Неправильный человек

Глава 1

I

Застилавшая всё небо пелена туч из серой стала голубой. Чёрные трубы заводов пыхтели потоками дыма. Зажглись фонари. Моросил дождь, стекая по стенам мрачных домов и собираясь в ручейки на мостовых. Воробьи и ласточки спрятались под карнизами крыш. Редкие прохожие, кутаясь в куртки, спешили к ждущим у остановок трамваям. Кто-то шёл на ночную смену, кто-то — возвращался с дневной, приготовив талон и собираясь по дороге засчкачить в магазин. Лишь один укрывавшийся чёрным зонтиком мальчик покинул дом, хотя по распорядку дня это и не требовалось. Саму внимательно, но сохраняя внешнее спокойствие, осматривался — не увязался ли за ним кто-то через чур любопытный. Сегодня у него был трудный день — пришлось напрячься, чтобы решить все задачи по математике и написать доклад по истории. Однако он смог найти в себе силы всё выполнить сразу после возвращения со школы. На вечер он с друзьями договорился о том, чего и боялся, и одновременно с нетерпением ждал. С собой Саму нёс набитый учебниками портфель. «Вилаш попросил помочь подготовиться к тесту» — объяснил он родителям. На самом деле Вилаш, хотя и учился хуже, сам бы справился, но об истинной цели встречи Саму боялся рассказать даже родным. Они его любили и хотели уберечь, а значит точно бы не позволили пойти на такой риск.

Дом, в котором жил Вилаш, не отличался от остальных. Это была такая же хмурая пятиэтажка из серого кирпича, стоявшая почти вплотную к соседним. Однако Саму хорошо знал свой городок Шоут. Он помнил номер улицы и дома, а также примечательную деталь нужного входа — упрямый щавель, росший прямо из-под гранитных ступеней. Мальчику хотелось поскорее укрыться от надоедливого дождя и заняться долгожданным делом со старым другом. Звонок. Ожидание. Наконец тяжёлая железная дверь «ожила» и поддалась. У входа в квартиру гостя встретила мама Вилаша, как раз накрывшая обеденный стол.

Похлёбка была не особо вкусной, но дети не жаловались. Главное, что было сытно. Когда женщина отлучилась по делам и закрыла дверь, Вилаш с нетерпением подскочил к другу.

— Ну как, принёс?!

— Да, да, только тише. Сколько у нас времени?

— Час, пока папа вернётся.

— Хорошо. У меня всё тут… только давай не здесь, вдруг из окна увидят.

— Мы же на четвёртом этаже.

— На всякий случай.

Вилаш не стал спорить и отвёл друга в пустующую спальню, укрытую толстыми занавесками. С трудом уместившись на небольшой кроватке, друзья достали из портфеля Саму альбом. Не учебник и не тетрадь, а именно альбом с рисунками. Саму случайно нашёл его в чулане, в котором они убирались на этой неделе. Он слышал, что его дед был художником, но отказался от своего ремесла, когда был издан Пятый Закон. Видимо, старик не захотел избавиться ото всех своих работ. Это, конечно, были лишь эскизы и простые рисунки, а не произведения искусства, но всё равно было видно работу мастера. Ребята заворожённо глядели на абстрактные узоры, в попытке отследить вереницы линий и углов. Они рассматривали пейзажи зелёных лугов и лесных чащ. От вида натюрмортов с изысканной едой вновь разгорался только что утолённый голод. Портреты сами пристально смотрели на детей — настолько естественными и живыми казались лица.

Ребята восхитились увиденным, но вместе с тем Саму затосковал. Ему хотелось создавать собственные картинки. Его манил и мучил сам факт, что из нескольких движений карандашом получается такая красота. Он припоминал красочные предрассветные сны и живописную мозаику облаков на розовом вечернем небе. Сколько красоты вокруг и внутри собственного воображения он хотел бы перенести на бумагу. Как выяснилось, Вилаш разделял его мысли. Он задумчиво протянул:

— Вот бы и мне порисовать… Знаю, что нельзя, а так хочется…

— Я бы тоже хотел, но не уверен. Вдруг родители узнают или соседи? Хотя есть у меня одна мысль.

— Расскажи!

— У нас на математике как раз геометрию проходят. Из фигур ведь тоже получаются красивые рисунки. Может будем делать дополнительную домашнюю работу и сами чертить, что хотим, а учителям скажем, что тренируемся считать.

— Можно попробовать. Говорят, что искусство вредно, потому что отвлекает от важной работы, а так мы и тем, и другим занимаемся.

Воодушевлённые этой мыслью, друзья решили не откладывать. Саму всё-равно говорил, что пришёл помочь Вилашу с уроками, и действительно взял вместе с альбомом пару учебников и тетрадей. При тусклом свете скрипучей лампы они чертили и писали. Циркуль и угольник не покидали их рук. Они честно пытались попутно заниматься и математикой, придумывая собственные задачи и рассчитывая все возможные величины. Если в круге будут ещё два круга, диаметр каждого из которых равен радиусу большого, какую часть его площади они займут? Можно ли составить шестиугольник из треугольников? Если два развёрнутых угла по 120 градусов перекрещиваются линиями, то какая величина будет у ещё четырёх получившихся углов?

Наконец, когда отец Вилаша вернулся, Саму решил, что ему пора. Он обещал помочь родителям с приготовлением ужина, да и кроме математики сегодня ещё надо было прочесть параграф по истории. На улице совсем стемнело, мокрый асфальт блестел в оранжевом свете фонарей. По обе стороны от освещённой улицы простиралась тоскливая безмолвная чернота, но Саму шёл весёлый и довольный произошедшим, почти не думая о риске, на который пошёл.

II

Порой боишься делать что-то рискованное и непонятное, а как попробовал, то привыкаешь. Бывает ещё, что после этого становится мало и начинаешь пробовать снова и снова, и всё больше. Саму попал в такую ситуацию. По прежнему робкий и подозрительный даже в сторону близких, он, тем не менее, при каждом удобном случае рисовал. Когда ему наскучили безжизненные формы, он стал дополнять их, превращая во что-то из реальной жизни — предметы или животных. Для этого он специально вырвал из тетради один листок, который всегда надёжно укрывал в кармашке, который сам был внутри большего кармана рюкзака. Об этом не рассказывал ни родителям, ни Вилашу.

Была суббота и оставался лишь один урок. Многие дети помладше уже ушли. Школьный двор был безмятежен, будто замер во времени. Лишь ветер кружил сухие листья. Дни с наступлением осени всё укорачивались, но сейчас было достаточно светло и тепло. Саму устроился на скамейке, добыл заветный листочек и вновь принялся за любимое дело. Сначала нужно было найти вдохновение. Краем глаза Саму заметил какое-то движение за опавшими кустами и услышал тихий цокот когтей по земле. Бурая полосатая кошка вальяжно зашла во двор. Мурка была бродячей, но местные ребята часто подкармливали её остатками с обеда. Это было видно по её полной, но всё ещё грациозной фигуре. Мурка покружилась вокруг Саму и потёрлась о его ногу. Мальчик погладил её за ухом и извиняюще сказал: «Сегодня у меня нет ничего вкусного. Подавали только кашу, да и той самому еле хватило». Кошка проворчала, но осталась. Саму с интересом разглядывал её пышную шерсть и красивую мордочку. Он завороженно вспомнил других животных и растения, которые ему доводилось видеть. Столько совершенных и замысловатых форм. «Будто бы нас кто-то нарисовал или вылепил» — усмехнулся Саму, вновь переведя мысли к своему увлечению. До урока оставалось ещё десять минут. Теперь у него была идея для рисования. Пока своенравная Мурка не ушла, мальчик стал торопливо перерисовывать её, желая повторить безупречное искусство природы.

Это оказалось сложнее, чем Саму предполагал. Он не был уверен, с чего начать. Когда силуэт всё-таки был сделан, пришлось долго и осторожно рисовать шерсть. Длинные штрихи выдавали бы рисунок, а юный художник хотел изобразить всё натурально. Трудно было и обрисовать морду. Тем временем минутная стрелка на часах близилась к четырём — начало последнего урока. Под конец ему пришлось поспешить. Он упаковал листок обратно и заспешил в класс.

История не особо интересовала Саму. Он стеснялся говорить, но в глубине души ему надоедало, что из года в год твердили одно и тоже. Даже самые давние и, казалось бы, не имеющие отношения к настоящему времени события так или иначе связывались с Освободительной войной. Этот, бесспорно, переломный момент истории случился 50 лет назад. Древняя Тамуша гнила и разваливалась от произвола собственной власти. Император и парламентёры тратили народные деньги на пустые развлечения, когда стоило бы вкладываться в промышленность. Простые работяги не желали это терпеть и в момент нужды объявился тот, кто возглавил их. Его звали Унар Ти-Кип — в равной степени трудолюбивый инженер и мудрый философ. Он собрал вокруг себя партию единомышленников. Вместе они уничтожили прежний порядок. Это было непросто. Освободительная война продолжалась 10 лет. Однако в конце концов была создана новая страна, где есть место лишь тому, что приносит пользу человечеству. Так рассказывали на уроках. Унару уже было больше века, но он по-прежнему присматривал за своим народом. Саму видел его лишь по телевизору и на фотографиях — невероятно старый, но всё ещё крепкий телом и ясный умом старик с чисто выбритым хмурым лицом, взиравший на всех окружающих со смесью любопытства и осуждения.

Из-за однообразия темы обычно прилежный ученик скучал за партой, в пол-уха слушая учительницу. Что-то про сбежавшего принца и про чистки в рядах армии. Неважно, он успеет выучить это дома. Учить то было почти нечего. Эпоха упадка, Освободительная война, реформы — вся эта история была вбита ему в голову ещё давно, навечно выгравирована в его памяти. «Конечно, для нас важна история Тамуши, но неужели больше ничего важного не происходило до Унара или не происходит сейчас по всему миру? Про это было бы интересно почитать» — тоскливо подумал Саму.

От скуки его разум стал скакать по мыслям. В итоге Саму вновь вспомнил про свой рисунок. Он не успел как следует оценить собственную работу. Аккуратно, чтобы не привлекать внимания других учеников, он достал бумажку. Собственное творение одновременно воодушевляло и печалило. Саму был заворожен свершимся процессом — как из множества простых движений получилось нечто целое и красивое. В то же время этот рисунок был всё-ещё далёк от настоящей, живой Мурки. Сразу было видно, что эту шерсть не погладить, да и в глазах не было того спокойного, но сосредоточенного взгляда, характерного для кошек. Лары получились немного разной длины. «Хотя чего я ожидал? Что желание заменит мастерство? Мой дедушка учился годами, прежде чем нарисовать те эскизы» — рассудил Саму. Увлечённый своим творением, мальчик не обратил внимания на учительницу. Пожилая Хара Ти-Номан как раз прохаживалась между рядами парт и заметила листок.

— Не отвлекаемся, Ти-Шим. Ты следишь за уроком?

— Конечно!

— В каком году были изобретены горные шагоходы?

— В 28 от Освобождения.

— А для чего?

— Чтобы воевать с горцами, которые грабили наши рудники.

— А кем?

— Унар Ти-Кип лично их разработал.

— Молодец, учил. Вот только что же ты сейчас отвлекаешься? Так можешь и пропустить что-то новое.

— Простите, я…

В последний момент Саму спохватился. Строгая учительница едва ли будет благосклонна к его новому увлечению. Однако, хотя он ничего не сказал, Хара разглядела рисунок.

— Ай-ай-ай, Ти-Шим. Тебе не пристало заниматься подобной ерундой. Дай-ка сюда.

— Простите, но я ещё не дорисовал.

— Что значит «не дорисовал»? Такие дела и начинать не стоит, не то что заканчивать.

— Я не могу отдать.

— Почему?

— Не могу. Я так долго над ним работал. Я хочу ещё…

— Главное — что должен, а не что хочешь.

Учительница протянула руку, но Саму, не меньше остальных удивлённый собственной дерзостью, прижал рисунок к себе и решительно помотал головой. Хара тяжело вздохнула. Она считала Саму лучшим учеником, но и ему не могла простить непослушания. Если не наказать один раз, то нарушать будут снова и снова. Жалость — враг порядка. «После урока к директору» — сказала она тоном, не терпящим возражений.

III

Как и вся школа, директорский кабинет не отличался излишней роскошью: простой стол со стулом, наполненная бумажками мусорка, книжный шкафчик и закрытое чёрный занавеской окно. Саму стоял посреди комнаты, мучительно ожидая, когда заговорит директор, рассматривавший его рисунок за столом. Шор Ти-Манрат был крохотным лысым старикашкой, все остальные в школе смирели перед его авторитетом. Он из первого поколения бойцов Унара, сражавшихся ещё в освободительной войне, и даже к старости не утратил военной строгости. Наконец директор кинул листок в мусорку и заговорил в холодном гневе:

— Разве ты забыл Пятый Закон?

— Нет, директор. Я всё знаю с первого класса.

— Тогда повтори.

— Искусство, не неся практической пользы, является формой общественного паразитизма и отбирает доходы у важных профессий, а потому любые его формы запрещены.

— Тогда почему ты нарушаешь закон?

— Но я ведь…

— Разве твоё рисование полезно?

— Может и нет… но ведь и не вредно. Я просто рисую в свободное время. Вы же знаете меня. Я хорошо учусь. Такое увлечение мне не помешает.

— Эх, только начали жить получше, а новое поколение уже изнежилось. Зачем же тогда мы проливали кровь?

— Простите, но я же просто рисовал для себя. Я не пытался…

— Всё начинается с малого. Сегодня ты рисовал на листе во время перемены, а потом будешь отлынивать от уроков. Будешь тратить силы на всё новую никому не нужную мазню. Зачем ты это делаешь?

— Мне… нравится. Я хочу рисовать… для красоты.

— Нормальному человеку хватает красоты вокруг.

— Я — нормальный. — не выдержал обидевшийся Саму.

— Ты ещё мал и даже про себя не всё знаешь. В клинике решат, нормальный ты или нет.

— В клинике?!

— Спокойно. Ты знал, на что шёл. Паниковать нечего. Излечишься от этой дряни и сам порадуешься. За учёбу не переживай. Как вернёшься — подтянем.

Саму хотел возразить. Его задело пренебрежительное отношение к его труду — именно труду, а не просто «дряни». Он не видел вины в своих действиях. Однако он также понимал, что бесполезно спорить и беситься.

Сказано — сделано. Директор созвонился с родителями и через полчаса приехала всполошившаяся мама Саму. С трудом смерив свои эмоции, она о чём-то переговорила с Шором в кабинете. Оставшийся снаружи Саму слышал, как она сперва возмущалась, потом оправдывала его, обещала сама исправить, даже предлагала «договориться». Саму с неприязнью подумал, что под этим имелось в виду нечто большее, чем простая взятка или бытовая услуга. Может иной человек согласился бы на такое, но у директора преданность работе и старость давно перебороли половое влечение, так что он брезгливо отмахнулся и заявил: «Завтра чтобы ваш малец был в клинике. Нечего волноваться. Посидит месяц-другой и будет, как огурчик». Последняя надежда покинула Саму и слабость накатила на него. С трудом мальчик доковылял, ведомый хмурой мамой, до машины. По дороге домой и за ужином они не разговаривали. Уйдя в свою комнату, Саму мельком слышал спор родителей, но, к счастью, это не переросло в ссору.

Ему больше не хотелось ни рисовать, ни учиться, ни играть. Лишь сон в уютном мраке спальни казался хотя бы временным избавлением от накативших проблем. Даже назойливые клопы теперь не раздражали, а отвлекали от жизненных проблем. Однако, забравшись на матрас, Саму всё-равно не смог, как обычно, погрузиться в покой. Как можно было делать хоть что-то, зная, что завтра кончится привычная жизнь. По сути, она уже кончилась. Он, всегда видевший себя здоровым, обычным мальчиком, на самом деле болен. Его сломают, чтобы воссоздать заново. Безусловно для его же блага, но он всё-равно не хотел мириться с этим. «Вдруг я разучусь рисовать? Вдруг забуду что-то важное или кого-то?» — вопрошал он сам себя. Невыносимая тревога переросла в физическое чувство, тяжесть в голове и боль в глазах. Саму не сразу понял, что это. Влага заструилась по его щекам. Слеза капнула на одеяло. Как и всех детей Новой Тамуши, его воспитывали презирать подобное ненормальное поведение. Тоска, истерика, горе — ненормальные чувства, признак нежности и лени. Нормальный человек если не радуется, то невозмутимо переносит любые перемены. Саму помнил эти наставления, но всё-равно плакал.

Вдруг свет из прихожей озарил тёмную спальню — мама открыла дверь. Саму не знал, чего ожидать. Он торопливо утёр слёзы и попытался вернуть себе спокойствие, но мама заметила. Она торопливо подошла и обняла его. Саму облегчённо выдохнул. Здесь и сейчас он не был гражданином Новой Тамуши, неустанным работником и бесстрашным воином. Он был ребёнком, которому нужна была поддержка. Не было стыда в том, чтобы признаться в этом.

— Не бойся. Мы будем навещать тебя каждую неделю. Я могу доплатить докторам, чтобы тебя содержали в хороших условиях.

— Да я не боюсь! Я просто… сожалею.

— Как же тебя угораздило этим заняться?

— Вы сами говорили, что мой дед — папин папа — был художником. Разве он был дураком или лентяем? Разве я — ненормальный?

— Конечно нет, но ты должен понимать опасность. Сколь бы не были глупы законы, легче жить по ним, чем нарушать.

— Глупы? Так значит вы не любите Унара?

— Наша семья приняла его власть от безысходности. Конечно, ни я, ни папа не можем полюбить такую жизнь. В нашей молодости Унар был ещё не столь жесток. Я помню, как у нас в школе были уроки искусства. Мы рисовали, писали красками, лепили из глины и делали фигурки из бумаги.

— Ух ты! Почему вы раньше не говорили мне об этом?

— Ты же был маленьким и мог рассказать другим детям. В итоге за нами бы пришли. Если на улице о чём-то говорят, они это услышат.

— И что же делать?

— Я понимаю, что тебе нравится творчество, но ты должен его прекратить. По крайней мере в школе. Можешь рисовать дома, но никому не говори и не показывай рисунки. Даже не выноси их за дверь.

— Ладно. А что с больницей? Неужели никак нельзя этого избежать?

— Уже нет. Не противься врачам и не отрицай, когда тебя будут называть больным, иначе будет хуже. Тебе придётся потерпеть.

— Это я умею.

Мама улыбнулась и поцеловала Саму в лоб, хотя её глаза были по-прежнему печальны. Пожелав сыну спокойной ночи, она оставила его.

IV

Саму не знал, как долго он тут находился. Может неделю, а может и месяц. Каждый день начинался с учёбы, но теперь мальчик учился в тихой комнате наедине с врачом, который время от времени проверял его знания. Было тяжело. Саму не мог заставить себя заниматься с тем же усердием в непривычных условиях, а учить приходилось много, прерываясь только на еду. Один раз он не выдержал и пожаловался:

— В школе мы бы проходили такой материал неделю, а вы просите меня выучить всё за день.

— У тебя и времени тут больше. Не надо никуда спешить, не на что отвлекаться. — невозмутимо отвечал врач, после чего добавлял — Помни, зачем ты здесь. Труд тебя лечит.

Наверное, каждого пациента лечили по-своему. В больницу сюда попадали по разным причинам. Много что в человеке может быть неправильным. Кто-то был слишком замкнут в себе и необщителен — серьёзная помеха для коллективной работы. Кто-то был слишком капризен и требователен насчёт условий жизни, а это грозит уменьшением пользы обществу от такого человека. Кто-то никак не хотел принимать объективную правду и верил в сказочных богов Древней Тамуши.

Вечером всех собирали в обширном зале, где им читали лекцию об истории и болезнях, напоминая своим пациентам, почему они здесь и к чему им надо стремиться. «Вы здесь, потому что пока вы не можете жить там, в нормальном обществе. Врождённые дефекты или дурное влияние портят человека, но это можно исправить» — слышал каждодневно Саму, но не верил. Почему его надо исправлять? Он занимался ненужным делом, но по-прежнему был прилежным учеником в школе и работящим ребёнком дома. Он отличался от других людей, но ведь люди — не кирпичи в кладке, чтобы быть одинаковыми. Так почему же именно он ненормальный, а не они?

Из-за этих назойливых мыслей ему постоянно хотелось возразить, но он не смел. Он помнил наставление мамы, а кроме того слышал о тех, кто не хотел исправляться. Из таких людей, как писали в школьном учебнике медицины, специально обученные доктора делали манкуртов — живые трупы без разума и собственной воли. Годились они лишь на выполнение незамысловатого физического труда или на лобовую атаку в сражении. Саму содрогался от мысли, что и сам может стать таким, забывшим все свои мечты и чувства. Это — смерть. Пускай сердце по-прежнему будет биться, но всё, что делает человека самим собой, исчезает. Потому Саму молча слушал и внимал. Каких-то из его соседей по палатам слова врачей успокаивали, кого-то — пристыжали. Он лишь ждал, когда это всё закончится.

После лекции некоторые пациенты принимали лекарства, каждый от своего недуга. Во истину, наука со времён Старой Тамуши ушла далеко вперёд. Даже разум, суть человека — нечто, казалось бы, за приделами плотского тела — научились менять с помощью таблеток и уколов. В первый раз выпив свою таблетку, Саму с удивлением понял, что не может воображать. Как он ни пытался, даже самые простые и знакомые образы расплывались в голове. Если бы ему дали бумагу и листок, он не смог бы нарисовать ничего кроме каракуль. Не смог бы ничего написать, кроме как под диктовку. Не смог бы придумать сколь-нибудь отличный от реальности рассказ. Засыпая, он и снов не видел.

— Я понимаю, что поступил неправильно, но я могу сам научиться на своих ошибках. Зачем мне это пить?

— Ты один раз уже не оправдал доверия окружающих. Как станешь нормальным, тогда и перестанешь пить таблетки.

— А от такого лечения могут быть побочные эффекты?

— Многому тебе ещё надо учиться. Запомни — наука Новой Тамуши никогда не ошибается. Тебе будет лучше, даже если пока ты этого не понимаешь.

V

Как ни мучила тоска по дому, а всё-же Саму дождался того дня, когда его отпустили. Стоило ему выйти во двор и увидеть маму, он тут же бросился ей на руки, едва не повалив на землю. Дома родители долго расспрашивали сына, как он себя чувствует, не били ли его, не морили ли голодом. Потом все сытно поужинали. Не сказать, что в больнице плохо кормили, но всё-таки Саму обрадовался гречневой каше с говядиной, которую мама хорошо умела готовить.

Когда же угасли первые чувства от возвращения и Саму уединился в своей комнате, его вновь посетила печаль. Он глянул на письменный стол, за которым недавно рисовал, но теперь он боялся браться за это дело. Казалось, ото всюду, из каждой щели, за ним следят глаза и уши. «У нас секретов не бывает. Что бы я не делал, рано или поздно это станет известным. Нет, не стоит того даже исскуство. Эх, зачем Унару Ти-Кипу, нашему освободителю, это нужно?! Какой-же он тогда освободитель?» — размышляя так, Саму внезапно для себя пришёл к совсем странной и страшной мысли — «А если бы произошло ещё одно восстание? Те, кто помнит подвиги Унара, уже стары или мертвы. Наверняка кроме меня многие другие ощутили его жестокость и видят в нём не спасителя, а тирана. Может мне стоит… Нет, нет, это — безумие!»

Саму с детства воспитывали в идеалах Новой Тамуши. Даже теперь, после испытанной обиды и горя, ему стало стыдно от такой мысли. Ведь разве не Унар Ти-Кип избавил народ от бремени бесполезных вельмож и императора? Разве не под его мудрым лидерством были одержаны славные военные победы? Как может простой мальчик судить первого из людей? Однако при всём ужасе от осознания собственной крамолы Саму продолжал думать. Очень уж назойливы и соблазнительны были идеи: «Хотя почему я должен любить Унара? Мне рассказывали о его подвигах — а были ли подвиги? Даже если были, то давно, а сейчас, для меня и других молодых что хорошего он сделал? Мои родители, как оказывается, тоже не так уж честны и преданны власти, но они — нормальные люди. Неужели… Нами на самом деле правит злодей?»

Подавленный этой страшной догадкой, Саму, однако, не подал вида. Не пристало тамушийцу страдать от такой ерунды, как собственные мысли, да и не хотелось омрачать радость близких. На следующий же день он отправился в школу. Снова обычные уроки в шумной компании сверстников. Снова знакомые, почти что родные учителя. Снова ласковая Мурка, время от времени навещавшая ребятишек. И всё же теперь было не так, как раньше. Многие смотрели на Саму с подозрением, даже будто бы с отторжением. Даже Вилаш был каким-то нервным. За обедом Саму спросил у него:

— Можешь кое-что объяснить мне, только честно?

— Конечно.

— Ты думаешь, что я — ненормальный?

— Прости… Я давно тебя знаю, но ты…

— Начал сходить с ума?

— Да. — ответил Вилаш, словно был в чём-то виновен.

— Мы же с тобой вместе рисовали в ту ночь, но ты здоров.

— Тогда мы только чертили. Это было для учёбы. Ты начал рисовать без цели и пользы.

— Понимаю, но ведь теперь меня вылечили.

— Ты же помнишь, чему нас учили? Нельзя ничего сделать раз и навсегда. Постоянно приходится проверять, обновлять, усиливать.

Саму изнывал от желания рассказать всё, о чём думал. Он хотел открыто возмутиться нелепости положения, в которое был поставлен. Хотел объяснить, что за пределами мимолётного желания рисовать его ум по-прежнему ясен. Однако он знал, что о таком лучше не говорить даже другу, да и кто-то ещё в столовой может услышать. Поэтому он лишь сказал: «Не волнуйся за меня. Как только я почувствую, что снова соблазняюсь этим, я обращусь за помощью». Было это ложью или правдой — он сам не был уверен.

Саму проходил по давно знакомым коридорам и залам, столь уютным после чужой и хмурой больницы. Он вспоминал прошедшие годы, знакомства и достижения. Он смотрел на фотографии Унара и других героев, развешанные на стенах, и на выгравированную над входом надпись «Труд — это жизнь». Разве могли все выученные в этих стенах идеалы, все пробуждается ими чувства быть ложью старого тирана? Нет, этого не могло быть, этого не должно быть. Саму родился в Новой Тамуше и воспитан по философии Унара. Этого не изменить, как нельзя переделать чертёж уже построенной машины. «Либо это всё — нормально, а я — болен, либо ненормально, а я в это так долго верил. В любом случае я — неправильный человек» — этот вывод обрушился на него невыносимой тяжестью.