Несентиментальные истории

ГУБИТЕЛЬ

Солнечный луч коснулся скорченной фигуры, пробежал по длинным спутанным волосам, и они засверкали чистейшим золотом, не тускнеющим от пота и пыли. Лежащий вытянулся, а затем сел, тоскливо глядя перед собой. Его губы исказились страданием, но даже гримаса боли не могла скрыть красоту юного лица. У ног незнакомца лежал могучий лук и колчан со стрелами, но он не замечал их, вглядываясь куда-то вдаль, словно в прошлое, отчаянно стараясь разогнать пелену перед глазами, и мучительно пытался вспомнить нечто страшное, нечто, совершенное им вчера.

Солнце припекало все сильнее, и несчастный заполз в тень. Перед его мысленным взором мелькали какие-то лица, ему чудились чьи-то крики и мольбы, но он не в силах был собрать воедино обрывки жутких воспоминаний. И тогда в отчаянии он запустил руки в свои длинные волосы и с силой сжал голову. Мать моя, Лада, что же я натворил? Что?!

Словно утопающий, цепляющийся за тростинку, он схватил свой колчан и рассыпал стрелы. Он считал и считал их, страстно надеясь на ошибку, но надежды были напрасны. Семи стрел не хватало в колчане — семь жизней оборвал он вчера.

Убийца застонал, придавленный горем и раскаянием. Ведь он не хотел убивать, но иногда на него что-то находит. Словно бы кровавая пелена застилает глаза, голова пылает в огне, и слепящий гнев хватает за волосы, затуманивая разум и заставляя пускать в людей не знающие промаха стрелы.

А бывает, он убивает без стрел.

Он вытер рукою потный лоб, изнемогая от зноя и мечтая о прохладе севера. Как-то раз он встретил здесь девушку, может, и не красавицу, но ему она была люба. Он заглянул ей в лицо, а потом…

Темная волна бешенства захлестнула его, и, будто наяву, он увидел ее обезумевшие от ужаса глаза. Мерзкая тварь! Как посмела она отвергнуть бога?! Радость убийства охватила его, ему казалось, что он глотает пламя и плывет в кипящей крови. Девушка бросилась бежать, а он погнался за ней через раскаленный воздух, он не бежал, а летел, легко и свободно, как и всякий быстроногий пастух, и подстегивал ее яростными криками. Она задыхалась, и он настиг ее — свирепый убийца, охотник, преследующий дичь, серый волк, разрывающий добычу. Девушка упала и закричала в дикой мольбе, но он прыгнул вперед и сомкнул клыки.

Ярость отхлынула столь же внезапно, как и настигла его. Проклятый оборотень! К чему все это, зачем?

Неожиданно в голову ему пришла иная мысль, и он отчаянно уцепился за нее, как ребенок цепляется за материнскую руку. Может, он не убивал? Может, девушка превратилась в то странное дерево, расточающее тонкий аромат, дерево, которое он никогда прежде не видел?

Он прикрыл от солнца глаза и попытался отогнать мрачные мысли. А ведь так было не всегда. Он уже смутно помнил счастливую жизнь на далеком севере, друзей пастухов, звуки дудки и девушек, плетущих венки, но каждый раз отрадные воспоминания успокаивали его, усмиряя ярость.

Конечно, и здесь, среди беззаботных рощ и виноградников, можно наслаждаться жизнью, и здесь можно петь и любить, но всякую радость здесь убивает солнце, чужое солнце, сводящее его с ума.

Север... Он вспомнил, как брел через луг, с трудом пробираясь среди густых трав, как с наслаждением валился в полевые цветы и, лежа на спине, любовался голубым небом, где росли сугробы полуденных туч. Воздух был напоен медом и звенел крыльями стрекоз и трескотней кузнечиков, а он лежал и слушал далекую мелодию пастушечьей дудки, смех девушек и их песни великим рожаницам — его матери и сестре. Ну, а вечером, когда звезды водили хороводы на небесах, его племя жгло для него костры, а парни с девушками прыгали через огонь, прося о достатке и счастье, и он был добр к ним и в священную ночь открывал тайны целебных трав искусным.

О мать моя, Лада, зачем я покинул края бесконечных лесов и тихих болот, неспешных рек и нежного солнца! Зачем искал неведомого простора?

Мы шли долго, сильные и смелые пастухи, и моя сестра, такая же сильная и смелая. Серым волком, бурой медведицей бежали мы по степям и горам, а однажды увидели море — соленое синее море. Мы шли меж чужих племен и сражались с их воинами и богами, и священная ярость охватывала нас, и мы с радостным смехом бросались в бой, рассылая крылатые стрелы. Мы стали свирепыми воинами и восславили в песнях свои победы, но нет радости победителю в тесной клетке между горами и морем. Нет больше счастья губителю.

Он долго смотрел на север, и во взгляде его была боль и не было надежды.

Они чтут тебя, великая Лада, чтут и боятся тебя, мать убийцы. Они строят святилища мне и моей сестре и приносят кровавые жертвы на мои алтари, но все их дары ничто пред красою родной земли.

Если б я мог вернуться, если б я мог пройтись по родным лугам, окунуться в тихие воды и услышать забытые песни... Но я не смею, мать, я боюсь увидеть лето родимой земли, я боюсь испытать леденящую ярость, я боюсь вновь стать убийцей. Мое племя не должно видеть лик губителя.

Я никогда не вернусь, великая Лада, я никогда не увижу священных огней на воде. Для меня больше нет надежды, разве только удачливый вор украдет мой лук и колчан и пустит в меня золотую стрелу. Или боги и правда бессмертны?

Я больше ничего не знаю, я ни над чем не властен. Там, на далеком севере мы жили свободно, вне рока, вне судьбы, только здесь мы попали в ловушку — люди и боги, не властные над своей долей, люди и боги — несчастные рабы судьбы.

Я не хотел убивать, я не хочу убивать, но солнце сжигает меня. Я горю на костре, но в огне моем больше нет света. Мне нет спасения. Я обречен. Зной сводит меня с ума.

Тени исчезли. Беспощадные лучи проникли между листвой, обжигая кожу убийцы, а солнце остановилось в зените — свирепое и непобедимое. Губитель поднял к небу налитые кровью глаза и закричал, потрясая кулаками:

— Что ты яришься, убийца?! Ты же сжигаешь меня!..

Потом опустился на землю и тихо заплакал.

— Аполлон!

— Аполлон!

— Аполлон! — донеслось из ближайшей рощи.

— Он обещал петь!

Купало с тоской обернулся и встал. Даже имя его стало чужим, таким же чужим и нелепым, как и эта смешная одежда. Он устало подобрал лук, привычным движением закинул за спину колчан со стрелами и печально посмотрел вокруг. Что ж, здесь теперь его дом, его, Аполлона, не стригущего волос, губителя, насылающего мор на людей, стреловержца, убийцы и целителя, бога света, темного во гневе, и певца.

Боги жаждали песен.

СОЛНЦЕ В КРОВИ

Мир умирал. Умирал в буйстве красок, словно кто-то обезумевший выбрал самые яркие цвета Вселенной и перемешал их прихотливой рукой. Стоял невыносимый грохот тысяч водопадов, миллионов взбесившихся автомобилей и ошалевших от спешки людей. Должно быть, она всегда знала, что именно так мир и должен погибнуть, в яростном хороводе цвета и звука, а возможно, у нее просто мутилось в глазах и звенело в ушах от сжигающего душу чувства обиды.

Где-то рядом взорвался ослепительный шар, и в этом последнем «ура» гибнущего мира рушились связи атомов и электронов и еще каких-то частиц, о чьем существовании человечество даже не успело узнать, и в кошмаре высвободившейся энергии, затмевавшей все Солнца Вселенной, родился новый мир — мир поэтов, мир художников, мир мечты. Единственный мир, созданный только для нее.

* * *

Вокруг Алки стремительно росли каменные стены и смыкались где-то высокого над головой. Быстрым взором она приметила уходящие в толщу стены узкие окна-бойницы, грубо отесанные валуны и плиты, из которых была сложена окружавшая ее комната, серебристые дорожки лунного света, прочертившие квадраты шершавого пола. В огромном очаге еле теплились крохотные искры затухающих угольков, а на массивных сундуках и широких скамьях, стоящих вдоль стен, были разбросаны звериные шкуры. Алка не могла понять, попала ли она в покои высокородной принцессы или же на задворки сторожевой крепости, но и стены из дикого камня, и шкуры, и даже остывающий очаг создавали ощущение чего-то добротного и надежного, что всегда казалось ей выше обыденного уюта.

Она протянула руку к лунному лучику и в слабом сиянии света наконец-то обратила внимание на свой наряд. Шерстяная рубаха, доходившая до колен, была сплошь покрыта причудливой вышивкой и даже штаны были украшены трудно различимым узором. Мягкие башмаки из хорошо выделанной кожи крепились на ногах длинными перекрещивающимися ремешками, а широкий пояс, схватывающий рубаху, весь был усыпан разноцветными гладкими камешками.

Она плохо представляла себе, как должны одеваться принцессы, но этот наряд явно не мог принадлежать вымотавшейся в бесконечных заботах служанке. Алка довольно провела руками по кусачей шерсти рубахи, попробовала мягкость невысоких башмаков и рассеянно пожалела об отсутствии зеркала. А потом задумалась, куда же она попала и когда.

Надрывный рев охотничьего рога бесцеремонно ворвался в мысли девушки, и почти сразу же крепостные переходы загудели нестройными голосами, топотом множества ног, лязгом оружия и доспехов. Алка торопливо выскочила из комнаты и, подхваченная бурным потоком, помчалась по узкому коридору вместе с толпой незнакомых мужчин и женщин, не спрашивая, куда они бегут и зачем. Неровный свет факелов выхватывал взлохмаченные темные волосы, грубые кожаные куртки, судорожно сжатые на рукоятях мечей руки и раскрытые из-за нехватки воздуха рты. Гигантские черные тени плясали по шершавым каменным стенам, и Алка неслась через этот призрачный хоровод, задыхаясь от стремительного бега, словно боялась, будто одна из теней сможет поймать ее, стоит ей только отстать от людей.

Холодный воздух с силой ударил в лицо, когда вместе со всеми девушка выскочила на крепостную стену. Не в силах остановиться, она пробежала несколько шагов, остававшихся доближайшей бойницы, всем телом навалилась на выступ стены, сунулась головой туда, где между огромными зубцами виделось какое-то мерцание, и замерла, потрясенная небывалой красотой открывшегося ей вида.

Вся земля, сколько хватало глаз, была усеяна яркими точками сияющих звезд. Алке казалось, будто само небо опрокинулось на землю. У нее кружилась голова, словно она падала или же стремительно возносилась ввысь. Она купалась в воздушном океане, легким ветерком проносилась среди переливающихся небесных алмазов, замирала от сладкого ужаса и пьянящего душу восторга. Ей хотелось петь, кричать, коснуться рукой огромной луны, заливавшей крепостную стену жемчужным светом. Она быстро выпрямилась, словно птица раскинула руки, но в этот миг откуда-то из-за стены до нее донеслось далекое конское ржание. Ему ответили еще несколько лошадей, уже ближе, резкий порыв ветра донес до ее лица кислый запах конского пота и дым костров. И только тогда Алка поняла, что за звезды рассыпались по земле. Только тогда заметила стремительные тени и кибитки степной орды.

Рев охотничьего рога оборвался хриплым взвизгом, словно часовой на башне захлебнулся от натуги. Несколько мгновений над крепостью висела звенящая тишина, а затем рог вновь заголосил, призывая к оружию и сражению. Воины молча занимали места на стене, привычно проверяли тетивы на луках, примеряли к руке тяжелые топоры, рогатины и мечи. И тогда, наблюдая за их приготовлениями, Алка ощутила слепящую ярость.

Проклятые вруны! Обманщики! Сколько же занимательных историй вы сочинили о чужих и прекрасных мирах! Скольких несчастных манили лживыми сказками о неземном величии!

Она вспомнила все рассказы о коронах могущественных королей, о посохах великих магов или же о волшебных мечах непобедимых воителей. Вспомнила повествования о всех тех чудесах, которые стоит только пожелать, к которым стоит только протянуть руки, чтобы прекрасная награда сама упала в подставленные ладони скромного пришельца из мира обыденности... Но почему же никто не рассказал о тихой и мирной долине поэтов, и о несметной степной орде с длинными рыжими косами, которые кочевники смазывают вонючим жиром?! Почему никто не предупредил о сторожевой крепости, которую так и не успели достроить?!

А рог все хрипел и хрипел, не желая униматься. Кто-то схватил Алку за плечо и, оттащив от бойницы, с силой швырнул в толпу простоволосых женщин, которые торопливо передавали по цепочке дрова и воду для огромных котлов на стене. Дородная женщина в простой холщовой рубахе и овчине сунула в руки девушки тяжеленное ведро и сразу же отвернулась за новым, и вскоре Алка сбилась со счета, не в силах ответить, сколько же наполненных до верху ведер прошло через ее руки. Ледяная родниковая вода плескалась на ноги. Едкий пот заливал лицо. Плечи и спина ныли от невыносимой усталости. Как заведенная Алка поворачивалась из стороны в сторону, сжимала и разжимала пальцы на дужках ведер, и только настойчивый вопль рога не давал ей опуститься на каменные плиты и закрыть в изнеможении глаза.

Неожиданно наступила неправдоподобная тишина, и от этой тишины у Алки сразу же заложило уши. Она остановилась, и все прочие люди на стене тоже остановились, потерянно ожидая, когда рог возобновит свой яростный призыв. Тишина словно свинец придавливала души, и с каждым ее мгновением таяла надежда. И тогда люди поняли, что ничего уже не смогут сделать и им остается только сражение. Сражение, в котором они должны победить или умереть.

Лунный свет играл на широких клинках мечей и на остриях рогатин, серебрил кольца коротких кольчуг, выбеливал неживым сиянием обращенные к степи лица. Нескончаемое ожидание отнимало силы, и Алка прижалась к высившейся позади стене, так что грубый камень впился ей в спину. Ей хотелось спрятаться, стать невидимой, не существовать вовсе, лишь бы только не видеть надвигающейся на крепость темный людской волны.

Шел вал — девятый вал... И Алка закрыла лицо руками.

* * *

Сначала поднялся дикий вой десятков тысяч кочевников, от которого у всех обитателей крепости кровь застыла в жилах. Потом через стену полетели окровавленные головы не успевших спрятаться крестьян, и тогда уже осажденные закричали на разные голоса, и их горестный вопль был страшнее звериного воя степняков. А потом начался штурм.

Защитники лили кипяток на головы осаждающих, сбрасывали вниз так и не пригодившиеся на строительстве камни, пускали во врагов множество стрел, и степняки стреляли в ответ, и стрелы сталкивались со стрелами и ломались в воздухе, и тень пала на землю, и за ее смертоносной завесой исчезли луна и звезды.

Спотыкаясь о тела убитых, Алка таскала воду, и у нее уже не было сил страшиться смерти и ужасаться при виде крови, потому что весь штурм смешался в один бесконечный кошмар. Люди вновь и вновь наполняли водой закопченные котлы, вновь и вновь отгоняли от стен полчища степняков, и от их отчаянных усилий все подступы к крепости были усеяны трупами врагов. И все же неутомимые степняки вновь и вновь бежали на штурм, не озаботившись даже оттащить подальше раненных сородичей и безжалостно топча ногами мертвых и умирающих.

На востоке занялась алая полоса рассвета, словно вся пролитая при защите крепости кровь вознеслась к небу. Багровые лучи еще не успевшего подняться солнца окрасили пламенем днища котлов, и это было единственное пламя, которое можно было разглядеть под котлами, потому что дрова в крепости кончились, и врагов больше не пугала чуть тепленькая водичка. Кто-то уже давно сбросил на степняков последний камень, и защитникам все труднее становилось отгонять кочевников от крепостных башен и стен. Дважды осаждающим едва не удалось подняться на стену, и тогда даже дети хватались за рогатины, стараясь оттолкнуть прочь длинные шесты степняков, а женщины судорожно сжимали топоры, желая вместе с мужчинами дать врагам последний бой.

Вместе с другими девушками и ребятишками Алка собирала для лучников стрелы кочевников, потому что свои они уже расстреляли. Девушка ползала между остывающими телами и словно милостыню подбирала каждую вражескую стрелу. Временами ей попадались не нашедшие своих жертв стрелы, но гораздо чаще ей приходилось склоняться над мертвыми, и тогда ее пальцы склеивались от крови, кожаные башмаки скользили на влажных камнях, а слезы застилали глаза. Эти слезы не были слезами жалости к погибшим — жалость ушла вместе со страхом, вместе с яростью и всеми другими чувствами, после которых в душе не осталось ничего, кроме опустошения и усталости. Алке было жалко стрел, потому что не каждую из них удавалось вытащить из раны, и стрелы ломались в алкиных руках, и каждая поломанная стрела означала жизнь, подаренную врагу.

В стане степняков раздался пронзительный клич, переходящий в столь высокую ноту, что казалось, будто сами камни начнут крошиться, не снеся подобного звука. Клич повторился ближе, подхваченный сразу десятками голосов, и полностью заглушил воинственные крики осаждающих, стоны раненных и умирающих людей, и кочевники стремительно отхлынули от крепости, оставив позади изувеченные, растоптанные тела.

Опьяненные нечаянным успехом, обитатели крепости с новыми силами рассылали в степняков оперенную смерть, но враги больше не отвечали выстрелом на выстрел. И лишь тогда, когда ослепленные победой лучники опустошили все заполненные женщинами и детьми колчаны, лишь тогда, когда их руки напрасно шарили в поисках хоть какой-нибудь плохонькой стрелы, люди поняли, что изворотливые и безжалостные враги лишили их последнего оружия.

Мужчины в отчаянии опускали ставшие бесполезными луки, через силу поднимали топоры и мечи, и в каждом их движении, в каждом жесте чувствовалась такая неизбывная усталость, словно все прошедшие с начала времен века разом обрушились на их плечи.

Алка бессильно опустилась на каменные плиты и отвернулась к стене, не желая видеть, как мало людей осталось в крепости. В голову упорно лезла нелепая детская песенка о светлом рыцаре и фее, танцующей на лезвии его меча. Или там говорилось о ведьме? Алка устало пожала плечами. Какая разница? На мечах не пляшут. Даже ведьмы. Мечами убивают. Даже фей. Алке припомнились все стихио «вечном бое» и «упоении в бою»,и она устало пожалела бедных, наивных поэтов. А знаете ли вы, как выглядит багровое солнце, когда оно встает для вас в последний раз?Знаете ли вы, как ноет уставшее одеревеневшее тело, когда даже жалкий обломок дротика кажется неподъемным? Знаете ли вы, как дымится и пахнет пролитая кровь?

Запах дыма защекотал ноздри, и позади раздался хриплый усталый голос:

— Вот и все, девочка, вот и все...

Алка обернулась. Рядом, держась одной рукой за стену, а другой опираясь на рукоять топора, стоял немолодой воин, и девушке показалось, что он непременно упадет, стоит ему только выпустить опору из рук. «Рыцарь Гонтран», — вспомнила Алка, и сразу же словно сотни наковален застучали у нее в висках, в глазах потемнело от невыносимой боли, а душа закипела от горечи.

Светлый рыцарь, заступник слабых и обиженных, зерцало доблести и чести... Алка смотрела и смотрела на шатающегося воина и не могла найти того сияющего витязя, о которых рассказывают поэты. Где воспетые сказителями золотые волосы, светлое лицо и голубые глаза? Где победоносный меч и несокрушимые доспехи?

Гонтран присел у стены и устало сложил на коленях грубые ободранные руки. Его крепкая спина согнулась, широкие плечи опустились, голова склонилась к коленям, и всей расслабленностью своего уставшего тела рыцарь напоминал старого, измученного трудами крестьянина.

Алка смотрела, как воин рассеяно вытирал лоб, и его узловатые словно корни старого дуба пальцы размазывали пот, копоть и кровь, превращая морщинистое лицо в жуткую и нелепую маску. Из-под старой рыцарской кольчуги выглядывала прожженная шерстяная рубаха. Лишь обманчивый свет луны мог превратить эту пробитую кольчугу в великолепный серебряный доспех, но кровавые лучи поднимавшегося солнца безжалостно высвечивали покореженные кольца и отвратительную рыжую ржавчину.

— Вот и все, — шепотом повторил рыцарь, — вот и все...

Клубы дыма, поднимавшиеся из-за крепостных стен, становились все гуще и чернее, и со странным равнодушием Алка поняла, что кочевники не полезут на стены и даже не станут ломать ворот — они просто выжгут их пламенем. Она устало поискала глазами брошенное ведро, но почти сразу же отказалась от мысли потушить разведенный степняками огонь, так мало людей осталось в крепости. Кто-то из воинов монотонно бормотал бесполезные проклятия, или, может, молитвы, а рыцарь Гонтран с трудом поднялся с каменных плит, подобрал тяжелый топор и пошатываясь направился к деревянной лестнице и к воротам.

Сжимая в непослушных руках оружие, люди шли за ним, хотя и не верили, что кочевники вступят в последнюю схватку. Но стрела врага все же лучше разведенного ими огня. Неловко подобрав брошенный кем-то короткий меч, Алка обречено поплелась за остальными.

* * *

Ревущее пламя жадно пожирало крепостные ворота и уходило в небо черными клубами, отгораживая обитателей крепости от степи, врагов и всего мира. Громадное солнце, алое, словно кровь, тускло просвечивало сквозь сплошную пелену дыма. Во дворе крепости, тесно прижавшись друг к другу, стояла небольшая кучка вооруженных людей, которые неотрывно смотрели в небо.

И глаза их были широко открыты.

ЕСЛИ БЫ ЭТО СЛУЧИЛОСЬ В НАШИ ДНИ...

Редактор издательства «Додекаэдр» Модест Матвеевич Камноедов, гроза подчиненных и молодых авторов, возвышался над огромным и совершенно пустым столом, словно сияющий Будда. Его необъятную фигуру облекал великолепно сшитый пиджак цвета недозревшего лимона. Откровенно говоря, Модест Матвеевич мечтал о малиновом пиджаке, но подобное счастье было ему и не по чину, и не по карману.

Два начинающих автора, столь похожих друг на друга, что явно являлись братьями, положили на стол небольшую папку со своим детищем. «Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий», — с трудом прочел перевернутую надпись Модест Матвеевич. Название творения ему разобрать не удалось.

— Ну, и что приволокли, молодые люди? — не слишком приветливо поинтересовался Модест Матвеевич.

«Молодые люди» поморщились. Старшему из них было уже под сорок, младшему явно перевалило за тридцать.

— У нас есть повесть... в смысле роман...

— А вот ам-нотация у вас есть? — с трудом произнес мудреное слово Модест Матвеевичи скорбно вздохнул. Повестей он на дух не переносил, даже если их называли романами.

Требуемая аннотация как по волшебству оказалась в руках редактора, но, бросив беглый взгляд на отпечатанный на пишущей машинке текст, Модест Матвеевич разочаровано протянул:

— Э нет, ребята, так у нас с вами не пойдет. Вы бы без этого, значит, без залетов всяких там и фантазий. Проще надо писать, проще.

Братья-авторы переглянулись, старший кивнул, и тогда младший, собравшись с силами, заговорил:

— Один чувак... в общем, хороший русский парень... попал на другую планету... нести прогресс и культуру... — молодой автор украдкой вытер лоб. Его лицо, безнадежно изуродованное интеллигентностью, отражало мучительную попытку проникнуться духом великого вершителя литературных судеб Модеста Матвеевича Камноедова. — Этот парень лучший на планете боец на мечах... В него женщины влюбляются...красивые... и... это все...

На лице Модеста Матвеевича появился слабый интерес. Он как бы между прочим придвинул к себе папку, подозрительно, хмуря брови, оглядел ее и пообещал прочесть как-нибудь на досуге.

Через полгода Модест Матвеевич Камноедов вновь принимал молодых авторов. Настроение у него было приподнятое, пиджак цвета недозревшего лимона сменился на лимон вызревший и перезревший, папка с рукописью была раскрыта, и на первом же листе красовался огромный вопросительный знак.

— Ну, молодцы, ребята! — растроганно воскликнул он.— Ну, вы даете! Чуть слезу не прошибли... Это да!..

Братья-писатели скромно улыбались.

— Но вот в таком виде печатать это нельзя... — строго закончил Модест Матвеевич и решительно прихлопнул папку ладонью.

Авторы от неожиданности вздрогнули. Лица их вытянулись.

— Вы должны понимать, молодые люди, — сурово продолжал Модест Матвеевич, — печатать вас, начинающих, неоправданно большой риск. А у нас на дворе, между прочим, кризис, и политический, и экономический, так сказать...

— Но у нас уже десятый год кризис, — резонно заметил старший из братьев (Модест Матвеевич так и не удосужился узнать, Аркадий это или Борис), однако подобная безответственная реплика толи Бориса, то ли Аркадия не произвела на Модеста Матвеевича ожидаемого авторами впечатления.

— Это вы зря, это вы прекратите, — непреклонно заметил господин Камноедов. — У нас бумага теперь дорого стоит и типографские услуги тоже...

— Так ведь много бумаги тут и не потребуется, — наивно заметил младший из братьев, — роман-то ведь маленький...

— Вот именно, что маленький, — негодующе подхватил Модест Матвеевич. — И вы что же думаете, что мы вот так, запросто, выкинем деньги на какой-то гулькин хвост? Я тут посидел, подсчитал с кулькулятором. У вас всего двенадцать авторских листов, а надо — хотя бы пятнадцать, а лучше всего — тридцать или сорок. Короче, допишете.

— Но здесь уже все сказано, здесь просто нечего дописывать! — чуть ли не хором воскликнули братья-авторы.

— Как это нечего? — удивился Модест Матвеевич. — У вас же герой, у него же подвиги! Только вы, значит, без этого, без зауми, значит, всякой и умствований. Нашему читателю умствования не надобны. Нашему читателю надобно отдохнуть, откинуться. У нас читатель простой...

— Да что вы такое говорите? — попытался было возмутиться старший из авторов. — Где это вы простого читателя видели? И что это за слово такое — простой? Это лопаты бывают простые, а человек... человек...

— Мы университетов не кончали, — гнул свое Модест Матвеевич. — Вот вы лучше ответьте, что это вы там такое хотели сказать насчет лавочников? Мы не позволим обижать нашего читателя. Народ наш мудр, но сер, — важно докончил он.

— Это не наш народ, — утомленно возразил автор. — Это на другой планете.

— Вы это прекратите, — повторил Модест Матвеевич. — Вы лучше пишите, работайте. А то что же это у вас получается, человека, значит, баба приглашает, а он, значит, дружеский поцелуй в щечку?

— Ему противно было и грязно, — безнадежно ответил младший из братьев. — И вообще, он другую любил.

— Герой не боится грязи. И любви он тоже не боится. Короче, здесь вы еще поработаете и обработаете. А то нехорошо как -то получается — любой первоклассник знает о сексе больше вашего... как его там?..

— Румата.

— Вот! — Модест Матвеевич поднял палец. — Румата. И побольше, побольше этой самой, койки, значит. И крови — тоже побольше. Чтобы по стенке, в общем, врагов размазывать. В конце концов, он герой ваш Румата или нет?

— Да вы поймите, мы же не историю Бешеного пишем, — попытался вразумить Модеста Матвеевича старший из авторов.

— А вот и напишите! И напишите! И потом, у вас продолжение есть?

— В каком смысле? — братья озадачено переглянулись.

Модест Матвеевич вздохнул. Вот, с этими новичками всегда так. Самого простого не понимают. Хуже младенцев прямо.

— Издательству нужна серия. Чтобы томов пять или десять было. И чтобы один за другим. В таком вот аксепте.

— У нас была задумка написать несколько произведений о Земле XXII века... — неуверенно сообщил старший из братьев.

— Да при чем тут XXII век?! Я об этом, о Румате, значит, вашем говорю...

— А его домой отправили, на Землю... — хмуро возразил младший автор.

— Ну так пусть угонит ракету или звездолет! — с азартом воскликнул Модест Матвеевич. — Думайте же, думайте, молодые люди. Шевелите мозгами! Фантазию, значит, свою поднапрягите. Фантасты вы, в конце концов, или нет? Или, может, у него ребенок где есть, а? Только его украли?

— Но это же не дамский роман, черт побери! — взорвался наконец старший из братьев-писателей.

— Не дамский, — задумчиво согласился Модест Матвеевич. — С дамским романом вам пришлось бы взять дамский всевдоним. Кстати, о всевдониме. Надо бы вам подобрать что-нибудь побоевитее, что-нибудь поубойнее. А то не думаете же вы, что читатель купится на каких-то там Страгец…

— Стругацких, — мрачно поправили оба автора.

— Да какая разница? — небрежно отмахнулся Модест Матвеевич. — Читатель должен знать, что берет, он должен доверять автору, словно папе родному. А тут всякие Стрелец...

— Стругацкие!

— Вот именно, — многозначительно подтвердил Модест Матвеевич. — И некучевражтесь, ребята, не кучевражтесь. Вы еще молодые. Вот научитесь писать, как Василий наш Васильич Головачев или, еще лучше, как Никитин Юра, тогда и кучевражтесь, сколько душе угодно.

Братья-авторы тоскливо переглянулись и угрюмо спросили:

— И что же нам теперь с романом делать?

— А вот то и делать, — наставительно ответил Модест Матвеевич. — Роман дописать, крови и койки подбавить, продолжение подготовить. Вот когда все это напишете, тогда и поговорим. И еще, ребята. Последнее. Это что же у вас за название такое диковинное — «Трудно быть богом»? Это кто же такое купит?

Ошалевшие авторы молчали, и Модест Матвеевич тяжко вздохнул. Эх, жизнь, что за жизнь, все-то с этими молодыми приходится делать самому!

— Как там у вас парня зовут?

— Р-румата Эс-сторский, — еле слышно прошелестели авторы.

— Не, не пойдет, — озабочено проговорил Модест Матвеевич. — Что-нибудь наше должно быть, родное, крепкое…

— Т-тошка он. Антон...

— Вот! — Модест Матвеевич поднял голову и просиял. — Так, значит, и запишем: «Антон Эсторский — герой Галактики». Звучит?!

ТРУДНО БЫТЬ...

— Итак, я продолжаю, мои молодые коллеги, — голос профессора был, как всегда, ровен и в меру самодоволен. Сашка безнадежно вздохнул и с тоской уставился на собственного куратора и научного руководителя, чьи лекции всегда заставляли его сожалеть о выбранной специализации. Впрочем, разве это он выбирал? — Историческая наука до сих пор не смогла ответить на вопрос, кем же являлся данный самозванец, заметим, первый, но не последний. Назовем его для удобства «господин X». Достоверно известно лишь одно: господин X получил неплохое для своего времени образование. Повторяю, «для своего времени», так как, надеюсь, вы уже успели усвоить, что уровень образования Слепых Веков не многим превосходил уровень знаний школьников-второгодников и отличался собранием всевозможных суеверий, среди которых лишь временами проскальзывали настоящие знания. Даже выдающиеся ученые эпохи верили в такие нелепости, как магия и колдовство, тратили свое драгоценное время на поиски эликсира бессмертия, пытались найти способы превращения любых веществ в золото... Грустная и, я бы сказал, тягостная картина. Впрочем, господин X не мог похвастаться и этим. Жизнь авантюриста не оставляет места для научных изысканий.

— Как я уже отмечал, мы не знаем настоящего имени господина X. Однако, можно предположить, что он был младшим сыном какого-нибудь крупного барона, или же бастардом, иными словами, человеком, в силу своего происхождения умевшим неплохо обращаться с оружием, но, к несчастью, не имевшим прав наследования, и потому обреченным на прозябание в монастыре. Свершилось ли пострижение? Кто знает? Известно лишь, что господин X имел достаточно тесные связи с церковными кругами, с бродячими монахами и проявлял несвойственный благородному человеку интерес ко всякого рода тайным знаниям, таким, как алхимия, астрология и прочие лженауки. Возможно, со свойственной всем авантюристам тягой к богатству самозванец пытался обеспечить себя неисчерпаемым источником доходов. В конце концов разбой, которому господин X отдал немало лет жизни — источники сохранили множество документов, свидетельствующих о связях авантюриста с самым гнусным отребьем империи — так вот, разбой способен был привести виновного, пусть и претендующего на высокое происхождение, на кол. Мы не знаем, когда господин X обратил на себя внимание разведки Совета Двенадцати, однако же, попав в нашу столицу, он уже располагал довольно значительными денежными ресурсами, которые позволяли ему без счета сорить деньгами, вращаться в высшем обществе королевства и предаваться самому грубому разврату. Даже если приуменьшить содержащиеся в хрониках сведения раз в десять — картина получится впечатляющая. Местная аристократия, очарованная роскошным образом жизни самозванца, во всю зазывала к себе господина X. Он даже смог внести некоторые новшества в столичную моду. Но кроме жизни явной авантюрист вел и весьма напряженную скрытую жизнь платного агента Совета Двенадцати.

— Чем являлась разведка в ту эпоху? Вопрос не праздный. Разведывательная деятельность вообще осуществлялась в те времена от случая к случаю. Однако нередко крупные купцы, разбойники, церкви имели собственные агентурные сети в отличие от слабых королей и воинственных, но тупых баронов. Совет, а точнее, Конференция Двенадцати Негоциантов, уже два десятилетия имела достаточно мощную шпионскую сеть, во главе которой традиционно стоял Генеральный судья республики. И здесь я позволю себе маленькое отступление. То, что торговая республика как минимум на полтора столетия опередила соседние вассальные государства и даже саму империю в создании жизнеспособной разведки, не должно вызывать ни малейшего удивления. Судьба богатой, но небольшой и скудной природными ресурсами республики должна была во многом зависеть от способности ее правителей играть на существующих противоречиях соседей, а нередко и создавать осложнения для алчных и воинственных сопредельных держав. Задача господина X, за которую ему очень щедро платили, как раз и заключалась в создании подобных трудностей, и прежние связи авантюриста со всевозможными отбросами общества сыграли в этом не последнюю роль. Не стоит забывать и о другой стороне подобной деятельности — переманивание на службу Совета Двенадцати выдающихся ученых эпохи, активность далеко не столь безобидная, как может показаться на первый взгляд, так как именно она на целое столетие задержала развитие обездоленного края.

— Итак, стараниями господина X восточные части империи сотрясали мятежи, однако в своем усердии дестабилизировать положение королевства авантюрист, как это часто случается с людьми его сорта, основательно перегнул палку. В результате положение в крае полностью вышло из-под контроля, правящая династия пала, чем не преминули воспользоваться самые реакционные церковные круги в лице Святого Ордена. Конечно, подобное положение вовсе не устраивало Совет Двенадцати, предпочитавший иметь по соседству слабую и раздираемую противоречиями монархию, а не воинственную и склонную к экспансии теократию. В добавлении ко всему господин X был арестован Орденом. Орденская разведка без труда установила, что имеет дело с самозванцем. Точно так же ей не составляло труда выявить связь авантюриста с Советом Двенадцати. Угроза пыток и предъявленные самозванцу обвинения в ереси, шпионаже, а также отравлении короля и наследника, вынудили зарвавшегося авантюриста поступить на службу к Ордену. Однако, участь двойного агента таит в себе немалые опасности. Совет Двенадцати никогда не прощал отступников. В свою очередь и Орден в любое мгновение мог припомнить самозванцу все выдвинутые против него обвинения и отправить его на костер. Запутавшись в объятиях двух самых безжалостных разведок, авантюрист окончательно потерял голову и решил разрубить узел самым радикальным способом — убийством магистра Ордена. Впрочем, подобное деяние не оказало почти никакого воздействия на политику Ордена. Дальнейшая судьба авантюриста теряется в тумане времени. В соответствии с одними источниками господин X был убит стражей Ордена, по некоторым другим он бежал на север империи, где и постригся в монахи в дальнем монастыре, надеясь тем самым спасти свою жизнь. Вполне возможно, что, в конце концов, его все же настигла рука убийцы. Однако для нас с вами это не имеет значения. Ни чем в общем-то не примечательный авантюрист уже сыграл свою неожиданно значительную роль в истории...

— Позвольте, профессор... — несмелый голос донесся откуда-то справа, и Сашка обернулся. Хрупкая рыженькая девушка старательно тянула руку, почти умоляюще глядя на преподавателя.

— Да? Что вы хотели спросить? Смелее. Смелее же, — голос профессора был полон такой снисходительности, что девушка совершенно смутилась. У нее даже уши покраснели от неловкости.

— Вы говорите, «ни чем не примечательный»... Но как же... как же тогда Монастырский Аноним? Ведь, судя по тексту, он лично знал... — девушка запнулась. Судя по всему, имя, данное профессором самозванцу, никак не желало слетать с ее уст. И все же, слегка помедлив, она договорила: — ...господина X. И он ценил и понимал искусство, поэзию, к примеру... И вообще был не лишен благородства. Да знаю я, — сердито обернулась она к кому то за своей спиной, — но ведь он был сыном своей эпохи...

— Ну что ж, молодые люди, — профессор окинул взглядом аудиторию и кивнул, — очень приятно, что вы изучаете литературу, не входящую в программу, однако прискорбно видеть, что и на втором курсе вы не научились отличать документальный источник от художественного произведения. Что, собственно, можно узнать из романа Монастырского Анонима? Не слишком много. Ученый монах рассказывает о высокородном вельможе, действительно, не лишенным обаяния и художественного вкуса, который, однако, прожигает жизнь в вечной погоне за чувственными наслаждениями. Он без колебания губит жизнь страстно влюбленной в него придворной дамы. Дерется на дуэлях. А затем встречает чистую невинную девушку и эта встреча переворачивает его душу. Очень трогательно, — голос преподавателя был чуть ироничен. Затем, выдержав паузу, он заговорил совершенно иным тоном, скучным и бесцветным: — Однако оказывается, что благородный вельможа несколько запоздал со своим перерождением, так как его враги из мести убивают несчастную девушку. В отчаянии он пытается найти смерть, а не найдя ее, удаляется от мира. Заметьте, во всей этой истории вы не найдете ни слова о раздирающих империю противоречиях. Не найдете вы и информации об экономическом и политическом состоянии родного королевства. Даже упоминание об установившейся власти Святого Ордена проходит как бы между прочим. Уже все это делает данное художественное произведение крайне сомнительным источником.

— Но ведь по некоторым предположениям автором романа являлся сам...

— Милочка, — бесцеремонно оборвал студентку профессор. — Проблема авторства романа должна занимать литературоведов, а не нас с вами. К тому же, кто бы ни был автором данного творения, он не сможет опровергнуть тот факт, что изложенные в его произведении событии не находят подтверждения ни в одном источнике. Хотя, конечно, автор смог создать бессмертный образ, разработать воистину вечную тему, над которой затем примутся трудиться множество поэтов, прозаиков и драматургов. Я уже не говорю о наших кинофильмах... Но, мои молодые коллеги, судить об истории по творениям поэтов может лишь дилетант. Как бы обаятельны ни были наши артисты, как бы глядя на них, не таяли легкомысленные девичьи сердечки, как бы не мечтали они стать теми чистыми невинными девушками, что обратят на путь истинный неисправимых искателей приключений — все это не имеет ни малейшего отношения к теме нашей лекции. Вам все понятно?

Девушка молча опустилась на свое место, не смея оторвать глаз от крышки стола. Ее щеки покрылись красными пятнами. И Сашка не выдержал. Чепуха, значит, ничего не значащая? Легкомысленные девичьи сердечки? А преподобный отец Гур вам не указ?!

— А почему вы верите одним источникам и не верите Монастырскому Анониму? — в праведном негодовании воскликнул он. — И не только ему? А как же утверждения, что господин X обладал знаниями, явно опережающими свою эпоху? И что он был человеком свободолюбивым и даже...

— Молодой человек, — из голоса преподавателя исчезли покровительственные и благодушные нотки, а вместо них зазвучала сталь, — мы с вами находимся в почтенном университете, старейшем в нашей стране. Так что если вы и дальше будете излагать антинаучные теории о тайных знаниях пропавших цивилизаций, разглагольствовать о левитации, телепатии, философском камне и всяких там космических пришельцах, вам будет очень трудно сдать сессию. В таком вот аспекте.

Студенты дружно занялись изучением конспектов, благоразумно вспомнив о приближающейся сессии. Только рыженькая девушка справа благодарно взглянула на Сашку и ободряюще улыбнулась.

— Итак, вернемся к нашим самозванцам, — бодро заговорил профессор, словно забыв о маленьком происшествии. — Примерно через три года после описываемых событий появился человек, утверждающий, что он и есть господин X. Судя по всему, это был весьма недалекий авантюрист, не обладающий и сотой долей талантов предшественника. Он не нашел ничего лучшего, как заявиться к одному из баронов, хорошо знавших господина X. Результат не заставил себя ждать. Возмущенный тем, что какой-то бродяга смеет называться именем благородного человека, барон приказал его повесить. Еще печальнее сложилась судьба следующего авантюриста. Он попал в руки Совета Двенадцати и без труда был разоблачен как самозванец. Однако преступник не отделался обычным в таких случаях наказанием как бичевание и трехдневное пребывание в колодках, а по решению Генерального судьи республики был выдан Святому Ордену, который и сжег авантюриста на том самом месте, где ныне находится медицинский факультет нашего университета. Еще через десять лет появился третий и, по всей видимости, последний авантюрист, претендующий наличность основного самозванца. Ему повезло больше всех предшественников, однако, в конце концов, и он был разоблачен. После трехмесячного тюремного заключения преступник был публично бит кнутом, клеймен, лишен языка и продан на серебряные рудники...

— Ничего себе, везение, — тихонько прошипел Сашка. — Особенно на серебряных рудниках.

— Ну, что ж. Наше время истекло, — торопливо закончил профессор. — Следующая лекция будет посвящена экономическому положению Арканара под властью Святого Ордена. А теперь позвольте откланяться.

По рядам студентов пронеслось оживление, и они принялись запихивать в сумки тетради, припрятанные под столами детективы или вовсе даже головоломки. Сосед Сашки ткнул его локтем в бок:

— И чего ты связался с этим занудой? — удивленно поинтересовался он. — Из-за девчонки что ли этой рыжей? Как будто другого способа подбить клинья не знаешь. Ну и Румата же ты!..

Сашка... впрочем, на этой планете, наблюдатель Александр Сизов звался не Сашкой, а Кирисом Мугой но-Суруга. Вот уже двести лет Земля не проводила на планете акций прогрессорства, а осуществляла лишь рутинное наблюдение. И чего боятся, спрашивается? Такими темпами они еще лет двести в космос не выберутся. И потому, при упоминании знакомого имени Сашка-Кирис лишь тоскливо вздохнул. Как отчаянно он завидовал легендарному Антону Малышеву! Пусть тот терял и терпел поражения, даже страдал, но он действовал, действовал, раздери его вепрь Ы! И почему только из всех возможных ролей наблюдателей ему, Сашке, досталась самая неблагодарная — скучнейшая роль вечного студента?

ОХОТА

Я не знаю, как они на нас вышли, потому что последние восемь лет мы вели себя безупречно. Может быть, виной были наши прежние проступки, но тогда подобные грешки числились за большей частью жителей города и потому были по необходимости прощены. Ныне же отыскать за нами какое-либо правонарушение было бы довольно затруднительно. Мы не хуже других научились твердить, какое счастье обрушилось на нас с созданием интеллектуальной комиссии. Мы чуть ли не до ушей растягивали губы, демонстрируя приличествующие достойных граждан бодрость и оптимизм. Мы уже давно не проявляли вредного для общества умствования, регулярно посещали залы полезных игр и общественных дискотек, вместе со всеми участвовали в ежегодных викторинах, как приготовить здоровый обед, завести автомобиль или заказать журнал мод, но главное — отучились вечно вставлять в свои речи фразы типа: «Я полагаю...» или, что еще хуже, «Я думаю...»

И вот, пожалуйста, словно гром среди ясного неба: «именем интеллектуальной комиссии...»— стандартная форма задержания для дальнейшего выяснения, осуждения, исправления, словно символ тщетности всех наших усилий.

Вот тоже, вы никогда не задумывались, почему интеллектуалы разъезжают верхом? Это в наше-то время высоких технологий? Нет, я не отрицаю, кони способны пройти там, где ни одна машина не проедет, но на двенадцатый этаж, где я живу, никаким лошадям по нашим лестницам не забраться. Впрочем, интеллектуальная полиция всегда арестовывает на улицах — это, знаете ли, правильно ориентирует и к тому же служит доказательством нашей открытости, так что вся эта болтовня о необходимости преследования преступников по пересеченной местности — полная чепуха.

Да, что скрывать, злостное и преступное умствование — наше обвинение выглядело именно так — вовсе не было досужей выдумкой. Конечно, не в смысле злости, а в смысле упорства. Я продолжаю размышлять, предполагать, объяснять даже сейчас. Ну не умею я не думать! И Женька тоже не умеет. И Кора. Надо думать и другие не умеющие найдутся, во всяком случае, пока... Комиссия, знаете ли, бдит и меры принимает.

Ну да ладно, мы теперь все равно закоренелые рецидивисты, так что слушайте объяснения, пока я еще могу объяснять. Понимаете, всадники-интеллектуалы скачут поверх нас, нам же остается только в почтительности задирать головы, да еще идти у их стремян. Ну, о каком бунте с нашей стороны может идти речь, если их сапоги находится чуть ли не на уровне наших лиц?

Мы с тоской смотрели на полицейских и, должно быть, вид у нас был совсем смирный, потому что интеллектуалы расслабились, а их сержант скомандовал ближайшему полицейскому надеть на нас наручники. Сам он был невзрачным, так что встреть я такого на улице — ни за что не обратила бы на него внимания, если, конечно, забыть о его росте, потому что был он до неправдоподобия длинным и тощим, с выцветшими до белизны волосами, которые были стянуты на затылке лентой в цветах родного флага. Но, пожалуй, хуже всего были глаза сержанта — такой жуткой убежденности в святости возложенной на него миссии мне еще не у кого не приходилось видеть. Он прямо-таки светился от вдохновения, и прикажи ему комиссия переломать нам ребра тупым копьем, пристрелить из станнера или просто разнести лошадьми, он проделал бы все это с энтузиазмом, так, что от подобного усердия от него бы валил пар.

Младший из интеллектуалов соскочил с лошади, перебросив поводья товарищу, и, поигрывая наручниками, двинулся к нам. И вот тут мы опомнились и совершили поступок, который можно было бы принять за чистейшее безумие из-за своей безнадежности, не говоря уж о том, что в нашем случае он должен был рассматриваться как отягчающий эпизод. Попросту говоря, мы бежали.

Это произошло так быстро, что мы даже не успели сообразить, что делаем. Женька швырнула в интеллектуала свой портфель и нырнула под голову ближайшего коня. Мы с Корой просто отбросили сумки и помчались вдоль улицы к площади Свободы. Да, в этот момент мы как никогда нуждались в ней.

Доблестные полицейские явно не ожидали от нас подобной прыти, и мы сумели немного оторваться от погони. Их кони стояли слишком близко друг к другу, и им пришлось подымать копья, и разворачиваться — уж не знаю, как они там разъехались, — но когда за нашими спинами загремели конские копыта, мы уже выскочили на площадь.

Наверное, это был не лучший выбор, чертова площадь, где негде было укрыться, и откуда было мало шансов сбежать. Десять лет назад, когда комиссия только создавалась, отец заметил, что пора изучать проходные дворы и подворотни, но у меня все как-то не доходили руки или, скорее, ноги. И вот теперь мы удирали от полиции в направлении единственного известного нам проходного двора, проклятые интеллектуалы с гиканьем гнали нас по дороге, и от дробного стука конских копыт наши души уходили в пятки.

Мы бросились через площадь под самым носом громадного белого Кадиллака, перепуганный шофер резко затормозил и нестерпимый визг тормозов, будто нож вонзился в сердца толкущихся по площади горожан, вызывая зубную боль. Рыжий конь сержанта шарахнулся в сторону и тот с трудом удержался в седле. Наблюдай я за этим со стороны, непременно порадовалась бы плохой выездке коня и недостаткам тренировок седока, но у меня не было времени и сил даже на то, чтобы перевести дух, не то чтобы смеяться.

Задыхаясь и чуть не плача от усталости, мы стремглав пересекли площадь, и тогда люди на остановке и торговцы дружно бросились врассыпную, опасаясь попасть под копыта коней, но еще более страшась помешать нашим доблестным интеллектуалам. Не сговариваясь, мы перепрыгнули через бортик сквера в том самом месте, где ветви деревьев опускались особенно низко. Испуганно всхрапывая, полицейские кони вновь шарахнулись прочь, но азартный сержант обогнул бортик и, нацелив на нас тупым копьем, поскакал по весенней травке.

Кора всхлипнула и ухватилась за тяжелую скамью, на которой еще несколько мгновений назад сидели торговцы, я бросилась к ней на помощь, и вдвоем мы толкнули скамейку под ноги сержантского коня. Женька с трудом подняла и швырнула в ту же сторону огромный ящик с цветами — битое стекло зазвенело по узорным плиткам, тоненькая свечка зашипела и потухла в воде, а разноцветные тюльпаны со странным резиновым скрипом шмякнулись о землю.

Рыжий конь взвился над нашими головами, и я толкнула в него ящик с сиренью, а Кора с Женькой попытались отогнать остальных интеллектуалов, которые упорно норовили достать нас из-за бортика копьями. Мои подруги бросали в полицию тяжелые букеты роз, швырялись ведрами, сувенирами и даже подвернувшимися под руки банками со шпротами. Тем временем конь сержанта начал заваливаться назад, но сам интеллектуал как-то извернулся, и когда конь с жутким грохотом рухнул на спину, полицейский ловко вскочил на ноги и, дергая за уздечку, принялся поднимать скакуна.

Пока интеллектуалы восстанавливали ряды, мы бросились к узкому проходу между домами. За спиной было тихо, и мы, было, решили, что почти ушли от погони, что еще немного, и, миновав проходной двор, сможем смешаться с бесконечным потоком прохожих на соседней улице. И, на бегу вылетев в каменный колодец двора, наткнулись на копья полицейских.

Нет, в последний момент мы все же успели притормозить, так что наши ребра остались целыми. Но что ребра... Всадники стеною возвышались над нами и полностью загораживали узкий проход, а позади нас настигал конский топот и возбужденные голоса оставшихся полицейских. Мы все-таки метнулись назад, а потом вперед, мы просто обезумили от ужаса и готовы были броситься под копыта коней в отчаянной попытке вырваться на свободу. Может быть, нам бы и удалось пролезть под конями, но копья... Да, копья... Они подталкивали нас друг к другу, не давая сделать ни шага, ни полшага в сторону.

Попались.

Из проходного двора нас выводили как и положено: в металлопластиковых наручниках, которые крепились к седлам доблестных интеллектуалов ультрасовременными цепями. Чуть ли не вся площадь между магазином обуви и отделением одного из банков была запружена машинами семнадцати каналов местного телевидения, трех каналов радио и доброго десятка электронных газет, так что не успели всадники — и мы у их стремян — шагнуть на асфальт тротуара, как буйная орда репортеров окружила отряд. Застрекотали телекамеры, засверкали вспышки фотоаппаратов, десятки разноцветных микрофонов тыкались нам чуть ли не в рот и со всех сторон неслись оглушительные крики рыцарей СМИ: «Хотите ли вы сделать заявление нашим зрителям?.. Ваши чувства?.. Вы раскаиваетесь?.. Как удалось раскрыть?.. Арестовать?.. Дальнейшие планы?..» Бравый сержант направо и налево раздавал интервью, а я с тоской брела у его стремени, прижатая возбужденной толпой чуть ли не к самому пыльному сапогу интеллектуала.

Наш процесс длился почти два месяца, привлекая к себе сотни журналистов. Все же умники выявляются далеко не каждый день, тем более, такие как мы, умники первой степени, оказавшие сопротивление при аресте. Телевидение не вылезало из зала, и разряженные присяжные, многочисленные свидетели, прокурор, адвокаты и даже судья то и дело принимали эффектные позы перед телекамерами, напоминая то комиков, то трагиков позапрошлого века.

Мы оказались до невозможности наивными, полагая, что научились скрывать свои преступные наклонности, о чем адвокаты нам прямо и заявили. Они строго настрого запретили нам произносить что-либо длиннее слов «Да» или «Нет», потому что стоило нам заговорить, и никаких других доказательств нашего преступления суду бы уже не понадобилось. Да, мы жутко не нравились нашим защитникам и, сидя в процессе, они то и дело жаловались друг другу, что по глупости вляпались в совершенно безнадежное дело, но, не смотря ни на что, они продолжали отчаянно сражаться, то и дело заявляя, что в нашем случае достаточно ограничиться двенадцатью годами изоляции от общества и не прибегать к исключительным мерам исправления.

Мы очень надеялись на эту изоляцию. В наше время знания устаревают за три года, а нам, в лучшем случае, грозило целых двенадцать. И все же мы чуть не молились на эти двенадцать лет, способных сохранить нам себя и дать возможность общения с другими умниками. Но что говорить? Когда присяжные заседатели, избегая смотреть на нас, появились в зале, мы уже знали, какое решение они приняли.

Мы подавали всевозможные апелляции, а затем наши адвокаты писали жалобы, но, в конце концов, все законные средства защиты были исчерпаны, и теперь у нас остается последняя надежда — президентское помилование. Наши прошения были отосланы еще пять дней назад, так что самое большее через месяц мы будем знать ответ.

Наши добрые сограждане уверены, что коррекция сознания полностью стирает личность преступника, делая его тем самым пригодным к жизни в обществе. Это неправда. Мы сохраним все свои умения. Мы сохраним всю свою память. Только большая ее часть будет нам не нужна. Только мы на всю жизнь разучимся сомневаться и удивляться. Мы приобретем несокрушимую уверенность в себе. Мы будем жизнерадостны, как... идиоты. Нет, еще жизнерадостнее. Мы будем по-прежнему собираться по четвергам и будем восторгаться правосудием, столь своевременно направившем нас на путь исправления. И в своем восторге мы будем совершенно искренни.

Я не уверена, что президент согласится помиловать нас. Собственно говоря, я уверена как раз в обратном. Не за горами парламентские выборы, а президентская фракция в нижней палате и так-то не слишком сильна, чтобы он еще мог позволить себе выслушивать обвинения в попустительстве умникам. Да и наши прошения... Господи Боже, стоит нам только открыть рот, стоит только взять в руки ручку, и наше преступное умствование становится очевидно для любого человека, даже если мы вместе со всеми вопим песню очередного финалиста «Евровидения» и способны перечислить всех полуфиналистов конкурса за последние двадцать лет. Даже в нашем молчании они видят признаки недозволенных раздумий. И тут они, безусловно, правы. Я не могу не думать. Что будет с нами, когда прошения о помиловании будут отклонены. И о том, что отсюда невозможно удрать, даже в то последнее убежище, из которого нельзя вернуться, потому что наши камеры напоминают палаты для буйных, существовавшие в XX веке. И о том, что будет с нами потом, когда это случится.

Наверное, Женька по-прежнему будет заниматься исследованиями, хотя уже никогда не сделает великих открытий. Для этого надо уметь удивляться самым обыденным вещам и хотя бы раз в жизни усомниться во всем известных истинах. Она будет до бесконечности усовершенствовать дверную ручку или пивную банку, и энергии у нее будет больше, чем достаточно, и ее усовершенствования будут действительно полезными, но уже никогда она не захочет познать мир. Кора… вряд ли ее заинтересуют прежние занятия, впрочем, она прекрасная наездница, и скорее всего интеллектуальная полиция пригласит ее в свои ряды. Это будет необычайно эффектно: исправившаяся преступница-умница борется за закон и интеллектуальный порядок. Может быть, она даже снимется в рекламном ролике интеллектуалов или будет выступать перед школьниками и студентами. И глаза у нее будут точь в точь как у того сержанта.

А я? Что буду делать я?

Я не хочу об этом думать. Но я не умею не думать. Пока.