Несерьёзная моя жизнь. Часть 4

Несерьёзная моя жизнь. Часть 4

Душевная у меня просьба: Если кто по-жизни шибко серьёзный; в нашем несмешном бытие ничего смешного не видит-лучше дальше не читайте. Не надо.

Природа в нашей конкретной части Западно-сибирской низменности адаптировалась под местный резко-континентальный климат. Она была аскетичной. Милостивый бог сыпал из своего рога изобилия без меры где-то в Колхиде и на Гаваях, а нам перепало по-остаточному принципу. Наша часть низменности была ровной и плоской как стол; отчего горизонт в наших краях был намного горизонтальней, а просторы намного просторней. К сожалению ни в прозе, ни в стихах, ни в масле этого замечательного факта увековечено не было. Лесом у нас были частые берёзовые околки-лески-перелески с вкраплениями осины и ещё несколькими редкими представителями другой древесности. Редкими: в смысле негустыми. Всё пространство между ними было культурно оккупировано полями; просто море, просто океан полей. Со всякими нужными стране злаками, с обильными в них вкраплениями ненужных недобитков-сорняков. Почему недобитков? Потому что бились с ними целеустремлённо и целенаправленно воздушно и наземно. С воздуха этих паразитов атаковали самолётами-кукурузниками, а на земле -мобильные отряды химзащиты. Химикатов тогда не жалели: растворы для опрыскивания разводили по-гущще. Но сорняки из года в год снова поднимали свои головы и нагло цвели красивым цветом среди, скромно зеленеющей пшеницы. Агрономы ночами не спали, сидели за расчётами и наутро выдавали рецепт:" сыпать ещё гущще". Выполнялось неукоснительно. И если вдруг ветер принимал неправильное направление, то химикаты попадали на растущие деревья; а если забывали предупредить по радио местных пчеловодов, то и, на беспечно летающих, пчёл. Деревья потом не росли-сохли; пчёлы не летали-дохли. Что лишний раз подтверждало, что расчёт дозы был верным, а качество химикатов отменным.

После очередной масштабной битвы, в ходе которой была завоёвана целина, на наших целинных землях были выращены многокилометровые лесополосы. С кустами ягод и колониями грибов. Это был наш ответ китайцам на их бессмысленную китайскую стену, которую они бессовестно зовут великой. Наши лесополосы имели как раз смысл: они защищали, таким трудом завоёванную целину, от враждебной ветровой эррозии. В общем и целом всё вместе это географическое место на языке специалистов называлось: зоной рискованного земледелия. Откуда у наших высокоруководящих специалистов эта, неуёмная мания обозвать что-нибудь в стране, то лагерем, то зоной, то битвой. Но смысл тут был не в слове "зона", а в слове "рискованного". Урожай в этой зоне был рискованным: непредсказуемым и неожиданным. Если он был непредсказуемым, то значит плохой или средний; битва за него была неспешной и, как правило, успешной. Но не дай бог, урожай случался хорошим или даже богатым. Это была уже неожиданность. С одной стороны хорошая: потому как рядовые участники битвы могли хорошо заработать. С другой стороны нехорошая: командующие в этой битве на местах не радовались- оклады были у них и так хорошие. Причина нерадости была в другом: если убрать богатый урожай с надрывом всех имеющихся сил и с допустимыми потерями (как же в битве без потерь) до белых мух ещё успевали, то сохранить его- ну никак не получалось. И оставалось в итоге от ста процентов, хороших семьдесят-восемьдесят; как раз стабильно среднестатистическое за последние десять лет. Колхозы и совхозы прилагали неимоверные усилия и затраты, чтобы выполнить планы по росту урожайности, надойности и привесости. Урожайность, надойность и привесость росли, но только на бумаге; затраты и долги- росли реально. В результате в области на пару образцово-показательных хозяйств, приходилась пара десятков хозяйств-миллионеров. Миллионеров по долгам. Вот такая происходила стабильность с постоянным стремлением к росту; позже назовут это обидным словом "застой".

Специфическая особенность земляной поверхности в нашей лесо-степной местности не породила, ни хоть маленькой речки ни хоть мелкого озера. Зато породила многочисленные болота. Они могли быть отдельными заповедниками для выжившей после химобработки флоры и фауны, но болота пустили на прокорм стада частных коров и овец. И эти несознательные ( ну потому что частные) животные сожрали под корень всё что там росло, распугали всё что там жило и вытоптали болотный пол грязными ногами. А что им оставалось: в другие места им было строго нельзя; потому как частные, потому как личные. А всё вокруг колхозное- сожрёшь, хозяину статья.

Животный мир в наших лесах, был такой же, как сам лес-небогатый. Из крупных животных водились только мелкие: лисы, зайцы, да ещё ёжики. В сезон присаживались по нужде перелётные птицы, кои активно отстреливались местным обществом неорганизованных охотников. Попадались ещё залётные: случайно залетевшие и нечаянно попавшие на мушку. И были ещё редко забредавшие-заплутавшие на свою голову волк или косуля. Шансов уйти туда откуда пришли у них было немного; потому как против механизированного общества тех же охотников, да ещё с собаками, счастья у них не было.

Как-то, лет пятнадцать мне было, или уже шестнадцать, угораздило меня выйти на сафари в обществе такого же возраста "опытных" охотников. Дома у нас давно беспризорно пылилась одностволка: дед одно время работал ночным сторожем, и для собственной храбрости купил он это ружьё. Патроны тоже имелись, аж тридцать второго калибра. Я иногда брал это оружие в руки и чувствовал в себе шевеление первобытного инстинкта-охотника. И вот была осень; начало ноября-самая пора, когда этот инстинкт обостряется. Первым он обострился тогда у Петьки Симоненко, моего школьного товарища и по-совместительству соседа по парте. Причём очень рано. В пять утра он припёрся ко мне в дом и своим видом разбудил во мне, ещё спящий инстинкт. Петька был весь такой вооружённый: двустволка, патронташ, охотничий ножик, охотничья фуфайка и шапка и сапоги. Мой инстинкт хотел бы ещё поспать: но Петька во всеоружии стоял над душой и пришлось покориться судьбе. К тому же он - опытный, торопил: надо было успеть на зайцев пока они ещё сонные и плохо соображают. Я оделся-собрался неопытный; в рот ничего не кинувший, в карман куска хлеба не взявший. И мы пошли. Но не сразу на зайцев, а поднимать по домам, по темноте остальных, ещё тоже спящих. Помню поднялись ещё: Вовка Кизнер, Вася Тыртышный, Лёня Данько( длинный) и кажется ещё Ваня Решетько. Были ещё поднявшиеся, и набралось человек восемь, да ещё одна собака. Специалистка по зайцам. Светало, когда мы вышли из деревни и вошли в угодья. Лежал нетолстый слой белого снега, очень полезный для обнаружения следов, предполагаемых к отстрелу животных. Следов было много-животных пока нет; может заразы сороки уже разнесли весть об акции. Эти пернатые стукачи леса не улетали на юг, как все нормальные птицы: не могли, должно быть, оставить лес без присмотра. Им же надо было обязательно поднять несусветный хай, если кто из людей входил в лес. Следуя, обострившемуся инстикту, мы цепью прочёсывали территорию обитания косых и лопоухих братьев меньших. Братья что-то знать нас не хотели. Прошли уже километра три от деревни, и что-то стал я приуставать; первое дыхание уже заканчивалось, а второе не приходило. Инстинк тоже как-то попритух, а охотничий азарт никак не воспламенялся. Уже мне и зайцев не хотелось, хотелось домой. Потихоньку-незаметно я отстал от всех и пошёл назад. Мощность моего организма неуклонно снижалась и мне срочно требовалось питание. К счастью путь свой я проложил через колхозный сад, и там на одном дереве ещё росли какие-то фрукты. Это были ранетки сильно позднеспелого сорта, специально для таких охотников как я. По ним уже хорошо ударили первые морозы и они должны были быть приятно мягкими. Должны бы были, но не были. Они были свежемороженными и вдобавок с ледяной корочкой после дождя. Но других предложений не было и я их ел полусырыми. Набил живот этими райскими яблочками так, что желудок застыл в холодовом шоке. Я реально нутром чувствовал могильный холод. С той поры мне так жалко чукчей: им же тоже приходиться питаться мороженным мясом и рыбой. Но худо-бедно, на холодном двигателе, я всё таки добрался в тот день до горячего домашнего борща. А пацаны в тот день таки добыли одного зайца, и как уж они его делили не знаю. Охотника в себе я больше не будил и ружьё повесилось тихо на гвоздике в кладовке.