Немного о жизни

Ода ушедшим или реквием по оставшимся (или наоборот)

Если честно, то это философское эссе написано под влиянием одного события. Я наткнулся на один ролик, где молодой парень 23 лет в "военной зоне" привёл своего ребенка в детский сад, а его там схватили и силой отвезли на фронт, где через 3 дня он погиб. Меня это очень сильно возмутило и ужаснуло. Получилось так, что его лишили самого важного - права распорядиться своей жизнью. Возможно, что он бы предпочел жить дальше, любить свою жену, растить своего ребенка. А возможно он сам бы решил выступить когда-то на чьей-то стороне, но ему не дали такого права и отняли у него жизнь. И это он лежит там на поле - последний живой человек, потерявший свою жизнь.

И вот я подумал, какой мир останется, если жизнь просто исчезнет? Что это будет за мир? Чего в нём будет не хватать? Я рассмотрел вопрос отношения между миром и жизнью. Я думал о смысле жизни. Важным оказалось вот что - распоряжаюсь ли я своей жизнью? Это моя жизнь или чья-то? И ближе к концу не осознаю ли я, что будь дан мне второй шанс, то эту жизнь стоило бы перепрожить совершенно иначе? Но шанса такого не будет, поэтому я ощутил со смертью потерю шанса, которым больше нельзя воспользоваться - на свободу, на выбор, на возможность жить дальше и так, как я считаю это важным.

Поэтому я и ставлю вопрос о жизни, над которым стоило бы задуматься каждому человеку прежде, чем делать выбор. И проблемы на пути - глупость, неразвитость, легкомыслие, страх, смиренное принятие и т.д.

Проносятся последние моменты жизни перед глазами и в этом всё достигает своего объективного конца. Всё прожитое спрессовывается в одну точку и становится наконец единством, протяженностью от рождения и до смерти, которое расставляет всё по местам и которого так не хватало, когда был ещё шанс что-то изменить. Чем был этот короткий промежуток времени, называемый жизнью? От чего он зависел? Возможно ли его было прожить как-то иначе? Можно ли его назвать принадлежащим тому, кто его прожил? В преддверии потери жизнь больше не касается живущего, а лишь относится к нему, как нечто стороннее, а сам он отрешённо воспринимает, созерцает прожитое и упущенное – бессмысленно прожитые и упущенные жизнь, возможности, пути и шансы. Он становится ушедшим.

На истоптанном изношенными сапогами поле лежит тело последнего бойца, отчаянно боровшегося за жизнь, но проигравшего эту войну. Были ли этого его жизнь и его выбор на самом деле? Стоила ли эта последняя битва того, чтобы в ней участвовать? Был ли этот бой ненапрасным? Не было ли в самой схватке чего-то фальшивого, иллюзорного и глупого, чему веришь от отчаяния и неимения иных вариантов? Возможно ли вообще было одержать победу в том, что неумолимо пожирает и так короткую и хрупкую жизнь?

Последний, прощальный вздох. Чем он овеян? Сожалением или наслаждением? Страхом или гордостью? В этом маленьком мгновении соединяется в себе вся история жизни, насыщенная смыслами и страстями, мечтами и откровениями, мыслями и чувствами, свободой и добровольным отказом. Эта история завершилась трагично, остальное же продолжает своё существование, как ни в чём не бывало.

Что-то естественное покинуло это место и оно опустело, затерялось в бытии, потеряло себя и своё значение, погрузилось во мрак и в забвение, продолжая бессмысленно длиться, тянуться вперёд во времени. Это место никогда не было создано для живущего, как родной дом, что строится для тишины и покоя. Раньше это место было населено жизнью, насыщено ею, сосуществовало вместе с ней. Две параллельные, которые никогда не пересекаются, но тесно связаны друг с другом. Что ж, теперь осталась лишь одна параллель – тонкая временная линия, соединяющее непрошенное с неизбежным. Чистая случайность – это двигаться по этой линии, не имея возможности свернуть или остановиться.

Раскинулись широкие поля и высокие холмы, но сочные оттенки, некогда радовавшие взор, покрылись налётом серости и одиночества. Нет больше тех ярких цветов, что когда-то сияли в лучах солнца и пленили сладким запахом, и пения птиц, что наполняли пространство страстью и стремлением. Всё вокруг теперь дышит забвением. Когда-то казалось, что окружающее великолепие будет жить в памяти вечно, как прекрасные образы об исполнившейся мечте. Казалось, что всё останется актуальным и будет вечно бурлить жизнью, переходя от поколения к поколению, но жизнь кончилась, как на веселом застолье вдруг кончается вино, уведомляя о необходимости закругляться и идти на покой.

Само солнце больше не греет это место, но лишь слепо продолжает делать своё дело – светить в пустоту, имя которой теперь – молчание. Солнечный свет больше не озаряет далёких горизонтов, а впивается в поникшую траву на лугу, что, уставши от жизни, ждёт своего неизбежного конца. Воскрешение и возвращение требуют гораздо большей силы, чем существует во всей Вселенной, а упадок настигает всё одновременно. Страсть ушла за ненадобностью. Стремление иссякло из-за закрытых разнообразию путей. Но нет, жизнь ещё есть, но она уже не та, чем была раньше. Теперь в ней чего-то сильно не хватает. То, что когда-то вершило этим миром, - свобода и шанс ей распорядиться – потеряло смысл. Без смысла жизнь перестала быть собой, превратившись в примитивное проживание. Ушедшие забрали с собой всё самое важное. Запомнила ли Вселенная ушедших? Заметила ли она вообще их существование? Было ли их присутствие в этом месте таким необходимым?

Легкие порывы ветра толкают давно опавшие и уже иссохшие листья, что крошатся в пыль при столкновении с затвердевшей землей. В пыль, которая потом разнесётся по миру и осядет окончательно, отдав всю себя гниению и тлену. Когда-то находившиеся на самых вершинах могучих деревьев листья, познавшие высоту существования, соприкоснулись с правдой о себе и о мире. Печальная участь ждёт всё, а всё то, что было до печального конца, – лишь иллюзия силы и возможностей, наивной мечты и такого же восприятия. Живёт ли мир за счет чьих-то разбитых надежд или ему просто нужны постоянные жертвы? Важно ли в этом мире хоть что-то по-настоящему или всё непременно обернётся в тлен? И если чему-то и была дана возможность изменить порядок вещей, то верным ли был подход? Ушедшие забрали с собой ответы на все вопросы и любые попытки найти эти ответы тщетны. Мир же будет существовать дальше.

Где-то за холмами прячется огромное море, покрытое мелкой рябью волн. Зов морской волны больше не наполняется радостью и смехом, романтикой и высвобождением, но лишь одиночеством. Он оплакивает опустевший мир, лишённый былой насыщенной жизни, что теплилась когда-то в искреннем восхищении, в эмоциях, в мечтах и в естественных желаниях. Всё великолепие момента, нуждающегося в том, чтобы быть остановленным взором и запечатлённым памятью, растянулось теперь до бесконечной ненужности. Лишь гордая и обречённая отрешённость вершит свой последний путь из ниоткуда в никуда, не оставляя за собой никаких следов на песке вечности. Что-то от жизни ещё присутствует в этом месте, но мир в нём уже не заинтересован.

Холод охватил собою всё и всё обездвижилось. Что-то ещё трепыхается на ветру, но уже безвольно, без сопротивления. Оно больше не пытается восстать против властного течения мироздания, а покорно отдалось своей участи. Где-то еще образуются капли росы, испытывающей стыд за свою несвоевременность, но цепкая хватка холода не допустит чьей-то свободы. С ветром капли падают на землю, где жадно всасываются в попытке утолить сильнейшую жажду, но этих капель мало, чтобы зародить новую жизнь, что могла бы взбунтовать против ужаса от собственной бессмысленности. Всё мечтает лишь о выживании, но оно уже не зависит от мечтателя и его надежда тянет мертвым грузом к отречению. На мир снизошли силы смерти, что медленно исполнит свой долг, не встретив больше никакого отпора.

Серые и тяжелые тучи затягивают небеса, чтобы пролиться тьмой. Безумием, таким откровенным и отчаянным, они вымещают свою растерянность, вынужденные существовать там, где и без них всё идёт по очевидному плану. Их тяжесть ничем неустранима, что только усиливает безумие. Грозными черными клубами они пожирают глубочайшую синеву неба, некогда пленившую разум на мечту о свободе, давясь громом и свирепствуя молнией. В этом месте не осталось ничего, что могло бы подарить утешение. Всё смирилось с общей судьбой. Тьма завоюет всё. Она неизбежна. Настоящее становится историей еще до того, как оно свершилось. В этом проявляет себя хитрое время, которое уже знает заранее то, к чему всё происходящее ведёт – всего лишь пройти до конца этот бессмысленный путь, что обманчиво овеян туманом неведения, но очевиден, как пустота. Пройти его, делая вид, что этот путь имеет хоть какое-то значение. Шанс на свободу от собственной участи окончательно потерян вместе с небом, что своей глубиной манило живущих мечтой о безграничных путях и возможностях и о праве распорядиться собой и своей жизнью.

Пути этого можно было бы избежать, ведь он лишь отсрочивает неизбежное. Но он и есть предмет неутомимого спора между бытием и ничем, в котором зарождается осознанность, недовольство и разум, стремящийся всё изменить. Разум откровенно слаб перед тотальностью неумолимо надвигающегося и неизбежного конца, но он единственный способен ему сопротивляться. Цена сопротивления – боль и отчаяние, страх и трепет, слабая надежда и наивная мечта, безумие и чувство сложности предстоящего противостояния, неподъёмность дела всей жизни и принятие неизбежного, но сугубо личного поражения. Сопротивление тщетности – это шаг, который всегда лишь приоткрывал путь к далёкой мечте, которым могли бы идти чьи-то маленькие ножки, ведомые той же искренней и естественной мечтой, что некогда дарила смысл их прародителям.

И проливаются свинцовые тучи дождём. И всё утопает в бушующих водах, смывающих последние следы былой жизни в этом месте. Постичь смерть гораздо проще, чем постичь жизнь. В этом и заключается трагедия неопытного разума, возомнившего себя творцом истории, но всегда являющегося лишь частью, неразрывно вплетёной в мир мышлением, жизнью и временем. Он всегда идёт на встречу смерти, отвернувшись от жизни. Но куда нужно было всмотреться, чтобы увидеть жизнь? Война между жизнью и смертью на самом деле всегда шла между разумом и смирением. И никогда не было ни одного указателя на праведное направление, кроме бесчисленных препятствий, уводящих в заблуждения – власть, богатство, лёгкость и праздность, слава и статус, титул и почёт. Принадлежала ли жизнь живущему? Мог ли он распоряжаться своей жизнью или в неопытности он отдал это право кому-то, кто выбрал за него неверное направление? Теперь и последний живущий стал ушедшим, так что истина перестала быть актуальной.

Всё же есть ещё кое-что в этом месте. Простота. Она упростила всё, доведя его до ничтожной малости. Былое разнообразие теперь ограничивается лишь единым исходом для всего. Время здесь – лишь растянутая безысходность, наполненная сплошной тянущейся бессмысленностью, что разделяет нелепое зарождение от такой же нелепой смерти. Существование больше никак не ощущается. В нём нет ни агонии, ни бунта, ни меланхолии, ни экстаза. Оно стало ничтожным ничем и больше его невозможно отличить от всего остального. Всё слилось в сплошную растянутость от зарождения до гибели, как сливается жидкая краска на холсте у внимательного художника, видящего суть самого мироздания. И ничто больше не радует, как не радуют бесконечные шаги блуждающего по пустыне путника. Им движет не мечта, но бегство, надежда на иную жизнь, чей образ родился в его воображении от отрицания реальности. Возможно, путник даже ходит кругами, но он точно придёт к тому, к чему ему назначено прийти. Этот пункт назначения – не вопрос места и направления, но разума и смелости, что наделяют ответственностью за свою жизнь и упраздняют хаос мыслей перед лицом неизбежного.

По ночам теперь робко мерцают далекие и одинокие звезды. Их тусклый свет больше не уводит мечтательный разум к ещё-неведомому. В погоней за свободой от обречённого на бессмысленность существования он когда-то представлял себя несущимся к дальним берегам Вселенной туда, где над ним не будут властны силы природы и его жизнь окажется лишь в его собственной власти. Бывало, что, уставши от рутины существования, он покорно принимал свою участь ради покоя и тишины, отдаваясь року судьбы. Но это всегда было чем-то временным, пока нечто извне не вторгалось в его замкнутую-на-себе жизнь, что сильно тревожило его тонкие чувства, и тогда в нём рождалось новое недовольство происходящим. Именно тогда разум снова восставал против своей участи и отдавался полёту фантазии, ища для себя новые пути к свободе.

Журчит охладевший ручей, как-то механически стекающий с холмов через поля в бушующее море бытия. Что он туда несёт? Новые чистые воды или холод, сковывающий любые движения? Ответ не проявит себя, ведь жизни, в том виде, как её знали, больше нет. Она кончилась и больше не может повлиять ни на что. Её нет также, как нет и шансов на мечтательное продолжение собственного пути, что некогда дарил надежду на свободу от неизбежного. Пусть не самому живущему, но его потомкам, что могли бы когда-нибудь поднять бокал свободы и испить его до самого дна. Разум проиграл. Дикость одержала верх. Наивная мечта так и осталась не исполненной.

Нравственность. Финал размышлений

Что мы знаем о нравственности? Давайте задумаемся об этом вопросе, всматриваясь в самую суть происходящего…

Черные тучи надвигаются на мир, погружая его в бушующую стихию хаоса. Яркие молнии пронзают воздух, сотрясая мироздание разрывами грома. В воздухе пахнет напряжением, а сильный ветер сбивает с ног любого, кто еще пытается устоять на ногах под натиском разворачивающейся стихии, повергающей всё в первобытную дикость и безумие. Есть люди, которые, даже будучи сбитыми с ног, еще сохраняют в себе желание подняться и стоять во весь свой рост, а есть те, кто под натиском сил природы и перед лицом собственной слабости, мирятся со своим новым состоянием и предпочитают передвигаться на четвереньках и дальше, сохраняя своё устойчивое положение от внезапных происшествий.

Мир не благоволит жизни. Он ни к чему не относится с заботой и трепетом, жалостью и сочувствием. Он бездушная машина, занятая лишь своим собственным существованием. На каждом шагу в этом месте жизнь подвергается испытаниям на прочность. Но всё стремится в этом мире задержаться, закрепиться и реализовать себя на максимуме – выжить и стать прочнее. Так и жизнь, оказавшись между молотом и наковальней существования в мире, оттачивала своё жизненное мастерство, обретая всё более совершенные формы, способные противостоять силам разрушения и угнетения. Одной из таких форм является человек.

Перед лицом угроз, таких как внезапная буря, человеку открывается правда о его существовании, обычно скрытая за пеленой повседневной рутинной жизни, - его хрупкость и временность, отсутствие своего места и значения. Всё происходящее с человеком не подвластно его воле и его желанию жить дальше, а потому он не чувствует за собой права по-настоящему распоряжаться своей жизнью и направить её туда, где он видит свою цель. С бесправием обычно приходит и безответственность в вопросе жизни – всё смешивается между собой, запутывается и подменяется домыслами, облегчающими процесс существования, но никак не соотносящимися с действительностью. Чувство собственной потерянности в мире – в мышлении, в жизни и во времени, и чувство собственной крохотности перед миром и тем, что человеку не дано изменить, приоткрывают безграничную пропасть между пониманием (восприятием мира и знанием о нём) и той правдой о жизни, что ещё остаётся скрытой где-то на другой стороне непреодолимого из-за возникшей пропасти пути. Безвыходность этой ситуации даёт начало существованию философии, как попытки соотнести мыслимое и окружающее, попытки найти своё место, обрести себя и свою жизнь. Обрести то, что можно было бы назвать «адекватностью реальности», где на фоне проявления простых биологических потребностей и инстинктивных решений, стремящихся избавиться от чувства неудовлетворённости, разворачивается философская работа разума, способного достичь глубокого понимания основ бытия через творчество, науку и культуру. Безвыходность так же открывает дорогу и страху, что, вводя в панику перед непреодолимым препятствием, требует отказа от намеченного пути и возврата к тем способам проживать жизнь, что дарят наивное спокойствие, позволяя не замечать истины происходящего, подвергнуть правду забвению, вернув человека назад на четвереньки.

С высоты собственного роста взору открыто больше действительного, чем в состоянии приземлённости, но крохотность человека перед лицом всепоглощающего мира все равно тотально разочаровывает. Разум, увидевший собственную ограниченность и слабость, требует большей высоты и ещё большей возвышенности, чтобы вырваться из плена своей хрупкости и спастись от неминуемой гибели от сил природы. Разум, способный из разрозненных кусочков составлять целостную картину мира, нуждается в развитии, в росте над собой, иначе он начинает утопать в собственных галлюцинациях. И вот человек, не сломленный страхом, не развернувшийся перед пропастью, не вернувшийся к уже-пережитому и более примитивному состоянию, начинает философствовать, познавая себя и мир. Поднимаясь в своём развитии выше, человек сталкивается с чем-то ещё-неизвестным и сложным, что можно познать лишь абстракцией, а с ней весь мир для него наполняется неопределённостью и несодержательностью. Худшего столкновения с бездной невозможно вообразить, но это очередное испытание, грозящее страхом, разочарованием и потерей смысла. Для того, чтобы продвинуться дальше и преодолеть пропасть, отделяющую человека от независимости, от его власти над собственной жизнью, необходимо переосмыслить мир и самого себя. Задача эта непростая для любого человека, но достичь желаемого может лишь бесстрашный, тот, кто избавлен от влияния страха за свою крохотную жизнь, от влияния страха на принятие решений, на выбор направления.

Что скрывается за пропастью? Вопрос хоть и сложный, но лишённый всякой загадочности. Там лежит свобода. Это настоящая свобода, а не вымышленная в порыве бегства от правды. Естественная и первозданная. Но высвобождает она не от сил зла, что порабощают, угнетают и потребляют жизнь, а от страха. От страха потерять то, что живущему и так не принадлежит, то, чего живущий и не просил. Это свобода от рабства собственного естества, от иллюзий и от чувства бессмысленности всего происходящего. Свобода, как укрощение внутреннего хаоса и собственной строптивой природы. Свобода есть ценность, но ценность, доступная лишь тому, кто её исповедует. Остальные же просто хотят, чтобы их воспринимали лучше, чем они есть на самом деле. Остальные просто хотят прожить жизнь, наполненную лёгкостью и комфортом, которые ими никак не были заслужены, поэтому они и не решились сделать шаг на встречу переосмыслению – они оказались недовольны миром, а не собой и своим жизненным мастерством. Так что эта свобода сближает человека с действительностью, позволяет ему не думать о тленном и скоротечном, оставляя ему лишь смысл, который в своей сути всегда должен выходить за границы временности, уверенно преодолевая привычные человеку падение к отчаянию, к безумию и возврат к естественной дикости.

Где-то высоко над облаками в свободном полёте, где ни дождь, ни град, ни ветер не способны лишить человека его свободы, а солнечный свет не прячется от глаз за тучи, человек обретает себя. Теперь его взор направлен не на какие-то мелкие детали бытового существования, а на свою жизнь, на мир и на отношение с ним, на собственное направление и на свою цель, избавленную от примитивных иллюзий. Ничто больше не влияет на самоопределение человека, кроме его воли и его стремления соответствовать реальности, быть адекватным ей. Обретая себя, человек обретает в первую очередь способность к самоконтролю, к управлению собой. Так человек возвышается над собственным естеством, не позволяя ему выходить за рамки своих же принципов. С высоты взору доступно больше мира, и то, что оказалось доступным, оказывается открытым, как на ладони. В этой мета-позиции хорошо улавливается целостность и единство всего сущего и разума, созерцающее это сущее, а также всего того, что с ними происходит. Это «происходящее» и есть мир, который не виноват в том, что в зоне его влияние оказываются те, кто не согласен с порядком его существования. Принятие мира таким, каков он есть, не является смирением и поражением в борьбе за жизнь, но откровением и прозрением. Теперь человеку доступна правда. Как он ей распорядится?

После переосмысления становится так же хорошо заметна отрешённость и тщетность жизни. Жизнь-как-она-есть, оставленная на волю человека, сияет собственной невостребованностью. Что человеку делать со своей жизнью? Зачем ему нужна собственная жизнь? Рок судьбы, вполне закономерный случай позволил человеку открыть глаза и обнаружить себя живущим, но что это значит в сущности? Просто бессмысленное существование, наделенное ощущением себя и своей жизни, сконцентрированное в одной точке, способной к разумности. Путь из ниоткуда в никуда. Жестокая ирония бытия. В свободном полете жизни человек оказывается тем, кто не знает куда эту жизнь направить, потому что вокруг нет ни одного ориентира, указывающего на наличие смысла. В упрощённо-бытовом мышлении такой проблемы не могло быть из-за вечно изнывающих и приземлённых естественных потребностей, но что делать тем, кто перерос это детское состояние? Скатываться обратно? Невостребованность сводит с ума сильнее любого страха. Бессмысленной жизни становится необходим смысл. Многие в таком положении хватаются за любое, что обещает им наличие выходящего за границы временности смысла. Порой они перебирают множество вариантов, экспериментируют и выбирают нечто, что им больше приглянулось, по сути выбирая очередную иллюзию, скрывающую под собой неведение и неявность. Это та же вера, что по сути есть отказ от мышления, поиска, работы мышления и ответственности. Это та же подмена понятий. Выбирая очередную иллюзию, человек выбирает безумие, что есть лишь запутанность и хаос внутреннего состояния, оторванность разума от действительности, забвение бытия, потеря собственной адекватности.

Подобный выбор – проявление эгоизма. Детская стратегия, направленная на избегание ответственности за совершенный выбор. Мы часто выбираем хорошо протоптанную тропу, полагая что другие люди, прошедшие по ней, достигли желаемого. Но что, если эта тропа ведёт к худшему исходу из возможных? Кто будет виноват и кого винить? Будущее неизвестно, а люди часто ошибаются. Это факт. Стадное чувство полезно в борьбе за сохранение жизни, но цена подхода – жертвы, оказавшиеся не в том месте и не в то время, которые уже никогда не ощутят радости от собственного существования. Нет, жизнь – это дело личное, это личная ответственность живущего. Возникающие опасения напрасны. Может ли живущий, чувствующий собственное стремление жить дальше и адекватный реальности, приметить себе чреватые смертью цели и иметь гибельные желания? Тяга к жизни вписана в наше естество. Она не отделима от живущего, если он, конечно, не обезумел и не поверил в очередную губительную иллюзию, отдав свою жизнь на откуп в страхе, что не вынесет тягости наложенной на него ответственности. Целенаправленно думать о собственной выгоде – глупо и тщетно, ибо любая выгода скоротечна, как прочность соломинки, за которую мы пытаемся удержаться. Такой соломинкой и является детская стратегия о выгоде, а по факту - просто глупостью и недоразвитостью. Всё, что уходит в небытие, как пара изношенных носков, не является смыслом в прямом значении этого слова. Держаться необходимо того, что в этом быстро изменяющемся мире устойчиво и стремится к вневременности.

Так мы возвращаемся к своему естеству, но оно уже укрощено и имеет чёткие ориентиры – продление и продолжание жизни и её устойчивость. Мы живущие, а значит, наше дело – жить и думать о жизни. Вернувшись назад, мы не предали своё искреннее желание к выживанию, но обрели адекватную картину мира, согласованную между мыслимым и окружающим. Попадая назад в свою приземлённую жизнь, мы видим вокруг людей, ослепших и не желающих признавать правду. Они живут в комфортной для себя иллюзии и глубоко не всматриваются в суть происходящего, а потому совершают ошибки, свойственные любому приземленному человеку. Их жизнь – это набор защитных реакций подсмотренных и изученных в процессе взаимодействия с миром, с людьми, с собой. Они не ощущают в будущем рисков, потому никогда не поднимались выше уровня травы, укрывающей их от внезапных происшествий. Но жизнь – это взаимодействие. С собой, с людьми, со всем живым, с миром. Жизнь – это ход против течения, смысл которого только в одном – не полагаться на случай, приведший когда-то к этой самой жизни, чем бы она на самом деле не являлась, а сохранить и осуществить себя, удержаться в этом мире. Миру нет дела до жизни, ибо, как хорошо работающие часы, он механически отсчитает своё время и придёт к тому, к чему ему суждено прийти. Таков принцип любой закономерности. Жизнь же является делом живущего, а её хрупкость и слабость перед силой поглощающего всё и вся мира – зона ответственности живущего перед самой жизнью. Связаны ли решаемые нами вопросы с жизнью-как-таковой или они являются детским лепетом, бессмысленной болтовнёй, вызванной страхом за собственное существование, потерей адекватности или тотальной запутанностью и безумием? Чем мы заняты на самом деле, когда решается вопрос между жизнью и смертью?

Оказавшись связанными по рукам и ногам вопросом сохранения жизни, мы сталкиваемся с нравственностью. Что мы знаем о нравственности? Любая сущность проявляет себя в отношениях, в непосредственном взаимодействии. С собой, с людьми, с вещами, с миром. Нравственность проявляется в этом взаимодействии, в наших и в чужих поступках. Мы смотрим на происходящее сторонним взглядом и усматриваем в поступках её присутствие или отсутствие, оцениваем и анализируем эти поступки. Нравится ли нам полученный результат или не нравится? У всего есть последствия, а жизнь – это путь по миру во времени, который мы созерцаем собственным мышлением, и потому нужно понимать, что придётся нам нести «эти последствия» по своему пути тяжким грузом до самого конца, жалея о совершённом и не-желаемом. Существует лишь один способ избежать нежелательных последствий от собственных решений – думать заранее, тщательно прорабатывать решение и охватывать своей мыслью больший масштаб мира. Для этого нам нужен интеллектуальный ориентир. Нравственность в таком случае и является для нас этим необходимым нам ориентиром, инструментом заботы о своей будущей жизни. Нравственность – это забота о жизни. Нравственность – это забота о живых.

Теперь наш вопрос выглядит так – быть ли нам развитым и разумным человеком или просто прожить свою жизнь, отдав заботу о жизни кому-то или чему-то другому?

Тяжесть жизни

Внезапно настигает очень холодное дуновение ветра. После еще-недавней знойной жары оно заставляет тело съёжиться и закрыться. Приходит тревога и странное ощущение надвигающихся перемен, неподвластных ни желанию, ни мечтам. За ними обычно следуют грусть и тоска по теплым летним дням, когда всё казалось таким ярким, лёгким и предрасположенным к жизни. Хочется забиться в угол и вспоминать об ушедшем – о свободе, о простоте, о доступных человеку маленьких и естественных радостях, об уже-привычном и о том, что, как казалось по наивности, наступило навсегда, но нет… Мелкие капли противного дождя начинают бить по коже, прожигая её холодом, и от них не укрыться под зонтом. С порывом ветра они достигают рук, лица, шеи и спины.

Чувство защищенности от невзгод растворяется вместе с последними летними днями и вдруг всплывают воспоминания о том, что такое когда-то уже бывало. Тогда приходилось отсиживаться, прячась от непогоды в четырех стенах, лишая себя права действовать без оглядки на происходящее – почему-то в такие периоды надламывается воля к жизни, просыпается страх и чувство брезгливости, а тело тянет к комфорту домашнего покоя. В надвигающемся холоде маячит дух одиночества и замкнутости, тягот и вынужденного преодоления себя.

Мир своими резкими переменами загоняет человека в укрытие, лишая его контакта с чем-то естественным, благоприятным и дружелюбным, а укрытие быстро становится нашим обителем, который уже невозможно покинуть, как невозможно покинуть плен лабиринтов из стен мыслей и фантазий, где можно блуждать вечно, лишь изредка опоминаясь ото сна, чтобы на долю мгновения ощутить нечто противоречивое и неестественное, а потом снова вернуться в мир грёз. Летом живётся как-то более легкомысленно. Летом не приходится прятаться и как будто в нашем распоряжении оказывается больше смелости и какой-то прямолинейной дерзости. С приходом непогоды вся лихая храбрость куда-то исчезает. Так жизнь из чего-то приятного становится уже обузой, о которой хочется скорей забыть. А чем жизнь является на самом деле? В благоприятных условиях мы редко обращаемся к глубокому продумыванию этого вопроса. Для глубокого мышления об этом нам необходимо серьезное недовольство обстоятельствами своей жизни или предощущение близящейся катастрофы.

Вспоминаю, как нежась под палящим солнцем на озере, я забывал о времени и отдавался тому, что меня увлекало в тот момент – плаванию, теплоте, мягким волнам, смеху и беззаботности. Как-то раз подняв голову в небо, я увидел стаю улетающих птиц на фоне оранжевого заката. Волны на озере окрасились я пастельные цвета и сияли, как искусно огранённые бриллианты, а в голове промелькнула мысль - «Куда вы? Ещё же рано! Не время улетать!» Тогда я не придал этой мысли значения, впечатлившись красотой окружающего места и времени. Я был заворожён, а потому не заметил самого главного. Но птиц нельзя обмануть и ввести в заблуждение. Их чутьё точно знает, когда приходит время для перемен, ведь для них этот вопрос о жизни – чуть замешкался и этим потерял единственный момент на спасение. Они доверились своему чутью, пока я увлеченно плескался в теплой воде, не замечая ни знаков, ни намёков. И если бы кто-то сейчас меня спросил, как бывало когда-то в детстве: «Как я провел лето?» Что ж, я ощущал себя живым. Летом я чувствовал себя свободным от невзгод и был счастлив. Такой я воспринимал собственную жизнь, а сейчас я вернулся к режиму существования и выживания. Упустил ли я свой подходящий момент, потеряв счет времени? Есть во времени что-то мистическое и ещё-неясное. Какую тайну оно бы могло нам открыть о жизни, если бы мы смогли услышать его шёпот?

Возможно, оно прошептало бы о том, что счастливая жизнь оканчивается спокойным отношением к смерти, а хорошо прожитая жизнь удовлетворяет и наполняет глубоким пониманием. Хорошо проживаемая жизнь опьяняет, как бокал вина, оставляя в конце сладкое послевкусие чего-то, что было сделано не зря и не прошло напрасно. Она смотрит в самую суть вопроса, ощущает себя на кончиках пальцев и мотивирует простыми вещами, азартом, озорством и игривостью, оставляя невероятные достижения там, где им самое место – в запутанных фантазиях, оторванных от реальности. Ожидаемо-наступающий конец не вызывает лишних переживаний, когда в глубине нет сожалений о прожитом. Сожаления свидетельствуют не просто о совершённых ошибках, а о том, что что-то не было испито до дна и пройдено до конца, что-то осталось тайным и неизвестным, как цель у путника, что заблудился и вернулся к началу своего пути, остаётся не достигнутой. Это чувство сожаления и отличает тех, кто под конец всё-таки сбился с пути, потерял свою жизненную тропу. Глубокое понимание привнесло бы в жизнь уверенное спокойствие, хладнокровность и неспешность, пока ноги устойчиво упираются в дорогу жизни. Глубокое понимание своего положения открывает то, что жизнь – это не подготовка к чему-то последующему. Смерть не страшна сама по себе, но тяжек путь к ней, тяжек страх – мы вечно наступаем на камни, причиняющие боль нашим босым ногам, а потому хотим сойти со своего пути, не замечая в такой боли никакого смысла, вместо того, чтобы обратить свой взор в глубину происходящего. Но довлеет над нами лишь неизвестность конца, а потому нет подступа к будущей истине. Смерть не является антагонистом жизни. Она означает отсутствие всего – жизни, существования, галлюцинаций и иных чувств. Смерть – это конец всего. Ничто живое не стремится своей волей к смерти, оно жаждет жить полной жизнью, путая иногда с ней множество заблуждений. Но прожив такую жизнь, у человека не останется ничего, кроме благодарности перед миром, природой и неизвестными силами за дарованный ему шанс. Чем же на самом деле наполняется такая жизнь?

Небо всё больше сгущается серостью, а былая яркость мира бледнеет. Между прохожими появляется всё-большее расстояние, как будто их что-то отталкивает друг от друга. Падает настроение и мысли погружаются в какую-то мечтательность, в иную реальность, где просто приятнее находится, но путь домой с этим не уменьшается. Наоборот, появляется тяга преодолеть его как можно быстрей. Когда-то человек считал своей самой большой проблемой именно пространство и расстояние. Чтобы дойти из одной точки до другой порой требовалась целая жизнь. На самом же деле такой проблемой всегда являлось время. Оно пока ещё истинно-неприступно. Чем бы мы не занимались, наши внутренние часики хладнокровно отсчитывают секунду за секундой. Какова цена каждой такой секунды? Ничтожна ли она или бесценна? Отдали бы вы её кому-то? На что спустили бы? Пожертвовали ли её на благое дело? Или ничто не сравнится с её ценностью? У каждого своё время, своё отношение к нему и у каждого – своя жизнь и своё направление.

Именно собственность жизни и её направление оказывается во внимании живущего, что очнулся ото сна повседневного существования, галлюцинаций и прочих заблуждений. Он вдруг обнаруживает себя в плену собственных фантазий, когда мир вокруг него меняется, указывая на необходимость соотнесения представлений, мыслей и действительности. Жизнь – это то, что принадлежит живущему. Только ему и больше никому. Жизнь – сложное в своей неизвестности и запутанности дело и, чем умнее человек, тем ему сложнее. С прозрением разуму приоткрывается больше жизненных путей, больше возможностей. Из них нужно долго и тщательно выбирать один единственный, пробиваясь сквозь парадоксы и сплошные противоречия. Сделав же окончательный выбор, становятся заметны и множество препятствий на пути, которые придётся преодолевать, испытывая себя на прочность, на надежность, на стойкость, на решимость и на порядочность, а также множество непреодолимых границ и ограничений. Через такую жизнь приходится продираться, но именно это возносит человека в высь над чем-то свойственным-ему и первобытным, когда жизнь оказывается лишь тем, что случилось с человеком, промелькнуло мимо его внимания обрывками событий. А вот падение с высокой вершины интеллектуального развития, где жизнь оказывается оголённой, как на ладони, но сложность и неясность мира зашкаливает, всегда даётся легче, чем взлёт, ведь оно не требует ни от кого ответственности. Падение дарует приятную иллюзию лёгкости, в которой все самое скверное происходит где-то во вне по воле злого случая, а потому человек и вынужден это терпеть, не в силах изменить происходящее. Это всегда какое-то самооправдание за неспособность управлять собственной жизнью и собой, направлять свою жизнь в нужное русло, за неспособность мыслить мир объемно – сложно, широко и всматриваясь в самую глубину происходящего.

Человек всегда находится лишь в своей голове и проблемы приходят только тогда, когда мы пытаемся выбраться оттуда, хватаясь за нелепые идеи и теряя контакт со своей чувственной и интеллектуальной природой. Это попытка выдумать иной мир. Это падение. С падением происходит и упрощение мысли. Разум перестаёт просчитывать шаги вперед и начинает просто подстраиваться под обстоятельства, что всегда проще, чем выбрать свой единственный жизненный путь и нести ответственность за него, а простота с присущей ей поверхностностью увеличивает и скорость мысли, что сказывается на её качестве. Да, быстрота мысли – явный показатель неразумности. Кажущаяся простота и легкость, которыми некоторые люди принимают решения, туманят сторонний взор, смешивая причины и следствия, истину и фантазии, чуткость и равнодушие, чем размывается собственная способность чисто видеть и воспринимать. Это всё первобытные инстинкты. Неразумное существо быстро скатывается в свои заблуждения, что по природе своей всегда приземлённые и ограниченные. А вот животные намного более умны, чем нам кажется, ведь им всегда приходится всматриваться в глубины действительности, чтобы чувствовать, видеть и действовать во имя жизни. Они не могут позволить себе расслабиться, доверившись своим представлениям и привычно-воспринимаемому ходу вещей.

Мы все искренне тянемся к легкости, но что мы в ней ищем? Скоротечная жизнь с легкостью проходит ещё незаметней, хоть и овладевает всем нашим вниманием. Но погружаемся ли мы при этом в саму жизнь? Получаем ли мы с легкостью желанную полноту? Скорее всего нет, ведь наше внимание обращается не к самой жизни, а к тому, что всего лишь её наполняет, позволяя нам ощущать беззаботность, увлеченность чем-то сторонним, перетягивающим время нашей жизни на себя. И вроде мы продолжаем жизнь, а по сути – лишь проживаем её. Легкость жизни вместо полноты оказывается очередной нашей попыткой перехитрить реальность, чтобы получать желаемую беззаботность и простоту, не прилагая должных усилий, что не под силу никому и ничему. В тех заблуждениях, где мы застряли и затерялись, нам всё кажется понятным, но лишь из-за того, что всё-оно не обладает должной тяжестью и действительной значимостью. Оно достаточно гибкое и переменчивое, чтобы в своей собственной легкости перестроиться под обстоятельства так, что в быстроте своих мыслей мы даже не замечаем подмены. И всё-таки нас всех интересует собственная жизнь и то, как она проходит. Если же всмотреться в суть вопроса о наших жизнях, то окажется, что нам как раз и не хватает самой сути, чтобы мы могли думать о жизни с должной эффективностью. При тотальном упрощении жизнь оказывается просто нашим очередным делом, что мы делаем изо дня в день – рутинным, надоевшим и не интересным. Нам хочется отвлечься от этого, увлечься чем-то насущным и не хочется разбираться с вопросом о жизни, потому что поднимаясь выше ответы становятся всё более неясными и сложными. Мы бы и хотели разобраться с самой жизнью, чтобы она не была для нас обузой, но не можем уловить её сквозь все наши мысли, дела и чувства, а потому путаем жизнь с тем, что её затмевает, как растворение в теплом летнем дне, когда от нас не требуется ничего, кроме самозабвения в радости, затмевает время надвигающихся перемен.

На самом деле за тягой к легкости стоит наше стремление насладиться своей жизнью и желание быть ею увлеченными. Это желание скрывается за всем тем, что мы делаем в повседневности, но при этом эти дела заслоняют собой саму нашу жизнь. Такую подмену мы делаем не осознанно, а в порыве своего стремления, просто не имея нужных ориентиров для всматривания в суть. Там, в этом увлечении, находится радость от существования, которая в итоге и оканчивается удовлетворением, благодарностью, отсутствием сожалений и разочарований, но мы не достигаем итога, соскакивая с вопроса на какие-то повседневные дела. Нами почему-то овладевает жажда неведомых достижений, желание покинуть собственную голову, а проще – не всматриваться в суть происходящего, упростить всё и вся. Мы боимся проиграть свое жизненное соревнование с происходящим вокруг, не успеть взять от жизни максимум, забывая, что нам ничего с собой не унести. В мире можно лишь оставить свой след, идя по дороге жизни босыми ногами. Да, жизнь должна быть увлекательной, чтобы ощутить её полноту, но это увлечение вечно насыщенно преодолением себя и всматриванием вдаль своего жизненного пути. Для увлеченности жизнью нужно всматриваться в саму суть жизни, а не в суть сторонних вещей, заслоняющих собой всё жизненное.

Для человека нет ничего более захватывающего, чем отдаться собственной страсти, попав в бурю происходящих событий и испытывая всепоглощающие эмоции и эйфорию. Развитый разум обратит своё внимание на то, что таковым явлением оказываются наши инстинкты и наша инстинктивность. Будучи человеком, мы берем своё естественное начало из природы, а она – проста и прямолинейна в своих закономерностях, хоть и витиевата для нашей способности её мыслить. В погоне за увлеченностью жизнью мы могли бы отдаться своим инстинктам. Мы часто так и поступаем в порыве актуальных дел, но это уже бывало в нашем человеческом прошлом и продолжает преследовать нас в настоящем. Встроенные инстинкты являются первоосновой любых наших действий – они свидетельствуют о необходимости как-то реагировать на сложившиеся обстоятельства, о переменах, что отменяют нашу привычную беззаботность. Но кто сказал, что выход всего один и он лежит в русле инстинкта? Кто сказал, что первая мысль, что быстро пришла нам в голову, и есть то эффективное решение, что подарит нам покой? Кто сказал, что нами было проведено мышление? Мир своей изменчивостью вынудил нас перейти на другой уровень существования – на уровень развитого интеллекта – сложность восприятия, широта видения и глубина понимания. Мы имеем возможность воспарить, вознестись над своим естеством, стать лучше самих-себя. Но на этом уровне мы покорно заблудились в вопросе о жизни, не сумев выстроить работу с собственным мышлением. Потенциал интеллекта оказался неприрученным, а потому он пустился в собственное плавание по бескрайним морям и океанам, оторвавшись от реальности, не усматривая реальных берегов, а лишь воображая кажущиеся. Поэтому возврат к инстинктивности и собственной простоте – не решение проблемы. Да и вряд ли у кого-то получится начать свой путь заново, избавившись от интеллекта. Куда бы пошла наша жизнь, направленная по такому пути? К чему это бы привело её? Мы потеряем контроль над собой, отдавшись своим инстинктам, т.е. позволим природе снова управлять нами. Мы потеряем свою жизнь, став лишь промежуточным звеном между бытием и ничто. Наша жизнь неразрывно связано с мышлением, а состояние ума уже не связано чисто с природой. В нем есть нечто большее – возможность обуздать инстинкты.

А пока под ногами разливаются лужи. Мокрые тротуары, аллеи и тропинки. Всё как-то некомфортно. Серые облака сгустились туманом, скрывающим собой бесконечную синеву неба, манящую свободой, к которой хочется воспарить. Ветер гонит опавшие листья… Листья?! Но еще ведь рано! Холод ведь только снизошёл. Он бы не успел так быстро покорить мир… Кто-то скажет, что листья падают от иссушения. Они отжили своё, сделали своё дело и теперь пришло время их падению. Но я скажу, что листья падают от тяжести. От тяжести той воды, что на них оседает, от того холода, что сковывает их гибкость, от той влаги, что дерево впитывает в себя уже от избытка. Ближе к осени листья наполняются каким-то особым темно-зелёным цветом, что уже не блестит на солнце, окрашивая солнечный свет оттенками золота, а добавляет лишь тяжести и листья больше не шелестят на ветру, а висят мертвым грузом от перенасыщенности и от невозможности пошевелиться. Так и человек падает от тяжести жизни, от тяжести своей ноши.

Со временем как-то привыкается к холоду. Человек всегда подстраивается под обстоятельства, обнаруживая в них пути для течения собственной жизни, но такое течение является не изъявлением поднявшегося над своей первобытной природой разума, а закономерным перетеканием. В этом нет ни бунта против собственной приземленности, ни сопротивления планомерному течению бытия.

Наступление осени приносит с собой ощущение умирания. Это пугает, но есть в этом и что-то романтичное. Когда ждёшь умирания, то почему-то ждёшь и скорого воскрешения. В смерти мы надеемся увидеть новое начало по аналогии с закономерными циклами физического существования, но для этого необходимо пройти через мрак и холод, агонию и отчаяние. Конечно, никакого нового начала не будет. Мир будет продолжаться дальше, а смерть – это конец. Но мечта о том времени, когда мир заново начнёт раскрываться перед человеком яркими красками и событиями, обогащает желанием жить, дарит стремление в неведомое будущее. Всегда есть надежда на что-то хорошее. С пониманием этого внимание обращается к тонкому ощущению осеннего вечера. Есть что-то особое в его тишине, в его медлительности и в его собранности. Он не отвлекает ни на что, кроме пути вперед к тому месту, куда тянутся чувства, мысли и надежды. Всё остальное становится незначительным. Всё остальное выпадает из поля зрения.

Человек уходит в ночь (о страхе и свободе)

Сгущаются вдали черные тучи на ночном небе. Ярко светит оранжевым цветом искореженная луна, слово прищуриваясь, чтобы украдкой наблюдать за происходящим на покрывающейся тьмой земле. Оранжевые фонари выстроились вряд, рисуя длинный путь, которым предстоит пройти, но почти не освещая его, ибо то, с чем предстоит на нем столкнуться – вечная тайна для всякого идущего. Так человек входит в ночь. Так он остаётся один на один со всепоглощающей тьмой. И путь идущего, в общем, хорошо известен каждому. Он проходился не раз миллионами путников, но только в такой атмосфере ощущается контраст с привычным и повседневным – меняется само восприятие окружающего, меняются ожидания, а то-самое-неизбежное перестаёт быть чем-то отдалённым. Оно вдруг становится насущным и хорошо чувствуется в вокруг – в погоде, в темных закоулках, в спешке прохожих и в странных звуках, смешенных с всеобщим умалчиванием. Все всё понимают, предчувствуют и гонят от себя пугающие мысли.

Тени на черном от тьмы асфальте коверкают очертания объектов, привнося в них что-то мистическое на уровне ощущений – то, что не вписывается в привычное восприятие мира и выходит за рамки времени, мышления и жизни. Тенями овладевает нечто неведомое и тогда они своими пугающими очертаниями начинают сильно влиять на восприятие действительности. Появляется тревога от возможности проявления этого неведомого, но очевидно тайно присутствующего на нашей дороге жизни, затаившегося в ожидании, чтобы эффектно выйти из своей тьмы, когда идущий к этому максимально не готов. Но пока неведомое ещё не проявило себя, а потому можно продолжать свой путь, но идётся уже как-то робко и неуверенно. Возможно, этой нежеланной встречи можно и избежать, если повезёт, ведь раньше всегда везло. Но сколько ещё будет везти идущему, которому до сих пор всегда выпадали одни орлы в лотерее жизни? С чем же сталкивается идущий на своём пути? К чему приводит такой путь?

Иссушенные осенью листья не просто разлетаются на пути от ветра, но будто подпрыгивают и переворачиваются, словно ими управляет кто-то потусторонний. Идти по такому пути неизвестности будущего означает столкнуться со страхом. Страх обладает властью над человеком и именно он присутствует в каждом принятом решений, при каждом выборе. В страхе смешиваются ожидания, желания и недоверие к миру, к его дружелюбию или к собственному восприятию мира. Именно страх противопоставляет человека всему-реальному, а потому он ограничивает человека, тем самым создавая целостность человеческого самовосприятия и в этой целостности страх обретает над ним силу, выводя на передний план домыслы и фантазии о мире и о будущем. Страх-сам-по-себе является мощнейшей силой, влияющей на жизнь, которая до появления страха не обладала реальной ценностью. Да, жизнь не имеет действительной ценности, но именно страх эту ценность создаёт, указывая на возможную потерю шанса на продолжение уже-намеченного пути, на будущее человека, которое всегда ограничено временем, на спокойствие в отношении вопроса о жизни. И страха становится намного больше, чем сильнее человек оказывается вписан в собственные приземлённость и повседневность, которые, овладевая человеком, размывают его временную перспективу. Почему-то страх касается только очень рутинных и повседневных вещей, но не жизни-как-таковой. Страх задевает лишь уже сформированные планы на будущее, при чем чаще всего на ближайшее. И мы, как ответственные за собственную жизнь перед самими собой, боимся не успеть эти планы осуществить. Человек боится не смерти-как-таковой, а неисполнения собственных планов на будущее, образ которого уже сформировался в его голове и ощущается единственным и неизменным путём движения вперёд по дороге жизни. Это прекрасно доказывает нам опыт собственной благородной жертвенности, когда благое дело оценивается нами выше собственного существования. А что происходит, когда таких планов на будущее нет? Тогда человек чувствует себя свободным от всего, что в обычной жизни отягощает его существование , но при этом он легко теряется в запутанном течении бытия. Мышление в перспективу времени имеет как плюсы, так и минусы, как хоть-какую-то определённость, так и очевидные риски. Все-объединяющая мысль, звучащая в самой глубине человеческого естества – «Я живой, значит мне нужно что-то делать» - больше не актуальна задачам, стоящим перед идущим. Как и осенняя листва, всё обращается в тлен и настигается забвением. Стоит ли продолжать совершать действия, забываемые сразу после совершения? Или необходимо сосредоточиться на истинном, что выходит за границы временности?

А тьма продолжает сгущаться и ночные тени обступают идущего, который вынужден шаг за шагом преодолевать собственный трепет перед ожиданием пугающего неизбежного, которое, к слову, может и не случиться. Легкие порывы ветра и неожиданные звуки, от которых идущий невольно вздрагивает, продолжают привносить с собой чувство нависшей и не уходящей-никуда угрозы. Что будет в будущем? Это неизвестно идущему, но всё точно когда-нибудь окончится забвением. А пока что остаётся лишь наличие четко просматриваемой цели – дойти до того места, в котором можно ожидать желанные уют, комфорт и безопасность. Этот путь к цели и есть то дело, которое предстоит сделать человеку за свою жизнь. Дело, которое человек хочет сделать сам. Не по велению из вне, не вынужденно, не из-за сложившихся обстоятельств, а по собственному желанию - из-за того, что так сложилась его жизнь и так сложилось в его голове. Человек же мыслит только тем, что находится в его голове, а в ней порой не хватает существенных деталей происходящего. Ответственен ли человека за то, что происходит в его голове? Ответственен ли он за то, что он мыслит и то, как он воспринимает мир? Если он искренне хочет и готов жить своей жизнью, то да, безусловно, он – ответственен. Каждый из нас несет прямую ответственность за свои собственные убеждения и мысли перед своим будущим и своей жизнью, а потому от нас требуется больше самоконтроля и ещё больше смелости, чтобы прожить свою собственную жизнь и умереть своей собственной смертью, а между ними – порыв свободы и разума.

Смирение с собственной неизбежной участью всегда кажется объективным поведением в долгосрочной перспективе, ибо жизнь определённо конечна. В какой-то степени, жизнь – это мимолетное явление, происходившее всегда где-то в прошлом и зависящее от масштабности разворачивания внутреннего времени в мышлении и памяти – секунд, годов и тысячелетий, чтобы в них, в прошлом увидеть собственное будущее и тем самым выстроить весь свой жизненный путь, чтоб в это будущее прийти, прийти к тому неизбежному, что там обязательно случится, и стремиться в это будущее всеми силами, хотя оно и сулит неизбежное. Прошлое из настоящего всегда кажется мигом, промелькнувшим слишком незаметно, а в таком случае пропадает нужда в глубине восприятия. Но вне зависимости от того, сколько предстоит человеку прожить – сто лет, тысячу или миллион – в обязательном конце можно быть уверенным наверняка, а потому смирение и выглядит столь закономерным. С другой стороны, смирением с собственной конечностью человек пытается смягчить текущий жизненный процесс и те страхи, что непременно рождаются в настоящем, ведь каждый живущий знает, что его конец неизбежен. Лишь тяга к действию, исходящая из глубин человеческого естества, вносит раскол между готовностью покориться и непринятием такого сценария. Жизнь – это путь, на который мы обречены и с которого нам никак не свернуть. Нам ошибочно кажется, что можно смягчить жизнь и мир, в котором наша жизнь протекает. Так ли это? Можно ли вообще что-то смягчить? Каждый живущий обладает определённой долей изменчивости, которая иногда, по неразумению, заводит его в глубокие дебри интеллектуальной потерянности, где легко можно забыть о происходящем и перестроиться под сложившиеся обстоятельства.

Автоматически ноги идут сквозь ночь по хорошо известному маршруту к дому, огибая лужи и ямы, камни и бордюры. Тени продолжают извиваться, как змеи. Фонари и фары проезжающих машин ослепляют, как своей яркостью, так и своим неожиданным затуханием. Взор чаще устремлён вниз под ноги, как на единственный ориентир, которого можно придерживаться. Мир – это место неизвестного и часто случайного. Человеку просто не хватает информации о происходящем, чтобы построить уверенный маршрут в хоть какое-то благоприятное будущее. Так что же управляет нашей жизнью? Страх неизбежной смерти, наполненной тайнами и неожиданностями, или простым желание попасть в будущее, уже-намеченное собственным мышлением? Жизнь – это постоянное избегание (огибание) смерти, а потому любое смирение с неизбежным есть предательство жизни и всего живого, безответственное отношение к собственной жизни и к своему будущему. Смирение – это отказ от будущего и передача права на собственную жизнь сторонним силам. Что ж, пока человек искренне не имеет желания попасть в своё будущее, то он и не живёт по-настоящему. Настоящая жизнь неразрывно связана с тем решением живущего, которое пересекает искомую разделительную черту.

Проходящие мимо люди каким-то образом действительно смягчают чувство страха. Неотвратимое неизбежное и все риски настоящего как будто делятся между всеми поровну, что успокаивает зародившуюся ранее тревогу. Трудный период жизни проживается легче, когда человек находится не один, когда он может разделить свои переживания с кем-то ещё. Количество – это сила, но выживание – это вещь индивидуальная. В каком-то смысле, одиночество, как погружение в своё собственное существование, – это и есть выживание, ибо оно не требует никакого стороннего соучастия и вполне может оказаться так, что продолжающуюся жизнь будет уже не с кем разделить.

Дорога идущего плавно сворачивает с улиц, остро ослепляемых фонарями и фарами проезжающих машин в сонный спальный район города. Умолкает шум моторов, голоса людей и прочие странные звуки. Исчезают резкие вспышки, ослепляющие взор идущего сквозь тьму. Всё погружается в спокойную и умиротворяющую тишину обжитого места. Мягкий свет ночных окон и неспешность снижают тревогу, но нисколько не освещают путь, не меняют его суть, не делают его более дружелюбным. Мир играет в странную психологическую игру с идущим по жизненному пути, как игра кошки с мышкой. Тьма остаётся, но где-то в глубинах восприятия человеку становится спокойней, к нему приходит облегчение и чувство близости к дому. С этим спокойствием приходит и понимание сути общества и всего общественного. Это место, построенное людьми для людей, построенное для жизни. Общество и цивилизация – это не набор законов, знаний, культур и убеждений, истинность которых нужно отстаивать между собой. Это не отличие человека от животного. Это место для облегчения жизни человека в мире, наполненном угрозами и неизвестностью. Общество есть социальное пространство, созданное для поддержания и сохранения жизни, параллельное действительному пространству, тому миру, который не благоволит жизни, но допускает её, даёт ей шанс на существование, который приходится доказывать в жестокой конкуренции с другими мощными силами бытия. Общество строится на всём действительном, оно опирается на саму действительность, но, как высокие здания уносят человека в высь, отрывая его от земли и всего приземленного, общество возвышает человека над природой и всем естественным, сбивая его ориентиры. И вдруг вместо борьбы за жизнь уставший и потерявшийся в вопросе жизни человек начинает желать покоя и стабильности.

Тишина спального района позволяет погрузиться в собственные мысли. Тогда приходит понимание, что жизнь – не лотерея. «Я мог родиться, а мог и не рождаться. В чём же суть?» Везение ли это или всего лишь статистический факт? Жизнь не является простым процессом от рождения до смерти, ибо отличить живого от ушедшего, покинувшего этот мир, но бодро продолжающего шагать в пелене своих фантазий человека, - сложно. Жизнь – это что-то большее, чем факт существования. Как отличить идущего путём жизни от того, кто заблудился на этом пути, оказавшись на большой высоте, оторвавшись от земли? Свобода выбора жизненного пути оказывается не более чем странностью, иллюзией, оторванной от действительности. Что с ней делать? Безусловно, у каждого человека есть свобода, чтобы распорядиться своей жизнью так, как он считает необходимым. Все последствия за свободный выбор – это его личная ответственность. Но что есть свобода без цели, которая одновременно и ограничивает и обязывает? А чем является цель, когда она скоротечна и временна? Только истинное выходит за границы временности, становясь вневременным, что означает действительным и значимым. Таким образом, любое дело обречено на забвение, если оно не стремится закрепиться во времени, а жизнь, как известно – конечна. Значит, жизнь – это всего лишь ресурс, это растрачивание себя, своих силы и времени на то, что способно закрепиться во времени, не угаснуть, не забыться, на то, что является значимым. Означает ли это, что время и есть сила та самая, что подминает под собой всё невезучее сущее, а мы лишь сопротивляемся ему, огибая (избегая) смерти, чтобы укрепиться, сохраниться, выжить и любой ценой попасть в будущее? Возможно, это и является делом жизни.

Некоторые путники ошибочно полагают, что жизнь – это способ, каким они достигают своих личных целей и удовлетворяют свои желания. Потерянность в вопросе о жизни запутывает мышление, смешивает интеллектуальные проекции сущностей и их внутренние стремления, подменяя истинное на вымышленное. Но это не мешает никому жить дальше, ибо ошибки не всегда приводят к драматичным последствиям, когда опора человека – общество и люди – разделяют чужие ошибки между всеми живущими и тем самым до поры до времени нивелирует негативные результаты любых поступков. Дело жизни при этом пускается заблудшими на самотёк. Оно легко забывается, ведь время неумолимо бежит вперёд, стирая в памяти несбывшиеся мечты и нереализовавшиеся планы. Новый день всё спишет. Всё начнётся с чистого листа. Окружающие события смоют собой всё то, что осталось в прошлом.

Страх, что сопровождает каждый шаг идущего, лишь указывает на желание попасть в будущее. Попасть туда живым. Или в виде собственных потомков. Или в виде собственного творения, что окажет влияние на общество и тем самым закрепит память о нашем существовании во времени, ибо дальше всё будет существовать под влиянием нашего существования, пока не придёт окончательное забвение. А каким будет это влияние? Отвечает ли оно делу жизни? Это возникающее неведение, неизвестность заставляют мыслить глубже. Оно вынуждает не просто всматриваться в действительность, но и ставить более жизненные цели, изучать мир и искать новые, более надежные пути. Так проходится путь взросления и развития. От потребления к созерцанию, а дальше – к созиданию. Мы не боимся смерти, пока нам есть, что делать. Мы боимся бездеятельности и невозможности влиять на свою жизнь. Мы, безусловно, ответственны за те убеждения, что мы исповедуем. Мы ответственны за те мысли, что рождаются в наших головах. Мы ответственны за них в главную очередь перед самим собой, стремящимся в будущее, перед своей жизнью и перед делом своей жизни. И эта ответственность приходит из-за того, что мы уже знаем, что наша борьба за существование обречена на поражение. Такова ирония мира, что даёт шанс, но не озабочен результатом. Ставим ли мы для самих же себя жизнь на пьедестал почета? Сохраняем ли мы собственное достоинство в вопросе собственного существования? И вдруг, пусть немного, но приоткрывается пелена тайны о человеческом разуме. Не бывает умных и глупых людей. Есть только простые и сложные. И каждый действует так, как он воспринимает действительность – с присущей мыслящему человеку простотой или с присущей миру сложностью. Убеждения и взгляды не играют никакой значимой роли, но лишь объясняют принятое решение удобным способом. Они лишь следствие нашей предрасположенности к тому или иному восприятию, а предрасположенность несет в себе печать ограниченности всего сущего – быть человеком означает жить, как может жить человек, мыслить, как мыслит человек, воспринимать мир так, как это доступно человеку. Поэтому возрастающая сложность восприятия в какой-то мере высвобождает, возвышает человека, позволяя увидеть собственные заблуждения. Чем сложней человек мыслит, тем больше нестыковок в своём мышлении он способен найти, а значит, у него есть шанс на хоть какую-то адекватность по отношению к миру.

И вот привычный маршрут пройден. Впереди виднеется дом – обитель безопасности. Тревога спадает и кажется, что этот страх больше никогда не вернётся, но он вернётся, ибо это ещё не конец пути, а лишь короткая пауза, не гарантирующая ничего, кроме иллюзии умиротворения. Значит вернётся и страх, который опять наденет оковы на живущего и лишит его той свободы, что только и позволяет ему ответственно заниматься делом своей жизни. Страх – это дикое и примитивное чувство, инстинкт из глубин первобытного прошлого, когда способность живых управлять собой и своей жизнью была крайне неразвита. Что может сделать со своей жизнью травинка, стремящаяся расти как можно выше? Вся её жизнь – это набор устремлений и внешних обстоятельств, которые в итоге и погубят травинку наступлением осени, засухой, сапогом случайного путника или тенью выросшего дерева. А что может сделать со своей жизнью дикое животное? Оно уже меньше зависит от внешних обстоятельств, а потому способно к активному сопротивлению. И всё в действиях животного направлено на его выживание, на продолжение жизни, но обладает ли животное достаточной для управления своей жизнью свободой? Порой принятое им под действием внешних обстоятельств решение может привести к трагической череде последствий, оканчивающихся гибелью. Страх не всегда несёт в себе ту осторожность, что направлена исключительно в сторону сохранения жизни. «Испытывать страх» напоминает собой ситуацию загнанного в угол животного, которое готово на всё, чтобы спастись, к чему бы это «спасение» его не привело в дальнейшем. Страх – это очередная непокоренная живущим высота, справиться с которой означает обуздать хаос. Жизнь же требует от живущего деятельности, активности, которые присущи и травинке и животному. Бездеятельность губит всё живое. В этом смысле всё живое подчинено требованию жизни, а потому оно не обладает должной свободой, чтобы самим управлять своей жизнью. Поэтому и страх, рвущийся из недр нашего глубинного прошлого, направлен не на сохранение жизни, а лишь на сопротивление обстоятельствам, которые несут риски для воплощения наших дальнейших планов на жизнь, какими бы сомнительными они не были.

Свобода – это вещь несколько иная. В памяти всплывает и знаменитый вопрос – «Стоит ли жизнь того, чтобы быть прожитой?» Ни травинка, ни животное не могут принять того судьбоносного решения, которое перейдёт черту, разделяющую живое от мёртвого. Человек же на это способен. Да, решение о таком переходе так же происходит под действием внешних обстоятельств, под мысли, рождающиеся в голове живущего, но сам вопрос задаётся на самом деле о человеческой свободе. Что означает «управлять своей жизнью»? Что означает «направлять куда-то свою жизнь»? Это означает лишь то, что человек, способный перешагнуть разделительную черту, начинает по-настоящему владеть своей жизнью. Понимание собственной власти над своим же существованием перекладывает ответственность за жизнь от неких сторонних сил на плечи самого живущего. Это ли не долгожданная свобода? Готов ли человек, действительно познавший свою силу, власть и свободу, отказаться от своего права на распоряжение собственной жизнью и обязанности нести это бремя ответственности до неизбежного конца? Готов ли он отдать себя в распоряжение внешних сил и смириться со своим положением?

Жизнь всё равно продолжает требовать от живущего активной деятельности, но человек, создавший своё новое место для жизни – общество и дом, - уже не привязан к земле и к природе, а потому он может выбрать уют и комфорт родного обители, где возможно забыться от внешних угроз и отстраниться от всяких жизненных дел, позволяя времени медленно поглощать его жизнь секунда за секундой, пока человек занимается своим бытом. Лишь внезапные события привносят в наше размеренное существование страх от прокравшегося в наш мир хаоса и необходимости мыслить заново, чтобы обнаружить новые пути. В такие моменты мы ощущаем себя загнанными в угол животными и повинуемся инстинктам жизни – делаем то, что нами воспринимается чем-то способным поменять внешние обстоятельства. Управляем ли мы своей жизнью в такие моменты? Владеем ли мы собой на самом деле? Или мы лишь делаем то, что в нас заложено дикой природой, полагающей, что количество уже есть качество, ибо среди массы однородного будут те, кто погибнет и те, кто выживут и в самих себе сохранят жизнь и шанс на будущее и дальнейшее развитие? Эта случайность выживания не очень-то согласуется со способностью разумно мыслить и всматриваться в далёкое будущее. А в будущем каждого ожидает непреступное забвение. Жизнь есть путь, выход с которого может быть только один, и этот выход – неизбежен. И каждый живущий несет в себе печать этого неизбежного, соединяя две точки на шкале времени. Он жив и одновременно близок к своему концу. Родившись, он уже перешёл черту точки невозврата, идя всего лишь по лезвию ножа. Какой же тогда смысл в жизни, когда любое её наполнение обречено на забвение? К чему тогда весь этот страх за свою жизнь? И только свобода решает этот вопрос, ибо мир не озаботился смыслом жизни, ведь для него всё происходящее абсолютно равнозначно. Он стремиться к своему финалу и его не волнует то, что не согласно с надвигающимся неизбежным. А если неизбежное неизбежно, то есть ли смысл в том, как и когда к нему прийти? Свобода возвышает человека над предначертанным. Оно, предначертанное, будет обязательно пройдено, но лишь отдалившись от него на достаточную высоту, появляется возможность увидеть истинное положение вещей и удлинить свой жизненный путь, пусть не во времени, но в насыщенности происходящего. Такая отдалённость от приземлённого существования содержит в себе что-то философское.

Есть в свободе что-то и от безумия. Какое-то легкое сумасшествие и дерзость перед обстоятельствами позволяют совершить что-то смелое. Борьба за жизнь требует некоего безумия, сопротивления неизбежному, что своей сутью противоречит смирению - сойти с ума, чтобы добиваться своих жизненных целей и защитить своё право на жизнь и на то будущее, что кажется удовлетворяющим. Человек – не травинка, которая только потребляет внешние ресурсы и полностью зависит от состояния окружающего её мира. Хоть большая часть жизни человека проходит в его внутреннем интеллектуальном пространстве, но он способен выбирать между жизнью и смертью. Хочет он того или не хочет, может он принять это решение или не может, но такой выбор у него есть. Смирение на этом фоне выглядит сделкой с совестью, а свобода становится чем-то сравни импровизации – безумием, которым можно управлять разумом, волей. Именно свобода является тем путем, на котором живущий не боится потерять жизнь, ибо его жизнь и является той разменной монетой, ценой вопроса собственного существования, которое в сути своей и становится делом жизни, имеющим в качестве цели – попадание в желанное будущее, всё равно оканчивающееся неизбежным. Когда человек понимает, что разворачивающаяся ситуация не позволяет ему никаким образом попасть в желанное будущее, он может либо смириться, либо взбунтовать. И то и другое кончиться одинаково. Это уже дело времени. Вопрос же заключается лишь в решимости отстаивать своё право на владение собственной жизнью, в смелости мыслить нестандартно, в готовности пожертвовать собой за то, что является делом жизни живущего. Действительно ли готов живущий добровольно перейти черту, чтобы не сойти со своего сложно-продуманного пути, который и так окончится неизбежным финалом? Тварь ли он дрожащая или право имеющая? Стоит ли эта странная жизненная игра тех сил, что в неё вкладывают? Стоит ли жизнь того, чтобы быть прожитой?

Закрывается входная дверь дома. Два поворота ключа для большей безопасности. Тусклый свет лампочки, освещающий скромное пространство комнаты. Конец пути и долгожданное умиротворение. Можно наконец-то расслабиться, но остаётся незаконченным вопрос о свободе. Усвоены ли пережитые уроки? Является ли везением достижение желанной цели или оно плод мыслей и лишь иллюзия верных решений? Или это избранность живущего, благосклонность к нему мира?

Удача – это когда само мироздание поворачивается к человеку лицом и с трепетом наслаждается его жизнью. Скромной, но самоотверженной. Без желания попасть в будущее ничто живое в принципе и не живёт по-настоящему. Удача не подает с неба, её нужно заслужить, но для этого живущему нужно взять в свои руки то, что происходит с ним, и нести за это всю ответственность. Сделать это нужно добровольно, что означает – свободно. А что есть свобода, как не готовность распорядиться своей жизнью? Это, конечно, не гарантия вечной жизни, но явный выход из тупика первобытного страха, что сковывает. Порой, ценой свободы становится безумие, но сойти с ума необходимо так, чтобы в дальнейшем не заблудиться на своем жизненном пути и не потерять те ориентиры, что ведут по пути жизни не к тлену и забвению, а к чему-то вневременному, что и дальше будет служить делу жизни. Дело жизни ведь не прекращается после перехода пугающей черты. Оно длиться дальше, оно продолжается кем-то другим, как падающие костяшки домино влекут за собой поток причинно-следственных событий. И мы так живём, опираясь на тех кто уже давно ушёл, отсеяв тех, кто попрал свободу и подменил дело жизнь чем-то приземлённым и обыденным, и возвышая тех, кто смотрел вперёд, за горизонт, чтобы сохранить достигнутое и набрать силы для грядущего.

Свобода – это единственный рычаг, чтобы начать владеть собственной жизнью. Отказ от свободы – это не отказ от права добровольного перехода черты, что отделяет жизнь от смерти, а отказ от права распорядится своей жизнью, когда такая нужда появляется. А страх? Ну иногда бывает страшно принять принципиальную позиция… и что? Это смирение даёт какие-то особые гарантии? Этот страх к чему-то обязывает живущего? Мир нельзя перехитрить. Дольше отмеренного прожить не удастся. Откладывать на завтра то, что предстоит сделать сегодня, - такая же наивная мечта. Да и будет ли такая жизнь настоящей жизнью? Каждый должен умереть своей собственной смертью и это и есть свобода – пройти путь, обречённый на смерть, но сделать это так, чтобы от естественного начала и до не менее естественного конца этот конец был следствием решений самого человека. И только таким способом живущий может вызвать после себя волну событий, как брошенный в море камушек тревожит водную гладь, становясь частью морского дна. Да, мы ответственны за то, что происходит в наших головах.

Одиночка

Усталый поезд медленно движется вперёд по старым, покрытым ржавчиной рельсам. Он лениво покачивается в такт своему продвижению. Равномерный стук колес сначала успокаивает, а потом начинает усыплять. Тогда все, кто находится в вагонах, удобно рассевшись по своим местам, забывают о том, что они куда-то едут и что их куда-то везут, отдаваясь во власть бездушному, стремящемуся к чему-то механизму. Такой размеренностью время порабощает живых. Где-то в памяти растворяются имевшее когда-то место начало и неизбежный для всего конец. Так же и все прочие ощущения, тянущиеся своими корнями к истокам своей сущности, теряются на фоне наших повседневных переживаний, что означает переживания подвластные равномерному покачиванию, размеренному существованию в месте, что мы привычно зовём жизнью, забывая истоки своего существования.

В момент забвения в поезде открывает свои глаза другая жизнь, уже лишённая своих корней, освободившаяся от привязки к собственному истоку. Она теряет из виду движущую силу поезда, замечая лишь яркие вспышки событий, то есть собственные усилия, направленные на действия в заранее ограниченном пространстве вагона. Исток же при этом никуда не исчезает. Он погружается в тень, где становится неотличимым от общего фона. Он теряется из вида, становясь серым кардиналом, мистической тайной жизни, что недоступна простому человеку. Вместо истока на передний план выходит воображение, выстраивающее то, что человеку комфортно принимать за реальный мир, что на самом деле спрятан по ту сторону стен вагона.

Чувства легко можно обмануть, погрузив их в ошибочное восприятие. Сотни и тысячи жизней с радостью и гордостью отдавались в жертву какому-нибудь божеству, дарующему дожди в засуху. Сотни тысяч в порыве безумной страсти отдавались в жертву искуплению всевозможных грехов. Миллионы жизней с теми же чувствами отдаются сейчас в жертву цивилизации прогресса и справедливости. Почти каждый живущий и живший по своему заблуждению считал и считает, что живет в мире воцарившегося совершенства или близкого к совершенству, но сложно обмануть наблюдательность и то ощущение, которое она рождает, увидев однажды в скромной щелке сквозь износившиеся и порванные от ветхости шторы на окнах вагона спрятанный за ними мир. На мгновение промелькнувшая перед глазами истина рождает смущение и оторопь, а позже сомнения в собственном понимании бытия, и всё привычное окружающее, так умело выстроенное воображением, начинает разваливаться в такт качке вагона. Именно в этот момент снисходит откровение. В этот момент рождается одиночка.

Он не противостоит миру, погрязшему во лжи и иллюзиях. Он лишь заметил несоответствие реального и привычного, желаемого и фактического, исповедуемого и действительного. Он усмотрел что-то вовне своего представления и что-то потянуло его разобраться с возникшим несоответствием. Он лишь потянулся к правде и эта тяга принесет ему боль и, возможно, когда-нибудь облегчение. Нет, он не сторонится своих попутчиков. Он просто не хочет возвращаться назад к собственной слепоте, которая теперь становится очевидной при взгляде на спокойную и размеренную жизнь, на повседневный быт, на приземленные мечты. Заметив однажды фантомность былых забот, одиночка отдаляется вглубь причин в поисках надежных основ для себя, в поисках опоры и близких ему по духу. Он бежит лишь от тщетности и бессмысленности, от всего пустого и наивного. В этом бегстве он пока ещё одинок.

И вот он, одиночка, тут же оказывается на скромном плоту собственной жизни, гонимый бурным течением реки существования. Он в бегстве от фантомных миражей, от иллюзий и от обмана. Зачем ему это? Такова тяга человека к истине. Возможно, ему бы стоило активнее грести руками или веслами, но он все равно не понимает, в каком направлении ему плыть. Вокруг него лишь покрывающаяся мелкой рябью волн и отражений водная гладь и абсолютно пустой горизонт. Но он чувствует, что уже находится в потоке жизни, сама жизнь несёт его куда-то. Он ощущает это пугающее течение, властвующее над ним. Он замечает разницу между естественным и искусственным. Очередная ли это иллюзия?

Сопротивляться этому потоку бессмысленно, потому что все равно когда-нибудь одиночка окажется слабее течения. И он в любом случае окажется там, куда принесёт его поток. Старая идея свободы выбора оказывается такой же пустой, как пустота окружающего пространства. Стоит ли тогда излишне запутывать свой жизненный путь? Он мог бы направлять свой плот вправо и влево, но он лишён каких-либо ориентиров в этом пустом месте. Ему нужно сначала определить своё место, своё значение и найти желанное направление, а потому ему понятно, что он никогда не покинет эту реку, пока она сама не позволит ему сделать это, приоткрыв где-нибудь на дальних рубежах горизонта такой же пустынный берег. Одиночка остался один на один с силой, что невозможно сломить, и с временем, что укрывает в себе такую далекую, но вездесущую истину об истоке жизни и существования. В этом потоке и в собственном бегстве он может лишь тихо сидеть на своём плоту и смотреть в даль, упираясь глазами в горизонт, скрывающий поджидающее его будущее. Раньше на этом горизонте красивыми образами его развлекало собственное воображение, но теперь горизонт чист, а значит одиночка прозрел. И одним этим актом прозрения он понял больше, чем за всю свою предыдущую жизнь. От него не зависит ничего, кроме его собственного восприятия.

Легким прикосновением дует попутный ветер, скользя по пальцам нежным холодком. Звук плескающихся волн разносится слабым эхом. Всё кажется нереально отстранённым, но это и есть прямой контакт живущего с миром, что не зовёт за собой, но тащит, втягивает в себя. Для того, чтобы преодолеть эту тягу, нужно быть сильнее самого мира, что невозможно любому живущему. Конечно, это не означает тщетность любых попыток борьбы и сопротивления потоку. Борьба и сопротивление вполне уместны, но, как катер, уносимый в шторм мощными силами волн прямиком на скалы, способен сопротивляться им только пока у него достаточно топлива в баке, так и человек способен сопротивляться до тех пор, пока он не ослабнет. Сила – всегда временное явление. И она всегда уместна в определенный момент времени. Здесь и сейчас, если это сейчас настало в этом здесь. Ситуация против желания. Происходящие события против мечты. На этом уровне понимания действуют уже совсем другие законы природы, а потому в своём сопротивлении течению бытия любой живущий всегда надеется на время, то есть на чудо – на скорую смену течения, на внезапно появившийся попутный ветер или на неожиданную помощь со стороны. В этой надежде и проявляется жажда жизни. Задержаться во времени – вот цель любого одиночки, что когда-то узрел несоответствие между воспринимаемым и происходящим и которого в неизвестном направлении несет поток существования. Это не обычный страх смерти, но азарт, любопытство и неравнодушие. И хоть вынужденный поход против усыпляющего течения бытия бессмысленный и обреченный на провал, взгляд одиночки все равно направлен вглубь происходящего, в ту щель, где всё истинное смешивается с чем-то вечно неявным и в каком-то роде мистическим, окутанным загадочностью. Одиночка погружён не просто в своё мышление, но в своё восприятие. Там внешнее смешивается с внутренним, там ощущается целостность, там чувства указывают на истинное, а разум не упрощает окружающее. Там же он ищет забытые истоки, там же он хочет почувствовать корни жизни, что привязали его когда-то к этому месту, там же он надеется обнаружить смысл. Он обращается к неявному и мистическому, к тому сокрытому от его взора, в поисках ориентиров, уже не ради чуда, а ради истины. Истины, которая теперь становится его контактом с самим мирозданием.

Бытие сильнее любого сущего. Одиночкой становится лишь тот, кто понимает это. Только тогда он осмысленно начинает управлять своим плотом, огибая скалы и отмели, удерживая равновесие, отслеживая курс и заботясь о целостности своего плота, но оставаясь при этом в общем для всего сущего потоке, пока он не увидит новых путей, чтобы задержаться дольше случайно отмеренного ему его жизненным путём срока. Он надеется на будущее, на ответы и на то, что когда-нибудь обретет понимание. В этом и заключается его борьба, а иному одиночка не сопротивляется. Он тратит свои силы с оглядкой на окружающее. Возможно, именно тогда он обретает свою настоящую жизнь. Быть одиночкой значит постоянно работать, мыслить и продолжать поиск, даже ощущая всю тщетность своего положения.

Возможно, когда-нибудь случится чудо и плот прибьёт к дикому берегу. Возможно, это даже будет делом рук самого одиночки. Больше он не забудет того ощущения потока, той власти бытия над ним и зависимости жизни от адекватного восприятия мира, что дало ему шанс оказаться здесь и сейчас, но ему этого мало. Он жаждет больше. Он хочет дойти свой путь до конца, предвкушая покой от возникшего когда-то несоответствия, а потому он будет вынужден встать на ноги. Чуть позже утомлённый от скитаний одиночка окажется у входа в джунгли, выйти из которых можно лишь сначала в них заблудившись. В джунглях каждому предстоит познать собственную пугающую хрупкость и научиться жить с этим, преодолевая свой страх, вечный антагонист свободы. Вместо бурлящих потоков реки бытия на него теперь падают светотени и разные звуки. Спереди и сзади его будет ждать что-то неизвестное, но потенциально опасное. Тогда же, возможно, он вступит в свою первую схватку за жизнь, но не с тем, чтобы победить в заранее проигрышной игре, а с тем, чтобы отстоять свой шанс на продолжение своего жизненного пути. Это то же самое сопротивление бытию, но одиночка, познавший тайну, обязательно будет оплакивать павших, что боролись с ним и за его счет за жизнь. Это обязательное условие, ибо в мире вынужденной конкуренции путь вперед проходит не по ступеням эволюции и развития, а по костям павших за дело жизни. Это жестокий мир и в нём важно не потерять своей чистоты.

Где-то в джунглях выстроены затерявшиеся города, противостоящие миру. Мощные фундаменты, стены и башни укрывают внутри хрупких созданий, что прошли адский путь на выживание и, поняв, что дальше так жить невозможно, теперь жаждут спокойствия. За этими бетонными укреплениями, противостоящими хаосу, ураганам и вьюгам, время замедляет свой ход, погружая живущих в равномерную суету города, что так же, как бытие, требует себе жертв. Город требует внимания и заботы от укрывшихся в нем. Он обещает безопасность, устойчивость, а потому нуждается в тех, кто отдаст себя во благо этой устойчивости. Тогда внутри него выстраивается своя иерархия, своя система, уклад и каждый начинает исполнять свою роль. Такие роли для живущего и есть блуждание. Они, как в сон, погружают в себя и подменяют собой всё настоящее, становясь новым пленом живущего. Закономерный итог победы над течением бытия становится сделкой с совестью – очередным забвением истока в пучине социальных забот. Бытие все равно пожнёт свои плоды, но живущему предстоит теперь думать о городе и о долге перед ним, а не о своём жизненном пути. Взор его опять притупляется и затуманивается разворачивающимся перед ним социальным спектаклем. Так в жизнь вторгается социальный хаос, что подменяет естественное чем-то искусственным. Так очередной раз теряется свобода. Вместо бескрайнего горизонта живущий видит лишь серые невзрачные высотки. Истинный одиночка не впишется в такой порядок вещей. Он ищет не комфорта, а истины. Блуждая по джунглям или тесным улицам, он осознаёт подмену и начинает хотеть не спокойствия, а власти над своей жизнью, а для этого ему нужно знание.

В бегстве от иллюзий, привнесённых размеренным течением бытия и городской суетой, одиночка старается вырваться из оков подмены понятий, но из города нет простого выхода. В нем всё движется по проложенным окружным и запутанным улицам. Живущий блуждает там, как в тумане, начиная свой новый день как будто с чистого листа, но всегда всё одно и то же. Утро-день-вечер-ночь. Сценарии и роли как бы ни отличались друг от друга, все суть одного и того же потерянного блуждания живущих по своему жизненному пути. Исток существования все равно остаётся сокрытым, но уже не за плотными шторами вагона-ресторана, а где-то между ролями и сущностями, сценариями и смыслами, делами и искренними мечтами. Истина оказалась расколотой на части и каждый носит в себе лишь частичку, смешенную красиво искаженной реальностью. Живущие оказались заперты в лабиринте существования и времени, их поработила повседневность, но одиночка тонко чувствует эту скрытую ограниченность. Он хочет выйти за пределы, отмеренные ему его местом, как когда-то он вырвался из иллюзии покоя, усыплённый размеренным движением поезда существования вперед во времени. Выходом оказывается лишь новое бегство, лестница вверх. Лестница туда, где силы забвения не смогут дотянуться до живущего. Подняться выше – вот ключ к спасению из лабиринта привычного существования, чтобы столкнуться там с риском упасть в бездну.

Таков жизненный путь одиночки. Так он окончательно обретает себя, желая лишь свободы и истины. Так рождается его-собственное уникальное и индивидуальное мировосприятие. Оно не собрано из слухов, мифов и нравоучений. Оно выстрадано прямым контактом с миром, пережито личным опытом. Пройдя этот путь, одиночка обретает свою собственную жизнь. Ту, для которой он был рождён. Она не размыта наивными фантазиями и пустыми объяснениями, долгом и обязательствами, требованиями и тиранией общества. Она лежит прямо перед ним, на его руках, на его кончиках пальцев, перед его глазами, прямо перед его взором. Поэтому он и одиночка. Он не смешивает личное с общепринятым. Он опирается только на своё чувство, что было взбудоражено контактом с миром. Поэтому он и не стремиться к людям. Он другой, он живёт по другим правилам, но он все же по-настоящему одинок, пока не встретит свою любовь.

«Встретить любовь» на таком труднопроходимом от риска сорваться в пропасть лжи и иллюзий жизненном пути не связано с какими-то силами биологического, социального, культурного или мистического толка. Любовь – это не простая биологическая потребность, общественный долг или идея, засевшая где-то в разуме или сердца, или нечто иное, связанное узами чего-то неисповедимого. Любовь – это встреча того, кто проходит схожий путь, а потому понимает тяжесть этого пути, а потому принимает одиночку со всеми его сомнениями и растерянностью. Любовь – это повстречать того, кто составит компанию, кто станет попутчиком, кто сможет принять. Тот, с кем будет радостно проходить свой сложный жизненный путь от слепого живущего до просветленного и этим обреченного на вечные скитания владельца собственной жизни.