Несерьёзная моя жизнь. Часть 7

Глава 1

Кроме холода зимой, грязи весной и противных дождей осенью, было ещё много тепла, солнца и природы - летом. Наши родители были постоянно заняты на стройке нашего светлого благообеспеченного будущего; деды с бабками латанием худого и небогатого настоящего, и им было просто не до воспитания детей. Таким простым образом мы, подрастающее поколение, не были извращены теплом и лаской ни с одной родственной стороны. Зато имели с лихвой персональную свободу, а вместе с ней и всю доступную нам природную инфраструктуру нашего отдельно взятого сибирского округа. Природная инфраструктура была к нам очень доброжелательной и гостеприимной. Босоногие, несытые-мы чувствовали себя в природе вполне счастливыми. Мы не знали, что советские люди, особенно те, кто в деревне, в мировом масштабе не очень богатые. А коль не знали, то и не расстраивались по пустякам - и значит были счастливы. Летом на нашем садовом краю улицы из пацанов продвинутого возраста образовалась отдельная подростковая группа - сокращённо ОПГ. На группировку она не тянула из - за полного отсутствия криминальной составляющей, и потому по сводкам нигде не проходила. Тем не менее группа была устойчивой летом и не очень зимой. По мере постоянного подрастания членов группы, ареал её оперирования также постоянно вырастал. В группе были замечательные пацаны: Илюха Песняк, Витька Млёник, Васька Звонарёв мой младший брат и я. Я же и организатор и идейный вдохновитель и самозваный лидер; потому как у меня были организаторские задатки, вдохновляющие идеи и был просто их постарше. Группа имела свою базу в лесу за огородами, в большой заросшей травой яме. Наша соседка, бабка Злобина, прозвала нас бездомными бродягами (как будто есть надомные). Но это был злобный навет, поклёп, в отместку за взятые напрокат и невозвращённые тыквы со злобинского огорода. Но во-первых: мы взяли не последнее, всего-то три тыквы и там ещё продолжали расти. Во-вторых: тыквы были нам жизненно необходимы, как кухонный инвентарь - на чашки. Дело в том, что группа была самодостаточной и мы варили себе из грибов, картошки, лука, щавеля и соли похлёбку "индейцев - новодырцев". И вот ложки-то у нас были, а чашек - нет; дома не давали. Вот я и придумал сделать их из тыкв: аккуратно разрезав пополам и выскребши внутренности. Получилось замечательно - индейцы бы за нас порадовались. Так что зря бабка Злобина на нас обижалась. Мы ведь не курили и не ругались нехорошими словами; и не писали таких слов на заборах ( заборов, правда, в деревне и не было). Слушались старших и не обижали младших. Кошек и собак, если вели они себя хорошо, не мучили. Нет, ну уж совсем белыми и пушистыми мы тоже не были; кое - какие грехи всё-таки имелись. Оводов летом наказывали: они наших коров кусали больно, а мы их потом ловили на окнах в сарае и вставляли им в задний проход тонкую соломинку. Без наркоза, и отпускали. Оводы летели с соломинкой тяжело и низко и гудели как бомбардировщики в кино. Но коров уже больше не кусали. Яйца сорочьи и воробьиные из гнёзд, каюсь, разбивали; но уж больно много этих нахлебников было тогда в природе. И потом, они быстро приносили новых яиц, и численность их никак не сокращалась. В Китае, вон, всем китайским народом с воробьями боролись - до того бедный народ довели, эти дармоеды. Сусликов по-весне из тёплых нор холодной водой выливали; так они же вредители общественных полей - жрали нашу пшеницу . Было время, людей за колоски отправляли на Север в норах-шахтах работать, а эти контрики - грызуны вели себя на наших полях безнаказанно. Ну жрали бы крапиву, лебеду, коноплю наконец - никто бы слова ни сказал. В своё жалкое оправдание, хочу сказать, что все эти неприглядные дела были, как правило, разовой акцией. От кратковременного "нечего делать". На следующий день у нас уже были новые занятия и сороки, воробьи, суслики спокойно размножались дальше. Мы были фантазёры, выдумщики, искатели и открыватели. Мы путешествовали по полям, лесам и весям нашей малой родины, гонимые жаждой нового. И даже если не находилось ничего интересного, новые земли открывали всегда и мы ощущали себя Колумбами местного масштаба. Особенно нам хотелось найти, не Индию, а речку или озеро с чистой и тёплой водой и песочком. Мы втайне верили, что они непременно есть; где-то рядом, и мы их найдём, перетащим туда наши тыквы - чашки и от счастья там останемся жить. Ну, пока каникулы. Но находили только болота, где весной собиралась вода нам по-помидоры, а к середине лета только жидкая грязь, которую месили наши болотные коровы. Этой весенней воды нам хватало на короткое время примитивно купаться; но потом в ней образовывались кровососные пиявки, миллионов пять не меньше. Они кусали вообще незаметно, но все пять миллионов сразу; немного погодя все пять миллионов укусов начинали ужасно чесаться. Я их расчёсывал до крови, пока не догадался прижигать место укусов отцовским "тройным" одеколоном; Укусы стихали, а я весь благоухал как парфюмерный склад.

Расширяя ареал своих похождений, наша ОПГ вторглась как-то в большой массивный лес километрах в двух на север. Взрослые называли его таинственно - "КОРДОН". Рвали ягоды на съедение и смотрели чего бы отыскать и открыть. Шли по просеке; с двух сторон берёзы, так что неба не видать и вдруг, видим - "свет в конце туннеля": что-то голубое-голубое, издалека, ну точно, вода. Наша ОПГ заорала как оглашенная и во все пятки рванула к воде. Вылетаем из просеки, а перед нами - огромное поле цветущего льна. Мы просто остолбенели от красоты и разочарования. Этот обманный злак пробовали разводить и у нас в Новодонке. Вождём в ту пору в стране был такой толстый и лысый и в шляпе. И он всё время на пользу стране что-то в стране улучшал. Правда в порыве рвения, его улучшения иногда приводили к ухудшениям; но у кого не бывает ощибок. И вот пришла очередь, решил он в одночасье хоть немного облегчить сельчанам их тяжёлый труд на собственном огороде. Решил и повелел урезать сельчанам их огороды примерно на треть. И вот образовалась на задах села такая полоса отрезанной несчастной земли. А чтоб она себя уж совсем несчастной не чувствовала, её вспахали и засеяли самым голубым советским льном. Но справедливый и всевидящий бог наказал за неправедное деяние: и выросла на этой полосе высоченная, под два метра, полынь и где-то между ней жалкие ростки льна. Наша ОПГ нашла это новой забавой; настоящие домашние джунгли стали новым местом наших игрищ. Своей неуёмной беготнёй мы поднимали тучи полынной пыльцы; всё у нас с головы до ног, а также внутри - горчило. От этого поднимался у нас аппетит на еду, а опылённая полынь, в благодарность росла ещё лучше. И правда, эту полосу отторгнутой земли плугом больше не трогали; полынь снова стала дикой и слилась с остальной природой. Зимой её огромные высохшие стебли ломали в снопы и пробовали топить печи. Полынь горела быстро и ярко, но грела плохо; зато дым от неё был с такой приятной горчинкой.

Раз в лето появлялся на улицах деревни странный дядька на телеге с лошадью. Он собирал от населения улицы старое тряпьё-рваньё, шкуры животных и даже кости животных. Всё это добро он взвешивал такими весами с крючком и ползучей гирькой на конце и складывал на телегу. Добро пахло всеми нехорошими запахами сразу; а сам дядька, казалось, состоит тоже из этих тряпок, шкур и костей. Правду люди говорят:" место не красит человека". Детвора, в отсутствие взрослых, тащила со двора последнее тряпьё, шкуры и кости; кости отбирали у собак. И был бартер: дядька для проформы всё это взвешивал и выдавал, по - одному ему известному курсу, свистульку и жёлтый размалёвенный воздушный шар. Свистулька была керамической и в неё можно было наливать воду для соловьиного звучания. Желтый шар был из непрозрачной резины и в него нужно было надувать воздух для лучшего взлетания. Когда свистульки и шары заканчивались, а тряпьё и шкуры ещё нет, дядька расплачивался петушками. Дня три на улице оглушительно свистели все свистульки разом, шары лопались по-очереди, а взрослые считали непредвиденные убытки.

Девчёнок мы в наши "мужские" игры не брали; у них были свои "кукольные" игры и с нашими не пересекались. Опять же и интереса к ним не было: ни здорового, ни нездорового. А я, так вообще с некоторых пор, остерегался их непредсказуемой женской психологии. Как-то зимой моя сестра(два года младше меня) играла во дворе в классическую женскую "кухню". Что-то там лепила из снега и "пекла". Я раз мимо пробежал, два пробежал; и каждый раз ногами в валенках по её свежеиспечённым "булочным изделиям". Вот была во мне в том возрасте такая нехорошая вредность; сегодня я, взрослый, всё ещё борюсь с ней, правда не всегда с успехом. У сестры закончилось её женское терпение и на третьем моём заходе она швырнула в меня своей железкой-ножичком. Железка прилетела мне прямо в рот, который в ту пору у меня редко закрывался, и прямо в передний (парадный) верхний зуб. Ну надо же так точно не промахнуться! Кусок зуба отлетел и с тех пор это сильно портило мою голливудскую улыбку. К тому же зацепило зубной нерв и я не мог толком жевать и дышать холодным воздухом. Наверно с неделю, к радости сестры и удивлению родителей, я сидел тихо и с закрытым ртом. Много позже, уже в Германии, здешний дантист ловко рестарировал его мне, и я снова стал улыбаться всеми зубами и полноценно радоваться жизни.