Ненависть, жизнь и временные парадоксы
Инверсные попаданцы
- Повелением государевым, – торжественно провозгласил царский бирюч, – казнити Стеньку Разина аки вора!
Собравшаяся на Лобном месте толпа радостно взревела, жадно предвкушая кровавое зрелище. Но осуждённый не обращал на это внимания. По крутой лесенке на помост взошёл человек, когда-то наводивший ужас на всех своих врагов, а теперь вынужденный встретить смерть под их счастливые вопли. От жестоких пыток на нём не осталось живого места – вся кожа была истерзана, а где-то мясо было содрано так глубоко, что обнажились кости. Но, несмотря на все перенесённые пытки и муки, даже перед лицом неизбежной смерти он не был намерен терять чувство собственного достоинства.
Первым ударом топора ему отрубили правую руку по локоть. Далее последовала левая нога, отрубленная по колено. Даже самые стойкие и выносливые люди не могли вынести такую боль – не вынес и грозный атаман. Он закричал – нет, взревел от боли – но не стал каяться перед своими врагами, не начал молить о пощаде. Вдруг сквозь пронзающую разум боль он услышал малодушный голос брата:
- Я знаю слово и дело государево!
Этот голос резко развеял туман боли. Атаман пришёл в такую неистовую ярость, что готов был встать с плахи и буквально культями задушить этого труса. Он собрал последние оставшиеся силы в кулак – и из его рта вылетел злобный хрип:
- Молчи, собака!
И тут палач нанёс последний удар. Степан Разин закрыл глаза, приготовившись к неизбежному. Последний миг тянулся целую вечность. Время шло настолько медленно, что, казалось, палач просто так и остался стоять, замахнувшись топором. Но конец всегда наступит, сколько его не жди. Вот и наступил тот миг, сулящий окончательное избавление от мук через вечный покой – лезвие топора коснулось его горла. Резко почувствовав, как мощный поток крови девятым валом хлынул в глотку, атаман инстинктивно открыл глаза…
***
…и резко поднялся, жадно вдохнув ртом воздух. Вдохнул – и тут же закашлялся. Воздух был неприятный – правда, от шока после казни Стенька Разин не мог объяснить почему. Потребовалось некоторое время, чтобы изучить обстановку. Сначала, не обращая внимания ни на что, атаман проверял воздух. Воздух действительно был неприятный – от него даже немного подташнивало. Конечно, за свою жизнь Стеньке Разину довелось ощутить немало неприятных запахов – навоз, блевотина, прочие нечистоты, человеческий пот, трупное гниение… Но, в отличие от всего вышеперечисленного, этот запах отдавал чем-то… неестественным. Словно воздух был пропитан каким-то ядом.
Далее Стенька Разин переключил своё внимание на себя. Разодет он был в высшей мере странно – таких платий он никогда в жизни не видывал. Тело плотно облегала чудная рубаха – с короткими рукавами, без выреза и тесёмок, ткань которой приятно ласкала кожу. На ногах – ещё более чудные штаны из жёсткой (но тоже приятной) ткани синего цвета. А под штанами Стенька Разин почувствовал наличие ещё более маленьких штанов, прикрывавших исключительно область паха и ягодиц.
А теперь можно было осмотреть и окружающий мир. Атаман оказался в городе – это действительно был именно город – но в нём не удалось приметить ничего знакомого. Вместо деревянных домов и каменных хором – огромные плоские коробы унылого безжизненного серого цвета. Впрочем, в граде сем было крайне просторно – на место необычайно широких дорог и лиственных лесов можно было бы уместить ещё десяток таких коробов.
Окончательно придя в себя, Стенька Разин повернулся на своей скамье, да поставил ноги на землю. Земля оказалась тверда аки камень, но не был это камень, и не была это земля – лишь неведомая поверхность такого же безжизненного серого цвета.
«Что это за место? – подумал Разин. – Во скольких странах побывал, сколько земель разграбил, но никогда такого не видывал! Ну, понастроили всякого, басурмане поганые!».
- Эй ты! – раздался вдруг раздражённый голос. – Ты чего тут разлёгся?
Как странно… это был какой-то иной, совершенно незнакомый Стеньке язык, но он его полностью понимал! Как такое могло произойти? Неужели какое-то колдунство? Но не время было размышлять. Нужно что-то делать – иначе быть беде! Разин повернулся на звук – и перед ним предстали два человека, одетые в одинаковые платья тёмных цветов, с причудливыми головными уборами на головах (тоже одинаковыми). Глядя на их схожую одежду и прислушавшись к тону их голосов, атаман предположил, что были это стражники-стрельцы.
- Чегой вам надобно, добры молодцы? – спросил их Разин.
- О-хо-хо, «добры молодцы»! – гадко рассмеялся один из стражников. – Уж сколько бомжей тут наловили, ни один из них к нам так не обращался. Сплошь «уважаемый», «милейший», «сударь», «господин», даже «синьор» один раз был. А вот «добрым молодцем» впервые назвали. Ну, откуда припёрся?
- Что-то он слишком прилично выглядит для бомжа, – заметил второй. – Уж больно чистая одежда.
- Вполне мог спереть из магазина, – ответил первый. – Но даже так он выглядит как вылитый бомж. Ну погляди, какой лохматый, борода лопатой – и наверняка с блохами! Так что давай-ка его возьмём под белы рученьки, да в обезьянник. И это… осторожней его хватай, а то заразишься!
- Да можешь и не предупреждать, – ответил второй. – Я уже много бомжей тут переловил, опыт есть.
Все эти слова были Стеньке Разину незнакомы – «магазины», «обезьянники», «бомжи» какие-то – но атаман уже догадывался, что дела плохи, особенно когда за тебя взялись злые приказные. Поэтому он заранее приготовился к бою – надо было только правильно выбрать момент. И, когда спокойные и самоуверенные стражники собрались заковать свою жертву, Разин нанёс удар. Одного он свалил с ног кулаком, другого оттолкнул – и пустился бегом куда глаза глядят.
Куда бежать, атаману было неведомо – незнакомый город представлял из себя упорядоченный, но сложный лабиринт из каменных коробов – так что оставалось лишь полагаться на удачу. И удача была благосклонна к Стеньке Разину. Добежав до одной необычайно широкой улицы, атаман наткнулся на толпу. Размахивая знамёнами, хоругвями и кулаками, они громко выкрикивали одно слово, повторяя его до тошноты:
- Долой! Долой! Долой!
Недолго думая, Стенька Разин присоединился к толпе, рассчитывая на то, что среди тысяч агрессивно настроенных людей стражники его попросту не найдут. И действительно – его оставили в покое. Но всё явно шло к тому, что из огня атаман вот-вот попадёт в полымя. Толпа была очевидно бунтарски настроена – люди требовали торжества правды и отстранения от власти какого-то… ну, в общем, правителя. А саму толпу стройными рядами сопровождали стражники. Впрочем, выбора у Стеньки уже не было, да и бунтовать ему не привыкать. Так что вместе с толпой он вышел на огромную площадь, где собралась ещё большая толпа.
В это время в самом разгаре было выступление местного вожака.
-…разгон парламентской оппозиции является преступлением против демократии и нарушением прав граждан, голосующих на выборах, – спокойно вещал он, при этом пользуясь странным колдовством, от которого речь было слышно за сотню саженей от говорящего. – Этот постыдный поступок ни в коем случае нельзя спускать этому правительству с рук. Но я ещё раз повторяю, что также ни в коем случае нельзя опускаться на их уровень. Беспределом занимается наша власть – но мы-то не беспредельщики! И потому инцидент, что произошёл вчера ночью, не должен – подчёркиваю! – не должен повториться в будущем!
- Эти полицейские на нас напали! – раздался в ответ голос из толпы. – И избивали наших ребят до полусмерти! Что нам ещё оставалось делать?!
- Не поддаваться на провокации! – отрезал вожак. – Произошедшее уже сильно навредило нашему делу! Не забывайте, что правительство полностью контролирует все СМИ – и по всем телеканалам крутят репортажи о пострадавших полицейских. Из-за кучки радикалов мы можем потерять общественную поддержку, и поэтому…
Вдруг к вожаку подошёл хоть и старый, но крепкий человек с короткой бородой и аккуратно уложенными длинными седыми волосами. Несмотря на возраст, он был высок и строен, а его взгляд излучал поистине боярское высокомерие.
- Поэтому ты предлагаешь ничего не делать, – с аристократическим презрением сказал он вожаку. – Предлагаешь просто стоять здесь и ждать, пока королевские ратники не вырежут тут всех. В таком случае не удивляйтесь тому, что вам ничего не удалось изменить.
- Ты ещё кто такой, чтобы нас тут критиковать?! – удивлённо воскликнул вожак.
Длинноволосый явно разозлился – его осанка стала ещё более царственной, а взгляд преисполнился ещё большего презрения.
- В отличие от вас я сражался, – заявил тот. – Когда король покусился на наши права и привилегии, мы взяли в свои руки мечи и ответили тирану сталью!
- Это радикализм! – возмутился вожак. – Прочь со сцены! У нас тут мирный протест!
- Мирный?! – захохотал длинноволосый. – Ваш владетель просто посмеётся, глядя на это жалкое «мирное» сборище. Ему даже не потребуется собирать войско – вы просто покричите и разойдётесь, жалкие трусы.
Толпа напряжённо молчала. Кто-то стыдливо уткнулся взглядом в землю.
- Так что же у вас тут происходит? – не унимался длинноволосый. – Ваш король…
- У нас не король! Мы не монархия! – возмущённо поправил его вожак.
- Да, я слышал, что вами правит кто-то вроде венецианского дожа, – высокомерно согласился длинноволосый. – Но это не важно. Важно то, что ваш владетель нарушил договор и отобрал у вас привилегии, которыми вы пользовались. И вы отвечаете на это «мирным шествием»? Вас избивают королевские ратники – а вы только подставляете им свою шею? И как же вы тогда рассчитываете вернуть себе то, что ваше по праву? Тираны понимают только силу – есть ли она у вас? Если да – так покажите её!
- Разглагольствовать легко, не мешки, чай, ворочаешь! – раздался голос из толпы, поддержанный нестройным хором. – А делом доказать?
- Я доказывал свои слова делом – и не раз! – жёстко ответил длинноволосый. – Я уже выступал против своего короля. И я заставил его созвать парламент и соблюдать наши привилегии – направив меч в его сердце! Но, разумеется, я сражался не один. Со мной были мои верные соратники, благородные бароны, что не стали отсиживаться по своим вотчинам, а примкнули ко мне. Но что насчёт вас? Будете отсиживаться по домам? Или пойдёте на королевский замок?
Стенька Разин завороженно слушал этого длинноволосого. Конечно, в его внешнем виде, взгляде, манере речи чувствовалось, что это был боярин, которых атаман, разумеется, не любил. Но таких бояр, что готовы были за правду сражаться, Разин доселе не встречал – и таковой вызывал симпатию. А коли за правду боярин сей готов биться – то отчего бы к нему и не примкнуть?
Тогда Стенька поднял руку, сжав ладонь в кулак – и крикнул во всю глотку что есть мочи:
- БУНТ!!!
Вдруг кто-то из толпы почин атамана поддержал, тоже крикнув во всю глотку:
- Бунт!
И тут к отдельным возгласам стали присоединяться остальные. Не прошло и минуты, как вся площадь дружно скандировала:
- Бунт! Бунт! Бунт! Бунт! Бунт!
Посрамлённый вожак ошеломлённо застыл, раскрыв рот. А длинноволосый поднял руку, требуя толпе умолкнуть. Когда люди успокоились и установилась тишина, длинноволосый сказал:
- Бунт? Нет! Бунтовать нельзя. Бунт – это дело черни! Благородные люди поднимают мятеж!
И толпа радостно взревела. Однако посреди этого восторженного рёва начал тихо прокрадываться тревожный ропот. И вскоре выяснилась причина этой тревожности.
На сцену взбежал напуганный вспотевший человек – и закричал:
- Полиция! Идёт в наступление! На южной улице всех разогнали! Идут сюда!
И толпа запаниковала. Люди стали разбегаться с площади.
- Трусы! Жалкие трусы! – отчаянно кричал длинноволосый со сцены.
Разин был с ним полностью солидарен. С неистовым криком: «Куды рванулись, холопы?!» он пытался отлавливать беглецов по одному. Одного атаман сумел остановить – и тряся его за плечи, спросил грозным криком:
- Почему побежал?! Почему струсил?!
- А ты что предлагаешь? – испуганно спросил тот.
- БЕЙСЯ!!! – яростно взревел Разин.
- Я ведь… я… – промямлил трусливый человек. – Я не умею! А вот они умеют… – и указал пальцем на врага.
Разин обернулся – и перед ним предстали стражники в знакомых чёрных одеждах. Они были уже лучше вооружены – на головах гладкие круглые шеломы, а в руках они держали прямоугольные щиты и странные короткие палки чёрного цвета. Это были воины, самое настоящее войско – они шли ровным строем, в квадратном построении, сформировав непробиваемую стену щитов. Были и другие отряды в квадратном построении, медленно и неумолимо шедшие на бунтовщиков. Да, это действительно были воины. А кем тогда были эти холопы?
- Не умеешь, значит… – поникшим голосом промолвил Стенька.
- Я умею! – вдруг раздался злобный рычащий голос.
Разин повернул голову – и перед ним предстал рослый мужчина с длинными косматыми рыжими волосами и не менее длинными (и такими же рыжими) усами.
- Я много сражался с ними, – сказал рыжий. – И в этой борьбе пожертвовал всем, вплоть до своей жизни! Проклятые римляне…
Рыжеволосый поднял вверх руку, сжав в ладони огромную дубину, и громогласно проревел:
- Я знаю, как сражаться с ними! Мне знакома их тактика! Я бился с ними – и побеждал их! Идите за мной и слушайте мои приказания – и вы сможете их одолеть!
Многие, заслышав звериный рык рыжего, остановились, направив на него удивлённый взор. А рыжий уверенно побежал вперёд, готовый сразиться с множеством врагов буквально в одиночку. И на людей это подействовало отрезвляюще. Кто-то боевито закричал – и последовал за рыжим. Сначала к рыжему храбрецу присоединился один, потом другой, третий, четвёртый. Отряд быстро разрастался – и в какой-то момент разросся так, что уже не уступал по численности вражескому войску. А рыжий продолжал уверенно идти вперёд, не забывая давать указания примкнувшим к нему людям. Воодушевлённые люди так же уверенно выполняли команды, превратившись из толпы холопов в настоящих – хоть и неумелых – воинов.
Глядя на это зрелище, Разин покраснел от стыда. Узнав, что эти люди не умеют сражаться, он сначала растерялся. Но тот рыжий человек показал, что и из неумелых холопов может выйти толк. Стенька вспомнил, как ватаги обычных крестьян, не обученных военной муштре, способны были сражаться на равных с царскими полками – и он сам вёл в бой эти ватаги! А теперь, столкнувшись со страхом и растерянностью этих людей, он сам поддался отчаянию – и в итоге тех холопов поднял на бой тот странный рыжеволосый человек, а не наводивший ужас на бояр грозный атаман.
А тем временем ведомая рыжим толпа сблизилась с вражеским войском. Идущий впереди всех рыжий внезапно разбежался и подпрыгнул, летя всем телом на стену щитов…
***
На булыжной мостовой повсюду лежали прямоугольные щиты, чёрные палки и разбитые шлемы. Вражеские воины испуганно разбегались, побросав оружие и снаряжение. А за этим зрелищем, уткнув руки в боки, торжествующе наблюдал рыжий, оглашая всю округу грохочущим ревущим хохотом:
- А-ХА-ХА-ХА!!! Да вы не римляне! Взяли их щиты и надели их шлемы, но нету в вас римского духа! Где римская стойкость?! Где римская дисциплина?! Да я вас одолел лишь с кучкой жалких юнцов! Если бы при мне были мои отборные воины…
Вдруг один из бунтовщиков испуганно закричал:
- Конная полиция! Они бросили против нас конную полицию!
А тем временем на площадь действительно выходили всадники. Вооружены они были легко – без щитов, только с чёрными палками в руках – но даже это было грозной силой. Рыжий окинул своих «бойцов» взглядом – и боевая ярость сменилась лёгкой растерянностью:
- Хм… С этими против конницы не выстоять…
Вдруг из рядов бунтовщиков вышел Стенька Разин:
- Я знаю, как супротив конницы биться. Тут, конечно, умение надобно, да ещё копья с рогатинами собрать.
- А где тут копья-то? – испуганно спросил один из бунтовщиков.
- Ну, те конники, чай, не рейтары, тут и дрын сгодится, – спокойно ответил Разин. – Но время нужно, чтоб собрать всё, да копейщиков худо-бедно научить.
- Я с ватагой самых храбрых задержу этих проклятых римлян, – уверенно ответил рыжий. – А ты спеши!
***
Несмотря на отчаянное сопротивление, передовой отряд был хоть и не очень быстро, но уверенно сметён конной полицией. Далее всадники двинулись на остальных демонстрантов. Те спокойно стояли. Что ж, тем хуже для них.
- Разогнать их всех! – приказал командир.
И конная полиция двинулась вперёд. Полицейские на лошадях стремительно приближались к врагу, но те не разбегались. Кто-то из стражей порядка даже робко спросил:
- Нам что, и их топтать, как тех?
- Молчать и делать, что приказано! – резко ответил командир.
И вот конная лавина вот-вот готова была смести демонстрантов… Но вдруг люди, стоявшие в первых рядах, внезапно пригнулись и подобрали аккуратно разложенные между ними на земле заострённые палки, шесты и арматуры. А с задних рядов на плечи передним клали второй, третий и четвёртый ряд импровизированных «копий». Командир конной полиции хотел приказать подчинённым остановиться и развернуться… но осознал, что было поздно – лошадей уже невозможно удержать из-за инерции, а сзади напирали остальные. И лавина мощно врезалась прямо в заготовленную для них ловушку из острых кольев.
Жутко ржали и хрипели раненые лошади, полицейские с грохотом валились на землю, да вдобавок по ним оттаптывались задние ряды, быстро увязшие в собственном строю. Среди полицейских началась давка. А тем временем демонстранты перешли в атаку на флангах, охватывая и окружая эту кучу-малу. То, что планировалось как избиение митингующих, превратилось в избиение самих полицейских.
***
После сражения Стенька Разин попытался отыскать рыжего, но тот нашёл атамана сам. Рыжеволосый был сильно потрёпан – весь в синяках, со следом лошадиного копыта на лбу – но всё же доволен.
- А-ХА-ХА-ХА!!! – радостно рассмеялся рыжий своим фирменным рычащим хохотом. – Хорошую трёпку ты задал этим проклятым римлянам!
- И ты сам не промах, добрый молодец, – улыбнулся ему Разин.
- Я вас обоих приметил, – вдруг раздался знакомый высокомерный голос.
Это был тот самый длинноволосый боярин, что призывал народ к бунту… то есть, к благородному мятежу.
- Вы проявили неплохие полководческие качества, – продолжил длинноволосый. – Это вас выделяет среди всей этой трусливой черни. В отличие от них, вы настоящие рыцари. Предлагаю вам, храбрые воины, принести мне клятву верности – и вы станете моими доверенными вассалами. Такие люди как вы способны переломить ход этой войны.
- Мы люди вольные, ни перед кем не кланяемся, – решительно ответил Стенька Разин.
- Действительно, чего ещё ждать от бунтующей черни? – с презрительной задумчивостью произнёс длинноволосый.
Впрочем, он всё-таки признал:
- Ладно, в любом случае такие люди, как вы, в этой пропитанной малодушием стране на вес золота. Нам необходимо объединиться. Только так мы получим хоть какие-то шансы в войне против здешнего короля.
- А чем ты похвастать перед нами можешь? – недоверчиво спросил Разин.
- Именно! – согласился рыжий. – Под моей властью было целое племя, а когда я бросил вызов проклятым римлянам, вокруг меня сплотились десятки племён!
- Я вёл казачьи ватаги в дальние походы, – рассказал о себе Разин. – И народ за собой повёл супротив неправды боярской.
- Племенной вождь и разбойник пытаются принизить меня своими мелкими заслугами? – усмехнулся длинноволосый. – Я граф Лестер и граф Честер, а впоследствии лорд-протектор Англии! Я участвовал в крестовом походе, а затем бросил вызов самому королю и одержал победу на поле боя! Полагаю, мои заслуги в деле управления и командования будут повнушительнее, чем власть над диким племенем и лидерство над бандитской шайкой.
Стенька Разин злобно нахмурился, а рыжий так побагровел, что цвет его лица слился с волосами.
- В любом случае, сейчас не время тратить свои силы на споры, – спохватился длинноволосый. – Нам предстоит долгая и тяжёлая война против здешнего короля. Ты, – указал он на рыжего, – неплохо организовал лёгкую пехоту, а ты, – кивнул он Разину, – быстро научил это отребье хорошо поставленному «удару черни». Но этого недостаточно.
- И чего нам не хватает? – спросил Стенька Разин.
- У вас нет конницы, – пояснил длинноволосый. – Ваша армия из-за этого не имеет возможности нанести по врагу решающий рыцарский удар, к тому же будет слишком неповоротливой. А вот у врага конница есть. По сути, вы победили лишь потому, что противник был уверен в силе своего рыцарского удара по лёгкой пехоте и не учёл риск получить «удар черни». Теперь же они знают, чего от вас ожидать – и это грозит нам погибелью. Наша армия неполноценна – и первые победы были достигнуты за счёт неожиданных приёмов. Но ваш запас неожиданностей исчерпан. Поэтому, чтобы побеждать дальше, нам нужна полноценная армия. В которой пехота – это прежде всего инструмент для сковывания врага. А главным элементом должна быть тяжеловооружённая рыцарская конница.
- Это всё ты ладно раскумекал, – ответил ему Стенька Разин. – Да где нам коней найти?
- Спросим у местного отребья, – сказал длинноволосый, после чего крикнул ближайшему из бунтовщиков. – Эй ты! Сколько лошадей вы можете нам предоставить?
Местный удивлённо захлопал ресницами:
- Лошадей? Каких лошадей?
- Тех, на которых разъезжали королевские ратники, разумеется! – пояснил длинноволосый.
- Которые у конной полиции? – догадался местный. – А зачем вам?
- Нам нужна конница! – сказал длинноволосый.
- Да как мы эту конницу организуем? – возмутился бунтовщик. – Мы что, в Средневековье живём?! Да тут лошадей раз два и обчёлся! И вообще – у нас никто на лошадях ездить не умеет! Да большинство этих лошадей никогда в жизни не видело!
Повисло напряжённое молчание. Разин, рыжий и длинноволосый растерянно переглядывались друг с другом.
- Так что, конницы не будет? – нарушил тишину Стенька.
Но длинноволосый всё же нашёл спасительную соломинку:
- Когда я участвовал в Крестовом походе, я приметил, что у сарацинов были не только лошади, но и верблюды, – он повернул голову к местному. – Скажи мне, простолюдин, кого вы используете в качестве лошадей?
- Ну… – замялся местный. – У нас есть мотоциклы…
- Покажи нам эти мотоциклы! – приказал ему длинноволосый.
Вскоре бунтовщики прикатили в высшей мере странную коляску – на двух колёсах, сделанную из блестящего металла и с мягким седлом, но без стремени. Это было не живое существо, но, получив пинок по странному рычагу, оно начинало ездить само, издавая громкие тарахтящие звуки. Разин, длинноволосый и рыжий в ужасе побледнели, воочию наблюдая дьявольское колдовство.
- Что это такое?! – дрожащим голосом спросил длинноволосый.
- Это мотоцикл, – объяснил ему местный. – Ну… машина такая. Сложный механизм.
- Объясни мне устройство этого… механизма, – взял себя в руки длинноволосый.
Из рассказа местного ни Разин, ни длинноволосый, ни рыжий ничего толком не разобрали. Двигатели, карбюраторы, зажигание, коробка передач – для них это всё были пустые слова. Разве что удалось понять, что этот механизм должен питаться, как живое существо – но кормить его нужно исключительно странной жидкостью под названием «бензин». Кроме того, длинноволосый смог догадаться, что у этого механизма есть уязвимости, которые нужно защитить. К тому же он пришёл к выводу, что в отсутствие лошадей выбирать не приходится – и из этих «мотоциклов» худо-бедно всё же можно сделать подобие конницы.
- Прикатите сюда как можно больше этих «мотоциклов», – приказал длинноволосый. – Когда их будет собрано достаточно, начнём обучение военному искусству в конном строю.
Местный кивнул – и закипела работа по сбору мотоциклов. А у Разина, длинноволосого и рыжего появилось достаточно свободного времени, чтобы можно было познакомиться поближе.
- Итак… – начал свой рассказ длинноволосый. – Сразу скажу, что я не из этих земель. Этот город, эти люди, их одежда, их нравы – никогда в жизни мне не доводилось видеть ничего подобного. Но я уже успел немного изучить местных людей, и моих наблюдений оказалось достаточно, чтобы сделать вывод – вы явно отличаетесь от них. Возможно, вы тоже не из этих земель, как и я – не так ли?
- Так! – прорычал рыжий. – Я жил на хорошей земле. Среди деревьев и ручьёв мы трудились, охотились и любили, строили дома и растили детей. Но вдруг в одночасье я оказался здесь, в городе из камня, где вместо лесов голая земля, где ручьи высохли, а воздух отравлен. Это хуже даже проклятого Рима!
- Я тоже сразу приметил, что воздух тут ядовитый! – поддержал рыжего Стенька Разин. – И я тоже совсем из других земель сюды попал! Вот я во Москве на Лобном месте… Разок моргнул – и посреди гигантских хором каменных!
- Тогда хотелось бы узнать, как мы все сюда попали… – задумчиво произнёс длинноволосый. – Заодно выпадает удобная возможность представиться. Я Симон де Монфор – граф Лестер, граф Честер, лорд-протектор Англии. Последнее, что я помню перед тем, как оказаться в этом проклятом месте – это поле боя при Ившеме, где я сражался с войском принца Эдуарда. Эти проклятые лоялисты окружили нас и начали избиение моих рыцарей. Я сражался до конца, но силы были неравными. Я почувствовал, как металл пронзил моё сердце… и внезапно оказался здесь.
- А меня Степаном Разиным звати, – представился Стенька. – Повёл я казаков вольных да крестьян крепостных супротив неправды, дабы избавить землю Русскую от злых бояр да приказных, народа притеснителей, что царя околдовали да сына его извели. Долго я воевал, да разбили меня полки царские. Привели меня на Лобное место да казнили. А как ударили меня топором по шее, так и очнулся я здесь.
- Хоть читал я немало и повидал мир, когда участвовал в Крестовом походе, но мне никогда не доводилось слышать про русского царя и борьбу Степана Разина против него, – признался де Монфор. – Впрочем, твои земли могут находиться слишком далеко от Англии, чтобы до нас доходили рассказы о вас. Но кое-что в твоём рассказе заставляет задуматься… Что ж, у нас остался только один, кто не представился.
Рыжый встал и гордо произнёс:
- Я Верцингеториг, сын Кельтилла, вождь племени арвернов. На наши земли напали проклятые римляне. Они сожгли наши леса, разрушили наши святилища, забрали всё, что принадлежало нам: жён, детей, землю. И тогда я объединил племена, чтобы прогнать проклятых римлян с нашей земли! Я сражался с ними с яростью вепря и беспощадностью волка! Но их предводитель – Цезарь – разбил меня и привёл в цепях в свой проклятый город. Последнее, что я помню, это как меня привели к их мерзкому храму и начали душить. Я потерял сознание… и в тот же миг очнулся здесь.
- Хм… – почесал свою бороду Монфор. – Мне доводилось читать «Записки» Цезаря о Галльской войне, где видное место как раз уделялось кампании против вождя галлов с труднопроизносимым именем. И, если мои выводы верны, выходит, что вы, благородный лорд, и есть тот самый галльский вождь!
Верцингеториг молчал, удивлённо озираясь по сторонам.
- Изначально я думал, – продолжал де Монфор, – что некая высшая сила перенесла нас из наших земель в иную, неведомую, колдовскую страну. Но рассказ галльского вождя о его войне с Цезарем говорит о том, что нас перенесло не просто в иное место, но и в иное время – в прошлое или в будущее. Ещё более удивительно то, что мы очутились здесь в момент своей гибели. Меня сразили в битве, Верцингеторига задушили в Риме, а Степана казнили.
- Это не только удивительно, но и жутко! – сказал Стенька Разин, перекрестившись. – Как могло произойти такое? Что это было?!
- Это было Чудо Господне! – торжественно провозгласил де Монфор. – Высшая сила спасла нас от гибели и перенесла сюда, в эти проклятые земли.
- Но для чего? – спросил Разин.
- Не знаю, – признался де Монфор. – Наверняка для чего-то важного. Возможно, мы были избраны Богом…
- Каким из? – неожиданно попросил уточнить Верцингеториг.
Стенька Разин и Симон де Монфор уставились на него как на ненормального.
- Что? – смущённо удивился вождь галлов.
С трудом сдержавшись от проявления открытого гнева по отношению к нечестивому язычнику, де Монфор продолжил:
- Возможно, мы были избраны Богом для того, чтобы принести в эти погрязшие в колдовстве и святотатстве земли Веру Христову.
- Тогда что среди нас этот нехристь делает? – спросил Стенька Разин, подразумевая Верцингеторига.
- В конце концов, – предположил де Монфор, – существуют добродетельные язычники, что не познали истинную веру, но приблизились к ней. Возможно, за прежние заслуги Бог избавил его от гибели, чтобы дать ему шанс искупить своё былое неверие.
- В любом случае, нам для начала нужно ещё выиграть эту войну, – сказал Разин. – Я проиграл дело своей прошлой жизни и не собираюсь пережить это вновь.
- Согласен! – кивнул де Монфор. – Я знаю, что там, откуда я сюда пришёл, на моих костях пляшет торжествующий враг. Клянусь честью, что теперь у тиранов и нечестивцев не будет никакого повода для радости, и да будет Господь мне свидетелем!
- Свой последний вздох я испустил на главной площади проклятого Рима перед счастливой толпой мерзких нелюдей, смотревших на меня как на диковинного зверя в клетке, – прорычал Верцингеториг. – Но теперь ни один мой враг не будет стоять передо мной с довольной улыбкой на лице. Они будут стоять на коленях и испытывать лишь смертельный ужас перед тем, как я их убью!
А тем временем местные пригнали достаточное количество мотоциклов, чтобы можно было организовать по-настоящему сокрушающий рыцарский удар. Теперь пора бросать все свои силы на подготовку всадников. На счету было каждое мгновение, ибо враг не даст бунтовщикам времени.
***
Войско неприятеля выстроилось ровными рядами, укрывшись за своими прямоугольными щитами.
- Римляне, – злобно проворчал Верцингеториг. – Проклятые римляне. Тот же строй, те же щиты, пускай и нет прежних красок. Они добрались до каждого уголка…
Перед бунтовщиками предстала грозная сила. Помимо уже знакомых щитников, вооружённых чёрными палками, и легкой конницы противник выставил огромные самобеглые повозки. Для чего они были предназначены? Они тоже выполняли ударную функцию, как рыцарская кавалерия?
- Проклятье! – вдруг яростно зарычал Верцингеториг. – Нам предстоит тяжёлая битва, а я к ней совершенно не готов!
- То есть как это… не готов? – поникшим голосом растерянно спросил один из рядовых бунтовщиков.
- Для таких сражений требуется укрепить своё тело и дух! – объяснил вождь галлов. – Иначе не победишь. Мне срочно нужно волшебное зелье!
- Волшебное зелье? – удивлённо переспросил его бунтовщик.
- Да! Волшебное зелье! – закивал Верцингеториг. – Его варили нам друиды по тайному рецепту. Всё наше войско обязательно пило его перед каждой битвой. Волшебное зелье дарует выпившему его воину великую силу и изгоняет страх из наших душ. Без него мы не смогли бы долго сопротивляться проклятым римлянам.
- У нас… у нас нет волшебного зелья, – грустно промолвил бунтовщик. – Но, может быть, подойдёт вот это?
И он протянул Верцингеторигу странный продолговатый прозрачный предмет.
- Что это такое?! – испуганно заорал вождь галлов. – Это замёрзшее жидкое дерьмо?!
- Это бутылка, – ответили ему. – Внутри неё пойло. Возьми в рот её горлышко с отверстием и выпей.
Верцингеториг взял бутылку в руки и отхлебнул. Вдруг его глаза округлились, а рот вытянулся в довольной улыбке.
- ДА!!! – взревел он. – Это то самое волшебное зелье! ТАЩИТЕ СЮДА ЕЩЁ, И ПОБОЛЬШЕ!!! Мне и моим воинам!
- Будет сделано! – радостно ответил бунтовщик, после чего повернулся к группе своих друзей. – Мужики! Сходите-ка в ближайший супермаркет и принесите нам пивка!
Те радостным жестом показали, что поняли просьбу – и ринулись к располагавшемуся неподалёку прямоугольному дому с прозрачными стенами. Вскоре раздался громкий звон бьющегося стекла, после чего ещё более довольные бунтовщики вернулись, держа в руках несколько ящиков со множеством бутылок внутри них.
Верцингеториг и воины его отряда жадно бросились на пиво, начав бурную пьянку. Впрочем, насладиться алкоголем как следует у них не было времени – враг готов был перейти в атаку в любую минуту. Вождь галлов со своими бойцами еле успел принять волшебное зелье и выстроиться в боевые порядки, прежде чем вражеское войско двинулось вперёд. Сражение началось.
В центре шла яростная битва между «римлянами» и воинами Верцингеторига. На флангах врага сдерживала стена копий Степана Разина. Несмотря на куда более лучшую подготовку после прошлых оплеух, войско местного короля столкнулось с таким же укрепившимся противником – пьяные воины Верцингеторига дрались ещё ожесточённее, а ремесленники Стеньки Разина подготовили более качественные копья вместо прежних дрынов.
Но у врага было оружие, к которому Разин, Верцингеториг и де Монфор оказались не готовы. Противник начал кидать в бунтовщиков странные дымящиеся камни. От исходящего из этих камней дыма бунтовщики начинали задыхаться и кашлять, из глаз ручьями текли слёзы. А подкатившиеся к передовым отрядам огромные самобеглые повозки изрыгали из себя такую мощную струю воды, что целые толпы людей валились с ног.
Войско бунтовщиков дрогнуло – вот-вот воины должны были побежать. Наблюдавший за этим зрелищем Стенька Разин морально приготовился к грядущему поражению, после которого ему вновь предстояло оказаться на Лобном месте.
- Эх, пушки бы нам… – с грустью промолвил атаман.
Вдруг раздался яростный рёв сотен моторов. И на площадь, где бушевала битва, выкатились выстроившиеся в кавалерийский клин мотоциклы. Всадники сжимали длинные тяжёлые копья, нацеленные на врага. На мотоциклы были наброшены бронированные попоны, и сами всадники одеты в броню, в основном импровизированную – кустарные металлические пластины, надетые на головы вёдра с прорезями для глаз и носа, кто-то использовал трофейные шлемы врагов. Впрочем, один из всадников всё же нашёл для себя самый настоящий полный доспех – с шеломом, бармицей, кольчугой и панцирем. Но остальные, конечно, были одеты кто во что горазд – на что только не пойдёшь, чтобы твоя конница была тяжеловооружённой!
Во главе клина стоял лично Симон де Монфор. Взмахнув своим копьём, он во всю глотку крикнул:
- ВПЕРЁД!!!
И конница пошла в атаку.
Де Монфор сыграл свою партию блестяще – сумев с помощью больших самобеглых повозок тайно вывезти кавалерийские мотоциклы и разместить их в укромных местах и проведя всадников к тайникам окольными путями, он, когда пришло время, вывел свою конницу прямо в тыл врагу.
Противник спешно разворачивал свои ряды, но было уже поздно – «конная» лавина из мотоциклов с рёвом и грохотом обрушилась на тылы вражеского войска. Те, кто попал под первый удар, были беспощадно насажены на копья или отлетели назад на несколько саженей. Воздух наполнился смесью панических и агонизирующих криков, перемешанных с рёвом моторов. Почувствовав, как конница начала вязнуть во вражеских порядках, де Монфор приказал своим рыцарям перейти с копий на короткое оружие.
К сожалению, у них не было мечей, сабель и палашей, чтобы эффективно рубить врага. Вместо нормального оружия пришлось смастерить простенькие кистени, перначи, палицы и булавы – какие-то с мощным железным набалдашником, какие-то были усеяны острыми гвоздями. Но всё же бить врага этим оружием было можно.
- НИКАКОЙ ПОЩАДЫ!!! – заорал де Монфор, и на вражеские головы обрушился град ударов.
Всадники не били врагов – они их убивали. Даже будучи кустарным, сделанным неумелыми ремесленниками, это оружие специально было смастерено так, чтобы оно могло эффективно убить. И это, похоже, стало решающим моментом. Боевой дух вражеских ратников даже не упал, а обрушился, пробив дно – словно они собирались просто драться, а не биться насмерть. Большинство попросту бросилось врассыпную, побросав оружие, кого-то начало тошнить, а кто-то опрометчиво пытался сдаться, в итоге закономерно получив смертельный удар.
- Хвала Господу! – неистово закричал де Монфор, так, чтобы его услышали не только всадники, но и все воины Стеньки Разина и Верцингеторига. – Враги бегут как трусливые псы! Вперёд! Победа близка!
Радостно взревев, всё войско бунтовщиков – и всадники, и копейщики, и лёгкая пехота – бросилось на врага, окончательно превратив его отступление в паническое бегство. А дальше началось просто избиение.
Это была полная победа. Но Монфор, Разин и Верцингеториг понимали, что нельзя почивать на лаврах – нужно развивать успех. Войско бунтовщиков, пользуясь открывшимся окном возможностей, бросилось преследовать бегущего врага, попутно захватывая под свой контроль территорию города – улицу за улицей, площадь за площадью, донжон за донжоном, дом за домом. Конечно, враги были побеждены, но не разбиты – они укрылись в своих донжонах, окружённых железным частоколом, отстреливаясь из пищалей. Де Монфор, имевший опыт в осадном деле, обложил их «крепости» (огневая мощь которых была на порядок лучше их «укреплений»), в то время как рыцарская конница наряду с пехотой Стеньки Разина и Верцингеторига захватывала новые территории.
К концу дня большая часть этого необъятно огромного города была захвачена бунтовщиками. Враг укрылся в своих донжонах, продолжало держаться поместье местного короля… или дожа. Но всё же силам мятежников удалось захватить несколько донжонов, которые враги не успели вовремя укрепить. Там было найдено много удивительных вещей, которые победители рьяно бросились изучать.
- Это что такое?! – удивлённо спросил Верцингеториг.
- Игрушки дьявола… – нервно перекрестился де Монфор, узрев, как один из бунтовщиков взял маленькую изогнутую палочку, прицелился, и та извергла из себя искорку, издав оглушительный грохот.
- Что-то знакомое, кажись пистоль! – радостно сообщил спокойный Стенька Разин.
Атаман взял в руку длинную палку с толстыми отростками, осмотрел её и сказал:
- А это, кажись, пищаль! Да только диковинная какая-то… И как из неё стрелять-то?
Вдруг прибежал сильно запыхавшийся, побагровевший от физического и морального напряжения, вожак… точнее, бывший вожак «мирного протеста».
- Вы, ублюдки поганые!!! – заорал он. – Что вы натворили?!
- Что такое? Чего злой? – спросил его Стенька Разин.
- Зачем? ЗАЧЕМ вы убивали полицейских?! – продолжал вопить «вожак». – Был же нормальный мирный протест, и что вы устроили?! Мы теперь не борцы за справедливость, мы отморозки!!! Международное сообщество негодует! Народ от нас отвернулся! И власть после этого с нами церемониться уже не будет! Что с нами раньше делали? Просто били и арестовывали! А теперь в ответ на убийство полицейских нас самих убивать будут!
- И что? – поднял бровь де Монфор. – Да, это война! Зачем на войне сражаться не в полную силу?
- Да не война это была!!! – истерично заверещал «вожак». – Это было политическое противостояние! А вот после того, что вы тут устроили, настоящая война и началась! Правительство бросает сюда войска! Настоящих военных с пулемётами, танками и самолётами! Теперь они возьмутся за нас по серьёзному!
Сделав паузу, чтобы отдышаться, бывший «вожак» уставшим хриплым голосом закончил свою гневную отповедь:
- С меня хватит. Я навсегда сваливаю из этой проклятой страны. Счастливо вам быть намотанными на гусеницы танков.
И спешно ушел.
- И что нам дальше делать-то? Против военных? – после напряжённой паузы спросил один из бунтовщиков.
- Что делать, что делать? Воевать будем! – решительно ответил Стенька Разин.
- А как нам воевать-то? У них же танки! – робко промямлил бунтовщик.
- Для начала притащите сюды все пищали, какие найдёте, – дал наказ атаман. – Всё то, что мы у ворога захватили, да авось у кого свой самопал в хате найдётся. Буду учить вас, как залпом палить.
- У меня есть идея, как их отвлечь, чтобы подпустить застрельщиков поближе, – раскрыл задумку Разина Верцингеториг.
- Я тоже воспользуюсь этим, чтобы атаковать конницей с тыла, – сказал де Монфор.
- А пока вы, ребятки, пищали сюды тащите… – Разин переключил своё внимание обратно на рядовых бунтовщиков. – Поведайте-ка нам, что это за танки такие и как с ними бороться?
***
Военные вошли в город колоннами, как на параде. Но это была ложная картина. Казавшаяся беспечность была лишь демонстрацией силы, ибо теплилась надежда, что противники правительства испугаются такой неодолимой мощи. Но солдаты и офицеры находились в полной боевой готовности – один инцидент, один выстрел из окна, и они тут же начнут настоящие боевые действия, где у противостоящих им вооружённых гражданских не будет ни единого шанса.
Колонны продвигались вглубь города, не встречая ни малейшего сопротивления. Казалось бы, враг действительно испугался, хотя опытные солдаты и офицеры не расслаблялись, везде подозревая засады. Но тут передовые разведывательные отряды сообщили о крайне странном перформансе, который устроили демонстранты на отдельных площадях и улицах. К местам скопления противника подтянулись основные силы… и перед солдатами открылось удивительное зрелище.
Улицы и подходы к площадям заполнили толпы абсолютно голых людей – не носивших даже нижнего белья. Их кожа была раскрашена в ярких причудливых узорах. Завидев военных, они начали неистово орать, вопить и верещать, аки дикие звери, танцуя как безумные, прыгая как макаки, и самым неприличным образом тряся руками, ногами и другими конечностями. А ещё от них несло алкогольным перегаром.
Столкнувшись со столь невиданным зрелищем, солдаты и даже офицеры забыли об осторожности. Аккуратно подойдя к «специфической» демонстрации, военные направили на манифестантов своё оружие и громко приказали им сдаться. Но те только раззадорились – крики стали громче, движения неприличнее. Солдаты растерянно прицелились… забыв, что они опасно столпились.
Вдруг из окон раздалась стрельба. Солдаты засуетились, экипажи техники спешно закрыли люки. Военные начали лихорадочно стрелять в ответ, готовясь отойти на боевые позиции… забыв о голых демонстрантах. А те внезапно разбежались в стороны. Перед военными предстали палатки – стандартные палатки, характерные для лагерей политических демонстрантов на площадях – их пологи были открыты. Из этих палаток манифестанты поспешно выкатили странные «пушки», установленные на деревянные лафеты – эти орудия были сделаны из вёдер, демонтированных гидрантов и прочего хлама. А позади пушек стояли люди, державшие запалы.
- ПЛИ!!! – раздался яростный крик.
И пушки оглушительно загрохотали.
Это были крайне примитивные кустарные конструкции, более опасные для своих же «пушкарей», чем для противников. Но если правильно их применить… Отвлёкшись на странных голых демонстрантов, потеряв бдительность, военные оказались прямо на линии огня, пушки стреляли буквально в упор. Они били не ядрами – хлипкие стволы были начинены импровизированной картечью из гвоздей, винтов, болтов и прочего металлического мусора. На дальней дистанции она не способна причинить вреда полностью экипированному солдату. Но военные, к своему несчастью, оказались слишком близко. Даже если «картечь» не могла пробить бронежилет, удар получался такой силы, что солдата можно было тяжело ранить или оглушить.
В рядах военных началась паника. Они ещё могли отойти от шока и быстро перегруппироваться, переломив ход сражения, но тут из ближайших домов выбежали толпы людей с огнестрельным оружием в руках. Вооружены они были вразнобой – пистолеты, дробовики, охотничьи ружья и немного автоматов. В обычной перестрелке у них не было бы и шанса. Однако, воспользовавшись замешательством в рядах военных, они успели подбежать вплотную к своему противнику и быстро выстроиться в несколько шеренг. Первая шеренга опустилась на колени, третья шеренга положила оружие на плечи второй.
- ПЛИ!!! – раздался оглушительный ор.
И солдаты, оказавшиеся на линии огня, были сметены ружейным залпом.
Тем временем среди демонстрантов некоторые начали бросать по военным метательные копья. Они бы не причинили экипированным солдатам никакого вреда… если бы на них не были закреплены гранаты.
Экипажи боевой техники пытались что-то сделать… Но стрелять из танковых орудий на тесных улицах города в окружении толпы чужих и своих было себе дороже, а у пулемётов оказался ограничен угол обзора. Их могла защитить только собственная пехота… которая теперь панически пыталась спасти себя. Танкистам оставалось либо покинуть технику, либо стать заключёнными в своей бронированной темнице.
А тем временем вдалеке послышался рёв моторов – это мотоциклетная «кавалерия» ударила по тылам.
Такое происходило со всеми подразделениями, введёнными в город. Военная операция по подавлению радикалов терпела полный крах.
***
Разин, де Монфор и Верцингеториг не стали почивать на лаврах после неожиданного для всех триумфа – они выиграли битву, но не войну. Де Монфор отметил, что после такой победы нельзя отсиживаться в городе – враг попросту возьмёт мятежников в осаду, и на этом всё будет кончено. В городе не было достаточного для длительной осады количества провизии, там не было стен, да вдобавок гордый лидер баронов внимательно усвоил рассказы местных жителей о мощи здешних осадных машин.
Поэтому бунтовщики без промедлений перешли в наступление. На передовой в чистом поле была конница – не только мотоциклы, но и настоящие лошади, захваченные у конной полиции. Здесь тяжеловооружённые рыцари де Монфора были не особо эффективны, но инициативу на себя взял Стенька Разин. Он организовал лёгкую конницу, способную быстро перемещаться по пересечённой местности и разорять тылы – разрушать дороги, угонять скот, травить колодцы, жечь посевы и бензиновый «фураж».
Конечно, существовало много проблем – например, мотоциклы были очень шумными и потребляли много бензина, который порой было не так-то просто раздобыть. То ли дело лошади – не рычат при передвижении, лучше идут по бездорожью, и накормить их можно на любом лугу. Так что конные отряды на настоящих живых лошадях быстро стали элитой мятежного войска, которой поручались самые сложные и ответственные задачи. Чтобы заменить проявлявшие себя гораздо хуже мотоциклы, Симон де Монфор начал искать всё необходимое для организации конных заводов. Но, пока раздобудешь достаточно лошадей-производителей, пока найдёшь хороших конюших, пока вырастишь достаточное количество боевых коней – пара десятков лет пройдёт. Так что приходилось обходиться тем, что есть.
Но даже к такому вызову враги оказались не готовы – что открыло всем самую удивительную сторону этой войны. Противник превосходил бунтовщиков во всём – он мог выставить сотни тысяч воинов со скорострельными пищалями, он мог бросить тысячи самобеглых громадин, изрыгающих гром и огонь, он мог поднять в воздух сотни железных птиц, сбрасывающих на мятежников пламенную смерть с небес… Но, как оказалось, не только людей, но и неживых стальных чудищ требовалось обильно кормить. А для этого необходимо иметь высокопродуктивное хозяйство. Оказалось, что таковое хозяйство у здешнего короля действительно наличествовало – оно было крайне продуктивным и эффективным, по сложности и отлаженности напоминавшим часовой механизм… Вот только чем сложнее механизм, тем проще было его сломать. Механические часы способны работать идеально, но от инородного вмешательства они легко могли остановиться, а то и вовсе развалиться. То же самое произошло и с хозяйством здешних земель.
Начало полноценной войны в масштабах всей страны сразу же внесло разлад в работу этого часового механизма – самобеглые повозки с фуражом и припасами стали ходить реже, от чего враг не мог столь активно использовать свои бронированные громадины, не говоря уже о железных птицах. А когда разбойные отряды Стеньки Разина начали жечь огромные бочки с бензином…
Противник сопротивлялся яростно и отчаянно. Но он так и не смог преодолеть своё презрение к бунтовщикам, что и обрекло его на погибель. Раз за разом врагу казалось, что с его преимуществом он не сможет проиграть – ведь у него бронированные самобеглые громадины, железные птицы и поддержка черни. А значит, можно было обойтись малыми средствами – например, с помощью неведомой колдовской силы день и ночь показывать простолюдинам представления, прославляющие владетеля и очерняющие бунтовщиков. Через странные большие коробы и маленькие таблички холопы смотрели, как придворные шуты едко высмеивали мятеж («Мотоциклетная кавалерия! Бомбарды на лафетах и требушеты! Доспехи из вёдер! Как смешно!») и пугали зрителей тем, что бунтовщики утвердят на этих землях иностранное господство («Как будто это что-то плохое, ведь в Англии практически вся элита есть потомки иноземного воинства Вильгельма Завоевателя!», – рассуждал Симон де Монфор).
А Стенька Разин приметил странные чёрные верёвки, тянущиеся от столба к столбу – и его молодцы начали их рубить. А затем он приметил странные дома, к которым тянулось множество этих чёрных верёвок – и начал их жечь. А потом он приметил странные вышки, от которых исходили невидимые волны, вызывавшие головную боль – и начал их валить. Также молодцы-казаки Стеньки Разина убивали всех, кто пытался всё разрушенное починить.
И от этого колдовская сила начала ослабевать! Холопы, пытавшиеся по привычке посмотреть движущиеся лубки, вдруг обнаруживали, что их коробы и таблички перестали показывать шутов, превратившись в бесполезный мусор.
Положение здешнего короля стремительно ухудшалось – деградировало его хозяйство, деградировало его воинство, неспособное напоить свои бронированные повозки и железных птиц, деградировал сам его народ, неспособный жить без удобств, порождённых безбожным колдовством.
А бунтовщики продолжали завоёвывать земли этой страны. Стенька Разин прекрасно разорял поместья местных бояр и разрушал источники колдовства, Симон де Монфор умело осаждал здешние замки, а Верцингеториг был способен великолепно воодушевлять своих воинов (особенно когда на поток была поставлена варка волшебного зелья). Свои безотказные приёмы ведения войны, которые они принесли сюда из своей прошлой жизни, были доведены до совершенства – так, им удалось раздобыть достаточное количество лошадей и наладить работу конных заводов, чтобы можно было начать постепенно отказываться от чересчур шумных, прожорливых и капризных мотоциклов, заменяя их более надёжной настоящей конницей. Но лидеры мятежа не забывали и сами учиться местным премудростям – слишком уж хороши были скорострельные пищали, гром-брёвна и самобеглые повозки с пушками, чтобы отказываться от их использования.
Бунтовщики шли от победы к победе, а здешний король со своими боярами становился всё более и более одержим растерянностью. Это предопределило исход войны – чуть больше, чем через полтора года всё было кончено.
***
Материалы СМИ:
«Мировое сообщество приветствует свержение авторитарного режима и готово помочь новому правительству в грядущем демократическом строительстве…»
«Экологические активисты собрались у бывшего посольства <…> Их акция оказалась в своём роде уникальна, сочетая в себе одновременно одобрение и протест. Они приветствуют учреждение заповедников и жестокие меры по отношению к браконьерам и лесорубам, вплоть до смертной казни. Но в то же время они возмущены превращением заповедников в частные владения отдельных феодалов, превращающих эти территории в свои личные охотничьи угодья…»
«Государственный департамент США выступил с решительным осуждением посажения на кол предыдущего президента и членов его правительства, отметив, что это варварское действие не соответствует нормам цивилизованной политической практики…»
«Совет Европы выпустил резолюцию, которая гласит, что утверждение единой государственной религии и запрет других верований является покушением на свободу совести каждого индивида…»
«Правозащитные организации серьёзно обеспокоены практикой раздачи приближённым лицам земель вместе с проживающими на них людьми, которые оказываются прикреплены к своим владельцам, будучи вынужденными отрабатывать для них повинности. В докладе был сделан вывод, что эти действия являются вопиющим примером нарушения прав человека…»
«Министр иностранных дел Франции был вынужден прервать свой визит в знак протеста против поведения принимающей стороны. Он заявил, что ношение на поясе отрезанных человеческих голов – это не демонстрация статуса и воинской доблести, а грубое нарушение дипломатического этикета…»
«Международные гуманитарные организации бьют тревогу. Крах экономики и разрушение критической инфраструктуры грозят населению самым настоящим голодом, чего не случалось за последние сто лет. Деградация медицины привела к резкому всплеску смертности, в том числе детской. Страна находится на пороге гуманитарной катастрофы…»
***
Проглотив внушительный кусок вяленой кабанятины, Верцингеториг громко и смачно рыгнул. Читавший ему проповедь священник, скорчив брезгливую гримасу, перекрестился.
- Симон! – рыкнул Верцингеториг, залпом выпив полкубка вина. – Ну зачем ты приставил ко мне этого жреца? Он же до тошноты занудный! Я еле сдерживаюсь от того, чтобы его не убить!
- Так надо! – решительно ответил де Монфор. – Если ты его убьёшь, то я приставлю к тебе ещё двоих с отрядом рыцарей-храмовников в придачу.
- Совсем покоя ты не ведаешь! – сказал ему Стенька Разин. – То тебе нехристей уму-разуму учить, то за хозяйством следить. Повеселися-ка со мной да Верцингеторигом – авось и легче дела пойдут!
- Некогда мне веселиться, когда столько забот! – недовольно буркнул де Монфор. – Здешняя чернь совсем избалована – вечно им подай то да сё! Совсем о себе позаботиться не могут, не то, что повинности выполнять! Кстати, Степан, как продвигается дело с обучением этого отребья крестьянскому ремеслу?
- Туго! – признал проблему Разин. – Совсем не умеют ни пшеницу выращивать, ни хлеб печь. Каждого из них уму-разуму учи! Слишком мало пока крестьян, чтоб весь народ накормить.
Тут в большой зал вошёл человек в коричневом балахоне с накинутым на голову капюшоном, держащий в руках огромную книгу. На его лице буквально было написано, что дела плохи.
- Ага, вот и сенешаль пожаловал! – воскликнул де Монфор. – Ну, какие вести ты принёс нам?
- Хороших известий нет, Ваша Светлость! – грустным голосом сообщил сенешаль. – Наши амбары пусты, милорд! В округе завелось слишком много кроликов, они угрожают нашим посевам, сир! Волки задрали наших коров! Наш хмель пожрал долгоносик! Запасы провизии заканчиваются, милорд! Люди волнуются…
Симон де Монфор помрачнел ещё сильнее.
- Проклятье! – посетовал он. – Если бы здешнее отребье умело заниматься крестьянским трудом, мы смогли бы справиться со всем этим…
- Хоть крестьян здесь мало, но люди учатся, – не терял оптимизма Стенька Разин. – Как будет здесь больше настоящих пахарей, так и хозяйство потихоньку наладится.
- Пока мы подготовим достаточное количество крестьян, здешний ленивый народ успеет десять раз вымереть от голода! – злобно буркнул де Монфор. – Я не желаю править безлюдной пустыней, и вы, уверен, тоже! Нам придётся их чем-то кормить, пока они не научатся сами выращивать пищу. Так что нам делать? Как раздобыть всё необходимое?
Повисло напряжённое молчание. Вдруг у всех троих округлились глаза, а на лицах отразились признаки снизошедшего озарения.
- Пойдём в набег! – предложил Верцингеториг.
- За зипунами! – продолжил Разин.
- На окрестные земли соседних лордов! – закончил мысль де Монфор.
Да, это была очевидная мысль. Как же можно было не догадаться раньше? Похоже, порядки и нравы этого мира оказали на пришельцев своё негативное влияние. Впрочем, они вовремя поняли, что это надо преодолевать.
В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году
В детстве и молодости он мечтал стать художником или авиаконструктором. В случае необходимости строить военную карьеру он, скрепя сердце, был согласен стать пилотом. Но ни одно из желаний юности так и не исполнилось. Судьба занесла его на флот, причём не просто на военный корабль — на подводную лодку. И теперь он был заперт в тесной скорлупке под глубокой толщей воды. Один из избранников, которым выпала «честь» принять участие в одной из самых величайших операций Императорского флота. Он станет частью события, которое изменит судьбу Японии, а ещё, возможно, целого мира. И неизвестно, суждено ли ему будет вернуться домой после этого…
— Ты! Миядзаки! — раздался над его ухом яростный шёпот. — Не витай в облаках! Занимайся делом!
То, что старший по званию обратился к нему не просто злобно, но ещё и назвав по фамилии, свидетельствовало о том, что тот был на взводе — и ситуацию нельзя усугублять. Миядзаки ничего не сказал в ответ — просто приступил к работе, не тратя времени на бесполезные извинения.
На подводной лодке царила гнетущая напряжённость. Большинство членов экипажа молчали — лишь изредка по отсекам разносились тихие команды офицеров. Это была одна субмарина — из множества, что шли на восток. Когда они достигнут своей цели, наступит момент Истины. Всё зависит от того, будет ли выполнен Приказ. Миядзаки до самого конца надеялся на то, что командование не решится, что всё отменят в последний момент. Но надежда… надежда — это утешение обречённых. Решение уже принято теми, кому никто не станет перечить. Даже если хотя бы у кого-нибудь не поднимется рука… всё равно таковых окажется слишком мало. Это свершится — и история будет поделена на «до» и «после».
Вот капитан субмарины сообщил экипажу:
— Мы на позиции. Раньше срока. Хорошо. Ждём условленного времени.
И снова тишина — ещё более напряжённая и жуткая, чем раньше. Скоро, очень скоро случится неизбежное.
Спустя примерно три часа капитан неожиданно встал со своего места и повернулся к экипажу, облегчённо улыбнувшись. Моряки на время прекратили бурную деятельность — им предстояло выслушать речь своего начальника.
Капитан однозначно не соответствовал стереотипу «прямолинейного военного» — на самом его лице было написано, что это человек не просто образованный, а эрудированный и даже интеллигентный.
Он произнёс целую речь. В которой разъяснял для простых моряков причины того, что сейчас происходит. О том, что у Японии не было выбора. О том, что Империя окружена множеством врагов. О том, что цель колониальных и социалистических держав — не допустить азиатские народы в круг равных, так и оставив их в подчинённом положении. О том, что Империя лишь решала свои задачи в Китае — но её враги, не думая о последствиях, развернули полноценное наступление. Они начали душить Японию.
— Но они не понимают нашего характера, нашего образа мыслей, — продолжал вещать капитан, время от времени поглядывая на часы. — Мы готовы терпеть издержки ради того, чтобы достигнуть жизненно важной для нашей Империи цели. Сколько бы они нас ни душили, сколько бы порезов нам ни нанесли — мы не отступимся. Мы будем продолжать идти по своему пути. Однако… Когда их действия становятся для нас угрозой… Мы отвечаем!
И тут капитан вскинул руки, сжав ладони в кулаки, его лицо перекосило, голос сорвался на дикий крик.
— Они столкнутся с закономерными последствиями! Они прочувствуют на себе, что значит дразнить нас! На них обрушится сам Камикадзе — Божественный Ветер, что несёт возмездие всем, кто покусится на наши Священные Земли! И вам выпала честь выпустить сей Божественный Ветер на волю! Так отриньте сомнения! Не посрамите Императора! КАЖДЫЙ! ИЗ НАС! ВЫПОЛНИТ! СВОЙ! ДОЛГ! ТЭННО ХАЙКА, БАНЗАЙ!!!
Все моряки в едином порыве раз за разом вскидывали руки, и яростный хор в такт движениям издавал неистовый крик:
— БАНЗАЙ!!! БАНЗАЙ!!! БАНЗАЙ!!!
Миядзаки тоже вскидывал руки и кричал вместе со всеми. Но делал это без особого энтузиазма — просто чтобы не выделяться. Он верил, что не одинок в этом притворстве. Он надеялся, что не одинок.
***
Даже по прошествии более чем двадцати лет после окончания Освободительной войны новый Париж не радовал глаз. И дело было, как ни странно, не в жутких разрушениях, которые причинила городу давняя битва, когда окружившие столицу Франции войска Германской Красной Армии добивали стоявших насмерть обречённых империалистов. Нет, старые раны уже давно залечены, и пресловутое «эхо войны» здесь не присутствовало даже в виде отголосков. Проблема была в самой реконструкции.
Сначала планировалось восстановить Париж в его довоенном облике. Однако разрушения, причинённые городу во время войны, оказались настолько ужасными, что неизбежно нашлись те, кто настаивал на капитальной перестройке в соответствии с требованиями новой эпохи… и новой идеологии. Особенный пыл проявлял архитектор Ле Корбюзье — вот он и возглавил комиссию по реконструкции. Но Сергею не особо понравился результат. Все эти однотипные серые коробки были хорошим функциональным решением для жилых кварталов, но когда из них пытаются вылепить городской центр… Конечно, новые здания в изобилии украшали мозаиками и барельефами, но это не особо помогало — не лучшая замена Османовской архитектуре, отнюдь не лучшая. Вдобавок и в самой концепции было что-то не то. Слишком широкие, даже избыточные для такого количества автомобилей, проспекты, необъятные открытые пространства, которые по мере возможностей заполняли площадями и парковыми зонами — новый Париж создавал ощущение одиночества. Усугубляло ситуацию то, что, казалось бы, утверждённые планы реконструкции менялись по нескольку раз, причём менялись уже тогда, когда перестройка шла полным ходом. Экспертам (прежде всего экономистам) неоднократно приходилось остужать неистовый пыл передового архитектора, так что многие его идеи так и остались нереализованными. Да вдобавок он ещё и умер два года назад, не успев довести свой проект до конца — в итоге работу доделывают (до сих пор) люди, не обладающие настолько авангардным мышлением, как покойный создатель Нового Парижа. Так что город до сих пор выглядел явно «незаконченным» — и эта «незаконченность» видна невооружённым глазом.
Тем не менее, Сергей всё равно находился в хорошем настроении — даже несмотря на то, что город ему не нравился, а на дворе стояла хмурая погода, характерная для поздней осени. Практически все подготовительные работы к Съезду были завершены, но сам Съезд ещё не начался — так что Сергею выпало немало свободного времени, которое нужно провести с пользой. А именно — вдоволь нагуляться по городу, полюбоваться его красотами, посетить приятные заведения и понаблюдать за его жителями.
Пускай Париж и превратился в «Царство мокрого бетона и скользкого асфальта», жизнь в нём била ключом. По широким проспектам неслись ряды разноцветных машин, повсюду развешаны яркие рекламные вывески, а люди выглядели обеспеченными и довольными. Магазины с доверху заполненными прилавками ломились от покупателей, по тротуарам спешили суетливые прохожие, по паркам и площадям гуляли довольные мамы с радостными детьми. Это была идиллия — наверное, та самая идиллия, о которой мечтали люди, пережившие прежнее грозное время.
Империалистическая война… Героические, но тяжёлые битвы Революции… СССР во враждебном окружении мирового капитала… Снова война — теперь уже Освободительная… Всё это заняло лет двадцать — даже больше. Но в итоге следующие двадцать лет люди живут в мире и благополучии — после всего произошедшего человечество более чем заслуживает нынешней идиллии. Так пусть она продлится не двадцать лет, а гораздо, гораздо дольше.
Впрочем, не все выглядели довольными этой идиллией. И не все пользовались миром и благополучием достойным образом. Разумеется, в этом плане выделялась молодёжь. Сергей то тут, то там примечал ребят и девчат, явно выделявшихся из толпы. Одни были одеты в нелепые яркие костюмы, уложив волосы в вычурные причёски. Другие — в грязных штанах и рваных куртках, с безумными красными глазами и длинными неопрятными волосами. К тому же все они слушали разносившуюся по всей округе откровенно неприличную музыку, в жанрах которой Сергей не разбирался (и не желал разбираться). Ладно бы они просто кутили и веселились. Но нет — ко всему самому важному и сокровенному они относились с демонстративным неуважением. Они могли состоять, например, в пионерских организациях, но честь галстука для них была пустым звуком. Они не внимали заветам учителей, воспитателей, старших. Они воспринимали поколение своих родителей и дедов как закостеневших ретроградов, которые сожгли свою молодость в войнах и революциях — и теперь отыгрываются на детях, загоняя их в жёсткие рамки и устанавливая мелочный контроль над ними. Они являлись бунтарями — такими же страстными и неистовыми, как их отцы и деды — но, в отличие от старшего поколения, это были бунтари без причины. Многие взрослые, особенно те, кому за пятьдесят, посматривали на них с явным неодобрением — какие дети сейчас пошли? Что новое — безответственное — поколение сделает с миром, который унаследует?
Также бросалось в глаза обилие рекламных вывесок и плакатов — причём преобладали германские товары. Контраст с Россией был разительный — если на Родине государство ещё старалось ограничивать размещение рекламы дабы не потворствовать мещанству, то в Германии, Франции, Италии, Испании от неё рябило в глазах. К тому же на Родине по мере возможности старались рекламу обезличить, поменьше светить наименованиями товаров и предприятий, их произведших, как это было, например, на старых добрых плакатах «Покупайте мороженое!» или «Вам попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы!». Умеренный и в то же время творческий подход. Здесь же в лицо прохожему буквально тыкали самыми разнообразными названиями. Игрушки от VEB KVZ, автомобили от AWS и Auto Union, пассажирские авиаперевозки от Interflug, телевизоры, бытовая техника… Все эти германские «народные предприятия» (и не только они) стали вести себя так, словно это не социалистические производства, а коммерческие фирмы, вроде американских корпораций или японских дзайбацу. Увы, в последнее время это явление начало распространяться по всему Союзу — в России и соседних с ней республиках некоторые предприятия тоже начали переступать грань, всё чаще демонстрируя публике яркие кричащие вывески и выставляя качественный товар как свою собственную заслугу… Кстати, выглядит очень подозрительно, что по мере увеличения количества рекламы на улицах растёт и количество развязной молодёжи. И первопричина у этого наверняка общая. Очередная гримаса распространяющегося по Европе «дубчекизма»?
Да, прогулка по улицам Парижа оставила приятное впечатление — даже несмотря на невзрачный вид самого города. Но всё приятное когда-нибудь заканчивается. Сергей посмотрел на часы — и поспешил обратно в гостиницу. Свободное время закончилось — пора отдыхать и готовиться к ответственному мероприятию. Ведь завтра важный день.
***
Площадь Освобождения представляла собой внушительное зрелище — даже несмотря на то, что бруталистская архитектура Дворца Конгресса и окрестных зданий была слишком серой и скорее подавляла нежели впечатляла. Несмотря на пасмурную погоду, площадь и весь город выглядели очень нарядно — вдоль шоссе и пешеходных дорожек, у зданий и монументов в огромном количестве выставлены флагштоки с красными знамёнами и полотнищами, жизнеутверждающе принося с собой яркие краски в этот тусклый мир серого бетона и такого же серого неба. На огромном пространстве между Дворцом Конгресса и Эйфелевой башней нашлось место для неисчислимых толп нарядных людей, вышедших на приветственный митинг. Флаги и транспаранты, которые они несли, тоже способствовали хорошему настроению в условиях пасмурной погоды. И неудивительно — сегодня особенный день. Знаменательное событие — Съезд Республик СССР, к тому же выпавший аккурат на юбилейный год. Тысяча девятьсот шестьдесят седьмой — это год сорокапятилетия образования СССР, двадцатипятилетия Освобождения Франции, и, конечно же, пятидесятилетия Великой Октябрьской Социалистической Революции. Очевидно, что значительная часть докладов и мероприятий будет посвящена этим событиям.
Сергей стал одним из тех, кому выпала честь войти в состав российской делегации. Конечно, он не занимал высоких должностей в партии или правительстве, но ввиду того, что Съезд пришёлся на юбилейный год, большинство республик расширили свои делегации, включив туда «дополнительных» людей, удостоившихся этой чести за свои успехи на партийно-государственной работе и соответствующие заслуги перед Родиной.
Подойдя к Дворцу Конгресса, Сергей остановился, чтобы полюбоваться открывшимся зрелищем. Дворец, спроектированный Ле Корбюзье, представлял собой хоть и серое, давящее на человека, но всё-таки величественное здание. Сложный, изысканно запутанный рисунок окон и балконов дополнялся изящно вплетёнными в свободное пространство мозаиками, в доходчивой форме зрительных образов рассказывающими истории о великом прошлом Франции и её пути к Освобождению. Свободолюбивые галлы, пускай и обречённые на поражение, но с твёрдой решимостью готовые до конца держаться против неостановимого римского натиска… Жанна Д’Арк, простая девушка из народа, перевернувшая ход почти проигранной войны против внешнего врага, преуспевшая там, где не справились короли — за что и была предана завистливыми аристократами… Французские просветители, ещё не подозревающие, какое грандиозное наследие они оставят… Великая Французская революция… Бурный XIX век: революции 1830-го и 1848-го, бесчисленные восстания, Парижская Коммуна… Ещё более бурный XX век: рабочее движение, забастовки, война, ожесточённая Битва за Париж, и, наконец, Великое Освобождение…
Тут Сергей переключил своё внимание на флаги перед главным входом. Преобладали в них, разумеется, красные цвета. Вот флаг нашей Родины — красный, с белой и синей полосой внизу, и в левом верхнем углу золотые буквы РСФСР, стилизованные под древнерусский шрифт. Флаг одного из главных основателей и лидеров СССР — Германской ФНДР: тоже красный, с чёрной и жёлтой полосами у древка, и с изображением молота и циркуля в левом верхнем углу. Красив был флаг Финляндии — с медведем, ломающим ярмо. Аналогичными (то есть, с преобладанием красного) были флаги Польши, Литвы, Эстонии, Латвии, Молдавии, Румынии, Болгарии, Сербии, Словакии, Словении, Черногории, Венгрии, Боснии, ЗСФСР, Ирана, Турции, Индии… Но многие другие республики — прежде всего те, которые были освобождены во время войны — продолжили использовать национальные флаги, добавив на них социалистическую символику. Так обстояли дела у Франции, оставившей себе традиционный триколор, на который поместили эмблему с мотыгой, молотом и факелом; у Испании с её красно-жёлто-фиолетовым флагом; у Италии, заменившей зелёную полосу чёрной; а также у арабских стран Ближнего Востока, использовавших сочетания чёрного, зелёного, белого и красного. Некоторые объединили в своей символике оба подхода — как, например, Украинская и Белорусская ССР, добавившие на красные знамёна народные орнаменты в сочетании с разноцветными полосами (у Белоруссии зелёная горизонтальная полоса, а у Украины — голубая и жёлтая вертикальные полосы у древка); Греция, поместившая на сине-белое полотнище красный крыж; или Хорватия, нижняя часть флага которой представляла собой красно-белую шаховницу.
Залюбовавшись флагами, Сергей даже забыл, зачем пришёл сюда.
— Сергей Григорьевич! Здравствуйте! — вдруг он услышал знакомый голос.
Это был Булат Закиров — ещё один участник делегации «расширенного состава», прошедший по линии национальных автономий РСФСР, с которым Сергей познакомился и сблизился во время подготовки к Съезду. Он держал в руках толстую книгу, на обложке которой Сергей приметил имя автора: «В. И. Ленин (1870 — 1929)» — очевидно, она предназначалась кому-то важному в качестве подарка.
— Булат Русланович! Вот так встреча!
— Действительно! Сейчас здесь столько народу, думал, что мы разминёмся. Кстати, время у нас ещё есть?
— Есть. Успеем сходить в буфет, пока не началось.
***
Съезд Республик начался с традиционной церемонии — пения «Интернационала», гимна СССР. Композиция исполнялась в инструментальном варианте — без слов. Пели в такт мелодии все присутствующие в зале делегаты — каждый на своём языке. Голоса отдельных людей сливались в общий хор, где невозможно было разобрать слов, но чувствовалось всеобщее единение. Эта традиция демонстрировала сплочение всего мира — разные люди из разных республик, говорившие каждый на своём языке, показывали всем окружающим и самим себе, что в их груди бьётся одно сердце.
Далее пошли приветственные слова и доклады. Сначала выступил представитель РСФСР. Первым делом он напомнил о важной юбилейной дате — пятьдесят лет с момента свершения Великой Октябрьской Социалистической Революции в России. И лишь только потом рассказал, что приближается сорокапятилетие образования СССР.
Выступление по традиции сопровождалось бурными продолжительными аплодисментами, но от внимательного Сергея не ушло то, что многие делегаты из европейских республик, слушая эту речь, не испытывали особого энтузиазма. Закиров тоже это приметил.
— Ничего! — довольным шёпотом сказал он Сергею. — Пускай кривятся. Они должны всегда помнить, с кого всё началось.
Затем выступил представитель Чехии, за ним делегат из Польши. В их приветственном слове не было ничего особенного, словно по шаблону — они тоже напоминали о юбилейной дате, но в этот раз делали упор на грядущем наступлении сорокапятилетия СССР, хотя отмечать его будут только через месяц после празднования Октябрьской революции. Выделился представитель Испании — в своей речи он предложил почтить минутой молчания погибшего три недели назад латиноамериканского революционера Эрнесто Че Гевару, чьё движение (и это ни для кого не было секретом) щедро финансировалось Мадридом. А вот у немецкого представителя в арсенале никаких революционных юбилеев не нашлось — пятидесятилетие Германской революции будут отмечать только через два года. Так что ему, помимо прочего, оставалось только напомнить о двадцатипятилетии Освобождения Франции. И вновь Сергей приметил, что некоторые аплодировали этой речи с чуть меньшим энтузиазмом, чем следовало — лица французских делегатов слегка помрачнели. И это неудивительно. Освобождение осуществлялось через огонь и кровь, а сам Париж превращён в руины. Хоть и неприятно это признавать, но знаменитый образ немецких красноармейцев, празднующих победу у порога разрушенного Елисейского дворца, напоминал жителям города не столько об Освобождении, сколько о пережитых потерях.
Когда с приветственными словами было покончено, началось настоящее дело. Первое заседание Съезда было посвящено утверждению нового состава Исполнительного Комитета, определившегося по итогам недавних выборов. Тяжёлая и муторная процедура — мало действия, много излагавшихся казённым языком однообразных докладов, и так продолжалось практически весь рабочий день.
Следующие заседания были посвящены обсуждению актуальных вопросов, касавшихся как взаимоотношений между республиками СССР, так и международных проблем. Несмотря на установившийся после войны прочный мир, который длится вот уже более двадцати лет, тем для обсуждения всё ещё хватало, хотя они не шли ни в какое сравнение с вызовами двадцатых и тридцатых годов. Снова нужно было улаживать внутренние споры между народами ЗСФСР: карабахские армяне, заручившись поддержкой Франции, стали открыто поднимать вопрос о пересмотре внутренних границ; и на этом фоне абхазы робко, но настойчиво начали рассуждать о предоставлении Абхазской АССР статуса отдельного субъекта Федерации, равноправного с Грузией, Арменией и Азербайджаном. Важнейшей проблемой было преодоление последствий колониализма — в освобождённых странах Африки накопилось столько противоречий между народами и племенами, что даже справедливый арбитраж со стороны СССР не помогал решить всех проблем. Поднимался и вопрос о странах, продолжавших оставаться в колониальной зависимости: Съезд в очередной раз осудил репрессии против коренного населения в Родезии и Южной Африке, а также жестокие карательные акции английской военщины в Конго.
Главным предметом обсуждения, разумеется, стала напряжённая ситуация на Дальнем Востоке. Милитаристская Япония продолжала заливать кровью Китай и Вьетнам — даже несмотря на экономическое удушение со стороны США и СССР, которые постепенно, но методично обрывали с ней торговые связи. Съезд республик и Исполнительный Комитет СССР вновь решительно осудили действия Японии, поддержали совместную с США политику экономического давления на неё и выразили надежду на то, что её правительство одумается и согласится на компромисс.
Слушая всё это, Закиров покачал головой:
— Нет уж. Так каши не сваришь…
Сергей недоумённо посмотрел на приятеля.
— Мы ничего толкового не предпринимаем, — объяснил тот. — Сидим без дела и говорим правильные слова. В то время как американцы действуют. Вот переворот в Индонезии устроили, нефть перекрыли — и всё. Сейчас дожмут японцев — и застолбят за собой Китай. Ну, большую часть. А нам только крохи достанутся, потому что занимались исключительно болтовнёй.
— Мы не вовлечены во всё это и не несём потерь, — резонно заметил Сергей. — Это выгодная стратегия, на самом-то деле.
— Под лежачий камень вода не течёт, — отмахнулся Закиров, на чём разговор был окончен.
Самое позитивное оставили на последний день Съезда. Это была церемония принятия в состав СССР Норвегии — первого капиталистического государства, вступившего в Союз добровольно. Удовлетворённо наблюдая за церемонией подписания договора, Закиров прошептал:
— Хоть где-то прогресс есть. Очередь за Швецией!
— Им вроде и в нейтралитете нормально сидится… — робко возразил Сергей.
— Куда они денутся! — улыбнулся в ответ Закиров.
Закрывал последнее заседание Съезда широко известный по всей Европе Первый секретарь ЦК Компартии Словакии Александр Дубчек. Как и всегда, тот пользовался любым поводом для продвижения своих идей — этот раз тоже не стал исключением. Дубчек произнёс длинную прекраснодушную речь: о том, что за более чем двадцать лет мира и стабильности социализм доказал всему миру свою жизнеспособность, и благодаря этому утвердился на большей части земного шара; о том, что в новом лучшем мире и социализм должен меняться, эволюционируя в соответствии с требованиями новой эпохи; о том, что СССР перешёл в стадию развитого социализма, который будет ориентирован не на выживание, а на жизнь. Конечно, прямым текстом он этого не говорил, но за фасадом красивых слов и рассуждений скрывалось вполне прямолинейное продвижение идей о расширении свободы слова и раскрепощении внутренней жизни коммунистического движения.
Это явление — и соответствующие его духу реформы — назвали «дубчекизмом», хотя ему положил начало отнюдь не Дубчек. «Первой ласточкой» была Испания, не до конца изжившая наследие хоть и левой, но всё-таки буржуазно-демократической Республики. Период ужесточения режима там был коротким, — исключительно на время войны и первые годы мира — но уже в конце сороковых там начали смягчать порядки. Учитывая, что тамошняя власть носила коалиционный характер, что, помимо разнообразных социалистических течений, там ещё большим влиянием обладали такие странные товарищи, как анархо-синдикалисты — консерваторы предостерегали, что Испанию эта вольница погубит. Но скептики были посрамлены. Политическая жизнь страны бурлила по страшной силе, но при этом следующие один за другим скандалы не мешали Испании успешно развиваться.
За Испанией последовали и другие. Сначала робко — затем смелее. Прежде всего на Западе и Юге Европы: Италия, Греция, Албания, Черногория — вот кто был, вместе с Испанией, впереди всего СССР. И далее, во второй половине пятидесятых, процесс покатился на восток: Германия, Дания, Чехия, Словакия, Венгрия, Украина, Финляндия. Сейчас на дворе уже шестидесятые годы — и теперь нет в СССР республики, где это явление бы не проявилось в той или иной степени. В России сейчас тоже набирают ход эти реформы, хотя процесс идёт неторопливо из-за разногласий — прежде всего за них выступают Совнарком и низовые круги в Советах, в то время как наибольшее сопротивление оказывают лидеры РКП (б), ссылающиеся на резолюцию «О единстве партии».
Пока реформы ограничивались отдельными странами, их называли по-разному: «испанская весна», «славное десятилетие», «новый авангард», «оттепель»… Но с середины шестидесятых, когда это явление в той или иной мере захватило всю Европу, оно получило общее название «дубчекизм».
Изначально неприметный Первый секретарь Компартии Словакии объявился совсем недавно — но очень быстро стал самым обсуждаемым человеком во всей Европе. Даже не благодаря тому, что он начал процесс — не он его начал, хотя и активно проводил в Словакии, когда возглавил тамошнюю Партию — а потому, что он его систематизировал. Проанализировав общие тенденции, он провозгласил на весь СССР, что проводимые в разных странах реформы не должны быть ограничены рамками отдельных республик — необходимо вывести их на общесоюзный уровень. Настоящая слава к Дубчеку пришла в 1965 году, когда у него взяла интервью известная журналистка Ульрика Майнхоф. Текст беседы, переведённый на языки всех республик, разошёлся по газетам всего Союза, произведя подлинный фурор. Теперь он ездит с выступлениями по Европе и регулярно выступает на Съездах Республик СССР — и сегодняшнее заседание не было исключением.
Хотя делегаты Съезда соблюдали «зрительскую дисциплину», в самом воздухе чувствовалось одобрение большинства собравшихся — особенно тех, кто помоложе. Впрочем, от Сергея не укрылось то, что некоторые, в том числе Закиров, слушали Дубчека с некоторым скепсисом.
И вот всё закончилось. Далее — культурная программа, предназначенная для того, чтобы делегаты хотя бы немного сбросили напряжение перед возвращением домой. Церемония закрытия Съезда, дополнительные экскурсии по городу, посещение ряда развлекательных мероприятий и, наконец, всеобщий банкет в предпоследний день перед отлётом.
В тот вечер Сергей очень хорошо набил брюхо — стараясь по жизни быть более-менее умеренным, он редко ел настолько плотно, как сегодня. Нанизав на вилку деликатесную креветку, он задумчиво осмотрел зал, где проходило застолье. Помещение серьёзно отличалось от серого прямоугольного Парижа, пускай и находилось внутри типичного здания Ле Корбюзье — дорогие ковры, богато украшенные стены и колонны, хрустальные люстры под потолком… И множество столов, на которых разложены такие изысканные блюда, что сам царь бы позавидовал этому пиршеству. Сергею вдруг стало смешно — и, пытаясь сдержать смех, он нечаянно фыркнул.
— Что случилось, Сергей Григорьевич? — вдруг раздался над ухом голос незаметно подкравшегося со спины Закирова. — Вином подавились?
— Нет, — улыбнулся Сергей. — Просто осознал, что мы сейчас со всеми этими креветками напоминаем буржуев из старых фильмов.
— Понимаю, — улыбнулся в ответ Закиров. — А ведь верно подмечено! Интересно, есть ли у них в меню ананасы с рябчиками?
Вдруг он всмотрелся куда-то вдаль — и улыбка тут же исчезла с его лица.
— Только посмотрите на них…
Сергей повернул голову в ту же сторону — и заметил, как глава германской делегации о чём-то увлечённо беседует с одним из представителей Украинской ССР. Немец вдруг обернулся, и Сергею стало неприятно — от него не укрылось, что в этот момент товарищ германский окинул товарищей русских снисходительно-высокомерным взглядом.
— Немцы… — Закиров перешёл на тихий шёпот. — Зашевелились в последнее время. Весь Союз пытаются под себя подмять. Францию, Польшу, Венгрию, Финляндию своими товарами уже завалили, теперь на Украину полезли, а через неё к нам. Эти… — Сергей сразу понял, что его собеседник сейчас имеет в виду украинцев. — Тоже хороши! Любой повод используют дабы показать свою самостоятельность, но благодаря кому поднялись-то? Уж точно не немцы их на ноги поставили.
Ну, подумал Сергей, всё-таки стоит признать, что, при всех глупостях и ошибках тридцатых годов, за последние пятнадцать лет «расширившая свою самостоятельность» Украинская ССР расцвела — прежде всего в культурном плане. Их кино ещё в двадцатые годы взяло хороший старт — а уж в наше время оно и вовсе с успехом прокатывается в кинотеатрах Германии, Италии и Франции, чей передовой кинематограф, казалось, и в жизнь не позволил бы достичь успеха восточноевропейскому выскочке. Теперь и в России, киноискусство которой также является одним из мировых лидеров, под давлением растущей конкуренции начинают задумываться о том, как вывести свою индустрию фильмопроизводства на новый уровень, как развить свой успех в международном прокате, который в последнее время начал буксовать. Под это дело многие деятели кино, такие, как стремительно взлетевший режиссёр Гайдай или руководство переехавшего в Ялту «Межрабпомфильма», предлагают ослабить регламентацию кинопроизводства, чтобы расширить простор для творчества, и в обществе их идеи пользуются немалой поддержкой (снова влияние «дубчекизма»!).
— Ну, всё-таки на Съездах и в Исполкоме они постоянно вместе с нами голосуют, и нашу позицию поддерживают, — заметил Сергей. — Разногласий хватает, конечно, но мы же сложа руки не сидим, решаем сложные вопросы. Я разговаривал с нашими дипломатами, они мне рассказывали, что хоть порой и бывает непросто, но мы справляемся. У нас экономика тоже сильная, связи между республиками крепкие, и мы эти связи стараемся дальше укреплять, дело не забрасываем. И на той стороне прекрасно всё понимают. Просто торгуются.
По лицу Закирова было видно, что в целом он согласен, хотя просто так сдаваться не собирался:
— Всё равно мы слишком много уступок сделали в прошлые годы… А всё из-за Зиновьева! Всех разбаловал! С этими Скрыпниками, Чубарями да Шумскими можно было ответственней дела вести.
— Ну, того, что сделано раньше, уже не изменить, — резонёрским тоном сказал Сергей. — Но даже уступку можно обернуть в свою пользу. Как тогда, так и сейчас — мы один из ведущих лидеров Союза. И никто наших позиций сдавать не намерен, это я тебе по своему опыту говорю!
— Всё равно тревожно, — вздохнул Закиров. — Потому что немцы эти откровенно юлят. Как в сказке про вершки и корешки. Взять ту же историю, как мы от плана автономизации отказались, когда вместе Союз создавали — чтобы немцев с поляками не раздражать, чтобы противоречий среди республик не плодить… А эти? Когда подвернулась возможность, они просто взяли — и прикарманили себе Судеты с Австрией, под предлогом национального самоопределения! Хотя Австрия та же до войны независимой была — чем не республика?
Закиров ещё раз тяжело вздохнул, переводя дух, и затем продолжил:
— Так и подминают под себя Союз — через хитрости, уловки, лазейки… Нельзя этого так оставлять! Нужно, чтобы остальные республики твёрдо и чётко немцам сказали: не наглейте! Что СССР — это союз равных, и здесь нет места тем, кто «равнее» других!
Сергей молча кивнул в знак согласия, а Закиров тем временем не думал останавливаться в своих рассуждениях:
— Мы можем сколотить против них коалицию! Вот, например, арабы — они нас держатся, должны помочь! Есть шанс и французов перетянуть — рассказывают, что среди них хватает тех, кто немцами недоволен. Найдём ещё на них управу!
— А расколом Союза это не грозит? — с тревогой в голосе спросил Сергей.
— Понимаю, к чему ты клонишь, сам такого не хочу, и ни один приличный человек такого не хочет, — примирительно сказал Закиров. — Да и не должно это привести к расколу. В конце концов, что нам нужно? Только немцев на место поставить, не более. Разве угроза это нашему СССР, коли одной республике не позволяют подмять под себя остальные? Если уж кто и поставит Союз под угрозу раскола, так это Испания, с её интригами в Африке с Америкой, да метаниями между правым и левым уклонами…
Вдруг Сергей заметил, что немец прекратил разговор с украинским делегатом и направился в его с Закировым сторону. Закиров тоже это заметил — он тут же умолк, а на его лице раздражение в один момент сменилось радушием.
— Здравствуйте, русские товарищи! — добродушно поприветствовал их немец на чистом русском языке, пускай и с заметным акцентом. — Как вам сегодняшний банкет?
— Замечательно, просто превосходно! — радостно улыбнулся в ответ Закиров.
После чего между ним и немцем завязался оживлённый дружеский разговор об успехах в развитии российско-германского экономического и культурного сотрудничества, а также о подготовке к будущей Спартакиаде народов СССР в Белграде, которая состоится в следующем году.
***
Следующий день после банкета был отведён на отдых перед вылетом домой — самое то после деликатесов, от которых бурлило в животе, и алкоголя, от которого болела голова. Сергей чувствовал себя невыспавшимся — и оттого плохо соображал. Потому, когда он, одеваясь и обуваясь, включил телевизор, чтобы скрасить себе тяжёлое утро, к нему не сразу пришло понимание, о чём говорят в утреннем выпуске новостей. Но вдруг, цепляясь за ключевые слова, он внезапно осознал, какие события сейчас происходят. Тихий Океан… Подводные лодки… Удар по Гавайям и западному побережью США… Ядерное оружие… Застыв перед телевизором с раскрытым ртом, Сергей вдруг почувствовал, как он бледнеет.
Вдруг в номер ворвался наспех одетый Закиров с неопрятными нерасчёсанными волосами:
— Сергей Григорьевич, вы слышали?! А, уже слышали…
— Что именно случилось? — вышел из оцепенения Сергей. — Я просто только что телевизор включил.
— Японцы этим утром, в четыре часа, — начал объяснять Закиров, — развязали ядерную войну. Ударили по военно-морской базе в Перл-Харборе, по военным объектам на Западном побережье… ну, и по американским городам, само собой. Видать думали, что американцы лишатся своего арсенала и флота, да на попятную пойдут… А вот и не пошли. Всё, сообщают, что уже на саму Японию ракеты понеслись, и самолёты с бомбами вылетели…
Сергей бессильно рухнул в кресло:
— Да… Ну и дела…
— Всё как и говорили: империалистический мир погубят межимпериалистические противоречия, — подвёл итог Закиров.
— Что дальше-то будет? — схватился за голову Сергей. — Столько людей погибнет… И ведь учёные что-то про радиоактивное заражение говорили… Как бы эта война на весь мир не разошлась.
— Не должна, — спокойно ответил Закиров. — Это только американцы с японцами собачатся. Ну да, ядерное оружие, но это только по Японии… ну, ещё по Америке, и то по узкой полосе побережья… Если мы в эту свару лезть не будем, то ни нам, ни другим странам не достанется.
Так-то оно так… Но всё равно страшно. Это же ядерное оружие всё-таки… Сергей представил, как возвращается домой, навещает престарелых родителей… Мать скажет сыну грустным голосом: «Только жить начали, и опять война… Да какая!». Сергей попытается её успокоить, приведя аргумент Закирова, что «нас это не затронет»… И наверняка получит от отца — старого интеллигента — упрёк в отсутствии эмпатии.
А Закиров тем временем отошёл от шока и начал оптимистично рассуждать о перспективах:
— Ну, думаю, англичан пора дожимать. Американцам уже не до них — так что пойдёт британская колониальная империя вразнос! В скором времени ещё несколько африканских стран от их ига освободятся, наверняка! Может быть, и сами англичане в конце концов дозреют до того, чтобы в СССР вступить, как думаете?
Тут Сергей почувствовал, что тоже успокоился и вернулся в нормальное расположение духа.
***
Прежде чем поймать такси и отправиться в аэропорт, Сергей решил ещё раз повнимательнее присмотреться к жизни на улицах Парижа. Он хотел проверить, оказала ли ядерная война на Тихом океане влияние на мир? И… этого влияния не чувствовалась. В социалистическом Париже продолжалась всё та же мирная счастливая жизнь, что была вчера, позавчера и на протяжении всех последних двадцати лет.
Сергей, чьё детство и юность пришлись на грозные военные годы, знал, с чем сравнивать. Тогда, даже будучи ребёнком, он чувствовал то сидевшее в людях напряжение, которое не удавалось скрыть за красивым занавесом беззаботной мирной жизни — с лучезарными улыбками, жизнерадостными песнями… и военными плакатами. Здесь, в Париже тысяча девятьсот шестьдесят седьмого, этого напряжения нисколько не чувствовалось — несмотря на то, что в этот момент на Тихом океане идёт война, где применяется самое страшное оружие в мировой истории.
Всё так же молодые девицы о чём-то сплетничали, весело хихикая. Всё так же деловитые покупатели выходили из магазинов с купленными товарами. Всё так же суетливо прохожие на улицах куда-то торопились. Всё так же довольные мамы и радостные дети гуляли по нарядным площадям. И всё так же одетые в рваньё бородатые и волосатые молодые люди бренчали на гитарах. Это была всё та же идиллия. Счастливая мирная жизнь, которую ничто не смогло поколебать.
У тротуара остановился новенький чистый и блестящий «AWS Wartburg», выкрашенный в характерные цвета парижского такси. Сергей открыл дверь, на мгновение замешкался, жадно вдохнув свежий воздух, и сел на заднее сиденье.
На немой вопрос шофёра он коротко ответил:
— В аэропорт Морис Торез.
Пора возвращаться домой.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге