящий. – Ты будешь смеяться, старик, но мне страшно!

"Знал бы ты, каково мне", - подумал, борясь с невольной дрожью, бывший цензор.

И тут по правую руку возникло какое-то движение.

Один из комодообразных телохранителей, не раздумывая, открыл огонь. Его тут же слаженно поддержали остальные.

Когда стих грохот пальбы, Олег двинулся в сторону, куда шмаляли "шкафы".

- Посвети…

Два тельца. Маленькие седые и морщинистые чудовища, похожие одновременно на стариков и на младенцев.

- Почему они не убили нас? – резонно изумился Сидящий, обращаясь к Олегу. Как к старшему. Как к умному. Опытному…

Олег не успел ответить.

Один из "шкафов" с перекошенным злобой лицом повернулся к тихонько хнычущей проводнице.

- Сука… - с плохо сдерживаемой яростью прошипел парень. – Моих детей? Сюда?..

- Так они же никому не нужны-ы!.. – завыла та уже громче, предвидя побои.

- Ненавижу!!! Тварь!..

Ударить "шкаф" не успел. Из темноты к их группе метнулась бледная фигурка. А потом в лицо опешившему Олегу ударила горячая и липкая струя. Кровь…

Несколько секунд беспорядочной пальбы во все стороны и яростной ругани, хрипов и стонов…

Олег дёрнул за рукав растерявшегося Сидящего, увлекая парня в какую-то нишу и закрывая собой.

Всё смолкло так же неожиданно, как началось.

Из мрака прямо перед Олегом выступила фигура маленького старичка – сухой, бледный, морщинистый, седой уродец, с головы до ног заляпанный кровью.

Председателя Комбеза за спиной бывшего цензора колотила ощутимая дрожь. А самому Олегу сделалось неожиданно всё равно.

Безразлично.

Разве что, немного жаль.

- Что, малыш? – спросил он у маленького чудовища. – Пришли злые дяди? И тебя разозлили?

Чудовище шмыгнуло носом. Всхлипнуло. И – заплакало.

Олег приблизился и, присев на корточки, привлёк к себе залитого чужой кровью монстра.

"Он ведь убил их всех. Дюжину "шкафов" и девчонку…"

- Не плачь, малыш. Не надо…

В тёмной нише за спиной Олега в голос рыдал "Сидящий", который ещё совсем недавно с лёгкостью снизил Ценз.

"Знать бы, отчего он рыдает. Неужели только от страха?"

- У меня… Дети… Трое, как минимум, слышишь, старик? Трое! Неужели, все – здесь? Такие? Может, и этот – мой?

Олег, слушая эти истерические вопли за спиной, не переставал оглаживать трясущиеся плечи маленького седого монстра.

- Па-па… - вдруг выговорило чудовище.

Олег замер растерянно. А потом его буквально смело – словно ураганом. Захлебывавшийся только что слезами Сидящий, оттолкнув его, вцепился в окровавленного малыша-старика и с ним в охапке бросился наружу. Туда, откуда с трудом пробивался дневной свет.

Оскальзываясь в липких лужах и спотыкаясь о бездыханные тела, Олег долго не мог подняться и выбраться из подземки.

А после свет ударил в глаза одновременно с оглушившим грохотом выстрелов, заставив еёкнуть и провалиться в пятки стучащее сумасшедший ритм сердце…

- Нет!!! – голос Сидящего был полон самоубийственной ярости. – Что ж вы делаете, твари?!

И снова выстрелы, изумлённые крики…

Хрип…

Когда Олег приблизился к месту перестрелки, живых там уже не было. Хрипящего Председателя назвать живым можно было с большой натяжкой.

- Всё будет хорошо, малыш… Всё… будет… хорошо…

Тельце маленького страшилища и тело умирающего Председателя были изрешечены пулями. В руке "Сидящего" всё ещё был пистолет. Другой рукой он гладил седые волосы мёртвого монстра, размазывая по морщинистой коже свою и его кровь.

- Всё… будет…

Вокруг живописно развалились трупы полудюжины цензоров. У каждого – по одному аккуратному отверстию во лбу. Председатель оказался отменным стрелком.

Интересно, каков будет его приемник?

Приемник.

Будет.

- Всё… будет…

Олег бросился к подземке. Не туда, откуда только что вышел. К "старикам".

Городской Цензорат временно обезглавлен. Комитет Безопасности перебит до последнего человека. Желторотые и зелёные ещё не знают, они ещё не знают, а после будут растеряны…

Есть время.

- Эй, ты! Предъяви-ка свой градатор!

Едва ли цензоры и впрямь хотели убедиться в его возрасте – они уже поднимали оружие.

Было до боли обидно – упустить шанс именно сейчас, когда этот шанс появился. Реальный такой шанс всё исправить.

Олега захлестнула волна бессильной ярости. Он ещё успел на бегу рвануть пистолет…

***

Сначала с размаху навалилась тишина. Вдруг, внезапно, неожиданно налетела, обвила, окутала, спеленала, позволяя почувствовать глубину различия между просто ничем и тишиной, от которой глохнешь, слепнешь, немеешь, но понимаешь, что ещё чуть-чуть – и услышишь, увидишь, скажешь…

- Он будет жить? – нарушил эту дивную тишину чей-то искажённый голос.

- Вы не о том беспокоитесь, Инга, - отвечал первому другой голос. И тоже, не смотря на искажение, смутно знакомый.

- Вы правы, Лев Всеволодович… Наверное, правы.

Олег, борясь со слабостью, открыл глаза.

- Доктор, я буду жить? – спросил он в потолок. И, кажется, попал.

- Не занимайтесь самолечением, больной! Сказано – в морг, значит – в морг…

Где-то рядом, но вне поля зрения, заплакала женщина. Утешить её Олег, к собственному сожалению, не мог да и не знал, как. Что её так расстроило?

- Долго меня… не было? – поинтересовался он опять же в потолок, не утруждая себя поиском визуального контакта с собеседником.

- По дню на каждую дырку, - ответил отец. Олег даже представил, как тот с деланным равнодушием пожимает плечами – мол, что за глупый вопрос? Всё же предельно очевидно.

- И сколько… дырок?

- Три, Олег.

Три дня. У Цензората, как у сказочного змея, успела отрасти новая голова. Зелёная такая… Или даже жёлтая…

- Они ввели новый Ценз, - поделился новостью Лев Всеволодович. – То есть, конечно, просто ещё снизили прежний.

- Сколько? – нисколько не удивился Олег, мысленно начав отсчёт: "Каждый охотник желает знать, где…"

На "где" он услышал ожидаемый ответ.

- Двадцать пять.

- О чём они думают?

- О себе, - фыркнул отец. Мол, что же не ясно?

- Они не думают, - подала голос Инга. Когда чья-то прохладная узкая ладонь легла ему на лоб, Олег знал, что это именно её ладонь. – Они ненавидят – и убивают.

- Скоро их не станет, - сказал Олег убеждённо. – Помнишь, отец, ты говорил, что они – ваше будущее? Что вы сами отомрёте, а они – останутся? Так вот, их не останется. А потом уже отомрёте вы.

- Мы, - возразил Лев Всеволодович. – Потом отомрём мы, Олежек. Нецензура.

- Кто сейчас во главе Цензората?

- Никто не знает. Мы не можем выйти. Но, наверняка, сопляки не старше двадцати. Ну, один, быть может, старше – лидер, который надеется через пару лет снова увеличить Ценз.

- Но он не доживет? – подсказал Олег.

- Умный мальчик, - похвалил сына Лев Всеволодович. – А они дураки. Вы, Инга, давно видели своего?

Женщина не ответила, но было ясно и так – Ценз разделял людей надежнее самых прочных стен. Случай с Олегом и его отцом – редкостное, если не единственное исключение.

- Ты, вообще, куда так спешил? – поинтересовался Лев Всеволодович.

- Уже не важно. Просто был шанс – пока Цензорат остался без лидера…

- Не было шанса, Олег. Может, Цензорат и был без головы, но Ценз никто не отменял. Его только всё время снижают. Скоро, - Лев Всеволодович хохотнул невесело, - десятилетние цензоры с пушками отыщут наше убежище и явятся сюда – искоренять…

- Они уже здесь, - перебил Олег. – Им не нужны пушки. Они сами – оружие…

Наверное, три дырки – это много. Имело смысл узнать, где именно они расположены. Или лучше не расстраивать себя понапрасну?

Сначала снова навалилась оглушительная тишина.

Потом, подчёркивая разницу, вернулось ничто.

***

Никто давно уже не отмечал праздников. Эту открытку Олег нашёл когда-то в семейном фотоальбоме – отец тогда ещё не переступил Порог Ценза и мог отвечать сыну на вопросы.

- Что это?

- Открытка. Новогодняя. Праздник был такой, - охотно делился Лев Всеволодович. – Я уже почти не застал, но отец здорово рассказывал. Ёлка, игрушки, подарки… Дед Мороз.

- Который из них? – спросил Олег, любуясь красочным глянцевым прямоугольником.

- Из кого? – удивился ещё тогда отец и подошёл поближе. – Вот этот, - уверенно ткнул пальцем в пухлого старика с белой бородой и красным носом. На шапке у добродушного деда красовались цифры - "2097".

- А этот кто? – Олег указал на улыбчивого мальчугана, тоже в шапке и красном полушубке с ленточкой через плечо. На ленточке значилось "2098".

- А этот – Новый год. Пришёл на смену старому, - пожал плечами Лев Всеволодович, теряя интерес к разговору. Мол, и так всё очевидно.

- Через год он станет таким же стариком? И на смену ему придёт другой такой же пацан? – спросил Олег, заставив отца споткнуться, стоя на ровном месте.

- Ну… да…

- Это же так мало – один год… Или раньше был такой Ценз?

Олегу тогда было совсем немного лет, но про существование Ценза знали все – детям спешили объяснить, что людей – много, а потому Ценз – это единственный выход, и это всё очень правильно…

- Да нет, Олежка, - забирая у сына прямоугольник старой открытки, задумчиво произнёс Лев Всеволодович. – Не было тогда Ценза. Но боюсь, как бы и впрямь не пришло время такого… Год – это так мало.

***

- Помнишь открытку, отец?

- Какую? – не понял спросонья Лев Всеволодович, дежуривший у постели идущего на поправку Олега.

- Новогоднюю…

Лев Всеволодович вспомнил сразу. И, кажется, понял тоже.

- Они пришли нам на смену?

Олег кивнул и попытался встать. Получилось, хотя голова немилосердно кружилась, заставляя всё плясать перед глазами. В помещении обнаружилась дремлющая Инга и ещё несколько человек нецензурного возраста.

- Ты видел их? – не дождавшись ответа на предыдущий вопрос, задал следующий Лев Всеволодович. – Откуда они берутся?

- Они их рожают. Зелёные и жёлтые девицы… И относят в одно место. Там кости под ногами. Хрустят. Я ходил туда с этим… Сидящим и его комитетом. У них же напрочь отсутствует инстинкт продления рода. Тупо потрахались, сбросили – и забыли. И только там… Один из них… И ведь шкаф же шкафом – дерево тупое, зелёное…

- Тебе вредно много говорить, - встрепенулась, просыпаясь, женщина.

- Жизнь вообще вредная штука…

- Где это место? – делово спросил Лев Всеволодович.

- Подземка. Вроде вашей, только ближе к центру. Темно – и кости под ногами хрустят…

Олег вспомнил "Сидящего", утешающего маленького монстра. Вспомнил взбешённого шкафа… Выстрелы. "Сидящий", тянущийся к беспомощному и безжизненному уже тельцу Чужого…

Чужого ребёнка?

- Отец, а бывают чужие дети?

- Дети-Чужие?

- Нет, просто – чужие дети – бывают?

В углу, отвернувшись, плакала Инга, и Олег не знал, как её утешить. Он вообще не умел утешать. Он родился при Цензе, он был цензором. И ещё – он видел детей-Чужих.

Чужие дети. Дети-Чужие…

Какая, к чёрту, разница, если – дети?

И "Сидящий", шепчущий, умирая, маленькому монстру:

- Всё будет хорошо, малыш… Всё... будет… хорошо…

Маленькие старики, за год впитывающие чудовищное количество эмоций, обычному человеку недоступное на протяжении долгой жизни. И самое страшное, что основную часть этих эмоций составляют злоба, ненависть, ярость, жестокость…

- Их никто не пробовал любить, отец. Для вас они – чужие дети. А для тех – зелёных, жёлтых – они просто Чужие. Потому что любить зелёные и жёлтые не умеют. И Чужие ввели свой ценз. Каждые – и охотники. И никаких желаний и знаний, никаких вопросов и даже места под солнцем… Каждые – и охотники. Жизнь за год…

- У меня сын, - прервала Олега Инга. – Там. Он сейчас во главе Цензората.

Олег тяжело опустился на пол и скорчился, пряча в ладонях лицо – жест, перенятый у отца. Так не вовремя и не к месту. Сейчас бы сказать этой удивительно прекрасной, как и прежде, пусть и заплаканной женщине: "Я люблю тебя…" Но это будет не к месту и не вовремя. Словно Ценз – на любовь. Сейчас надо любить тех – младших. Чужих. Чтобы они напитались этим чувством, чтобы научились сами.

Чужие дети – они растут быстрее. Жизнь за год – когда уж тут научиться любить? Их надо учить – их надо любить. Пока не кровь – лишь седина испачкала виски.

- Надо договариваться с "зелёными", - твёрдо заявил Лев Всеволодович. – Идём к старейшинам.

- Кто-нибудь знает, чьи они дети? – подал голос кто-то из тех, что до того мирно спали или слушали, не вмешиваясь в разговор. – Остальные члены Цензората?

- Чужих детей не бывает.

Олег даже не понял, сам ли это сказал, или его опередил отец.

Чужих детей не бывает.

***

Цензоры встретили их залпами огня – а стрелял зелёный молодняк хорошо. Любые попытки начать говорить прерывались грохотом новых выстрелов и громогласными обещаниями карательной экспедиции.

- Мы знаем, откуда вы вышли!

Убивать молодых никто не хотел. Умирать от их пуль – тоже. И поздно отступать – новые цензоры знали теперь, откуда выбрались на свет "старики".

Бессильно и беспомощно ругался матом Лев Всеволодович. На вопрос Олега, что значат эти слова, большинство из которых были ему внове, ответил коротко – что это "нецензурщина". На все последующие вопросы отвечал уже исключительно матом.

А потом поднялся во весь рост и, раскинув руки, двинулся к зданию Цензората, крича:

- Я же люблю вас, сволочи!

Руки Льва Всеволодовича были пусты. Наверное, именно поэтому растерявшийся молодняк подпустил его так близко. Олег ещё почти успел поверить, что отца впустят внутрь, и переговоры состоятся…

Залп.

Промахнуться было практически невозможно. Бегущего отбросило на несколько метров назад, на каким-то чудом он устоял на ногах и упрямо сделал почти десяток шагов к забаррикадированному зданию.

Олег знал, что сейчас шепчет отец, сил для крика у которого не осталось.

- Я люблю вас…

Не будет переговоров, - понял Олег, следя, как новый нестройный залп всё же опрокидывает упрямца на спину.

Не будет переговоров, - думал он, вставая в рост и встречаясь глазами с запрокинувшим лицо отцом. Губы Льва Всеволодовича ещё шевелились, делясь этим последним:

- Я люблю…

Переговоров не будет.

Уже делая первый шаг, Олег спиной почувствовал, в обращённых к нему стекленеющих глазах отца увидел, словно в зеркале, как встают прочие "старики".

Переговоров не будет. Как не бывает чужих детей…

Цензоры успели сделать ещё два залпа. Потом их смели – чужих и злых, но – детей. Глупых мальчишек, уверенных, что людей слишком много, а потому не желающих быть людьми. Не умеющих быть людьми.

Их надо учить.

Их надо учить любить.

Их надо любить…

- Я же люблю вас, сволочи!

Олег боялся оглянуться, боялся увидеть, что же натворили последние два залпа теперь уже смятых и опрокинутых цензоров, на глазах превращающихся сейчас в обиженных, зарёванных подростков, которых надо утешать и любить.

Их надо любить – не оглядываясь, забывая о потерях. Ни в коем случае не оглядываясь…

Ни в коем случае…

***

Маленький старичок – а кто он, раз лицо иссечено морщинам, а волосы белы как снег? – приблизился к группе молодых людей.

Его заметили не сразу – только когда чудовище оказалось совсем рядом и сплюнуло, попав одному из парней на ботинок.

- Купдеграсы, - прошипело существо. И добавило, подумав: - Херовы.

Кто-то из группы засмеялся. Оплёванный обиженно отошёл в сторону и носовым платком протёр загаженную обувь. Сразу двое присели на корточки и, вытянув вперёд руки, поманили седого хулигана:

- Иди сюда, малыш. Всё будет хорошо…

Седой малыш, пятясь, оскалился, показав ряды острых и неприятно длинных зубов. В поведении людей ничего не изменилось.

- Не бойся, маленький! Иди к нам. Всё будет хорошо…

И чужой в голос заревел, заливаясь слезами.

Чужой.

Чужой-ребёнок…

Ребёнок…

Просто ребёнок – они не бывают чужими. Разве что растут быстрее.

***

Тогда, отбирая у хнычущего главы Цензората разряженный пистолет, Олег вспомнил, как отец когда-то рассказывал ему о боге. Когда-то люди, ещё не решившие, что их слишком много, придумали себе эдакого Верховного Судию.

Сейчас, прижимая к себе напуганного юнца и позволяя ему выреветься, Олег знал, что мог бы сказать людям бог, существуй он на самом деле.

- Я же люблю вас, сволочи…

Главное – не оглядываться.

***

Седой старик – более крупный, чем привычные людям "чужие", - колдовал над склянками, в каждой из которых пульсировал бесхозный градатор.

Экспериментатор недовольно поджал губы. Щёлкнул заскорузлым когтем по одному из сосудов.

- Купдеграсы… Любовь у них. Вселенская. Хорошо, попробуем позже, когда их снова станет слишком много.

Седой настроил какой-то прибор, разделся, обнаружив под одеждой не совсем человеческую анатомию. Освободившись от лишнего, начал устраиваться в ёмкость, которую люди, беззаветно любящие сейчас друг друга на поверхности, назвали бы, пожалуй, криогенной камерой.

- Сколько мне лет… - явно продолжая незаконченный когда-то с кем-то разговор, бормотал Чужой – действительно Чужой. – Пять и пять! Но почему ты решил, цензор, что я говорил о годах? Это вашим выродкам по пять-десять… лет. Каждые, охотники… А мне-то даже не пятьдесят пять. Если бы речь шла о годах, цензор… Жаль, с тобой мы больше не встретимся. Потому что вы столько не живёте… Когда-нибудь вас снова станет слишком много, а дети ваши снова станут чудовищами – непременно так будет! И мне будет чему их научить. Не проспать бы только…

Крышка камеры мягко опустилась, напоследок заполнив помещение неприятно пахнущим, если на человеческий вкус, паром, тут же оседающим на стенах чёрной слизью. Чудовище уснуло. Не сразу – оно ещё успело подумать, откуда в людях столько любви?

Слишком много любви.

Слишком много людей…

И всё сначала.

Пять и пять – это не обязательно годы. И даже не обязательно столетия. И даже не обязательно…

- Всё-таки люблю я вас сволочей… - сквозь сон пробормотал Чужой. А может, вовсе не такой уж и чужой людям. Не зря ведь их дети-монстры оказались так похожи именно на него. – Люблю я вас…

***

Главное – не оглядываться.