Непризнанный гений

Глава 1

Воскресенье. Тёплый июньский вечер. Погода стояла прекрасная. Солнце ласкало лучами молодые листочки, ещё не тронутые городской пылью.

В такие прекрасные и безмятежные вечера Писулькин не любил сидеть дома, хотя и на мероприятия давно не ходил. На встречи его не приглашали, ссылаясь на нелепые, пустые, взятые из воздуха обстоятельства, а в действительности боясь того, что он вновь будет рассуждать о поэзии. О, поэзия… Смысл всей Писулькинской жизни! Только для изучения выбирал он не шедевры мировой классики, не достойных современных авторов, а самые литературные помои, отвергнутые всеми издательствами и распространявшиеся лишь через дешёвые и малобюджетные частные газетёнки. Иногда он и сам пытался что-нибудь сочинить, но звучало это – по мнению невольных слушателей – ещё ужаснее. Если Писулькина просили сменить тему разговора, то он вспыхивал, кричал, что нынешние люди совершенно не разбираются в искусстве, а затем удалялся, оставив за собой атмосферу скандала и испорченного вечера.

И вот теперь, будучи одиноким и непризнанным, Писулькин решил прогуляться по парку, находящемуся на соседней улице. Прохладный ветер приятно обдувал лицо, развевая жидкие волосёнки и обнажая полысевший лоб. Походив вдоволь по залитым рыжим светом аллеям, он опустился на низенькую лавочку, пару дней назад выкрашенную темно-бурой лаковой краской. Она блестела и выглядела изумительно чистой, так же как и окружающая её растительность. На лавочке сидели два воркующих голубка, глубоко погружённые в свой страстный птичий роман. Писулькин не обратил на них никакого внимания – он сидел, уткнувшись взглядом в одну точку. Вдруг к нему пришло озарение.

Писулькин вскочил с лавочки, поставил на неё одну ногу и громким и немного писклявым голосом продекларировал:

Солнце жёлтое,

Трава зелёная,

Вода мокрая,

И ветер дует.

«Это шедевр, это шедевр!» – подумал Писулькин, сел обратно, достал потрёпанную записную книжку и особой перьевой ручкой, купленной специально для таких случаев, стал каллиграфическим почерком выцарапывать буквы. К этому моменту голуби, крайне ошарашенные поведением Писулькина, улетели подальше, на другой конец аллеи. Записав стихотворение, Писулькин перечитал его ещё раз, а затем ещё раз.

«Вода мокрая» – какая глубина!

Он не мог оторваться и перечитывал строчки до тех пор, пока не выучил их наизусть. «Это необходимо отнести в редакцию, непременно отнести в редакцию!» – заключил Писулькин и, взволнованный, лихорадочно быстрым шагом поспешил домой.

Он не спал всю ночь с воскресенья на понедельник, представляя себе, как он, серьёзный и важный человек, зайдёт к себе на работу, а о его стихах шепчутся на каждом углу, а вечером его уже приглашают на банкет зачитать новые шедевры. Как только прозвенел будильник, Писулькин пулей вылетел из кровати и, забыв про утренний кофе, начал собираться. Он надел лучший костюм, идеально отглаженную рубашку и до блеска вычищенные туфли. Посмотрев напоследок на часы, блестевшие на руке, Писулькин вышел из дома. Он шагал важно, деловито, откинув голову чуть назад, всем своим видом демонстрируя предвкушение триумфа. Коллеги переглядывались. Они и раньше видели Писулькина, охмурённого очередной музой, но такую манию величия...

День казался до безумия длинным, но всему рано или поздно приходит конец. Вот и работа у Писулькина закончилась, и он, стараясь сохранить достоинство, покинул маленькое здание офиса, в котором работал, и сначала пошёл, а потом – плюнув на образ – побежал в издательство «Лысое перо». С замирающим сердцем Писулькин открыл дверь, уже представляя похвалу строжайшего во всём городе критика Носовёртова. Зашёл в кабинет. Носовёртов — тучный мужчина лет сорока — сидел в обитом велюром кресле, куря сигару.

– По какому делу обращаетесь? – начал разговор Носовёртов.

– Я тут стихотворение написал, уверяю Вас, оно станет шедевром мирового масштаба!

– Ну-с, посмотрим, что там у Вас.

– Я могу прочитать!

– Я могу сам прочитать Вашу работу, не беспокойтесь.

– Вы не понимаете, в моём исполнении это стихотворение обретает особый смысл!

– Ну, хорошо, читайте.

Тут Писулькин деловито прокашлялся. В действительности, ему это было необходимо – от волнения в горле пересохло, а язык забыл привычное положение и теперь готовился вот-вот запутаться. Начал читать, и в трансе закачался корабликом под порывами ветра на волнах мокрой воды рядом с берегом, порытым зелёной травой.

Критик внимательно слушал. Слушать, как мы знаем, пришлось не долго, поэтому остальное время томления Писулькина Носовёртов молчал, сам тоже чего-то ожидая. Затем с недоумением спросил:

– И это всё?

– Да.

Носовёртов взял у Писулькина записную книжку, перечитал строчки несколько раз. Поднял бровь. Затем вторую. После опустил обе, и, наконец, осознав произошедшее, начал закипать:

– Зачем Вы мне запудриваете мозги и тратите моё время?! Разве Вы не видите, что это полная бессмыслица! Вы, наверное, меня разыгрываете и не хотите сразу показывать реальную работу, но знайте, я таких шуток не люблю. Это действительно всё, Вы больше ничего не принесли?

– Да, это всё, – со страхом и подступающим отчаянием прохрипел Писулькин (голос окончательно его покинул – видимо, на жёлтом солнце сгорел).

– Тогда проваливайте отсюда и возвращайтесь с чем-нибудь действительно достойным! – уже не церемонясь, Носовёртов выставил Писулькина за дверь.

Писулькин, раздавленный и униженный, чуть не споткнувшись, вывалился из кабинета. Его шедевр, действительно шедевр не приняли и не оценили. Он почувствовал себя таким маленьким и ничтожным, что просто захотелось исчезнуть.

Вернувшись домой, он налил себе тарелку жидкого супа и сел на маленькую, невзрачную табуретку. Мысли погрузились в апатичную безнадёжность. Триумф провалился с треском. Теперь в ушах стоял не шум аплодисментов, а звук мнущейся и даже рвущейся бумаги; нос ощущал не веяние духов, а запах курева и подгоревших щей.

Вдруг к нему пришло озарение: «Носовёртов, строжайший критик города – такой же болван, как и мои коллеги, и так же ничего не понимает в современном искусстве!». Просветлённый этой мыслью, Писулькин стал есть с аппетитом, причем так важно прихлёбывая, будто он всё-таки попал на тот званый ужин. В конце трапезы заявил на всю кухню: «На основе моего стихотворения нужно написать поэму, и она-то точно станет частью мировой литературы!». Слова отразились от маленьких шкафчиков, от тарелок, от плитки фартука над умывальником, эхом вернулись в уши и таким образом окончательно утвердились.

С этой ободряющей идеей Писулькин лёг в постель, укрылся мягким, тёплым одеялом. Щека приложилась к подушке, и в уставшем, наполовину уже погрузившемся в сон мозгу стали проступать новые строки. Строки самые острые, самые сильные, те, которыми должна его поэма окончиться:

И ветер дует.

Он говорит, спрося: «Они слепы?»

Ответ я знаю, молчу —

Скромным быть потому что хочу

Ведь гении похожи на меня.

Последнее, что проскочило в голове Писулькина, прежде чем он окончательно отключился, было: «Лишь бы к утру не забыть…»

Ишутина Элиза