Несерьёзная моя жизнь. Часть 6

Глава 1

Вокруг меня существовал огромный мир, громадная планета, бесконечная вселенная. Но я, по-малолетству, его тогда таковым не ощущал и не воспринимал; потому что об этом не знал, пока Гагарин не слетал в космос и все вдруг об этом заговорили. Родители тоже ничего рассказать не могли: у них было всего два класса школы до войны, а после войны так больше в школу и не ходили. Кое-как расписывались, а читать не умели. Я ощущал и воспринимал мир моими органами чувств в пределах досягаемости этих чувств, а также в пределах моих мечтаний. Далёкий горизонт был загадкой-он манил и пугал одновременно; мне думалось, там за ним есть только вода. Иногда в этот мой мир вторгалось что-нибудь из другого мира. Например, самолёт высоко в небе. Так высоко, что звука не слышно; его самого чуть видно, и за ним белая кучерявенькая дорожка. Мне казалось: это маленький серебристый паучок разматывает в небе свою паутинку. Изредка проедет по улице, поднимет пыль и исчезнет машина: грузовая или легковая. Техники на селе тогда ещё не видели; её пригоняли по-надобности на поля, а потом она опять исчезала на другие поля. Помню старший сын деда Герка, красавец Иван, стал шофёром и стал ездить домой на машине. На ГАЗ-51. Если бы мне сказали, что это корабль инопланетян, я бы поверил. Как-то Иван снизошёл и прокатил меня с сестрой немного у дома и тормознул резко. Он тоже весёлый был, как его средний брат Арнольд. Мы с сестрой дружно поцеловали лбом ветровое стекло, шутки не поняли, но простили его за щедрость. А Ивана боженька не простил; по-пьяне Иван въехал осенью в копну соломы и забуксовал. И пока он выбирался, солома и загорелась, а вместе с ней и машина. Иван с братьями потом восстановил машину, но пить так и не перестал; правда и солому больше не таранил. Арнольд по какой-то, невыносимой ему причине, повесился у дома на клёне в ночь на 8-е ноября. А ещё днём он отвёз моих родителей в соседнюю деревню к родственникам в гости. Я увязался с ними покататься. Арнольд был всю дорогу необычно молчалив за рулём, а на обратном пути заехали в попутную деревню, где он упросил какого-то парня нас с ним сфотографировать. Потом мы ехали домой и Арнольд просил меня петь. И я старался - пел душевно. Я чувствовал своим детским чутьём, что ему неважно; и мне показалось, что у него подходили слёзы. А в ночь он повесился. Их третий брат, Отто, был киномехаником в нашем клубе и возвращался домой очень поздно. Подходит к дому и видит: стоит под клёном и не шевелится брат Арнольд. А он не стоит, а висит у самой земли. Совсем молодой был, может лет 30. Давно уже нет Арнольда, нет той деревни где мы с ним фотографировались, да и фотографии тоже нет. Клён тот потом дед Герк спилил, а Отто стал пить и спился. Осталась у них ещё сестра; она уехала в город, вышла там замуж за толстого дядю и изредка приезжала в гости. С толстым дядей и маленьким сыном. Толстый дядя страдал в гостях от недоедания, а их городской сынишка был совершенным недотёпой в наших первобытных условиях. Мать этих братьев была жизнерадостной бабкой, заядлой картёжницей; и если проигрывала мухлевала-просто умора. Редкие гости из другого мира появлялись и у нас в доме. Они были одеты как-то по-другому, пахли не нашими запахами и вообще были другими-городскими. Они привозили нам, детям, подарки-невиданные сладости: сгущёнку и ириски. Сгущёнка была в синих банках, а ириски- такие квадратики в штампованных коричневых плитках. Я как-то набил ирисками рот, жевал с трудом и запивал сгущёнкой. Ириски были тягучими и цепкими, а у меня как раз менялись зубы во рту. И я даже не заметил, как вырвал себе ирисками два молочных зуба. Прожевал до конца и лишь тогда почувствовал во рту: что-то твёрдое катается. Ну, даже удачно получилось- иначе бы мне их отец пассатижами выдрал. Однажды летом появился на нашей улице нашей сухопутной деревни диковинный человек: молодой парень в бескозырке с ленточками; весь в матроской форме и ремень с бляхой. Красиивый ужас. Мы детвора облепили изгородь у дома, куда он припожаловал, и весь день смотрели во все глаза. Прямо во дворе на воздухе было застолье - красивый моряк в центре внимания. И там были две девушки, и они стеснительно краснели, хотели к нему поближе, но робели и не знали как. Зато моряк не стеснялся и не робел, и хоть и покраснел, но только от выпивки. Я, пришло время, тоже служил на флоте и в отпуск приезжал весь в матроской форме, но вёл себя непозволительно скромно с девушками; о чём эти девушки потом сильно жалели. А я краснел.

Родители тоже в один год наконец-то поехали в гости; куда-то в Талды-Курган, и привезли оттуда чемодан алмаатинских яблок: большущих и пахучих. В школе я, понятное дело, шибко похвалился и на глазах у всех жрал яблоко. Все смотрели и глотали слюни. Моя первая учительница, Мария Васильевна, использовала момент для воспитательного процесса; она нахально - педагогично намекнула мне, что надо делиться. Я чуть яблоком не подавился: ну надо же - раскомандовалась. Своими яблоками командуй. Да у меня ещё брат и сестра есть - нам самим мало. Нет, ну я готов поделиться; ну там семечками, ну ладно яблоками - но только нашими, из колхозного сада. Вообщем я сделал вид, что намёка не понял и яблок больше в школу не таскал. Каюсь, пожадничал. Но и урок извлёк - не надо сдуру хвастать. А Мария Васильевна эта, она всё время была ко мне неравнодушна; чуть что, сразу отцу или матери жаловалась. Учился-то я хорошо; просто иногда шалил неподумавши. Вот свистнул я на уроке Мишке Костину, соседу по парте, в ухо - так сразу в угол. Строили с Мишкой друг другу рожи; он ничего, а я заржал - меня в угол. Кололи, опять же с Мишкой, перьевыми ручками в попу, впереди сидящих девочек; Мишке ничего - меня в угол, и от девчёнок ещё попало. Ну, мелкие шалости и чего сразу жаловаться. А у отца воспитательный процесс был всегда коротким: ремень из брюк - раз, мои штаны вниз - два и по бестолковому мясу массаж -три. Ну больно же. Правда я умнел быстро. В самом начале телесновоспитательного процесса: уже на третьем замахе я начинал орать как зарезанный, так что у Новиковых было слышно. Мать не могла это слушать, вмешивалась в процесс и спасала мою бедную попу. Новиковы жили через дорогу наискосок от нас и Кольку у них драли ещё чаще меня. Я поделился с ним хитростью, он попробовал, но не прокатило. Отец от его истошного крика взъярился ещё больше и выдрал Кольку ещё сильней и мать не помогла.

Частенько, особенно летом, проезжали через нашу деревню по своим казахским делам-казахи. Казахи эти, были чисто азиаты. Лицо круглое, щекастое; на нём носик малепусенький-плоский и глаза- щёлки. Как они сами добродушно говорили: "Носа нет - одно лисо". Лошадки у них были низкорослые, сами казахи тоже и ноги, от постоянной езды верхом - колесом. С такими ногами очень удобно верхом на лошади. Если с казахом ехала казашка, то лошадь была в телеге. В сысле запряжена в телегу, а уж в телеге восседали живописные казахи. Наш дом стоял на конце улицы, дальше дорога поворачивала в поля и казахи останавливались у нас попить воды и размять гнутые свои ноги. Одеты они были не по сезону тепло: стёганые на вате длинные халаты, с вельветовым верхом; вельвет он чем хорош: там у каждой вошки - своя дорожка. Казашки были одеты разноцветно и были обильно увешаны всякого размера старинными серебрянными монетами. Богато и по-своему красиво. Ноги у них были в сапогах, с загнутыми как у лыж носками. Может чтоб не спотыкаться? Говорили, что едут на солёное озеро грязью лечится. Оказывается грязь штука полезная. Непонятно тогда, почему мне попадало от матери, когда после дождя я возвращался домой весь в такой лечебной грязи. Весной, по-бездорожью, казахи ехали на своих лошадках верхом и хвост у лошади был завязан узлом. Чтоб по грязи не тащился. Жили они в своих аулах ужасно бедно, но народ был гостеприимный и добрый. Вокруг их бедных домов никогда не было изгороди: они любили простор, лошадей и бешбармак. У нас в Украинке был долгое время участковым казах, по русскому имени Боря, по казахской фамилии Жумабеков. Самый безобидный был человек из всех казахов: он никого не напрягал, не проводил профилактику; у него дома даже телефона не было. Зато была служебная машина и он на ней постоянно отсутствовал у своих земляков; на их частых праздниках с бешбармаком. Но папки с делами у него были в порядке; он постоянно ездил на учёбу в Омск и повышал свою высокую квалификацию. Если в деревне случалось преступление, разбираться приезжали сыщики из района или области; а наш Боря исправно получал звания и благополучно дослужился до пенсии. Случилось: украли у меня местные алкаши 3-месячного телёнка; продали и пропили его. Я по-наивности обратился к Боре. Тот завёл дело: взял с меня заявление, протокол опроса - всё так профессионально. Ну, думаю, держись ворюги. Если к нам приезжали районные или областные сыщики, они первым делом трясли всю местную гопоту. Трясли их за почки и всегда с успехом. Боря же был был казах нетипично умный: он не хотел ни с кем ссориться и иметь себе врагов. Поэтому никого ни за что не тряс, а просто спрашивал меня регулярно:"Ну, что, телёнок не отыскался?" и подшивал в дело очередной протокол. Года через два алкаши по-пьяне сами проболтались; Боря заполнил последний протокол и закрыл дело, как им раскрытое. Алкашей этих посадили за другие дела. Преступники вспоминают его до сих пор добрым словом.

Однажды летом занесло к нам в Новодонку цыганским ветром табор цыган. Настоящих, с кибитками с худыми цыганками и тощими цыганятами, но почему-то без гитары. Табор остановился в леске у нас за огородами; дед с отцом, да и соседи тоже, всю ночь не спали-стерегли кур и гусей. Но цыгане попались нешкодливые: они спокойно прошлись по дворам и просили вежливо и страдальчески. Людей это размягчило и давали кто, что мог. Ночью в таборе горел костёр и было слышно как стучали цыганские ложки в цыганском казане. Песен и плясок не было-ну, потому что без гитары; а может не до жиру было. Рано утром табор исчез в тумане; все куры были на месте. И все гуси тоже.