Некрономикон. Аль Азиф или шёпот ночных демонов. Повесть (глава) 6

Некрономикон. Аль Азиф или шёпот ночных демонов. Повесть (глава) 6, часть 1

Повесть 6

Ньярлаат-Тот

По дороге в Дамаск я встретил много своих старых знакомых по военной службе, прошедших со мной многие сражения, повидавших и перенёсших не меньше, чем я. Все они по разным причинам оставили службу и, каждый – на свой лад, устраивались в мирной жизни. Некоторым из них, кому почему-либо не удалось обустроиться, влачившим скудное существование, я рассказал о селении на берегу Евфрата, жители которого были бы рады принять в свою общину бывалых воинов, всячески поддержав их, в обмен на защиту и обучение боевому искусству. Тем, кто проявил интерес и готовность начать новую жизнь на новом месте среди мирных и дружелюбных людей, я предложил отправиться со мной. За весь путь их набралось более трёх десятков человек. По прибытии в Дамаск я дал каждому из них немного денег на дорогу и обустройство, и посоветовал отправиться туда не всем вместе, а небольшими группами, чтобы не напугать кротких жителей. Одному из них, почтенному и благородному воину, оставившему военное ремесло из-за увечья, я вручил письмо, написанное мною главе поселения, и фирман о покупке земли, на которой оно располагалось, а также – небольшое пожертвование на общие нужды.

Шестерым же из числа тех, кому я доверял больше всего, я предложил стать моими спутниками в предстоящем путешествии. Я прекрасно понимал, что одному такое путешествие не осилить, а доверяться незнакомым людям, да ещё – в чужих землях – было просто недопустимо. Те же, кого я выбрал, прошли со мной бок о бок многие дороги, испытания и лишения. Мы с честью вышли из многих битв, не раз выручая друг друга и делясь последним. А уж сколько раз мы вместе смотрели в лицо Смерти, никто уже и не взялся бы сосчитать. Все они были молоды, грезили приключениями и жаждали полнокровной жизни, и у всех у них она, так или иначе, не складывалась. Я красочно поведал им о своих недавних приключениях, разумеется, опуская моменты, в которые трудно было поверить, увлёкши их, тем самым, романтикой Неведомого. И, конечно же, пообещал им щедрого вознаграждения всех трудов. Все они с вожделением приняли моё предложение, выразив готовность следовать за мной навстречу чему угодно в роли телохранителей, слуг и помощников. Я же выразил им желание видеть в них верных товарищей, совершенно равных мне во всём, таких, какими мы были когда-то. На том мы и порешили.

В Дамаске мы провели некоторое время в подготовке к путешествию и сборах того необходимого, что нужно было взять с собой сразу. Остальное мы рассчитывали приобрести уже на месте. А чтобы сберечь время, мы решили как можно большую часть пути пройти по воде. Я тщательно изучил карты тех мест и расспросил многих, бывавших в тех краях, так что достаточно хорошо представлял себе и саму местность, и путь к ней. Наконец, завершив приготовления и сборы, мы отправились в путь, который, как и в былые времена, не был для нас длинным благодаря множеству историй и воспоминаний. Доехав до Бейрута, мы сели на корабль, направлявшийся в Магриб с заходом в Александрию. Я полюбил море с первого своего плавания, и любое новое свидание с ним доставляло мне несказанное удовольствие. Поэтому я взошёл на палубу с радостью и вожделением, вспоминая свои старые впечатления и предвкушая новые. Спутники же мои, ещё никогда не плававшие по морю, сделали это с явным страхом, который, однако, уступал по силе любопытству и жажде Нового. А после первого же дня плавания страх бесследно пропал, уступив место восторгу и упоению. Мои товарищи только тем и занимались, что бегали от борта к борту, глядя во все глаза на далёкие берега, причудливые волны и загадочных морских обитателей, иногда показывавшихся из воды. Ночью же они, словно зачарованные, подолгу любовались окутывавшей корабль Звёздной Бездной. Эта картина для них также была совершенно новой, ибо на земле окунуться в неё с такой полнотой было невозможно. Она, несомненно, навевала на них какие-то свои грёзы, но им, разумеется, не дано было почувствовать того, что чувствовал при этом я. Передо мной неизменно вставали те самые воспоминания, наполняя меня непреодолимым желанием пройти тот путь, который тогда указали мне Они, а, пройдя его, отправиться по их стопам дальше… Эти мысли всякий раз пугали меня: ведь «пойти дальше», в этом случае, означало, здраво рассуждая, «пойти в никуда». Но, несмотря на все здравые рассуждения, это желание всякий раз возвращалось вместе с воспоминаниями, и, в какой-то момент, я вдруг начал грезить, что это возможно, стоит лишь отыскать их следы.

Благополучно добравшись до Александрии и получив от этого плавания большое удовольствие, мы наняли небольшой парусник, на котором сразу же, лишь закупив кое-что необходимое, отправились вверх по легендарному Нилу. Он, однако, со своей мутной водой и унылыми берегами не произвёл на нас большого впечатления по сравнению с морем, если не считать его огромной ширины. Любоваться здесь было нечем, и четыре дня плавания до нужного нам места тянулись бесконечно долго. Моряки подтвердили мои сведения о том, что великий город уже много десятилетий как покинут жителями, пребывая в пустоте и безмолвии, и постепенно разрушаясь. Его иногда посещают искатели древних сокровищ, но, насколько им известно, совершенно впустую, так как всё, что можно было там найти, найдено давным-давно. О существовании же подземелий им не было известно, однако, по их словам, о городе существует немало легенд и невероятных историй, многие из которых люди рассказывают с большой неохотой и далеко не всем. Вообще, они, под конец, посоветовали нам, несмотря на радушие и миролюбие местных жителей, быть настороже, толком не объяснив, почему.

Высадившись на берег в нужном месте, мы в ближайшем поселении наняли проводника и верблюдов, а также запаслись продовольствием и всем, чего нам ещё не доставало. На наши расспросы местные жители отвечали весьма охотно, ярко расписывая всё, что интересного там можно было встретить. При этом все они предупреждали нас, что искать там какие-либо ценности бесполезно, так как оттуда уже давно унесено всё, что можно было унести, и можно лишь любоваться тем, чего унести нельзя. Узнав, что нас интересуют древние письмена, они заверяли, что этого добра там превеликое множество, особенно – в захоронениях древних царей, находящихся в окрестностях города. В ответ же на вопросы о подземной его части выражали полное недоумение, однако, с примесью настороженности и страха. И было в этих ответах что-то подозрительное: в них ясно чувствовалась недосказанность, люди явно что-то скрывали, словно чего-то или кого-то боясь. К моему удовольствию, эта скрытность раззадорила моих спутников и разожгла их интерес, даже, несмотря на мои предупреждения о том, что здесь таинственность, как нигде, может быть сопряжена с опасностями. Кроме этого, она явилась подтверждением того, что мы идём по верному пути. Осталось лишь нащупать его продолжение, но стало совершенно ясно, что на помощь местных жителей в этом рассчитывать не приходится.

Решив попытать счастья самостоятельно, мы отправились в город. Два дня мы бродили по нему, любуясь постройками и изваяниями, среди которых были и порядком разрушенные, и хорошо сохранившиеся. Все они были очень интересны, но для наших поисков никакой ценности не представляли, как и письмена на них, то и дело нам попадавшиеся. Я уже начал, было, беспокоиться, хотя в запасе у нас ещё оставались пресловутые захоронения. Но на третий день к нам подошёл нищий старик, которого мы видели в деревне. Осведомившись, правда ли, что мы ищем Большое Подземелье, он пообещал за несколько серебряных монет рассказать нам то, что он знает о нём, хотя знает он совсем немного. А также может указать входы в него, которые, однако, уже многие времена, как завалены камнями, и попасть в них невозможно.

Мы сытно накормили его и отсыпали ему серебра полный мешочек из-под перца, так как от кошелька и золотых монет он отказался, сказав, что они сразу же привлекут злые взгляды. Он повёл нас на самую окраину города к развалинам большого и, похоже, богатого дома, где на обширной открытой площадке было сооружено что-то вроде купальни. Она имела правильную круглую форму, пятнадцать шагов в поперечнике и глубину в рост человека. Дно и стены были выложены очень плотно пригнанными плитками полированного камня, во многих местах повреждёнными временем. В углах воображаемого, лежащего на дне, квадрата, у самых стен имелось по углублению ещё почти в рост человека, в которые дно уходило под наклоном. Похоже, они были устроены для стока воды. Однако об их устройстве можно было судить лишь по двум, так как два других были скрыты каменными завалами.

– Здесь, под одной из этих куч, находится вход, – промолвил старик. – Но под какой, мне не известно. Их ещё много, я покажу вам те, которые знаю, а вы уж выберете из них наиболее удобный для себя.

Услышав эти слова, я понял, что завалы, под которыми они скрыты, видимо, не безнадёжны, хотя те, перед которыми мы сейчас стояли, выглядели весьма внушительно. Сказав это, старик двинулся дальше. Он водил нас по окраинам три дня, время от времени, указывая на нагромождения обломков плит, балок и просто глыб, скрывавших, по его словам, входы в Про́клятый город, погружённый на глубину в двадцать раз больше человеческого роста. Все они располагались в обширных углублениях, либо входивших в архитектурные комплексы, либо являвшихся заглублёнными частями построек, либо – в естественных понижениях уровня грунта, либо у подножия высоких фундаментов. Словом, вариантов их расположения было столько, сколько было их самих. Что они собой представляли, оставалось загадкой, ибо завалы были настолько большими и плотными, что скрывали их полностью. Причём, выглядели они так, будто их не просто нагромождали, а искусно укладывали, перекрывая куски друг другом и тщательно заполняя пустоты, отчего разборка их представлялась совершенно невозможной. Похоже, целью тех, кто это делал, было – замуровать их наглухо и навечно. Судя же по величине и системе укладки завалов, входы эти были достаточно большими, и ширина их почти везде значительно превосходила высоту. О невозможности добраться до них говорило и то, что все они были покрыты слоем пыли, песка и других наносов, а на многих даже росли различные растения. Становилось ясно, что завалы были сложены очень давно, успели слежаться, и расшевелить их теперь будет трудно.

– Похоже, что город, в который ведут эти входы, проклят основательно, – сказал я, когда мы обошли их все. – Но что же это за проклятие, кто и за что его наложил? Ты обещал что-то рассказать о нём. Думаю, время пришло.

– Я родился и вырос в этих краях, – начал старик. – Мальчишкой я слушал рассказы таких же стариков, как я теперь. Они пересказывали легенды, также услышанные ими когда-то, и тех времён, в которые они возникли, даже тогда никто уже не помнил. В те времена верхний город был истинно великой и великолепной столицей государства, которым правили посланцы каких-то древних богов. Правителей сменилось очень много, ибо те времена текли бесконечно. Самые могущественные из них, как раз, и воздвигли себе для перехода в иной мир те грандиозные сооружения, которые находятся недалеко отсюда. Государство под их владычеством и покровительством их богов пребывало в могуществе и процветании. Однако их боги за посылаемую благодать требовали высокую цену. Они не довольствовались даже самыми усердными молитвами, им нужны были жертвы: кому-то хватало зерна, фруктов и чистой воды, кто-то предпочитал нежное мясо животных, а кто-то не признавал ничего, кроме человеческой крови. Эти боги требовали безоговорочного послушания, не прощая даже ничтожных грехов, ропота и отступничества, повелевая своим посланцам-царям жестоко карать ослушников. Цари же, правя от имени богов, были наделены божественной властью над всеми жителями государства, которые являлись, по сути, их рабами. И лишь жрецы занимали особое положение, так как именно и только они могли говорить с богами, донося до них восхваления царей и сообщая царям их волю. Основой власти богов и царей, а также основой могущества и процветания государства был страх перед божественным и царским гневом, беспощадно каравшим любое ослушание. Поэтому все, от самых высоких вельмож до самых низких простолюдинов, проявляли невероятное усердие в исполнении своих обязанностей и воли Высших.

В честь богов в столице и других городах были воздвигнуты многочисленные величественные храмы, в которых жрецы и повелители правили роскошные службы и обряды, совершали жертвоприношения. Сами боги никогда не представали перед людьми, поэтому все обращения к ним осуществлялись через обращения к их изображениям в виде статуй, изваянных по описаниям жрецов, которые, уж наверняка, знали их облик. Выглядели они почти одинаково: человеческое тело венчала голова какого-нибудь животного, причём область владычества каждого из них никак не была связана с этим животным, его повадками или какими-то особенностями. Но, по крайней мере, их облик был понятен всем людям, и они легко его принимали. Общим же у них было то, что все они были подвластны солнцу, превозносили его и взывали к нему в своих обращениях, упивались даруемой им благодатью. Лики всех богов были озарены и освящены его животворным светом, и все они были неразрывно связаны с ним.

Но пришло время, когда что-то изменилось. То ли некоторые из богов изменили своим привычкам, то ли к ним прибавились новые. Ибо часть служб и обрядов стали перемешаться под землю. Для этого в городе началось строительство подземных сооружений. Но происходило это весьма странным образом: все работы велись лишь под покровом ночи, словно их пытались скрыть от чьих-то глаз, хотя скрыть такие грандиозные работы было просто невозможно. Днём шла лишь подготовка к ним: подвозились материалы, инструмент и еда для работников, отвозилась вынутая земля. Работники же в это время отдыхали. А с наступлением ночи люди торопливо приступали к работам, стараясь до рассвета успеть сделать как можно больше.

Сначала на окраине города в большом естественном понижении грунта была вырыта обширная пещера. Своды и стены её сразу, прочно и тщательно, укреплялись огромными плитами и столбами. Когда её площадь стала достаточной, чтобы вместить необходимое количество работников и строительных приспособлений, работы внутри неё стали вестись без перерыва ночью и днём. Днём прерывались лишь работы под открытым небом: вывоз из пещеры земли и внос в неё материалов. Жители города и окрестных селений были очень удивлены и недоумевали, проявляя живое любопытство. Они начали, было, собираться толпами у места строительства, даже пытаясь расспрашивать работников и надсмотрщиков. Но царские глашатаи, являвшиеся в сопровождении внушительных отрядов стражи, очень быстро донесли до них повеление не видеть того, что здесь происходит, не слышать того, что об этом рассказывают, ни с кем не говорить и самим не думать об этом, и не пытаться ничего понять. Кроме того, было повелено вблизи этого места больше не появляться и вообще вести себя так, будто вовсе ничего не происходит. Разумеется, было, как обычно, добавлено, что любые ослушания этого повеления будут караться самым жестоким образом, вплоть до смерти. Конечно, этот запрет не мог умерить людское любопытство и воспрепятствовать подглядыванию, подслушиванию и тайным повсеместным обсуждениям увиденного и услышанного. Он лишь способствовал рождению и расползанию самых невероятных слухов, породивших впоследствии множество легенд. Однако они, не получая подтверждения, скоро надоели и затихли сами собой. Таинственное же строительство продолжалось изо дня в день, из года в год. Уже умерли от старости те, при ком оно началось, а оно всё продолжалось, приобретая всё больший размах, которого, однако, не было видно сверху. Внутри же продолжалось удлинение и углубление пещеры, которая, достигнув под плавным уклоном определённой глубины, пошла горизонтально, став уже галереей. Она была весьма широкой, временами ещё более расширяясь и образуя большие залы. От неё, то и дело, отходили боковые, изгибаясь и пересекаясь друг с дружкой, образуя сложный лабиринт. Некоторые из них, в конце концов, выходили на поверхность, другие заканчивались тупиками или приводили в какие-либо помещения. В стенах имелось множество камер и ниш самых разных размеров и форм. Высота коридоров и помещений также была самой различной: в одних до свода не доставал даже свет факела, в другие же можно было проникнуть, лишь сильно согнувшись. Некоторые располагались выше основного уровня, и к ним вели, порой многочисленные, каменные ступени. Уровни галерей и коридоров также были различны. Кроме возвышений, имелись также углубления, иногда столь глубокие, что казались бездонными провалами, другие же поражали своей необъятной обширностью. Всё это многообразие неуклонно разрасталось вширь, постепенно приобретая очертания настоящего города. Стены вновь прорытых помещений и участков галерей сразу же выкладывались каменными плитами, на пол укладывались широкие и массивные фундаментные блоки, на которые устанавливались столбы и колонны для опоры сводов огромных размеров, форма которых явно отражала какие-то особые прочностные свойства. Всё это было сделано из очень прочного камня, а поверхности были тщательно выглажены. Плиты облицовки укладывались одна к другой настолько ровно, что стены и полы на всём своём протяжении не имели даже малейших перепадов или отклонений от одной линии. Для более прочного соединения между собой и препятствования в дальнейшем смещению, и силовые, и облицовочные элементы имели замысловатые углубления и выступы, точно подходящие друг к другу. А подгонялись плиты одна к другой так плотно, что между ними не просачивалась даже вода, которой земля на такой глубине была пропитана весьма значительно. Многие помещения, камеры и коридоры закрывались каменными дверями на тщательно отполированных шарнирах, которые, снабжённые сложной системой смазки, обеспечивали им плавное и бесшумное движение. Эти двери обычно имели хитроумные запоры и были столь искусно замаскированы под общий фон, что, не зная расположения, найти их было совершенно невозможно. Трудно было себе представить, сколько твёрдого камня, которого в этих землях было не так уж много, да ещё – таких размеров, доставлялось сюда для всего этого.

Кроме того, здесь была устроена какая-то сложная и таинственная система освежения и, хоть небольшого, но, всё же, подогрева воздуха. Она была основана на многократных перепадах тепла и холода в воздухе, заставляя его двигаться по проходам, постоянно поступая снаружи. Источником тепла для этого служило палящее на поверхности солнце, а холода – естественный холод подземелья. Но самой непостижимой принадлежностью этого колоссального сооружения была система его освещения! Источником света в ней был, опять-таки, солнечный свет, поступавший с поверхности через узкие вертикальные шахты, полированные стенки которых были покрыты каким-то особым составом. Внутри же находилось несколько выпуклых и вогнутых дисков, выточенных из больших кристаллов драгоценного, совершенно прозрачного кварца и тщательно отшлифованных алмазной пылью. Спустившись по такой шахте, свет попадал в хитроумное механическое устройство, состоящее из кварцевых дисков и превосходных зеркал из тончайшего слоя серебра. Эти диски и зеркала также были выпуклыми и вогнутыми, и могли по-всякому двигаться и поворачиваться. Несколько таких устройств, поставленных на расстоянии, но с условием прямой видимости между двумя соседними, могли передавать неослабевающий луч света очень далеко по сложному пути с несколькими поворотами и перепадами уровня. Любое из этих устройств могло либо освещать некоторое окружающее пространство рассеянным светом, либо посылать яркий луч в любой его уголок. Кроме того, для освещения служили также особые сосуды из кварца, наполненные загадочным белым порошком. Стоило в течение дня подержать их на солнце или под выходом световой шахты, они сами начинали испускать ровный, приятный для глаза и достаточно яркий свет, который не тускнел почти неделю. Наружные отверстия шахт были спрятаны и замаскированы в постройках и различных архитектурных сооружениях, воздвигавшихся на поверхности одновременно с прокладкой стволов.

Не было конца перечислению чудес Подземелья. Огромные движущиеся платформы, движимые силой одного человека. Наблюдательные устройства, позволявшие видеть и слышать, что происходит в различных его уголках и на поверхности. Склады продовольствия, которое не портилось, казалось, бесконечное время. Исцеляющие или, наоборот, убивающие свойства воздуха некоторых помещений. Особенно же удивительные превращения претерпевали там звуки, издаваемые в особых местах. Человеческий голос или звучание специальных инструментов могли превращаться либо в совершенно жуткие по силе и высоте звуки, режущие или содрогающие всё тело, либо в вообще неописуемые явления. Могли, словно гигантский молот, наносить размозжающие плоть удары, либо пронизывать её тысячами тончайших игл и лезвий, превращая в полужидкое месиво. Могли растекаться по телу невыносимой болью, могли за несколько мгновений лишить разума или просто вызвать смерть без всяких видимых причин. Причём, это их действие могло проявляться совсем не там, где они рождались.

Но, казалось, бо́льшую часть Подземелья занимали огромные залы, предназначенные для содержания большого количества людей. Высота их сводов позволяла устроить в них несколько уровней с перекрытиями из обширных, ребристых снизу, плит, опиравшихся на множество колонн, стоящих рядами по всему залу. В них, несмотря на огромное пространство, было значительно теплее и имелось некоторое убранство. Так, например, между колоннами ровными рядами располагались ложа из пористого камня, лежать на которых даже без всякой подстилки было не холодно. Вдоль стен были устроены длинные двухъярусные желоба, по которым текла вода из подземных родников. Верхний использовался для питья, а нижний – для смывания нечистот. Освещение также было достаточным, чтобы разглядеть самое необходимое. Сырости совсем не ощущалось, воздух был вполне пригоден для дыхания. После того, как был построен первый такой зал, в нём содержались многочисленные работники.

Для работ использовали как рабов, так и свободных людей со всей страны. Их нанимали, обещая щедрое вознаграждение и хорошие условия труда. Условия, и правда, были неплохими, но все, кто попадал туда, теряли свою свободу, становясь вечными пленниками Подземелья. За все долгие времена, в течение которых велись работы, оттуда не вышел никто из них. Вербовка новых происходила постоянно, те же, чьи силы иссякли, исчезали бесследно. Когда люди поняли это, поняли, что были жестоко обмануты и завлечены в ловушку, они пытались бунтовать и поднимать восстания. Но все их попытки закончились ничем, кроме бессмысленной крови. Тогда работники, которые теперь все стали рабами, решили, хотя бы, предостеречь других от попадания в эти сети. Они договорились с мастерами, которым иногда разрешалось под охраной выходить на поверхность, о том, чтобы те передавали свободным людям послания от них. Мастера, которые к тому времени также поняли свою участь, поддержали эту идею. И, хотя они сами, выходя из Подземелья, находились под неусыпным наблюдением, им удалось наладить связь с простыми людьми, которые также могли попасться в эту западню. Было придумано несколько способов доставлять на поверхность послания, написанные на каменных пластинках. Самым простым и верным из них было закапывание пластинок в землю, вывозимую из Подземелья и ссыпаемую в отвал, расположенный довольно далеко от него. Отвал этот никем не охранялся, к тому же, людям было разрешено брать эту землю для своих нужд. Обречённые невольники, а также те, кто хотел избежать этой участи, были полны ненависти к тем, кто затеял это ужасное дело, и поэтому среди них не могло быть предателей. Весь путь посланий от написания до прочтения был тщательно продуман и хранился в глубокой тайне. Все, кто участвовал в нём, действовали с крайней осторожностью, разными хитростями обманывая внимание охраны и надсмотрщиков. Сами же послания после первого прочтения разбивались в мелкие осколки, а их содержание передавалось уже устно. Так продолжалось в течение нескольких поколений, почти до самого окончания строительства. Именно таким образом люди и узнали о том, что там происходило, а главное, об устройстве Подземелья и обо всех его диковинах. Мастера-строители, механики и даже мудрецы были поражены, услышав о них, ибо многие из них были поистине чудесами, невиданными и неслыханными, до сих пор неизвестными людям. Придумать такое, на их взгляд, было невозможно, и объяснить это можно было не иначе как подсказкой богов. Да и сама идея создания этого грандиозного кошмара непонятного назначения могла принадлежать только им. А раз так, то оно не могло быть ничем иным как храмом. Это объяснение вполне устроило людей, и они, не переставая восторгаться чудесами этого зловещего храма, перестали задумываться над ними.

Однако странный запрет упоминать и думать о нём продолжал действовать, и властители неустанно напоминали об этом, грозя суровой карой за нарушение. При этом они делали не менее странные заявления, что не только не причастны к его созданию, но даже ничего не знают о нём. Эти заявления, разумеется, вызывали лишь недоумение да скрытые улыбки, ибо поверить им было просто смешно. Ведь такое грандиозное строительство просто не могло происходить без их повеления или, хотя бы, разрешения, и уж тем более, без их ведома. Создавалось впечатление, что они хотят скрыть его от кого-то или, по крайней мере, скрыть от кого-то свою к нему причастность. Но от кого им, великим властителям и посланцам богов, понадобилось что-то скрывать? Ведь не от простых же людей, которые находились всецело в их власти? И уж, во всяком случае, не от богов, ибо все свои деяния они совершали от их имени. Не могли же они делать что-то помимо, а тем более, вопреки воле богов? Словом, это их поведение было настолько странным, что люди, никогда не допускавшие даже мысли об обсуждении деяний своих повелителей, стали задаваться такими вопросами.

Наконец, судя по прекращению подвоза материалов, строительство было завершено. Люди, которым теперь больше не угрожало быть навечно загнанными под землю, вздохнули свободно. Их совершенно не интересовало, что же находится там, и для чего всё это было нужно, они были рады забыть обо всём этом. Однако, совершенно неожиданно, на них, простых людей по всей стране, обрушилась другая напасть. Правители стали сильно ужесточать законы, особенно – об уплате всевозможных податей и налогов. Должников, а также нарушивших другие законы, теперь, как никогда раньше, беспощадно забирали в рабство.

Но этим дело не ограничилось. В стране началась спешная и повсеместная подготовка к войне. Мужчин подходящего возраста набирали в войско в огромных количествах, порой забирая насильно, при этом обещая, однако, щедрую плату. Набранных воинов обучали невиданным ранее, изощрённым и удивительно жестоким приёмам боя, и вооружали новым, особо приспособленным для лучшего поражения, оружием. Вся эта подготовка проводилась, как никогда, тщательно и продолжалась несколько лет. Воинам, и в самом деле, хорошо платили, а условия их жизни в военных лагерях были гораздо лучше, чем раньше. Однако на других простых людей при этом легли дополнительные тяготы и поборы. Словом, вся страна теперь работала на предстоящую войну, которая, судя по размаху подготовки, обещала быть обширной и продолжительной.

И вот настал день, когда многочисленные, хорошо вооружённые и прекрасно обученные войска вышли за границы государства и вторглись почти во все окружающие земли. Соседи были ошеломлены сокрушительным натиском и виртуозным боевым искусством египтян. Поэтому никто не смог оказать сколь-нибудь значительного сопротивления. Крепости падали одна за другой, целые армии сдавались в плен, правители в ужасе покорялись великому завоевателю. Однако правивший тогда фараон, к всеобщему удивлению, не стал притязать на владычество фактически завоёванными государствами. Захватив неслыханно богатую добычу и угнав с собой несметное число пленных, опустошив, тем самым, огромные территории, войска вернулись в Египет. Казалось, великие города и дворцы их правителей, получивших такое богатство, засияют теперь непревзойдённым блеском. Но, к большому своему изумлению и разочарованию, придворные вельможи, наместники, чиновники и городская знать получили лишь ничтожную часть захваченных трофеев и почти не получили рабов. Последнее обстоятельство было особенно удивительным, ибо пленных было захвачено такое множество, что, казалось, целью этих походов были именно они. Фараон лично распределял добычу, и это необычное распределение вызывало всеобщее глубокое изумление, а у многих – и недовольство. Не менее удивительным было и то, что наиболее приближённые к нему вельможи, в большинстве, как обычно, его родственники, а также – небольшая группа верховных жрецов, тоже не получившие почти ничего, горячо и единодушно его поддерживали. Почти все трофеи были розданы воинам, участвовавшим в этих походах. Щедрую помощь получили также семьи погибших. Пленные же были согнаны в окрестности столицы, где их разместили в наскоро обустроенных поселениях под усиленной охраной, с весьма неплохими условиями содержания.

Люди продолжали недоумевать и теряться в догадках о предназначении пленных, как вдруг произошло то, чего никто никак не ожидал. Из одного из поселений вывели несколько тысяч человек, и, к ужасу окрестных крестьян, пригнали на окраину столицы к самому большому входу в Подземелье. Там уже находился большой отряд воинов, выстроившись в несколько рядов по обе стороны от входа. Когда первые ряды пленных, пройдя между ними, подошли к самому входу, из маленькой ниши в камне, словно выйдя из стены, появился жрец. Повернувшись к воротам и воздев руки к небу, он произнёс что-то длинное, витиеватое и совершенно непонятное. Массивные створки из цельных каменных плит, много лет закрытые наглухо, с негромким шумом разомкнулись, обнажив хитроумные запорные конструкции, и стали разъезжаться в стороны, исчезая в каменной толще. Воины опустили копья, направив их на пленных, а стоявшие в задних рядах приготовили луки. Охранники подали знак, и толпа ошеломлённых пленников обречённо двинулась вперёд, исчезая во тьме зловещего проёма, и вскоре скрылась в нём. Отряд воинов, чётко перестраиваясь, вошёл следом. Последним в него нырнул жрец, после чего плиты, выйдя из стен, сомкнулись, словно гигантские челюсти, проглотив эту огромную толпу людей, как ни в чём не бывало.

Вслед за этим событием, с промежутками в несколько недель, пленных из всех поселений поочерёдно через несколько больших входов стали перегонять в Подземелье. Их место в поселениях занимали рабы, которые уже не годились для работ, а также попавшие в рабство за долги и преступления. Однако и они пробыли там недолго. Их постигла та же таинственная и ужасная участь: всех их бесследно поглотили бездонные и ненасытные, выдыхающие могильный холод, пасти чудовищного, порождённого явно не человеческим разумом, Подземелья.

А вскоре после того, как первые несчастные исчезли в его недрах, в городе и его окрестностях стали происходить ещё более непонятные и наполняющие души ужасом явления. Сначала, в одну из ночей, которая была особенно душной и тревожной для с трудом засыпавших людей, далеко в пустыне к юго-западу от города вдруг вспыхнуло, разлившись на полнеба, и горело до самого утра ослепительное зарево. Тогда кто-то вспомнил, что в одном из посланий работников, строивших Подземелье, говорилось о широком и очень длинном подземном ходе, проложенном на большой глубине именно в том направлении. А спустя ещё некоторое время, уже в само́м городе через промежутки времени примерно в месяц, по ночам стало появляться призрачное сияние, исходившее, казалось, прямо из земли. Оно охватывало весь город и его ближайшие окрестности. Его испускало всё: земля, вода, стены домов и другие сооружения. Выглядело оно настолько необычно, что его невозможно было описать. Оно не имело никакого цвета, оно было совершенно прозрачным, но, в то же время, прекрасно видимым. Оно ничего не освещало, но, в то же время, несмотря на темноту, в нём были прекрасно видны все предметы, ибо оно совершенно чётко очерчивало и оттеняло их, отчего каждый из них неестественно ярко выделялся на фоне других. Эта картина, в целом, была настолько чужда глазу, что очень быстро утомляла его и вызывала мучительное чувство подступающего безумия. Поэтому люди в такие ночи старались без крайней нужды не выходить из домов, так как в них сияние почти не проникало. Но они не были защитой от необъяснимого чувства тревоги, беспокойства и ещё чего-то неописуемо мучительного, что невозможно было выразить словами. В такие ночи никто в городе не мог спать, все лишь безмолвно молили богов скорее послать им утро, которое рассеивало ужасные наваждения. Наутро люди чувствовали себя измученными и опустошёнными, совершенно не способными на какую-либо работу, а некоторые просто не доживали до него, умирая непонятно от чего. Оказавшиеся же в это время на улице нередко рассказывали, что слышали едва различимые, но ужасающие звуки, напоминавшие вопли многих тысяч голосов, наполненные невыносимым страданием и отчаянием. Эти звуки, в сочетании с режущими глаза иллюзиями, сами причиняли невероятные мучения, которые выносили далеко не все. И никого не удивляли многочисленные убийства и самоубийства, порой, массовые, совершаемые в такие ночи.

Но всё это не шло ни в какое сравнение с тем, что на улицах города вдруг стали появляться невиданные чудовища. Их совершенно ужасный облик сочетал в себе облик изуродованных людей и различных животных, людей и чего-то невообразимого, или же был не похож вообще ни на что. Общим же у всех у них было то, что они были словно обожжены или обварены кипятком. По ночам они, вылезая неизвестно откуда, передвигались по городу, днём же прятались в различные укрытия, из которых появлялись, лишь, будучи вспугнутыми. Такие появления вызывали у оказавшихся рядом людей оцепеняющий испуг и непреодолимую панику, а нередко – смерть от разрыва сердца или безумие. Людей охватил страх, ибо они сочли всё это ничем иным как приближением Конца Света. Но, после того как чудовища стали попадаться мёртвыми, а тем более, после того как стражники убили несколько из них, люди поняли, что это – вовсе не Кара Небесная, и с ними можно бороться. Властитель, в свою очередь, поспешил объявить, что боги не имеют к этим существам никакого отношения и благословляют их уничтожение. Существа же эти являются порождением тёмного Зла, явившегося из Диких Земель. Никто из людей, даже мудрецы, понятия не имели, что такое «тёмное Зло» и где лежат «Дикие Земли», но объяснение повелителя, как всегда, устроило всех, и никто больше не стал над этим задумываться. И, конечно же, испытывая перед чудовищами панический страх и отвращение, они не стремились проявлять усердие в их уничтожении или изгнании. Они предпочитали вообще с ними не встречаться, предоставляя это дело страже, которой некуда было деваться. Когда же было замечено, что чудовища передвигаются лишь по ночам, прячась днём, а также стремятся, в конце концов, покинуть город, их просто предоставили самим себе, убивая лишь тех, кто пытался нападать на людей. Умерших и убитых утаскивали за город и сжигали дотла.

Спустя же ещё некоторое время, стали происходить совсем уж страшные явления. Некоторые женщины, которых постепенно становилось всё больше, вместо младенцев стали производить на свет не менее жутких уродов и чудовищ, в большинстве своём, совершенно не похожих на людей. Они обычно отдалённо напоминали некоторых животных, в основном, рыб или рептилий, а зачастую, были вообще ни на кого не похожи. От чудовищ же, появлявшихся неизвестно откуда, они отличались тем, что не выглядели обожжёнными и изуродованными. Наоборот, их облик, при всей своей невероятности, был весьма ладным и гармоничным. Едва родившись, они уже способны были передвигаться, проявляя поразительную живучесть и агрессивность, что часто позволяло им скрыться, да ещё и загрызть и съесть кого-нибудь по дороге. Исчезали они, чаще всего, в Ниле, заставляя жителей прибрежных селений долгое время трепетать от ужаса. Других же удавалось убить, однако это требовало достаточной храбрости и ловкости. Та же участь почти всегда постигала и их матерей, ибо их считали отмеченными печатью Зла и расправлялись с ними крайне жестоко. В конце концов, обременённые женщины вынуждены были тайком уходить из города, и ожидать разрешения, прячась в укромных местах. Однако обратно возвращались не все. Некоторых из них обнаруживали жестоко растерзанными, других не находили вовсе. Те же, кто возвращался, не всегда приносили с собой младенцев. Люди прекрасно всё понимали, но, по крайней мере, не учиняли расправ. Поначалу за женщинами пытались следить, но затем перестали, и проклятье рожениц, таким образом, постепенно сошло на «нет».

Все эти кошмарные события, разумеется, беспокоили Высших. Они, конечно, пытались наводить порядок, устраивая облавы на чудовищ и организуя ночное освещение улиц. Но больше всего усердия они проявляли в неустанных повторениях уже давно известного всем запрета, распространяя его на все эти удивительные события. Летописцам же было особенно строго запрещено заносить в скрижали даже далёкие намёки на них, а также упоминать о недавних военных походах и обо всём, связанным с ними. Вместе с тем, спустя какое-то время правители начали готовить новый поход. Люди, помня о щедрой плате за военную службу в прошлом, охотно шли в армию. Всё повторилось в точности, как и в прошлый раз. Соседи теперь были готовы к вторжению, но оружие и мастерство захватчиков вновь превзошли их силы. Войска фараона проникли в более дальние земли, захватив ещё большую добычу и опустошив ещё большие территории. Воины вновь получили хорошую плату, а бесчисленные пленные опять бесследно канули во тьму Подземелья. И снова в летописи не было занесено ни слова, будто ничего и не было. Но народная память сохранила, усердно пряча от глаз и ушей стражи, не только это. И зловещее ночное сияние, и приступы всеобщего гнетущего смятения повторялись, пожалуй, ещё чаще, чем после первой войны. Разве что, уродливых чудовищ теперь было гораздо меньше, и женщины теперь почти не рождали немыслимых тварей.

С тех пор кровопролитные нападения на соседей стали происходить часто. Каждый из фараонов во время своего царствования считал обязательным совершить одно или два нашествия. Некоторые из них нашли своё отражение в летописях, о других же не было сказано ни слова. Войска фараонов продвигались уже далеко от границ Египта, проникая в далёкие земли и переплывая большие водные просторы. Они, в конце концов, привели к полному уничтожению многих немногочисленных народов, живших поблизости, особенно, тех, у кого ещё не сформировалось государственное устройство, и которые жили отдельными племенами. Они были истреблены в первую очередь. Более развитые соседи пробовали предлагать откуп, но ненасытные фараоны требовали непосильную цену: многие и многие тысячи рабов. Тогда соседи, договариваясь и объединяясь друг с другом, стали оказывать более активное сопротивление, что, в конце концов, принесло свои плоды. После нескольких значительных поражений фараоны поумерили свою воинственность, производя набеги лишь на тех, с кем легче было справиться. Но таких становилось всё меньше, и вскоре почти все они были уничтожены. К тому же, народ устал от многовековых кровопролитных войн, и люди уже не изъявляли желания добровольно вступать в войско, а согнанные туда силой, не проявляли усердия в боевых действиях, разбегаясь и сдаваясь в плен при любом удобном случае. Всё это привело к уменьшению численности войска и ощутимо сказалось на его мощи.

Тогда властители, словно обезумев, начали уничтожать свой собственный народ. По всей стране начались массовые похищения людей. Нередко за ночь вдруг опустевали целые деревни или городские кварталы. Вооружённые похитители, особо не скрываясь, ночами гнали толпы похищенных по пустынным местностям вдали от дорог, днём же останавливались на отдых вдали от поселений. Все эти толпы стекались к столице и загонялись в те самые поселения. Однако теперь их обитателей было намного меньше, чем во времена войн. По ночам же несчастных, как в былые времена – пленников, отправляли всё в то же Подземелье. Население страны, хоть и едва заметно, стало уменьшаться. Простых людей вновь охватил ужас. Рассказы о таинственном сиянии и о жутких чудовищах уже не пугали их так, как ожидание в любую ночь быть схваченными и брошенными в эту проклятую бездну, из которой нет возврата. И вновь, словно в ответ на людские мольбы о защите и сострадании, обращённые к властителям, в городах и на многолюдных дорогах зазвучал уже знакомый всем запрет. Тогда люди стали, наконец, понимать, что им не получить защиты от своих повелителей, что боги, очевидно, за что-то сильно разгневались на них и обрекли на уничтожение. По городам и деревням поползло Отчаяние, лишая покоя и сил, сея скорбь и обречённость.

И именно в это время у входов в Подземелье вдруг появились первые завалы. Сначала их было лишь несколько. Они возникли, казалось, сами собой, ибо никто не видел, кем, когда и как они были сооружены. Стражники, обнаружившие их ранним утром, сообщили своему начальнику, он – особому смотрителю, и так далее. Фараон, услышав об этом, не поверил даже заверениям своих приближённых, уже увидевших это своими глазами. Когда же, доставленный на место, убедился во всём воочию, он пришёл в ярость, повелев немедленно убрать их, не оставив и следа, а дерзнувших совершить это преступление достать из-под земли. Тут же на место были пригнаны рабочие, которые начали, было, разбирать завал, но вдруг, с выражением ужаса на лицах, замерли, как изваяния. Надсмотрщик лишь безмолвно указал рукой на одну из плит. Все присутствующие, включая фараона, взглянув на неё, обомлели. На её поверхности столь искусно, как это мог бы сделать лишь очень хороший мастер, был высечен символ верховного бога, а рядом с ним – особые знаки, обозначавшие проклятие богоотступника – одно из самых страшных проклятий этой земли. По воле богов к носителю этих знаков нельзя было не только прикасаться, но и приближаться на определённое расстояние. Всякий, нарушивший эту волю, независимо от ранга и положения, объявлялся парией и изгонялся отовсюду, будучи обречён на голодную смерть. Все присутствующие были ошеломлены, даже в глазах фараона на какое-то время застыли смятение и испуг. Однако он первым овладел собой и с раздражением заметил, что это странное место, построенное неизвестно кем явно вопреки воле богов, было изначально обречено на эту участь. И удивительно, что это произошло лишь сейчас, а не гораздо раньше. Он приказал поставить здесь надёжную охрану, чтобы никто случайно не нарушил священного запрета, а затем повелел всем разойтись. Однако охрана, почему-то, была поставлена не только у заваленных входов, но и у всех остальных, что опять повергло людей в недоумение: зачем она нужна у наглухо закрытых незыблемых ворот, да ещё после этих слов фараона. Но вслух, разумеется, никто этого не высказал.

Через некоторое время заваленными оказались ещё несколько входов, среди которых был и самый большой, а охрана, поставленная у них, бесследно исчезла. Но главное, божественные символы, выбитые, как и раньше, на одной из плит, были вызолочены и располагались так, что солнце освещало их одинаково в течение всего дня, и их яркий блеск был виден издалека. Это явление вновь, и даже ещё больше, чем предыдущее, переполошило придворных, а фараон был уже не на шутку встревожен. Ибо этот знак не оставлял никакого сомнения в его божественном происхождении и выглядел весьма красноречиво. После этого происшествия один из советников, набравшись храбрости, деликатно посоветовал фараону повиноваться воле богов и, чтобы заслужить их милость и показать всем единство с ними, самому продолжить начатое ими дело. Фараон с раздражением отверг его совет, хотя и не разгневался. Но через несколько дней ещё несколько входов в Подземелье были, невесть когда и как, заложены глыбами и обломками плит. Начальнику стражи, правда, бросилось в глаза то, что все, заваленные и сейчас, и ранее входы располагались вблизи больших скоплений глыб и обломков, откуда их несложно было дотащить. Однако он ни с кем не поделился этим наблюдением и никому не высказал своих мыслей, которые, возможно, у него появились.

Эти новые завалы повергли в ужас всех, кто пришёл на них посмотреть, включая и фараона. Ибо возле них были найдены обгоревшие скелеты, облачённые в одежду стоявших здесь стражников. Символы же на камнях, также вызолоченные, были дополнены изображениями и знаками проклятий всех богов, а также надписью, говорящей о том, что за этими дверями таится То, что посягает на их величие. Волею всех богов Оно должно быть навеки заточено в этой каменной бездне, а на саму бездну наложены проклятия забвения и неприкасания.

Вняв, наконец, здравому смыслу, фараон повелел запечатать и завалить все остальные входы, а затем забыть об их существовании, как и о существовании самого Подземелья, запретив какие-либо упоминания о нём. Охваченные страхом люди, от самых бедных крестьян до самого фараона принялись, как никогда, усердно возносить молитвы и приносить щедрые жертвы богам, дабы вымолить их прощение и вернуть их благосклонность, утраченную из-за недостойных деяний и мыслей. И боги, не сразу, но, всё же, даровали им прощение. По прошествии некоторого времени в городе перестало появляться зловещее сияние, а также – другие страшные явления. Люди почти перестали умирать непонятно отчего и убивать себя. Не стало больше ужасных чудовищ, а женщины теперь рождали лишь нормальных младенцев. Похищения людей также прекратились. Правда, иногда тут и там продолжали появляться слухи о пропажах рабов, бродяг и нищих, а также ходили разговоры о том, что запечатаны были не все входы в Подземелье. Здесь и там люди иногда перешёптывались о том, что в глубинах проклятой Бездны продолжает жить Что-то, что неподвластно даже богам и способно противостоять их могуществу. Однако все эти слухи и разговоры были уже отголосками чего-то далёкого, давно прошедшего и происходившего, казалось, совсем с другими народами, жившими когда-то невесть где. Люди, мало-помалу, успокаивались, и воспоминания эти постепенно превращались в легенды.

Окончательным же подтверждением того, что боги простили людей и намерены вновь посылать им свою благодать, было Великое Знамение, посланное ими однажды. Сумерки, спустившиеся на землю на исходе одного из дней, вдруг стали рассеиваться, словно солнце неожиданно передумало уходить на ночной отдых и решило вернуться на небо. Но, вместо солнца, с юго-запада в небо неторопливо поднялось нечто, совершенно неописуемое. Оно походило на гигантское облако, ибо оно клубилось и меняло свои очертания, плывя, казалось, совсем невысоко над землёй. Но оно сияло нестерпимым светом, будто несколько десятков солнц, собравшихся воедино. Каждый из его клубов, постоянно меняя форму, сиял по-особому, и его сияние перетекало в нём, повторяя его изменения. Всё это переливалось множеством оттенков ослепляющего света, цвет которого невозможно было определить, ибо он был настолько ослепителен, что вызывал в глазах сплошной радужный хаос. На него вообще невозможно было смотреть более одного мгновения. Само же облако находилось в постоянном движении и взаимном изменении всех его частей и фрагментов, каждый из которых, несмотря на пылающую яркость, чётко вырисовывался среди остальных. Оно походило и на пляшущее пламя, и на бурлящую воду, и на струящийся и крутящийся песок, и ещё на множество явлений окружающего мира. И всё это бесконечное разнообразие взаимно переплетённых движений создавало поразительную иллюзию, что это – живое существо, которое, дыша, пульсируя, ёжась, собирая и пожирая что-то, и являя бесконечную череду других жизненных проявлений, неторопливо ползёт по небу, вполне довольное собой. Вместе с тем, в нём было что-то, безмерно величественное, завораживающее, рождающее ужас и благоговение, в бездне которого даже лик фараона мог в одно мгновение раствориться без следа. Толпы ошеломлённых людей, независимо от ранга, богатства и прочих различий, падали на колени, движимые не выражением покорности властителю, а идущим из самых глубин их сознания безотчётным сладостным порывом. Они готовы были рвать на себе одежду и биться головой о землю, раздирать свои тела, рыдать и смеяться в безудержном безумном восторге. Их разум был затуманен гнетущей и, в то же время, возносящей пеленой, сквозь которую ярко проблёскивала лишь одна мысль: это сияющее чудо есть ничто иное, как лики богов, всех сразу, решивших впервые за бесконечные времена явиться людям в знак своей благосклонности. Люди, задыхаясь от благоговения, жаждали страстными молитвами выразить им свою благодарность, но они не знали и не могли придумать таких слов. И вдруг слова эти сами зазвучали из их уст, прорвавшись из самых глубин души. Несомненно, боги, стремясь помочь своим рабам, вложили туда нужную молитву. Слова эти были совершенно непонятны тем, кто, не помня себя, произносил их. Они казались хаотичным нагромождением даже не звукосочетаний – возгласов, полных безумства и неистовства. Люди, каждый – на свой лад, выкрикивали и распевали их, ни на миг не задумываясь об их смысле, ибо нисколько не сомневались в нём. Они многократно повторяли то, что, заглушая и затмевая всё вокруг, звучало в их головах, не слыша ничего другого, не видя ничего, кроме переливающегося светом облака, в котором всё отчётливее проступали священные лики. Многие, обессилев, опускались на землю, другие падали без чувств, третьи, кто ещё не лишился сил, с простёртыми руками устремлялись за этим пылающим многоличием, которое степенно и неспешно удалялось, тускнея и уменьшаясь, к горизонту. И, по мере того как оно удалялось, постепенно скрываясь из виду, затихали странные слова, звучавшие в головах у людей, и прояснялось их сознание. Однако восторг и благоговение, рождённые увиденным, надолго остались в их душах, многие и многие дни вдохновляя их на усердное служение богам и повелителям. Бурно обсуждая это событие, люди с удивлением отмечали, что слова, или звуки, или что это было, звучавшие тогда в их головах и душах, и рвавшиеся из их груди, были совершенно различны, и каждый, по сути, слышал и возглашал что-то своё. И лишь одно слово, невероятное, но, всё же, созвучное некоторым именам, было услышано и произнесено каждым, было общим для всех бесконечно разнообразных молитв. Оно, многократно повторяясь, звучало удивительно явственно среди невнятных звуков и их сумбурных сочетаний, вызывая особый восторг и желание самоотречённо следовать за ним, вдохновенно повторяя несчётное множество раз. «Ньярлаат-Тот!!!» – необъятно великое и жестоко гнетущее, ослепительно сияющее и клубящееся непроглядным мраком, вселяющее радужные надежды и пронзающее смертным ужасом, возносящее к солнцу и низвергающее в бездну, дарующее сладостное блаженство и обрекающее на невыносимые мучения, – оно, казалось, воплотило в себе и впитало в себя всё, чем питалась и от чего зависела жизнь всех и каждого. И лишь оно, казалось, было властно наделить или лишить, казнить или помиловать, освятить или проклясть. Долгое время оно оставалось на устах и в душах всех людей, вдохновляя их, едва всплыв в памяти, на неистовое и самозабвенное поклонение и жажду усердного служения. Заметив, что люди в своих возношениях явно стали отдавать предпочтение этому странному имени по сравнению с остальными богами, жрецы, дабы у людей не ослабела вера в их могущество, поспешили дать разъяснение произошедшего. Они объявили, что «Ньярлаат-Тот» – это имя общего дома всех богов, в котором они, когда это особенно необходимо, собираются вместе, чтобы сообща принимать особо важные и трудные решения. И сейчас, как раз, назрел один из таких моментов. Разумеется, могущество всего дома многократно выше, чем каждого бога в отдельности, да ещё когда он опускается к земле так низко. Но, вообще же, добавили они, боги не любят, когда это имя произносится вслух или даже в мыслях, ибо это задевает их достоинство, ставя под сомнение полновластие каждого из них в отдельности. И поэтому, чтобы их не разгневать, упоминать его не стоит.

Прошли времена, и все эти яркие и удивительные события превратились в легенды и перестали вызывать у людей бурные переживания. Люди рассказывали о них друг другу уже спокойно, как обычные сказки, будто они никогда и не происходили на самом деле. Ведь тех, кто был их свидетелем, давно уже не было на свете. Правда, изредка появлялись слухи о том, что проклятое Подземелье всё ещё продолжает сообщаться с миром через оставшиеся с тех времён, спрятанные в неведомых тайниках незапечатанные входы. И всё ещё продолжают пропадать люди. Особенно много таких слухов было во времена прихода завоевателей из-за моря. Говорили, что их великие полководцы сами искали входы в Подземелье, и целые легионы их воинов исчезали таинственно и бесследно. И даже незадолго до того как жители стали покидать великий город, там можно было услышать пугающие рассказы о том, что из недр этой ужасной бездны иногда выходят не находящие упокоения призраки тех, кто был проклят вместе с ним, и продолжают похищать людей.

Услышав этот рассказ, я был поражён. Ведь я сразу понял, о чём рассказал старик, хотя он сам и понятия не имел об этом. Прямо передо мной, на глубине, в двадцать раз превышающей рост человека, находилась гигантская машина высасывания из людей пресловутой Сущности, гигантский храм-жертвенник Великого Ктулху. Об этом говорил мне, уже видевшему магрибский монолит, уже читавшему вавилонское послание и знавшему о деяниях тёмных воинов на берегах Восточного моря, каждый момент его рассказа. Многие из них я представлял себе достаточно ярко, и многое в этом рассказе было мне понятно. Меня переполнили восторг и ужас. Я стоял на пороге открытия, которое обещало превзойти не только всё то, что уже открылось мне за все мои предыдущие похождения, но и то, чего я ожидал и что мог себе представить, отправляясь в это путешествие. Ужас же наполнял мою душу потому, что мне предстояло посетить место, где происходили, наверное, самые жуткие события за всю историю мира. Товарищи мои слушали этот рассказ с большим интересом и удовольствием, и были глубоко впечатлены им, как красивой сказкой. И было похоже, что они именно так его и восприняли, ничего не приняв на веру. Я был рад этому, так как боялся, как бы услышанное не отпугнуло их от дальнейших поисков. Самого же меня, разумеется, не смогли бы поколебать и ещё более жуткие чудеса.

Дело оставалось за малым: нужно было найти вход в этот тёмный храм. Я спросил старика, что означали его слова о более удобном входе. Не намекают ли они на то, что завалы имеют какие-то секреты, воспользовавшись которыми, их можно преодолеть. Старик загадочно ответил, что таковые, очевидно, существуют, ибо иногда завалы то тут, то там исчезают, затем появляясь вновь. Он неоднократно слышал об этом всё в тех же рассказах, к тому же, сам, ещё в молодости, несколько раз наблюдал это удивительное явление. Так что, если внимательно изучить завал, может оказаться, что такой секрет удастся обнаружить. Посовещавшись, мы решили попробовать пойти этим путём и на следующий день обследовать ближайший из завалов. Мы разбили лагерь невдалеке от него, и, пока мои товарищи занимались по хозяйству, я, пользуясь тем, что солнце ещё не зашло, отправился его осмотреть. Он был весьма внушительным, и вход, скрывавшийся под ним, обещал быть достаточно большим. Глыбы здесь были навалены на сложенную из плит стену, почти засыпанную песком, в которой, очевидно, и был устроен вход. В одном месте огромные камни образовывали естественное укрытие в виде довольно обширного углубления, перекрытого сверху, в котором могли разместиться несколько человек и даже развести костёр. Я вошёл в него и присел на тёплый песок. И вдруг это укрытие показалось мне таким уютным, что мне непреодолимо захотелось остаться здесь на ночлег. Это желание было настолько неожиданным, что я даже немного испугался его, ибо оно показалось мне навеянным откуда-то извне. Я, конечно, и не думал ему поддаваться, поэтому вышел и направился к лагерю, откуда уже доносились ароматы ужина.

И тут, совершенно неожиданно, мне в голову пришла мысль, возбудившая меня сверх всякой меры. Она надоедливо зудела в голове, не давая покоя всему телу. Она настойчиво призывала меня последовать за ней, обещая полный успех. И, хотя выглядела она совсем по-детски, я, рассудив, что, по крайней мере, ничего не потеряю, решил внять её призыву. Поэтому сразу после ужина, сказав, что хочу побыть в одиночестве, вновь отправился к завалу, прихватив с собой лампу. Удобно разместившись в найденном мною укрытии, я поставил лампу на песок и зажёг её.

На этот раз, вопреки моим ожиданиям, мрак не спустился на меня. Напротив, вокруг стало даже светлее, и, как и в прошлый раз, то, что я увидел и почувствовал, было для меня полной неожиданностью. Я, не вставая с места и не меняя положения, вдруг поднялся и, выйдя из укрытия, плавно заскользил по воздуху над самой землёй, устремляясь куда-то в вечерний сумрак. Двигался я удивительно быстро, и скоро, миновав город, углубился в пески. Через считанные мгновения я различил впереди большие сооружения, к которым стремительно приближался. Я понял, что передо мной – одна из групп захоронений древней городской знати. То, что это не усыпальницы царей, я понял по тому, что они не были столь грандиозными, как их описывали. Я миновал несколько изысканных построек и очутился перед входом в очередную. На мгновение задержавшись, я проник в неё и продолжил своё плавное движение уже по каким-то коридорам и залам, то и дело, сворачивая или поднимаясь и спускаясь по лестницам. Причём, у меня было совершенно ясное чувство, что путь этот я выбираю вполне сознательно, словно хорошо его знаю.

Наконец, спустившись по длинной лестнице глубоко вниз и миновав массивную дверь, я очутился в обширном помещении правильной кубической формы, в центре которого располагалась огромная каменная плита, покрытая множеством непонятных изображений и иероглифов. Я, почему-то, сразу подумал, что эта плита – ни что иное как надгробие, а зал, в котором я находился – погребальный покой. Но я ни на мгновение не задержался у надгробия, а сразу проследовал к одной из стен. Она, как и остальные, представляла собой монолитную плиту из очень твёрдого на вид камня, выглаженную до блеска и искусно украшенную замысловатым рельефом в виде арки, вокруг которой имелись разнообразные узоры и изображения. Однако взгляд мой сразу выделил среди всей этой пестроты шесть выпуклых дисков, расположенных по периметру арки среди множества точно таких же, причём, не подряд. Подойдя к стене вплотную, я с усилием нажал рукой на один из них. Он, туго поддавшись, вдавился в толщу камня и вернулся назад, едва я отпустил его. Я вновь вдавил его в стену и, уже не отпуская, стал нажимать поочерёдно на каждый из оставшихся пяти, соблюдая замысловатую последовательность, о которой совсем не задумывался. Рука моя сама, казалось, без всякого участия разума, переходила от диска к диску, будто уже проделывала это много раз. Диски, подобно первому, входили в стену и возвращались обратно. Проделав все эти действия, я навалился на плиту всем телом. Часть её, изображавшая пролёт арки, плавно поддалась и, словно дверь, стала уходить в толщу стены, открыв передо мной тёмный проём. Я, нисколько не колеблясь, проник в него, дверь же за моей спиной легко и бесшумно закрылась. Нащупав рядом массивный каменный рычаг, я налёг на него и опустил вниз. Помещение, в котором я оказался, наполняла тьма, но я чётко различал стены и уходящий вдаль коридор. Но, прежде чем отправиться по нему в неведомые недра, я обернулся и посмотрел на только что закрывшуюся дверь. И тут я, впервые за всё это наваждённое путешествие, обомлел. Совершенно ясно различимые, несмотря на темноту, с полированной плиты на меня из-под массивных надбровных дуг смотрели огромные глаза, сидящие на голом черепе. А прямо из-под них вниз и в стороны простиралось множество длинных извивающихся отростков. Взгляд этих глаз был настолько выразительным, что в нём, словно на пергаменте, ясно читались слова: «Добро пожаловать в мир, в который ты так стремился! Я давно ждал тебя и знал, что ты придёшь, ибо ты не мог не прийти. И теперь Великий Ктулху приветствует тебя в своём храме».

Я не мог оторвать взгляда от этих глаз, пока не почувствовал, что уношусь дальше, в глубины Подземелья. Коридор, по которому я двигался, был нешироким и имел едва заметный уклон вниз. Однако через несколько мгновений пути он открылся в гораздо более широкий проход, который шёл уже горизонтально. Я плыл по нему, то и дело, минуя какие-то отвороты, очевидно, входы в боковые галереи или в какие-то помещения. Я свернул в один из них и, миновав два довольно обширных зала, вдруг очутился в огромном, просто необъятном помещении, к моему удивлению, довольно ярко освещённом. Оно было округлым по форме, стены его разбежались далеко в стороны, а свод был едва различим. Свет лился сверху шестью вертикальными лучами, очевидно, из каких-то отверстий в своде, расположенных по окружности примерно на половине пути между стенами и центром. Он частично рассеивал мрак, который, впрочем, никак мне не мешал. В центре зала, больше чем на половину человеческого роста, возвышался каменный парапет, образуя огромное кольцо, посреди которого высилась грандиозная статуя какого-то существа с совершенно невероятными контурами. Я содрогнулся от смутной догадки о том, чьё изображение я вижу. Но тут взгляд мой упал на небольшую нишу в стене рядом с входом, в которой что-то поблёскивало. Я подошёл и заглянул в неё. В ней стояло с десяток металлических сосудов разных форм и размеров, напоминавших кувшины, а также лежала целая россыпь всяких, на первый взгляд непонятных, вещиц. Все кувшины были почти доверху чем-то наполнены. Я присел на корточки и взял в руки один из лежащих предметов, который оказался статуэткой, изображавшей, очевидно, воина в полном вооружении. И, едва я к ней прикоснулся, в моей голове вдруг зазвучали слова: «Всё это – твоё! Возьми его, и ты обретёшь неслыханное богатство, ибо каждое из этих изделий пришло из далёких времён, и поэтому имеет огромную ценность. Я дарю всё это тебе, ибо знаю, что ты его заслужишь!». Я вновь обомлел, ибо голос этот живо напомнил мне тот, что когда-то звучал в моих снах, и я вполне догадывался, кому он мог принадлежать. Однако я совсем не испытал страха, вероятно, потому, что подсознательно помнил, что всё это – всего лишь видение. Я внимательно ощупал статуэтку и отметил, что она, похоже, сделана из золота. Положив её на место, я заглянул в кувшины. Большинство из них были наполнены монетами, другие – жемчугом. Подумав, что здесь действительно лежит неслыханное богатство, я поднялся и направился к центру зала, горя желанием внимательно разглядеть статую. Но мой взгляд был вновь отвлечён лучом света, падавшим сверху вниз чуть в стороне от меня. Подумав о том, что он, наверное, выходит из той самой загадочной шахты с кварцевыми дисками, я решил сначала рассмотреть его.

Подойдя, я с удивлением увидел небольшой круглый столик на витой металлической подставке в форме виноградной лозы, украшенной листьями и гроздьями ягод. На нём стояла белая полусфера, имевшая примерно локоть в диаметре. Столб света, исходивший из отверстия в своде, падал прямо на неё. Поверхность её была гладкой и блестящей, а из глубины проступало призрачное свечение, совсем не похожее на падавший на неё свет. Сверху её покрывала тонкая ажурная металлическая решётка, составляя со столиком одно целое. Я сразу вспомнил рассказ старика о странных светильниках Подземелья, не сомневаясь, что передо мной – именно он. Свет лился на него плотным потоком, таким ярким, что на него больно было смотреть, совсем не расширяясь книзу. Но, как я ни старался разглядеть место, откуда он изливался, я не увидел ничего, кроме белого пятна на своде. Я попробовал пошевелить столик с полусферой. Он поддался совсем легко, и я понял, что он был предназначен для переноса в любое место после того, как полусфера насытится светом.

Изучив светильник во всех подробностях, я, наконец, направился к кольцевому парапету, окружавшему статую, до которой от него, кстати, было довольно далеко – не меньше сорока шагов. Когда я приблизился и заглянул за него, мне на память пришли фонтаны в дворцовых парках халифов. Ибо за парапетом не было ничего, кроме клубящейся пустоты. Там был бездонный провал, тьма которого жадно поглощала лившийся в него тусклый свет. Постамент статуи возвышался посреди него, словно остров. Очевидно, он был вершиной огромной колонны, поднимавшейся из бездны. Поверхность его была плоской и представляла собой круглую площадку шагов десять в диаметре. Размеры же статуи, на которые я поначалу не обратил внимания, буквально поразили меня, едва я бросил на неё взгляд. Их совершенно невозможно было определить точно, так как они вступали в какую-то дьявольскую игру с колыхающимся полумраком зала и его висящим на головокружительной высоте куполом. Они всё время менялись, словно статуя отражалась в очень медленно пробегающих волнах. Это создавало удивительно реальную иллюзию, что статуя раскинулась на всю ширину зала и возвышалась до самого его свода. Находясь довольно далеко от меня, она грозно нависала надо мной, то уходя в невообразимую высь, то склоняясь прямо ко мне. От этого её и без того причудливые очертания становились совсем непонятными, ускользая от взгляда, который никак не мог зацепиться за них. Как ни напрягал я глаза, так и не смог поймать уплывающий образ. И, решив вернуться к нему позже, заскользил дальше. Неожиданно то тут, то там, пол в разных участках зала стал, как бы, вспыхивать неярким пламенем, и в моём сознании вдруг пронеслось, что эти вспышки указывают на что-то очень важное и, возможно, о чём-то предупреждают меня.

Наконец, я миновал это огромное вместилище жутких иллюзий и продолжил путь по бесконечным мрачным коридорам. Вскоре я попал в широкую галерею, идущую, как я сразу понял, кольцом вокруг центрального зала. Ей, казалось, не было конца. Пройдя по ней полный круг, а, может быть, и несколько, ибо в ней совершенно терялось чувство пройденного пути, я вдруг, с удивлением, что не сделал этого раньше, обратил внимание на её стены. В моей душе сразу вспыхнула, дремавшая до сих пор, алчность охотника, выследившего желанную добычу: на них тут и там виднелись большие и малые скопления письменных символов. Они располагались очень неравномерно, без всякой системы, то покрывая большие участки стен, то образуя совсем маленькие фрагменты, то тянулись одной строкой, то исчезали вовсе. Однако мой взгляд не пропускал ни одного, даже самого маленького отрывка. Я двигался вдоль стен и разглядывал эти загадочные письмена, нисколько не сомневаясь в том, что они – именно те, о которых говорил магрибский жрец. Они были нанесены на камень каким-то непонятным способом и были весьма разборчивы. Но о попытках прочтения их сейчас, разумеется, не могло быть и речи. Я понимал, что это моё призрачное путешествие – лишь ознакомление с Подземельем, происходящее совершенно невероятным, поистине чудесным образом.

И вот, наткнувшись на уже знакомые мне фрагменты, я понял, что осмотрел по кругу всю галерею. После этого моё путешествие стало совсем уж торопливым и сумбурным. Я двигался по каким-то проходам и закоулкам, казалось, совершенно беспорядочно, ныряя в различные камеры и залы, и тут же выныривая из них, не успевая даже толком разглядеть. За всё это вихревое движение я задержался лишь в двух местах. Сначала я попал в одно из тех помещений для содержания людей, о которых рассказывал старик. Изумлению моему не было предела, ибо оно было точь-в-точь таким, как он его описал. Я невероятным усилием замедлил свой полёт, чтобы, как следует, разглядеть его убранство. Оно поразило меня своей продуманностью и сообразностью своему предназначению. Ни одно из архитектурных сооружений специального назначения, какие мне приходилось видеть, не было так искусно приспособлено к выполнению своих задач. Здесь каждая мелочь выглядела не просто так, а, казалось, была сознательно направлена на достижение общей цели. Я был совершенно уверен в том, что ни один зодчий из живущих или когда-либо живших на поверхности, не смог бы додуматься до всего этого. Здесь был сооружён, по сути, целый город, способный вместить действительно множество людей и дать им возможность довольно сносно жить здесь при условии достаточного продовольственного снабжения. Особенно поразили меня пресловутые двухъярусные желоба, по которым до сих пор струилась вода, как и тысячи лет назад.

Второй раз я, уже без всяких усилий, остановился в странном проходе округлой формы, в котором не было даже плоского пола. Этот проход выходил в центральный зал, создавая удивительную зрительную иллюзию: из него открывался прекрасный обзор на всё огромное пространство этого грандиозного помещения. Да и сам проход выглядел конически-расширенным к выходу. Вдоль его стен, если их можно было так назвать, выходя из пола и уходя в потолок, или наоборот, находилось множество столбов из какого-то непонятного материала, похожего и на камень, и на металл. Подходя к какому-либо из них, я видел, как то в одном, то в другом участке центрального зала пол вспыхивал всё тем же неясным свечением, которое я уже видел раньше. Я никак не мог понять, что это означает, но остро чувствовал, что это – нечто важное, и оно, в конце концов, сослужит мне добрую службу.

После всего этого я, вновь куда-то заскользив, вдруг очутился в знакомом мне проходе, по которому проник в Подземелье, и проделал по нему обратный путь до самой двери в погребальный покой. Как ни готовил я себя к тому, что вновь увижу изображённые на ней глаза, я вновь остолбенел, встретившись с ними взглядом. Я смотрел в них, словно зачарованный, и из глубин моего сознания вновь всплыли беззвучные слова: «Ты видел свой путь, который тебе лишь предстоит пройти. Это облегчит его тебе и сократит, и это поможет тебе исполнить миссию, которую ты возложил на себя, придя сюда. Возвращайся же, и ты получишь то, за чем пришёл сюда на самом деле. В придачу же ты получишь и то, за чем ты, как тебе кажется, пришёл сюда». Стряхнув, наконец, оцепенение, я поднял каменный рычаг и, всем телом навалившись на выступ плиты и сдвинув её, выскользнул в погребальный покой. Плита вновь плавно и бесшумно встала на место, став одним целым с остальной стеной. Диски, на которые я нажимал, едва заметно задвигались и замерли, также став частью монолита, после чего на меня опустилась непроглядная тьма.

Очнувшись, я обнаружил, что лежу на остывающем песке всё в том же укрытии среди завала. Рядом со мной стояла лампа, огонёк которой едва мерцал. Снаружи раскинулось звёздное небо, говоря о том, что сейчас – глубокая ночь. Моим телом владела сладостная истома, словно я пробудился от глубокого сна. Я сразу вспомнил Вавилон и ту ночь, когда я прочитал последнюю, самую ужасную скрижаль, и был поражён схожести двух этих явлений и ощущений. Им обоим сопутствовал сон, причём явно навеянный извне. Но если тогда я, всего лишь, прочитал письмена, то то, что произошло сейчас, было просто выше всякого понимания. Ведь оно не шло ни в какое сравнение ни с одним из тех образов, которые видели я и Почтенный Дервиш. Смысл этого видения был, как мне казалось, совершенно другим. Было похоже, что лампа действительно показала мне путь, который мы старались отыскать. Видение было настолько натуральным, если не считать моего передвижения, что я почти верил в это. И вдруг в голове у меня возник вопрос, которого я даже испугался: как она догадалась показать мне то, что меня сейчас больше всего заботило?! Ведь она разом дала нам готовое решение всех задач, стоявших перед нами, не представлявшими даже, как к ним подступиться. Неужели она каким-то образом прочитала мои мысли?! Или, может быть, сам Великий Ктулху, покоящийся где-то в недрах своего храма, через неё послал мне послание?

Однако, понемногу успокоившись, я решил не торопиться с выводами. Ведь вполне могло оказаться, что всё это видение было всего лишь сном. Поэтому я, конечно, не без усилия, овладел собой и призвал себя не распалять преждевременно воображение и не тешиться призрачными надеждами, которые, вернее всего, скоро развеются. Ибо слишком уж простым был этот путь решения проблемы. Но в том, что им стоит попытаться пройти, я нисколько не сомневался, и не допускал даже мысли о том, чтобы им пренебречь. Ведь лампа ещё ни разу не обманула моего доверия. Мысли мои оборвало тихое посвистывание, и я понял, что друзья, обеспокоившись моим отсутствием после всех рассказов об этих местах, отправились на поиски. Выйдя из укрытия, я поспешил в лагерь, где, успокоив спутников, принял дозор. О сне не могло быть и речи, так как, во-первых, я был возбуждён сверх всякой меры и с нетерпением ждал утра, а во-вторых, на удивление, прекрасно выспался у завала. При этом я всё ломал голову над тем, как бы правдоподобно преподнести товарищам открывшийся мне путь. В конце концов, за утренней едой я поведал им о приснившемся мне сне, причём, повторившемся дважды за ночь, что, несомненно, говорило о его пророческом свойстве. Это прозвучало убедительно, и было почти правдой. Товарищи восприняли мои слова совершенно серьёзно, нисколько в них не усомнившись, ибо пророческая сила ярких сновидений ни у кого не вызывала сомнений. Они выразили готовность предпринять попытку отыскать этот путь, даже если он окажется тупиком.

Мы свернули наш лагерь и, торопясь, пока солнце не поднялось высоко, отправились в направлении древнего некрополя. Я усердно напрягал память, и мой ночной путь, в конце концов, шаг за шагом, всплывал из неё. Он оказался совсем не близким, так как мы шли обычным шагом, а не скользили над землёй с быстротой птицы, и добрались до «города мёртвых» лишь к ночи. Но у меня к концу пути не осталось никаких сомнений в том, что мы идём правильно. Ибо за время его мне на глаза попалось немало вех, которые в моём призрачном путешествии лишь промелькнули передо мной, почти не отпечатавшись в памяти. Теперь же я, то и дело, ловил себя на том, что многие мелочи, попадавшиеся нам на пути, мне уже знакомы. Наскоро расположившись, мы, утомлённые длинным переходом, крепко уснули.

Наутро мы отправились на поиски нужной нам постройки (назвать эти сооружения домами никак не поворачивался язык, хотя выглядели они роскошными дворцами). Полдня прошли в безрезультатных блужданиях по этому мрачному городу. Но вдруг я начал улавливать среди построек знакомые детали и, неожиданно для себя, перестал напрягать память, доверившись глазам и ногам. Двигался я совершенно отрешённо, как в том ночном видении и, в конце концов, очутился перед арочным входом в одну из построек. Только здесь я опомнился и растерянно оглянулся на спутников, опасаясь, как бы они не усомнились в здравии моего рассудка. Но они взирали на меня с полным доверием, ожидая продолжения пути. Я оглядел арку, стараясь вспомнить, так ли она выглядела, но не смог: вероятно, потому, что тогда не заострил на ней внимания. Поэтому просто направился в неё, вновь доверившись ногам. Я почти не смотрел по сторонам и не задумывался о выборе пути, будто он был для меня совершенно привычным. Очевидно, это и помогло мне выбрать его правильно, ибо сомнения, лежащие на поверхности сознания, не затмевали слабый, но чистый луч памяти, пробивавшийся из его глубин. И уже через некоторое время я стоял в низком проёме перед уходящей в глубину лестницей. Сердце моё отчаянно забилось, когда я подумал о том, куда приведёт меня этот спуск. Но я овладел собой и, прежде чем сделать шаг вниз, повернулся к спутникам и сказал:

– Мы с вами сейчас стоим либо на пути, который никуда не ведёт, либо на пороге великой тайны, о которой я знаю лишь самую малость. И я не знаю, что на самом деле ждёт нас там. Во сне мне явились удивительные вещи, но это был всего лишь сон, хотя он и указал нам путь. И я не знаю, что окажется лучше: правда или обман. Вы слышали рассказ о Подземелье, и мой сон подтвердил его правдивость. И, возможно, что мы, проникнув в него, встретим не только то, о чём услышали. А возможно, и узнаем о таком, о чём лучше не знать, и встретим такое, чего не стоит видеть даже издали. Я шёл сюда не за богатством и не ради развлечения, я пришёл сюда именно за этим и я готов к этому. Но вас я призываю решить каждому за себя, чтобы потом не пенять ни на меня, ни на своё безрассудство. Я не заставляю вас сейчас следовать за мной. Я благодарен вам за то, что вы разделили со мной этот путь, и буду благодарен, если вы останетесь ожидать меня у входа. Но если вы последуете за мной, я призываю вас приготовиться к чему угодно, может быть, даже к смерти. Ибо я, в самом деле, не знаю, что таится там, в глубине. Я готов ко всему и я иду туда, ибо весь мой дальнейший путь лежит через это место. Я должен увидеть и узнать всё, что я смогу увидеть и узнать, попав туда. А вернусь ли я назад, решит Аллах.

Пока я произносил эту жаркую речь, друзья взирали на меня без всякого удивления, словно уже слышали её. Когда я закончил, Ибрагим, самый старший из них, сказал:

– Жизнь наша в последнее время была убогой и безрадостной, да и раньше мы не видели ничего, кроме войны. И мы уже потеряли надежду на что-то хорошее. Но пришёл ты и своими рассказами возродил её. Рассказав о чудесах, иногда происходящих в этом мире, ты пробудил интерес к нему, наполнив нашу жизнь хоть каким-то смыслом. Что может быть прекраснее, чем отправиться на поиски чудес, даже если они и не существуют? Ведь это помогло нам хоть на время забыть о нищете и невзгодах, и дать волю душе. И мы были бы очень рады, если бы это путешествие не кончалось никогда, чтобы мы никогда не вернулись к тому жалкому существованию, из которого ты нас вызволил. И мы благодарны тебе за это. А о том, что ожидает нас там… Да, мы слышали рассказ о Подземелье. Но кто не мечтает увидеть наяву то, о чём он услышал в сказках, особенно – в самых страшных. А ведь до того, что рассказал нам старик, не смог бы додуматься даже самый безумный сказочник. И разве можно отказаться от соблазна увидеть хотя бы малую часть из этих, леденящих душу, чудес. А если подумать о том, что их может там оказаться гораздо больше? Не об этом ли мечтали мы, отправляясь сюда? Разумеется, Неведомое пугает, но лишь до тех пор, пока мы не оказались с ним лицом к лицу. А уж там будет видно, ведь из каких только передряг мы не выходили! Что же касается смерти, то где только она нас не подстерегала! И, в конце концов, всё равно подстережёт. Так лучше уж лечь здесь от каких-то неведомых сил, чем сдохнуть от голода или немощи. Мы пойдём с тобой куда угодно, и пусть Аллах решает, чего достоин каждый из нас.

Эти слова были сказаны просто и от души, и не было нужды благодарить за них или что-либо к ним добавлять. Я лишь попросил троих вернуться наружу и разбить лагерь, остальных пригласил следовать за собой. Друзья наскоро метнули жребий, ибо присоединиться ко мне хотел каждый, лишь наш престарелый проводник наотрез отказался спускаться в «ужасную бездну». Я пообещал, что мы пробудем там недолго: лишь осмотримся, а затем решим, как быть дальше. После этого шагнул на ступени лестницы и стал спускаться вниз.

Ступеней было много: не менее сотни, но, в конце концов, я очутился на ровной площадке перед очередной аркой, которую перекрывала плита, покрытая множеством изображений на самые разные темы. Не было никаких сомнений, что это – дверь. Вспомнив вавилонский храм, я налёг на неё и принялся с усилием толкать наугад в разных направлениях. В какой-то момент она зашевелилась и плавно поехала в сторону, почти скрывшись в стене. Но, прежде чем проникнуть в открывшееся помещение, я решил понять, как открывать и закрывать её. Поэтому я потянул дверь на себя, и она легко и плавно выкатилась из стены и зарыла проём. При этом край её немного вошёл в противоположную стену, и она встала прочно и незыблемо, надёжно перекрыв вход. Однако в её открывании не оказалось никаких особых хитростей. Нужно было лишь, пользуясь неровностями её рельефа, резко и сильно толкнуть её в направлении открывания. Хитрость заключалась именно в сочетании резкости, усилия и направления толчка: дверь открывалась лишь при полном его соблюдении.

Разобравшись с дверью, я с замирающим сердцем шагнул через порог: ведь сейчас должно было стать ясно, правду показало мне видение, или оно было всего лишь обыкновенным сном. В помещении было темно, и пришлось зажечь факелы. Огонь озарил пространство впереди, и из моей груди вырвался вздох облегчения: прямо передо мной лежала знакомая мне каменная плита со знакомыми рисунками и иероглифами. Стены же покрывали знакомые барельефы и орнаменты. Вообще впечатление было такое, будто я пришёл сюда далеко не в первый раз. Друзья стали с интересом разглядывать стены и надгробие, меня же жгучее любопытство неудержимо влекло дальше. Я, словно по привычке, обогнул надгробие и направился к той самой стене. Она выглядела точь-в-точь как тогда в видении. Я позвал друзей и, попросив их держать факелы, приблизился к ней вплотную. Рука сама потянулась к диску и, с усилием толкнув, вдавила его в толщу камня. Сердце моё бешено заколотилось, получив доказательство того, что я наяву стою на пороге того мира, о котором возглашал мне Великий Ктулху в моих снах.

Едва я отпустил диск, он упруго вернулся на место, будто никуда и не двигался. Мои спутники взирали на это совершенно ошеломлённо, затем вдруг бросились наперебой нажимать на диск, чтобы убедиться в том, что глаза не обманывают их. Насладившись вдоволь невиданным зрелищем, они вновь уступили место мне. Я с волнением вдавил диск в стену и, не отпуская его, нажал на другой. Однако, к моему изумлению и ужасу, он не сдвинулся с места, словно был одним целым со всей стеной. Я в смятении смотрел на него, стараясь вспомнить их расположение. Но память настойчиво подсказывала мне, что выбор мой совершенно правилен. Я вновь и вновь пытался вдавить диск в стену, но он был незыблем. Я пробовал нажимать на другие, но они также не поддавались, даже нисколько не шелохнулись. Горькое отчаяние вмиг овладело мной. Никогда ещё мне не приходилось чувствовать ничего подобного, даже в самых отчаянных переделках на волосок от смерти самообладание не покидало меня до последней капли. Сейчас же, казалось, рухнули все мои надежды. Казалось, эта стена встала несокрушимой преградой на всём моём дальнейшем жизненном пути. В глазах моих потемнело, ноги подкосились, и я бессильно опустился на каменный пол.

Не знаю, сколько просидел я так без движения и мыслей. Но постепенно в голове моей начало проясняться, и самообладание робко стало возвращаться ко мне. Я вспомнил, что остались ещё завалы, которые можно попытаться преодолеть. При этом я почему-то подумал, что начать надо именно с того, с которого мы хотели начать. Ведь именно возле него меня посетило чудесное видение. Тут я непроизвольно стал шаг за шагом вспоминать свой призрачный путь в Подземелье. Он вспоминался мне во всех мелочах и подробностях, на многие из которых я тогда даже не обратил внимания. И вот я вновь подошёл к этой самой стене и принялся производить эти таинственные действия, чтобы открыть хитроумный запор. Диски послушно входили в стену, повинуясь моему усилию. Проделав всю комбинацию, я вернулся к её началу, затем снова и снова. Это происходило помимо моей воли, и даже, казалось, вопреки ей, будто кто-то насильно вталкивал эти мысли в мою голову. Вдруг словно молния пронизала меня, и мысль остановилась на том месте, когда я вдавил в стену первый диск. Я отчётливо вспомнил момент, который тогда был начисто пропущен моим вниманием: я нажал на него дважды! В первый раз я отпустил его, а во второй – уже не отпускал. Всё моё естество воспрянуло настолько, что я вскочил и, бросившись к стене, проделал все движения в точности. Меня наполнило чувство, которое наполняет при вдыхании опиума, когда я увидел и ощутил, как диски под моей рукой уходят в стену и возвращаются обратно. Я верил и не верил своим чувствам, всё сейчас происходило, как в том удивительном сне. Я задыхался от восторга, как когда-то в моменты одержания былых побед, потому что мне казалось, что сейчас я одержал самую большую из них. Покончив с дисками, я энергично навалился на плиту, и она, точь-в-точь как тогда, послушно стала уходить куда-то вглубь, открывая вход в таинственные недра. Товарищи мои, похоже, так и не поняв, что же произошло, заворожено смотрели на этот тёмный провал, смертельно пугающий и неистово манящий своей потусторонней загадочностью.

Вновь испытав сладостное облегчение, и окончательно овладев собой, я попросил одного из спутников сходить за «вавилонскими факелами». Мудрые тогда научили меня изготавливать их, а я, благодаря знаниям основ алхимии, легко овладел этим искусством. И теперь у нас имелся большой запас надёжных, ярких и долго служащих источников света. Когда факелы вместе с некоторым запасом еды и воды на случай задержки были доставлены, мы вчетвером, наконец, шагнули в темноту проёма. Зажёгши четыре факела (их в первый раз нужно было зажечь, как обычные), я задвинул дверь на место и нажал на торчащий из стены знакомый рычаг. Перед нами простирался тёмный коридор, уходящий в Неизвестность. Но, прежде чем отправиться по нему в просторы Подземелья, я обернулся и осветил факелом закрытую дверь, желая ещё раз проверить правдивость видения. Воспоминания об этом были совсем свежи в моей памяти, но я невольно содрогнулся от представшей мне картины. Передо мной был не плоский рисунок, а выпуклый барельеф, гигантская гемма, исполненная с необычайным искусством. Великолепно оттеняемая ровным светом факела, каждая мельчайшая деталь в совокупности со всеми другими создавала поразительно реальную иллюзию того, что передо мной не портрет, исполненный в камне, а живое лицо, движущееся в игре теней. Двигались глаза, следя за моим перемещением, двигались морщины на лбу, шевелились многочисленные отростки внизу. Взгляд был настолько выразительным, что я замер, ожидая, что в моей голове вновь зазвучат какие-нибудь слова. Но на этот раз Ктулху ничего не сказал мне, лишь безмолвно указал взглядом на чёрное пятно уходящего вдаль коридора. Это движение, бывшее, конечно же, всего лишь игрой теней, выглядело настолько реально, что у меня похолодело внутри, и я едва не поверил в него. Товарищи мои также были ошеломлены этой невиданной картиной и позже клялись, что они тоже видели это движение каменных глаз, указавшее им на коридор. Это зрелище превзошло самые удивительные вещи, какие им приходилось видеть в жизни. Но оно совсем не испугало их, а, наоборот, наполнило вожделением и решимостью следовать дальше в предвкушении чего-то ещё более удивительного. Сделав на стене метку сажей, замешанной в густой смоле, мы двинулись по коридору во мрак.

Долго или нет шли мы по этому проходу, определить было невозможно, ибо здесь, как и в вавилонском храме, чувство времени терялось совершенно. Но, в конце концов, мы вышли из него в более широкий коридор. Здесь мы встали перед выбором: в какую сторону идти. После некоторых раздумий мы единодушно решили положиться на моё чутьё, которое до сих пор вело нас правильным путём. Я старательно напряг память, и из неё постепенно начали всплывать какие-то обрывки, явившиеся мне тогда в видении. Они смутно указали мне несколько предстоящих поворотов, и мы, сделав подробные отметки на стенах, двинулись дальше, молясь, чтобы этот путь оказался правильным. Я снова отпустил свои чувства и пошёл, как и некоторое время назад в городе Мёртвых, доверившись им. Однако мы не забывали тщательно отмечать все вехи нашего пути.

Я шёл по тёмным коридорам всё увереннее, словно вновь попал в знакомые мне места. Лишь однажды, остановившись перед очередным раздвоением дороги, я заколебался, но не потому, что не мог вспомнить, какое из направлений правильное. Внутренний голос говорил, что правильными являются оба пути, неясно было лишь – какой из них в какое место приведёт. В конце концов, мы выбрали один из путей и двинулись по нему. Миновав несколько проходов и поворотов, мы вдруг резко остановились, будто увидев прямо перед собой бездонную пропасть. Но, на самом деле, никакой пропасти не было. Просто стены вдруг широко расступились, а потолок резко ушёл высоко вверх. Узкий коридор внезапно закончился, и нашим взорам предстал поистине гигантский зал. В нём, к нашему бескрайнему удивлению, было довольно светло: настолько светло, что можно было различать его обустройство на значительном расстоянии. Конечно, освещённостью это назвать было нельзя, но, всё же, это был уже не непроглядный мрак коридоров. Свода и дальних стен, разумеется, видно не было. Поэтому было совершенно непонятно, откуда поступает этот, разбавляющий вечную темноту, рассеянный свет.

Мы вошли в зал и, влекомые любопытством, двинулись вдоль стены. Кстати, даже название «зал» к этому помещению подходило лишь постольку, поскольку его нужно было как-то назвать. Оно было столь огромно, что с ним, наверняка, не мог сравниться ни один зал на свете. Мы не видели, насколько оно простиралось, но мы чувствовали его безбрежную необъятность. Чувствовали настолько, что кру́гом шла голова. Однако это гигантское пространство не было пустым. Начинаясь в десяти шагах от стены, и затем через каждые десять шагов следовали ряды четырёхгранных колонн шириной в обхват и высотой примерно в три человеческих роста. Между ними, чередуясь с промежутками и разделённые широкими проходами, были уложены каменные плиты длиной в рост человека, шириной в длину руки и высотой в локоть. Мы сразу поняли, что это – те самые ложа, о которых рассказывал старик. Я потрогал рукой поверхность одного из них. Она вовсе не походила на камень: совсем не грубая, несмотря на значительную твёрдость, и … тёплая! Впоследствии я, взяв с собой кусок этого удивительного материала, узнал, что это – кора какого-то иноземного дерева.

Колонны подпирали огромные каменные балки, на которых лежали перекрытия, образуя ярус, на который тут и там вели каменные лестницы. Колонны, таким образом, равномерно заполняли всё пространство этого гигантского помещения. Верхний же ярус не был сплошным: через равные промежутки в перекрытиях имелись большие просветы, в которые был виден ещё один ярус, который, возможно, тоже не был последним. В стене, вдоль которой мы шли, то и дело, попадались арочные углубления, очень похожие на наглухо закрытые входы в какие-нибудь камеры или галереи.

Вдруг до нас долетели звуки, похожие на журчание воды. Это были первые звуки, кроме наших шагов, которые мы услышали в гробовой тишине Подземелья. Мы сразу догадались, что они могли означать. Через некоторое время мы увидели яму в полу, очевидно, очень глубокую, окружённую высоким парапетом. Прямо в неё открывался устроенный в полу у самой стены неширокий жёлоб, по которому упругим потоком струилась вода, стекая в пропасть. Немного дальше мы обнаружили на стене вытесанный из камня на высоте примерно половины человеческого роста второй жёлоб. Он был немного шире, и по нему также струилась вода, в конце концов, стекая в нижний. Время от времени, то верхний, то нижний жёлоб имели значительные расширения в виде чаш, что, сообразно их назначению, безусловно, создавало несомненные удобства пользования. Это была одна из многих деталей, говорящих об удивительной продуманности убранства этого грандиозного сооружения для исполнения своего предназначения. Вода на вид была совершенно прозрачной, а главное, к нашему большому удивлению, не была ледяной, как из подземных источников. Нами овладел непреодолимый соблазн, и мы, остановившись у одной из чаш, принялись пробовать её. Вкус её, в сочетании с прохладой, был просто поразительным, его совершенно невозможно было описать словами. Казалось, эта вода, лишь попав в рот, проникала во всё тело, и вместе с кровью приносила радость во все его уголки, вплоть до самых укромных. Мы с наслаждением пили её, нисколько не опасаясь, ибо она не могла нести в себе никакой угрозы, так как предназначалась для поддержания жизни. И, как мы убедились впоследствии, это было именно так. Она обладала многими чудесными свойствами: превосходно утоляла жажду и смягчала голод, разгоняла дремоту и проясняла мысли, прекрасно освежала тело при купании в ней, оказывала заживляющее действие на раны, язвы, прыщи и другие телесные повреждения, унимала зубную боль. Одежда, выстиранная в ней, надолго приобретала приятную мягкость и свежесть.

Утолив жажду, мы по одной из лестниц поднялись на второй ярус. Но там не было ничего нового. Здесь стояли такие же колонны, как бы продолжая нижние, на которых лежали такие же перекрытия, к которым вели такие же лестницы. На стенах были устроены такие же желоба с водой, над которыми в некоторых местах имелись небольшие арочные ниши. Только площадь его, конечно, была гораздо меньше нижнего за счёт просветов между перекрытиями. Верхний же, похоже, ничем не отличался от того, на котором мы находились, так что мы не стали на него подниматься, чтобы не тратить время. Поэтому мы так и не узнали, сколько же их было всего.

Мы спустились обратно и решили немного побродить среди колонн в надежде найти что-нибудь интересное. И вдруг меня осенила идея. Я вынул из хурджуна лампу, поставил её на одну из лежанок и, предупредив товарищей, что сейчас мы можем увидеть что-то необычное, зажёг. В несколько мгновений вокруг нас стало гораздо светлее, и мы смогли различать многочисленные детали и видеть гораздо дальше. Мы увидели людей! Множество людей. Они словно бы одновременно вышли каждый – из-за своей колонны. Огромное пространство наполнилось звуками и голосами. Толпа, окружавшая нас, была необычайно пёстрой. Очевидно, здесь были перемешаны представители многих народов и рас. Одеты они были почти все – в лохмотья, также самые разнообразные, но, в общем, не выглядели измождёнными и несчастными. В глазах у них читались спокойствие и умиротворённость. Они, не спеша, передвигались, каждый – по своим делам, отчего кругом царили неторопливая толчея и возня. Многие лежали или сидели на каменных ложах, оживлённо и непринуждённо разговаривали друг с другом. Среди них резко выделялись подтянутые вооружённые стражники и деловитые особы, одетые в одинаковые строгие и опрятные одежды. Тех и других было немного. Они просто ходили среди пёстрой толпы, иногда о чём-то спрашивая людей. Очевидно, они просто следили за порядком. Время от времени, то тут, то там в стенах открывались двери или окна, к которым тотчас выстраивались очереди из людей с глиняными мисками в руках. Судя по выражению лиц тех, кто, получив свою порцию, принимался за еду, становилось ясно, что она была весьма неплохой. В общем, нашим глазам предстала картина обычной жизни какого-нибудь небольшого города. Здесь было и делалось всё для поддержания её в нормальном виде и качестве. На нас же никто не обращал внимания, нас просто не замечали, хотя мы находились прямо среди толпы. И это было совершенно естественно, хотя и выглядело крайне необычно. Ведь это была лишь иллюзия, картина, вызванная лампой, видимо, из далёкого прошлого. Но она была настолько реальной, что стоило больших усилий убедить себя в том, что это, всё-таки, лишь видение. Вдруг раздался звук, напоминающий звучание трубы. В стенах, кроме входа, через который пришли мы, открылось ещё несколько больших проёмов. Стражники и смотрители стали поспешно созывать людей и что-то втолковывать им. Большинство после этого послушно направлялись к выходам и исчезали в них. Тех же, кто пытался отказывался, грубо подталкивали, выкрикивая, очевидно, какие-то угрозы. В конце концов, во мраке коридоров исчезло больше половины населения этого удивительного города. Влекомые жадным любопытством, мы последовали за ними. Большинство людей шли совершенно спокойно, в молчании или оживлённо переговариваясь. Однако были и такие, кто явно испытывал беспокойство, словно одолеваемый недобрыми предчувствиями. Они, то и дело, тревожно озирались по сторонам, явно ища возможность куда-нибудь юркнуть. Но едва ли кому-то из них повезло улучшить такой момент, да ещё и вернуться потом обратно.

Мы шли среди толпы, следуя указаниям сопровождающих. Но вдруг, совершенно неожиданно, остались одни, осознав это, лишь когда очутились в знакомом мне цилиндрическом проходе к центральному залу. Оглядевшись, я обнаружил, что плоский пол здесь, всё же, был. Стены же и потолок образовывали удивительно правильную окружность, создавая ту самую иллюзию цилиндра. Кроме нас здесь находились два человека: хорошо сложенные мужчины, одетые в странную одежду, похожую на боевые доспехи, из блестящей ткани, расшитой причудливыми орнаментами. Одежда полностью покрывала их тела кроме головы, даже кисти рук вместе с пальцами были странным образом облачены в ткань. Они ходили взад и вперёд, и один из них, постоянно указывая руками туда и сюда, что-то старательно объяснял другому. В конце концов, они подошли к выходу в центральный зал, в котором, к нашему удивлению, уже собралась большая толпа людей. Они потоками вливались в него из нескольких входов, похожих на тот, по которому и я вошёл туда в своём первом видении. Вскоре они заполнили его весь, и собралось их здесь, на взгляд, около тысячи, а то и больше. Двое странно одетых мужчин, не замечая нас, также внимательно наблюдали, как зал наполнялся людьми.

Вдруг один из них, петляя между странными столбами, торопливо направился к стене. Достав откуда-то большой, массивный и, видимо, тяжёлый молот, приблизился к округлой полированной плите, обрамлённой необработанным камнем, которая составляла одно целое со стеной. Он встал перед ней с молотом наготове, словно ожидая команды. Оглядев ещё раз стены коридора, я увидел не меньше десятка таких плит. Они напоминали либо зеркала, либо овальные окна в грубых рамах. Тем временем его товарищ, продолжавший стоять у выхода в зал и наблюдать за толпой, повернулся к нему и выкрикнул непонятную отрывистую фразу. Странно, но я только сейчас обратил внимание на то, что всё видение, как, впрочем, и другие, было совершенно беззвучным. Его сопровождали лишь звуки наших шагов. Однако всё, что представало нашим глазам, до мельчайших деталей, было настолько чётким, красочным и реальным, настолько выразительными были движения губ, лиц и жесты людей, настолько естественно выглядело всё происходящее, что все звуки, которые должны были его сопровождать, всё их множество и разнообразие, вплоть до самых мельчайших, сами рождались в наших головах и удивительно гармонично встраивались в картину, не оставляя никаких сомнений в том, что мы слышим их на самом деле. И я, пожалуй, в первый раз задумался и поразился способностям нашего разума. Мне сразу вспомнились вавилонские письмена, в которых те, кто приходит и уходит, восторгались достоинствами человеческого мозга. Эта похвала высших существ, без сомнения, стоила дорогого и переполняла душу заслуженной гордостью.

И сейчас взволнованный выкрик человека в странной одежде был лишь немым движением губ. Но он был настолько выразительным и сопровождался такими естественными движениями лица и всего тела, что прозвучал в наших головах реальными звуками. Я взглянул в центральный зал и вздрогнул: пол под ногами у толпы людей испускал едва заметное тусклое сияние. Оно походило на те вспышки, которые я видел в прошлом видении, но отличалось от него цветом и тем, что тогда вспыхивали небольшие участки, а сейчас оно разлилось, казалось, на полза́ла. Когда же я опять повернулся в проход, я вновь был несказанно удивлён: на головах у обоих служителей Подземелья неизвестно откуда появились странные и чем-то даже смешные шлемы, похожие на мешки. Они полностью скрывали голову, спадая на плечи, и имели лишь узкие прорези для глаз. Стоявший у стены глубоко вдохнул и, широко размахнувшись, ударил молотом в самый центр овальной плиты. То, что произошло вслед за этим ударом, глубоко поразило и потрясло меня. Молот отскочил далеко назад, а на поверхности плиты вдруг образовалась, или мне это только показалось, круговая волна, как от удара об воду. Но она не всплеснулась наружу и не стала разбегаться в стороны. Она, наоборот, сбежалась к центру, и – я отчётливо увидел это – ушла вглубь камня и побежала внутри него, содрогая стены, пол и, казалось, всю толщу этого немыслимого сооружения, распространяясь в направлении центрального зала. При этом она ширилась, охватывая всё большее пространство, но не затухала, а, наоборот, набирала мощь, грозя сокрушить в прах всё, попавшееся на пути. Я поспешно повернулся к выходу в центральный зал и увидел, как она сорвалась со стены и обрушилась на стоящих в нём людей. Я видел, как она прошла сквозь них, как она проходила сквозь каждого из них. Я видел, как огромная толпа содрогнулась при этом, будто она была одним целым. Я видел, как содрогался каждый из них, когда волна проходила сквозь него: казалось, что содрогается по отдельности каждая его частица. Лица их при этом жутко искажались невыносимыми страданиями, словно по ним пришёлся удар молота, гораздо большего, чем тот, что держал в руках их палач. Какое-то время они пытались устоять на ногах, но очень скоро падали, словно ноги уже не в силах были держать их. При этом открытые участки их тел быстро чернели и вздувались, словно их поджаривали на огне. Упав на пол, они ещё пытались ползти и протягивали руки, моля о помощи, но, спустя несколько мгновений, бессильно распластывались по нему, корчась в предсмертных биениях.

Однако не все обречённые были повержены сразу. Многие избежали первого удара неведомой силы. На мгновение остолбенев от увиденного, они бросились врассыпную, стремясь укрыться в коридорах, по которым пришли. При этом они образовали невероятное столпотворение, беспощадно топча и давя оступившихся. И тут стали происходить удивительные вещи. Человек с молотом стал невероятно быстро перебегать от одной круглой плиты к другой. И когда он останавливался перед очередной, участок пола в центральном зале вспыхивал синеватым сиянием. Служитель Подземелья размахивался и ударял молотом по плите. И всё повторялось в точности, как после первого удара: отчётливо видимая упругая волна срывалась со стены и обрушивалась на светящийся участок зала, превращая тела несчастных в кожаные мешки, наполненные кровавым месивом, которые, корчась, ещё кое-как пытались бороться за покидающую их жизнь. Оставшиеся всё ещё пытались спастись бегством, но палач очень ловко преграждал им путь своими страшными ударами, которые непостижимым образом усиливались этой, немыслимой по своей жестокости, машиной смерти. Каждый из этих ударов гулко отдавался в моей голове беззвучным громовым раскатом. Вспышки сияния, казалось, неотступно преследовали обречённые жертвы, отрезая им пути к спасению. И вскоре все они были повержены ужасной непостижимой силой, превратившись в сплошную, распластавшуюся по полу, колышущуюся массу.

Потрясённый, я протянул, было, руку, чтобы прервать этот кошмар, но вдруг увидел, как от лежащих на полу, ещё шевелящихся, обезображенных останков, кверху стало подниматься нечто, не поддающееся никакому описанию. Его нельзя было назвать ни светом, ни дымом, ни испарениями, ни какими-либо другими восходящими флюидами. Это было отчётливо видимое Ничто, которое лучилось, клубилось и колыхалось, не имея ни формы, ни цвета, ни какого-либо другого проявления. Было совершенно непонятно, почему его вообще видно, ведь в нём не было ничего, что способен уловить глаз. Его нельзя было назвать даже прозрачным, оно было просто никаким. И от всех этих странностей в него совершенно не хотелось верить, естество изо всех сил противилось вере в него. Но не поверить в него было невозможно, ибо оно своим немыслимым видом, своим, ни с чем не сравнимым движением, словно проникая в глубины сознания, заставляло поверить в себя. Оно было призрачным, но вызывало ощущение поразительной реальности. И вдруг меня осенила догадка: незримый свет! Ведь как же ещё он может выглядеть, если не именно так? И, едва я об этом подумал, всё встало на свои места. Я вспомнил вавилонские письмена: он невидим для глаза, но может быть познан другими чувствами, об обладании которыми мы можем и не догадываться. В какой-то момент я с ужасом почувствовал, что оно притягивает, манит к себе, призывая броситься и погрузиться в него, рождая ещё какие-то, совершенно новые, незнакомые чувства.

Не на шутку испугавшись, я вновь порвался погасить лампу, как вдруг оба служителя Подземелья упали на колени, сорвали с голов странные колпаки и приникли лбами к полу. Но через мгновение они выпрямились и, воздев руки к потолку, в один голос исступлённо закричали: «А-ай-й-я! Ньярлаат-Тот!!!» Быстро набирающий яркость свет вдруг полился из окружённого парапетом бездонного провала в центре зала, моментально поглотив гигантскую статую, которую я так и не смог разглядеть. Через несколько мгновений он, клубясь, словно дым, разлился по всему огромному пространству, став совершенно невыносимым для глаз. Я прикрыл лицо ладонью, вспоминая легенду о Йог-Сот-Тоте, и нисколько не сомневался в том, что это – именно Он сейчас, поднимаясь из бездны по велению своего властелина, заставил этих несчастных произнести одно из своих многочисленных имён.

Свет продолжал изливаться из пропасти во все стороны, приобретая отчётливую плотность, и вскоре стал похож на жидкость, переливающуюся через край и заполняющую огромный зал. Разливаясь, он поглотил лежащие на полу размозжённые тела, всосав и растворив в себе непостижимую пелену, висевшую над ними. В конце концов, он коснулся меня, и я с ужасом почувствовал это прикосновение. В моей голове вихрем пронеслись описания обожжённых чудовищ из летописи каинов, и я, не в силах больше созерцать это пламя Преисподней, нащупал, наконец, лампу и погасил её.

Тьма опустилась на нас и на всё вокруг. Некоторое время мы не видели вообще ничего, лишь слышали своё взволнованное, прерывистое дыхание. Затем сквозь мрак стал понемногу пробиваться свет факелов, всё больше и больше раздвигая его. Толпы людей вокруг больше не было. Мы вчетвером, поражённые и потрясённые, стояли у выхода из круглого тоннеля, растерянно глядя туда, где только что шевелился сплошной ковёр из распростёртых тел. Всё видение, от начала до конца, было настолько натуральным, что мы никак не могли поверить в то, что вернулись в настоящий мир, так как верить хотелось как раз в обратное, ожидая, что пространство вокруг нас вот-вот снова наполнится людьми и оживёт. Зал был пуст. Он был наполнен многовековой пустотой, и казалось, что она царила здесь, не нарушаясь ничьим присутствием, с того момента, как его покинули строители.

Понемногу мы пришли в себя и стали оглядываться по сторонам. Я с интересом рассматривал этот странный коридор, который явно имел какое-то особое назначение. Я обошёл все зеркальные плиты, которые, к моему удивлению, не носили никаких следов от ударов молотом. Все они были искусно выполнены на выступах стен, очевидно, специально оставленных камнетёсами. Безупречно гладкая их поверхность великолепно гармонировала с рамкой, казалось, нарочно оббитой и искрящейся изломами в свете факела. Но ещё более заинтересовали меня странные столбы, тут и там выходящие из пола и уходящие в потолок. Они состояли из необработанного непонятного материала и, казалось, выросли здесь сами собой. Они походили на металл, вылитый толстой струёй из огромной формы и сразу застывший. Однако в равной степени они походили и на каменные, совершенно не выделяясь из общей обстановки. И, всё же, было в них что-то необычное, что заставляло обратить на них особое внимание и необъяснимо притягивало к ним. Я ходил от столба к столбу, пытаясь понять причину этого притяжения. И вдруг я заметил, как в центральном зале, на который из этого коридора был удивительно хороший обзор, тут и там вспыхивает и гаснет пол. Сияние было тусклым и призрачным, но вполне различимым. Причём вспыхивало оно тогда, когда я приближался вплотную к очередному столбу, и гасло, когда я отходил от него. И каждый раз это были совершенно разные участки, словно каждый из них имел какую-то связь с определённым столбом. Тут я вспомнил, что в случае с зеркальными плитами происходило то же самое, только участки пола были гораздо обширнее, и цвет сияния был другим. В какой-то момент я совершенно без участия воли прикоснулся к очередному столбу рукой. И тому, что я при этом почувствовал, я не удивился лишь потому, что уже привык ко всяким неожиданностям, происходящим здесь, и на каждом шагу ожидал новых. По моим пальцам, распространяясь на всё тело, пробежала странная дрожь, и даже не дрожь, а совершенно неописуемое ощущение, сравнимое, разве что, с поливанием руки тонкой струёй воды или очень мелкого песка. Причём возникло оно не на поверхности кожи, а где-то внутри. Оно отдалось во всём теле неясным тяжёлым чувством, какое бывает в костях при приближении непогоды. Ещё я услышал звук, даже не столько услышал, сколько почувствовал каким-то неясным образом. Этот звук, если его можно было так назвать, был также совершенно незнакомым и непривычным, отдалённо напоминая свист ветра и шелест гонимого им песка, хотя это сравнение тоже подходило к нему с большим трудом. Я легонько постучал по столбу перстнем. Звук от каждого удара получался весьма естественным, но через мгновение он начинал переливаться непостижимыми вариациями, отдаваясь дрожащим эхом там, где столб входил в пол и потолок. Я вспомнил рассказ старика о невероятных превращениях звуков в Подземелье и с содроганием подумал о том, что же произойдёт, если ударить по нему как следует. Вслед за этим я вспомнил недавнее видение и содрогнулся ещё сильнее. Не было никаких сомнений, что этот коридор как раз и был тем самым местом превращения звуков, и назначение этих превращений также было совершенно ясно. И тут я понял, что означали вспышки пола в центральном зале: они указывали, на какое именно место придётся тот или иной удар! Я оглянулся на товарищей, и по их выразительным взглядам понял, что они думают и догадываются о том же, что и я. Вдруг у меня появилась безумная мысль проверить свою догадку. Я приказал товарищам на всякий случай заткнуть уши, вынул ятаган и, размахнувшись вполсилы, ударил его обухом по ближайшему столбу. Я совершенно не представлял себе, что при этом произойдёт, и даже растерялся, так как не смог решить: удивиться мне или испугаться. Столб отчётливо задрожал очень мелкой дрожью, очевидно, самой мелкой, какая только вообще возможна, и запел, словно мулла, призывающий к намазу. Это пение, переливаясь невообразимыми оттенками, вдруг необъяснимым образом отделилось от него и, миновав меня, устремилось в центральный зал, где обрушилось на мерцающий сиянием участок пола, взметнув с него облако пыли. Поражённые этим невиданным зрелищем, мы долго стояли в оцепенении, не веря своим глазам. Ведь мы теперь полностью осознавали то, что все рассказы о Подземелье и обо всём, связанным с ним, было чистой правдой. Ибо чудеса, которые мы только что увидели своими глазами, хотя и были ничтожной частью услышанного, не оставляли никаких сомнений в правдивости всего остального.

Тут я заметил, что один из моих друзей внимательно изучает что-то на стене. Я с интересом подошёл и увидел аккуратную и изящную нишу. Она имела вид правильного округлого углубления в камне с арочным верхом чуть выше человеческого роста. Прямо в центре её, на высоте головы имелось квадратное отверстие высотой и шириной в пол-локтя, которое чёрным провалом уходило далеко вглубь. Мой товарищ сунул в него руку с факелом, но ему, казалось, не было конца. «Эй!» – крикнул он в него, и его крик побежал по нему гулким, переливающимся эхом, почти не затухая, и ещё долго доносился до нас из каких-то совершенно немыслимых далей. Некоторое время мы стояли перед нишей, изумлённые очередным чудом, пытаясь понять её назначение, затем решили отправиться дальше.

Вспоминая недавнее видение, мы долго не решались переступить незримую черту, отделявшую коридор Звуков от центрального зала. Нам упорно казалось, что там, в полумраке всё ещё шевелится масса раздавленных тел, а из самых недр Земли вот-вот пробьётся зловещее сияние по имени Ньярлаат-Тот, чтобы поглотить их, а заодно – и нас. Но, в конце концов, мы двинулись вперёд и очутились в этом огромном помещении, которое совершенно отличалось от посещённого нами ранее зала-города. Здесь было совершено пусто. Факелы освещали совсем небольшое пространство, доставая лишь до ближайших стен, всё же остальное казалось бесконечным царством мрака и пустоты. Однако стоило нам взглянуть вверх, мы заметили, что под самым сводом было немного светлее. От него вниз шли шесть слабых лучей света, которые, однако, рассеивались, не достигнув и половины пути. Они были столь жалкими по сравнению с теми, которые показала мне лампа, что я поначалу очень удивился, но потом сообразил, что там, наверху, солнце уже склонилось к закату. Я обратил на это внимание друзей, и мы единодушно решили, что нам пора возвращаться, ибо оставшиеся наверху наверняка уже обеспокоены нашим долгим отсутствием. Решив отложить дальнейший осмотр до завтра, мы хотели, было, повернуть назад к коридору Звуков, но мне вдруг показалось, что я уловил в окружающей обстановке что-то знакомое. Мне показалось, что я вспоминаю путь, которым я пришёл сюда тогда, в видении. Я сказал об этом друзьям, и они, разумеется, после всего произошедшего, безоговорочно доверились мне. Сделав, всё же, на всякий случай, несколько отметок на стене, мы отправились по пути, который указывала мне моя память. У самого выхода из зала мы наткнулись на знакомый мне изысканной формы столик, на котором под ажурным колпаком покоилась пресловутая полусфера, в самых недрах которой едва теплилось призрачное мерцание. Очевидно, она уже давно не получала достаточную для насыщения порцию света.

Я шёл, вновь доверившись чувствам, лишь мимолётно отмечая, что с каждым поворотом всё лучше и лучше вспоминаю этот путь. Друзья же мои, тем не менее, тщательно отмечали каждую его веху. И вскоре мы, к великой нашей радости и облегчению, вышли в знакомый коридор, ведущий к заветной двери. Последние наши сомнения рассеялись, когда мы обнаружили на стене оставленные нами знаки. Приближаясь к его концу, мои товарищи заметно замедлили шаг, да и в моих пальцах появилась робкая дрожь при мысли, что сейчас я вновь увижу изображение на камне. Теперь, осветив дверь факелом, в глазах повелителя Подземелья мы прочитали насмешливое торжество: ещё четверо отсталых существ из этого убогого мира, для которых всё увиденное было поистине невообразимым чудом, попали в его сети. Они, вне всяких сомнений, очарованы этими, совершенно обычными для его мира мелочами, и готовы служить ему за возможность постижения ничтожной части той непостижимой мудрости, которая всё это создала. И мы с горечью признавались себе, что были не так уж далеки от этого.

Выйдя в погребальный покой, мы с удивлением обнаружили там Ахмеда, который очень обрадовался нашему возвращению. Как оказалось, была уже глубокая ночь, и наше долгое отсутствие не на шутку обеспокоило оставшихся в лагере. Понятно, что о сне теперь не могло быть и речи. Все с жадным интересом слушали наш рассказ, и уснуть нам удалось только под утро. Утомлённые подземными похождениями, мы проспали полдня, затем стали строить планы дальнейших действий.

После нашего рассказа о чудесах Подземелья увидеть их воспылали желанием все, кроме старика. Я предложил друзьям избрать очерёдность посещения его вместе со мной, чтобы двое всё время находились наверху в лагере. Для лагеря поблизости нашлось удобное и укромное место среди построек, незаметное со всех сторон, а строения вокруг него служили великолепными обзорными площадками. Мы решили, прежде всего, основательно запастись провизией и кормом для верблюдов, чтобы как можно дольше об этом не беспокоиться, а затем приступить к основательному осмотру этого удивительного города.

Жители деревни, куда мы все вместе отправились за припасами, были удивлены нашим интересом к древним развалинам, так как для них они, конечно, были самым привычным предметом. Они радушно предложили нам всё необходимое, ни о чём не расспрашивая, лишь поинтересовались, где нас можно найти, если это понадобится. Этот вопрос меня удивил и даже слегка насторожил. Но я не питал недоверия к этим людям и подробно описал им дорогу к месту нашей стоянки.

Закупив всё, что нужно, мы отправились обратно в город Мёртвых. Наш проводник пожелал остаться в деревне, сказав, что он получил, что хотел, а мы теперь можем обойтись без него. Так что ему там делать больше нечего, а чудеса Подземелья его не интересуют. Мы щедро одарили его одеждой и поручили заботам жителей, заплатив за скромное жилище, чтобы у него до нашего возвращения была крыша над головой.

Возвратившись в наш лагерь, мы занялись его обустройством, решив отправиться в Подземелье на следующее утро, чтобы в полной мере воспользоваться внутренним освещением. Когда на землю опустились сумерки, налетел ветерок, тоскливо и жалобно завыв в одной из щелей. Это завывание напоминало голос какого-то глубоко несчастного существа, доносившийся откуда-то из бездны, возможно, из самого Подземелья. Я озвучил это сравнение, никак не предполагая, что за этим последует. Ахмед вдруг вскочил и крайне взволновано поведал нам о произошедшем там странном явлении, которое так напугало его, что он даже побоялся рассказать о нём сразу. Ожидая нашего возвращения, он бродил по залу, разглядывая при свете факела рисунки и символы на стенах. И вдруг откуда-то сбоку из темноты прозвучал негромкий, но совершенно чёткий окрик: «Э-эй!».

– Душа моя ушла в пятки, – сказал он. – Я, едва не выронив факел, стремительно повернулся на голос, рука же моя без всякого участия воли выхватила кинжал. Я, чуть живой от страха, метался по всему залу, озаряя его факелом, пытаясь обнаружить того, кто прятался в темноте, пока не убедился, что там никого нет. Тогда я подумал о тайных дверях и проходах, подобных тому, в который вы вошли. Я стал внимательно осматривать стены и вскоре обнаружил отверстие, искусно скрытое в углу. Встав в точности так же, как в тот момент, я определил, что голос донёсся до меня именно из этого угла. Я, несмотря на страх, пытался заглядывать в отверстие и даже просовывать в него факел, но оно уходило куда-то очень далеко в толщу камня. При этом мне вдруг стало казаться, что голос этот мне знаком.

Услышав это, мы, все, кто был в Подземелье, были изумлены до крайности, ибо сразу поняли, в чём тут дело. Однако мы никак не могли понять, как такое возможно! Хасан, обнаруживший в коридоре Звуков отверстие в нише, незаметно подкрался к рассказчику сзади и вкрадчиво протянул: «Э-э-эй!». Тот повернулся, словно уколотый, и ошеломлённо воззрился на него. Изумлению его не было предела. Он с огромным волнением выслушал наш рассказ, выразив страстное желание увидеть это место. Он же подал хорошую мысль, если всё подтвердится, использовать это чудо для связи. Эта мысль понравилась всем, и мы принялись за подготовку к завтрашнему походу в Подземелье.

Наутро мы, спустившись в погребальный покой, сначала внимательно осмотрели всё помещение и действительно обнаружили в одном из углов таинственное отверстие. Оно, располагаясь между выступами орнамента, и, в самом деле, было совершенно незаметным. Мы условились, что, как только доберёмся до коридора Звуков, подадим голос, чтобы проверить наши догадки. Не найдя здесь больше ничего интересного, мы впятером, предвкушая новые чудесные открытия, вошли в потайной ход. В глазах Великого Ктулху играла снисходительная усмешка: у него не было никаких сомнений в том, что мы вернёмся.

Путь до центрального зала был совсем недолгим, несмотря на обилие коридоров, проходов и поворотов. Безошибочно двигаясь по своим меткам, мы вскоре вошли в него и были поражены удивительной переменой, произошедшей в нём с наступлением дня. Шесть ослепительных лучей били с недосягаемого свода, широко разливаясь по полу и далеко озаряя окружающее пространство. Света было столько, что все предметы, имевшиеся здесь, были отчётливо различимы, даже на противоположном конце зала. Мы видели множество входов, располагавшихся равномерно по окружности, арки, ниши в стенах, всевозможные архитектурные элементы, объединённые в строгую и изящную гармонию. Видели не меньше трёх десятков гигантских рёбер, поднимающихся через равные промежутки сначала – по стенам, затем переходящих на свод и сходящихся вместе в его вершине. Без сомнения, они являлись для него поддерживающим каркасом, хотя в голове, всё же, не укладывалось, как такая громада могла держаться на такой высоте, да ещё под огромным слоем земли, без опорных колонн. Но самым удивительным, вызывающим непреодолимый страх и неудержимо манящим было то, что находилось в его центре. Это было необъятное ни взором, ни воображением, глубоко поражающее своим величием, изваяние, выполненное из тёмно-зелёного, отливающего металлом и идеально отполированного камня. Покрытое чешуёй грузное тело напоминало либо жабу, либо раздувшуюся пустынную ящерицу. Но, стоя на широко расставленных толстых ногах, оно имело также весьма немалое сходство с человеческим. Пальцы на широких плоских ступнях, до половины соединённые перепонкой, заканчивались длинными когтями, крепко вцепившимися в опору. Туловище вздымалось на головокружительную высоту, казалось, в сотни раз превосходя рост человека. Невероятно длинные руки с великолепным рельефом мускулов были воздеты к своду, едва не касаясь его. Из-за спины же распростёрлись, заслонив собой, казалось, весь мир, гигантские крылья. Они были похожи на крылья летучих ночных животных с кожаной перепонкой между длинными пальцами и большим когтем на изгибе. Но было в них какое-то отличие. Упругая и прочная перепонка одновременно выглядела как тончайшая и невесомо лёгкая ткань, способная поднять их огромного обладателя малейшим дуновением ветра, и стремительно нести его ввысь и вдаль без единого взмаха. Они были столь громадны, что простирались, казалось, на весь зал и дальше, в Бесконечность. При этом рождалась яркая иллюзия их плавного движения, и возникало настолько натуральное чувство полёта, что взгляд начинал судорожно искать вокруг, за что бы схватиться. Но самым удивительным в этом невероятном изображении была голова чудовища. Она была непомерно большой даже для этого гигантского тела. Имея одинаковую с могучими плечами ширину, она сидела ни них без всякой шеи и, казалось, по величине почти не уступала туловищу. Она была слегка приплюснутой сверху и совершенно гладкой. Грузные складки кожи, словно шемаг, спадали на спину и плечи. Широкий лоб переходил в массивные надбровные дуги, которые едва прикрывали огромные выпученные глаза. Прямо из-под них, замысловато развеваясь и переплетаясь, свисало множество змееподобных отростков, рождая поразительную иллюзию множественного движения. В целом голова напоминала голову слона с множеством хоботов. Но ещё больше она напомнила мне спрута, которого мы с царевичем разглядывали тогда на палубе корабля. Между этими двумя существами было почти зеркальное сходство. Облик отличался лишь незначительно, к тому же у спрута было всего восемь отростков, а у этого гиганта – не меньше полутора десятков. Имея порядочную длину, они прикрывали всю его грудь и свисали до половины живота. Глаза были устремлены в пространство и, в сочетании с положением всего тела, создавали глубокое впечатление того, что эта поза – последний шаг разбега перед взлётом, что существо на мгновение замерло перед тем как отделиться от земли и взмыть в небесный простор, ещё больше раздвинув его своими необъятными крыльями. Вместе с тем, голова была немного наклонена вниз, и этот жест создавал совсем другое, не менее глубокое впечатление. Было похоже, что чудовище разглядывает тех, кто стоит у его подножия, ярко подчёркивая своё безграничное могущество, неизмеримое превосходство над всеми, кто представляет этот мир.

Мы стояли на полпути к кольцевому парапету и, не смея шелохнуться, взирали на этого колосса из потустороннего мира, несокрушимая мощь которого тяжко навалилась на нас, приковав к месту. Однако, постояв некоторое время, мы свыклись с его гигантскими размерами и ужасающим видом, а страх в наших душах сменился жадным любопытством. Стараясь не смотреть вверх, что очень плохо получалось, мы двинулись к центру зала. Дойдя до кольцевого парапета, мы оказались прямо под статуей. Голова шла бешеным кругом при взгляде на уходящего ввысь гиганта. Кроме того, необычайное искусство, с которым было выполнено изваяние, создавало непреодолимое впечатление, что оно вот-вот стронется с места и обратит всё встреченное в прах своими огромными конечностями. Мною же, кроме всего прочего, овладело неудержимое и неописуемое волнение страха и радости одновременно. Я видел то, что страстно мечтал увидеть уже давно: передо мной, наконец-то, во всех мельчайших деталях предстало изображение Великого Ктулху. В правдивости его не было никаких сомнений, несмотря на всю невероятность облика. Этот облик потряс меня до глубины души, ибо передо мной наяву предстало то, что неспособна была породить даже самая изощрённая человеческая фантазия. Оно могло быть порождено лишь невообразимыми и непостижимыми силами Творения, властвующими где-то за всеми мыслимыми пределами бытия. И уж подавно невозможно было представить себе мир, из которого это существо явилось.

Насмотревшись вдоволь, мы заглянули за парапет. Странное чувство овладело при этом всеми нами: будто мы спрыгнули с высокой скалы и летим в бездонную пропасть навстречу бесконечности. За парапетом была бездна, из глубин которой, клубясь, поднимался туман, состоящий из ничего. Этот туман колыхался совсем близко, казалось, до него можно было достать рукой, и, словно волнами, омывал торчащий из него в центре постамент статуи, лишь немного возвышающийся над его поверхностью. Временами туман то тут, то там рассеивался, и тогда свет устремлялся в этот невероятный провал, озаряя его ужасающую безграничность и рождая твёрдую уверенность в том, что мы стоим у порога Преисподней. В такие мгновения взору открывалось уходящее в невообразимую глубину тело грандиозной колонны, вершину которой венчала статуя.

Мы шли вдоль парапета, бессознательно ведя ладонями по его гладкой поверхности. Было удивительно, что мы, обойдя его по кругу несколько раз, не обнаружили на нём ни одного стыка. Парапет представлял собой цельное кольцо шагов семьдесят в поперечнике. Это было непостижимо, ибо такое кольцо никак не могло быть внесено снаружи.

Внезапно один из моих спутников, негромко вскрикнув, указал в бездну. Мы все уставились туда и увидели в расступившемся тумане нечто ещё более удивительное. Это была каменная лестница шириной в длину руки, поднимавшаяся из бездны вдоль стены гигантского колодца. Нижнего конца её не было видно в тумане, верхний же обрывался так далеко от края парапета, что был совершенно недосягаемым, даже если попытаться спуститься к нему по верёвке. Иными словами, лестница эта вела из бездны в никуда. Однако, обойдя колодец вокруг до половины, мы увидели в его стене жёлоб, продолжавший путь лестницы. Было похоже, что лестница была вставлена в него своим краем. Саид вдруг повёл рукой, как бы продолжая её, и я понял его догадку. Лестница, очевидно, могла двигаться по жёлобу туда-сюда. Я мысленно продвинул лестницу по нему до самого конца, который находился на глубине тройного роста человека от края парапета. Оставалось лишь предположить, что верхний конец лестницы не связан с жёлобом и может продвинуться дальше его конца на нужную длину, чтобы достигнуть края колодца. Но куда же, в таком случае, вёл другой её конец? Сейчас он был скрыт в тумане. Значит, подумал я, и по моей спине пробежал холодок, где-то внизу из стены в бездну открывается тайное помещение или, даже скорее, проход, из которого по этой лестнице можно попасть в центральный зал или наоборот. Для этого нужно лишь знать, как продвинуть лестницу. А если всё это так, нужно помнить об этом и, на всякий случай, быть настороже, а ещё лучше, приспособить здесь какой-нибудь сигнал, который предупредил бы о появлении незваных гостей. Эта мысль пришла мне сама собой, немало меня удивив. Однако мои друзья вполне одобрили такую предусмотрительность, вспоминая рассказы старика о призраках Подземелья, которые по сей день похищают неосторожных. Затем они предложили мне продолжить осмотр этого диковинного города.

Обходя зал, мы обнаружили двенадцать ажурных столиков с таинственными полусферами. Решив в достаточной степени обеспечить себя светом, мы установили шесть из них прямо в бьющие из свода лучи, а остальные шесть расположили рядом, чтобы завтра насытить и их.

После этого, мы, терзаясь нетерпением, отправились в коридор Звуков. Подойдя к таинственному отверстию в нише, я, исполненный решимости, вдруг не на шутку оробел и долго стоял перед ним в бездействии. Но, в конце концов, успокоившись, приблизился вплотную и громко и чётко произнёс:

– Омар! Это я, Абдул. Если слышишь меня, отзовись!

Не успел я произнести всё это, из отверстия, к всеобщему великому изумлению, раздался совершенно отчётливый возглас удивления и испуга, затем – дрожащие от волнения слова:

– Этого не может быть! Я, должно быть, сплю! Абдул, ты что, стоишь прямо за этой стеной?!

Услышав это, мы все невольно рассмеялись, после чего я принялся объяснять ему, где мы сейчас находимся, искренне восхищаясь очередным невообразимым чудом. Затем мои товарищи, переполненные восторгом, стали наперебой переговариваться с Омаром. Я же вернулся в центральный зал и направился вдоль его стены. Меня одолевали тяжкие мысли, неожиданно пришедшие в голову. Я шёл по огромной окружности, робко лелея надежду, что видение тогда обмануло меня. Но вскоре взгляд мой упал на знакомый выступ стены с барельефом в виде арки, в проёме которой, как обычно, имелся затейливый орнамент. Таких арок по всей окружности было множество, но чутьё настойчиво подсказывало мне, что это – именно та. Я ощупал плиту с орнаментом и, едва приложил к ней усилие, она зашевелилась и бесшумно сдвинулась в сторону, исчезнув в стене. Взору моему предстало то, чего я боялся: мне открылась та самая ниша, наполненная сокровищами. Они лежали прямо передо мной совершенно реальные, неудержимо маня своим блеском. Я смотрел на них, снова вспоминая прозвучавшие тогда в моей голове слова о миссии, которую мне предстояло исполнить здесь, получив в награду эту сверкающую россыпь. Я уже догадывался, в чём эта миссия заключалась: мне предстояло, пусть даже всего на несколько мгновений, занять давно пустовавшее место у полированной плиты с молотом в руках. Обильный поток сущности, веками питавший Властелина Миров, ослабел, превратившись в изредка падающие капли. И теперь, чтобы получить живительный глоток, необходимо было прибегать к ухищрениям и расставлять ловушки, пользуясь пороками и стремлениями людей. Мне вдруг подумалось, что весь мой путь сюда от самой магрибской пустыни был направлен именно Им и именно с этой целью. Я был совершенно уверен в себе и убеждён, что по доброй воле ни за что не сделаю ничего подобного. Но я терзался тяжким вопросом: на какие уловки способен Всемогущий Властелин, чтобы заставить меня это сделать? Ведь, судя по тому, что я уже увидел и узнал, он обладал поистине безграничными силами и непревзойдённым разумом. Ведь его волей вполне может создаться такое положение, что у меня не окажется выбора… Эти мысли были столь тяжкими, что я решил прогнать их прочь. Очень кстати за моей спиной вдруг появились мои друзья. При виде такого количества золота глаза их алчно загорелись, и они почти в один голос осторожно осведомились, нельзя ли будет забрать его с собой.

– Мы непременно заберём его, – ответил я. – Если это будет угодно Аллаху, но не Шайтане, ибо может случиться и такое.

Видя недоумение товарищей, не понявших мои слова, я добавил:

– В таком удивительном и ужасном месте, как это, Шайтана легко может вмешаться в события. Я смогу объяснить вам всё лишь в конце, так как сейчас я сам ещё не знаю, что нас здесь, в конце концов, ждёт.

– Так кто же он? – спросил один из моих товарищей, указав на гигантскую статую. – Посланец Аллаха или сам Шайтана?

Я был удивлён и обрадован остроте ума моих спутников, ибо они сразу поняли, о чём я говорю.

– Я пока точно не знаю, – ответил я. – Пока что он больше походит на Шайтану. Так что будьте осторожны и не дайте себя соблазнить.

С этими словами я, нащупав край дверцы ниши, вытянул её из стены и закрыл проём. Друзья мои, привязав к одному из поющих столбов прочные шёлковые нити из больших мотков, разбрелись по коридорам. Я же отправился в кольцевую галерею разыскивать Проклятые письмена. Долго искать мне не пришлось: я вышел в неё по знакомому радиальному проходу и сразу увидел текст на стене, который располагался немного выше моего роста. Он представлял собой набор часто повторяющихся замысловатых символов, нанесённых на стену каким-то загадочным способом. На первый взгляд было похоже, что они написаны бледно-жёлтой краской, причём выписаны очень тонко и изящно. Однако при внимательном рассмотрении становились ясно, что жёлтый цвет в этом месте имел сам камень, тогда как вокруг он был неопределённого, но очень тёмного цвета. При этом было совершенно отчётливо видно, что всё это был один и тот же камень. Создавалось впечатление, что надписи были выведены прикосновением какого-то магического жезла, таинственная сила которого изменила цвет камня. Я даже, из любопытства, попробовал соскоблить часть символа, но мне это не удалось: непостижимое изменение проникло в камень достаточно глубоко. Читая в дальнейшем письмена, я не раз находил следы безуспешных попыток уничтожить их, иногда весьма обширные. Символы, в основном, походили на иероглифы, однако больше напоминали маленькие картинки. При этом они обильно перемежались более простыми, похожими уже на буквы. Немало было и совсем простых: точек, чёрточек, геометрических фигурок. Словом, было похоже, что этот текст писали несколько человек, представлявших разные народы из разных, далёких земель. Едва я приблизил к символам зажжённую лампу, они словно вспыхнули и сами стали испускать свет. Что же касалось понимания написанного, то оно приходило, на удивление, само собой. Я читал этот текст, как самый обычный, ни о чём не задумываясь, не допуская даже малейшего сомнения в том, что могу понять его неверно. Однако стоило мне погасить лампу, я сразу остановился, словно натолкнулся на непреодолимую стену мрака. Без лампы текст был совершенно непосильным.

«… Она избежала этой участи лишь потому, что один из тех, кто поклонялся Великому Небесному Огню, сделал её своей рабыней, и в её чреве уже зародился его плод. Она упала на бьющегося в смертной пляске любимого брата, стремясь закрыть его своим телом от низвергающегося с неба огненного безумия. Но брат её умер через несколько мгновений, и она всем своим естеством почувствовала это. Но, вместе с тем, она почувствовала, как его душа, покинув его тело, вошла в её тело, соединившись с её душой. Это было неописуемое чувство великой благодати, ибо её тело и душа, впитав его душу каждой своей частицей, получили нечто новое, таящее в себе достояние всего их рода от нескончаемых поколений предков. Она долго лежала, впитывая в себя этот живительный поток, не чувствуя испепеляющего жара, омертвившего её кожу, затем тяжело поднялась и побежала, ища укрытия. Её брат, как и вся её большая семья, как и всё её племя, кроме нескольких таких же, как она, умерли в долгих и ужасных муках от впущенного в жилы текучего огня, и смерть была для них лишь облегчением. Её, как и нескольких других девушек, спасла их молодость и красота, соблазнив тех, кто шёл за Огнём. Но спасение это не было долгим. Все они были жестоко опалены огнём, как и те, кто обрёк их на смерть, и умерли в течение нескольких месяцев. И лишь она прожила дольше других. Её селение было сожжено, и она ушла в джунгли, надеясь на то, что дикие звери помогут ей найти свой конец. Но они не трогали её, и она, постепенно залечив свои раны, обвыклась в дикой жизни.

Её разрешение от бремени прошло удивительно легко и быстро. Она совсем не испытала тех мук, которые не раз наблюдала у других женщин. Но ужас охватил её, когда она увидела своё дитя. Это был мальчик, в целом, очень ладный на вид. Однако, вместе с человеческим обликом, он был подобен пауку, ибо имел восемь конечностей! У него было две нормальные, росшие, откуда надо, ноги. Руки тоже были нормальные человеческие, но их было целых шесть. Две из них находились на своём обычном месте. Вторая пара плеч располагалась чуть ниже и позади первой, так что вторая пара рук торчала прямо из-под первой пары. Третья же пара была опущена ещё ниже, оказавшись, таким образом, почти у самых ног. Такое расположение рук придавало ему необычайное сходство с пауком. Однако сложено всё это было столь гармонично, что выглядело вполне естественно и совсем не уродливо. А если смотреть спереди, казалось, что все три руки растут из одного места. К тому же, двигались они совершенно нормально и нисколько не мешали друг другу. И чем дольше мать смотрела на своего необычного сына, тем дальше отступал и тем меньше становился её ужас, всё большее место уступая материнским чувствам, пока не растаял без следа.

Так на свет появился четвёртый сын великого Ньярлаат-Тота. Это произошло в джунглях у подножия высоких гор недалеко от большой реки, в земле, омываемой большим тёплым морем, у самого рубежа, из-за которого солнце начинает свой дневной путь. В земле, населённой статными красивыми людьми с тёмной кожей. И получилось так, что именно в этой земле появилось большинство его сыновей. Далеко не всегда было известно, когда и кем они были рождены. Но их появление на свет всегда было неразрывно связано с очередным его пришествием. Их рождали люди и животные, либо же в них перерождались уже живущие. Их являлось на свет множество, но лишь немногие проявляли себя своим обликом или способностями и деяниями настолько, что запоминались навеки, становясь божествами и героями легенд. Сам же Ньярлаат-Тот предстал народу той земли чем-то, невообразимо страшным и невероятно кровожадным, ненасытным в своей жажде власти над всем и уничтожения всего. И, будучи затем описан во множестве невероятно чудовищных обличий и наделён всеми известными и выдуманными пороками, был назван самым ужасным демоном, став воплощением наивысшего зла и символом непревзойдённой жестокости…»

Прочитав этот фрагмент, я понял, что нахожусь далеко не в начале повествования. Однако понял я и то, что поиски начала отнимут время и, возможно, немалое. Поэтому я решил продолжать чтение дальше, и тогда оно, поскольку галерея была кольцевой, неизбежно приведёт меня к началу. И я вновь обратился к чтению.

Письмена теперь повествовали о том, что некоторые люди стали поклоняться Ньярлаат-Тоту, несмотря на всю, приписываемую ему, жестокость, постепенно умножая число своих сторонников, ибо везде и во все времена находились такие, кого привлекали тёмные силы. Их проклинали, преследовали и истребляли. Однако их количество неуклонно увеличивалось, ибо Ньярлаат-Тот наделял вождей своих приверженцев способностью подчинять себе человеческую волю. И вскоре огромное большинство жителей этой благодатной земли обратились в исповедников культа Великого Демона. Их вера была исступлённой и самозабвенной, вся их жизнь, все их помыслы состояли теперь в служении Огненному Повелителю. Те же, кто не покорился, вынуждены были либо бежать в незаселённые земли и затаиться там, либо принять участь покорных рабов.

Повелитель не обременял людей ритуалами и возведением храмов в свою честь, не требовал большого усердия в поклонении себе. Но он требовал частых и массовых человеческих жертвоприношений. Жрецы несли людям Слово о том, что каждый человек, рождаясь, вбирает в себя определённую часть земной Благодати, которая была отмерена изначально и не умножается с течением Времён. После смерти же человек возвращает её в покинутый им мир. Но случилось так, что людей расплодилось так много, что Благодати перестало хватать на всех. Многие земли уже исчерпали свою долю, но люди в них продолжают плодиться, отнимая законную долю у других и образуя на земле неблагодатные места. Именно в таких местах зарождаются ураганы, засухи, потопы, землетрясения и прочие бедствия. А из-за нехватки благодати в людях среди них возникают опустошительные волны страшных болезней, голода и ненависти, приводящей к кровопролитию. И чтобы излечить мир от всех этих напастей, необходимо восстанавливать и поддерживать равновесие в нём Благодати. А добиться этого можно, лишь особым образом отнимая гё у лишних людей.

Бесчисленные войска, обученные неслыханному доселе боевому искусству и вооружённые невиданным ранее оружием, растекались по соседним землям, заселённым пожирателями Благодати. В течение более чем тысячи лет несметные орды их сгонялись на ритуальные площади или загонялись в обширные ритуальные погреба, где жрецы подсказанными великим Ньярлаат-Тотом способами заставляли их вернуть миру отнятую у других Благодать. Эти священные ритуалы своей изощрённостью превосходили даже выдумки демонов, отнимающих души у богоотступников. Самые отборные из них употреблялись для пожирателей Благодати, ещё не появившихся на свет, через их матерей. Никто не знал, что происходило в священных местах совершения ритуалов, ибо необъяснимый ужас заставлял людей держаться подальше от них, а все, случайно увидевшие происходящее там, неизменно лишались разума. Но душераздирающий многоголосый вой в течение многих дней разносился далеко по округе, пробиваясь даже через толщу земли, покрывающую погреба. Нескончаемые вереницы буйволов тащили по дорогам целые связки иссохших и раздавленных трупов, которые затем сваливались в огромные кучи в пустынных местах. Та же участь постигала и почерневшие тела женщин, вынесенные из погребов, которые ещё долго проявляли признаки жизни.

Однако Великий Демон не проявлял милосердия и к своим служителям, совершавшим ритуалы. Все, кого касалось его дыхание, превращались в ракшасов – уродливых чудовищ, наделённых необычайной силой и выносливостью. Утратив человеческий облик и став изгоями рода людского, ракшасы были переполнены ненавистью ко всем нормальным людям и охотно пополняли его тёмное воинство. Со временем их развелось так много, что ими стало трудно управлять, и люди, даже не отмеченные печатью Лишних, потеряли покой и жили в постоянном страхе.

Столетия сменяли друг друга, но люди не замечали признаков возвращения растраченной Благодати, сокращения бедствий и напастей, улучшения своей жизни. Они видели лишь неслыханную жестокость, нескончаемое массовое убийство, захлестнувшее их землю, непрерывные потоки жертв, текущие по ней к окровавленным алтарям, которые не успевали освобождать от массы изуродованных тел. Они видели, как на огромных пространствах росли горы трупов, которых сторонились шакалы и стервятники, и непостижимый зловещий огонь, превращающий людей в ужасных ракшасов. И в душах их начали зарождаться сомнения и ропот, переходящие в возмущение и протест.

И однажды, в один из дней великого отчаяния, из джунглей явились девять прекрасных юношей, облачённых в сияющие доспехи, невиданная красота и стать которых поразила всех, кому довелось их увидеть. Шедший же во главе их обладал поистине божественными чертами, и, вне всякого сомнения, был именно богом, ибо, помимо непревзойдённой красоты и телесной гармонии, имел шесть рук… Люди падали на колени и простирали к ним руки, они же протягивали руки в ответ и говорили простые добрые слова. Они шли по деревням и городам, неся в них свет и тепло, исцеляя тела и души прикосновением и словом. Люди несли им свои беды и страдания, получая взамен облегчение и надежду. Когда же люди поведали им о висящей над ними вековой напасти, то с удивлением услышали, что сказка о земной Благодати и её пожирателях – чудовищный обман, а несметные жертвы, беспрерывно гибнущие на алтарях, на самом деле ни в чём не повинны. Что всё это непостижимое злодейство затеяно ради отнятия у людей их душ, каждая из которых несёт в себе ничтожную искру божественного Света Творения, чтобы отдать их Великому Демону, преумножая этим его силу. Но его слепое могущество способно порождать не только зло, но, иногда, по нелепой случайности, и добро. И пришедшие из джунглей, будучи порождением именно такой случайности, явились к людям, чтобы донести до них правду и помочь им освободить себя и других от этого многовекового кошмара.

Услышав это, люди обратили к божественным юношам мольбу вселить в них силу и возглавить их противостояние Великому Ужасу, распростёршемуся над их землёй. Они же призвали людей сбросить с себя саван отчаяния и, сплотившись, силой воли и оружия изгнать или уничтожить чёрное воинство Великого Демона и очистить свою землю от кровавого проклятия. Их слова проникали глубоко в души людей, вселяя в них веру и мужество, возрождая надежду. Они разошлись в разные стороны, собирая вокруг себя стекающихся отовсюду приверженцев. Войска под их началом двинулись по стонущим землям, истребляя орды ракшасов и преследуя жрецов Огня.

Однако враг вскоре опомнился и двинул навстречу освободителям свои бесчисленные полчища. Выползающие из джунглей и болот ужасные, ни на кого не похожие чудовища с множеством голов и рук гнали на битву толпы ракшасов, а служители Огня собирали легионы из своих сторонников. Две огромные силы сошлись в жестоком противостоянии. Тёмное воинство пополнялось так быстро, что казалось, будто ракшасы просто вылезают из-под земли, заполняя своими ордами огромные пространства. При виде несметного их множества, а также их невообразимых предводителей, многочисленные пасти которых десятками пожирали своих же воинов, отчаяние могло охватить даже самого храброго полководца. Но божественные юноши стойко вели за собой вдохновлённых ими людей на превосходящие вражеские силы. Их оружие не знало прочных доспехов, а в умении сражаться им не было равных. И, всё же, враги, имея значительный численный перевес, не давали им развить первоначальный успех.

Но в момент, грозивший переломом в битве, к людям пришла неожиданная помощь. С высоких гор спустилось невероятное существо огромного роста, носившее черты обезьяны и человека. Говорили, что оно также было порождено Великим Огнём и ненавидело его. Оно обладало даром подчинять себе волю людей и животных. По его безмолвному повелению на врага хлынули бесчисленные стаи волков и обезьян, стада диких буйволов и слонов, полчища крокодилов и ядовитых змей. С болот поднимались звенящие тучи гнусных насекомых, а из джунглей неслись способные затмить солнце рои смертоносных пчёл. Огромный урон нанесли они про́клятому воинству, и люди вместе с ними оттеснили его к подножию гор.

И тут, впервые, над полями битв стал появляться Великий Демон. Он не принимал никакого участия в битвах, а просто висел высоко в небе, посылая на землю своё обжигающее сияние. Страх охватывал при этом людей, ракшасы же обретали неистовую силу и удваивали свой натиск. Временами казалось, что в битве снова назревает перелом. Никто, конечно, не заметил, и уж, тем более, не задумался над тем, что Демон появлялся всегда там, где множество воинов гибло от укусов насекомых, где их смерти предшествовали особенные страдания. Все, конечно же, подумали о том, что Он решил вдохновить своих воинов и вдохнуть в них новые силы.

Так оно и случилось. Многорукие и многоголовые чудовища, сочетавшие в себе облик самых разных существ, с многократно возросшей яростью гнали о бой вылезающих отовсюду ракшасов, потокам которых, казалось, не будет конца. Но, когда их натиск стал превозмогать натиск людей, произошло ещё одно невероятное событие. Из неожиданно разверзшейся скалы вышел великан в два человеческих роста, облачённый в невиданные доспехи, не похожие ни на кожу, ни на металл. Эти доспехи скрывали все его черты, включая лицо, и были неуязвимы для металла и огня, даже для огромных каменных глыб, падающих с гор. В руках же у него было невероятное оружие, извергающее молнии. Кроме того, он обладал способностью исчезать, тут же появляясь совсем в другом месте. Он обрушил на тёмное воинство потоки огня, производя в нём ужасающее опустошение. Неожиданно появляясь в разных местах, он наносил сокрушительные удары, казалось, сразу везде, не только уничтожая массу врагов, но и рассеивая их самообладание.

И однажды произошло то, что положило конец господству на этой земле тёмных сил. В разгар ожесточённого сражения в небе появился Огненный Демон, воодушевив, как обычно, своих приверженцев. С удвоенной решимостью ринулись они на людское войско. Но тут перед ними возник, словно появившись из-под земли, божественный безликий воин. Тёмное воинство разом остановилось, словно натолкнувшись на незримую стену. Великан же, гордо встав во весь свой могучий рост, направил своё грозное оружие на полыхающий в небе огонь и метнул в него, одну за другой, несколько молний. Оба войска замерли на месте, ожидая чего-то ошеломляющего. И это что-то произошло! Ослепительное, клубящееся и мерцающее пламя вдруг начало тускнеть. Однако потускнело оно лишь настолько, что на него стало можно смотреть без боли в глазах. Оно продолжало клубиться, постоянно меняя свои немыслимые очертания, сыпать искрами и стрелять лучами. Но, при этом, оно стало переливаться невероятной гаммой цветов, столь разнообразных, что от неистовой ряби в глазах кру́гом шла голова. Большинство из этих цветов вообще были невиданными, а их яркость была совершенно непривычной человеческому глазу. Они сменяли друг друга в немыслимых сочетаниях и взаимных превращениях, словно стремительные волны бурлящего горного потока, и, в сочетании с невообразимо множественным и разнообразным движением самого огненного облака, порождали ужасающий своим размахом хаос, от которого хотелось, закрыв глаза и обхватив руками голову, бежать, не разбирая дороги.

Сколько времени продолжалась эта огненная феерия, неизвестно. Ошеломлённым воинам, которые не могли отвести от неё глаз, казалось, что они простояли, не в силах пошевелиться, несколько дней. Но, наконец, безумная радуга стала меркнуть, и облако постепенно приобрело свой прежний вид. Вместе с этим оно стало подниматься в небо, всё выше и выше, пока не растворилось в синеве.

И внезапно тьма окутала всех, кто наблюдал это удивительное явление. Никто из огромного количества собравшихся здесь существ не мог разглядеть ничего, кроме клубящейся пустоты. Люди бродили наугад, спотыкаясь и натыкаясь друг на друга, и, в конце концов, начали с ужасом понимать, что невообразимая пляска огня, который мог явиться лишь из самых глубин Преисподней, лишила их глаза способности видеть. Грозные воины сразу стали беспомощными. Некоторое время они с ужасом ожидали смерти от рук врага. Но смерть так и не пришла, и ужас постепенно растаял. Для людей началось убогое существование в непроглядной тьме. Чьи-то заботливые руки кормили их и направляли все их движения и проявления, а ласковые голоса рассказывали о том, что происходит вокруг. Самым главным и радостным событием было то, что орды ракшасов и кошмарных чудовищ, спешно покинув населённые людьми земли, скрылись в непроходимых джунглях и болотах. Уцелевшие служители Великого Демона ушли неизвестно куда, и с их уходом иссякли потоки крови, струившиеся по всей земле, и смолкли нечеловеческие вопли, веками сотрясавшие округу жертвенных алтарей. На истерзанной земле начали воцаряться спокойствие и благополучие.

Спустя несколько месяцев, показавшихся ослеплённым воинам вечностью, к их великой радости, глаза их стали прозревать. Происходило это очень медленно, начиная с едва заметного рассеивания темноты и мимолётных тусклых проблесков. И потребовалось ещё несколько месяцев, чтобы способность видеть вернулась к ним в полной мере.

Огненный Демон больше не появлялся в этих краях. Никто не знал, был ли он поражён божественным оружием насмерть, или же, оценив по достоинству его мощь, предпочёл убраться подальше. Но как бы то ни было, с тех пор он ни разу не озарил небосвод своим смертноликим сиянием. Тёмное воинство невероятных тварей исчезло вслед за своим повелителем, канув и растворившись в глухих местностях, где никогда не ступала нога человека.

Но вместе с врагами людей покинули и божественные друзья. Очевидно, исполнив свою миссию, они, в силу своего благородства, не пожелали стать предметом восхвалений и поклонения. Они исчезли без следа так же неожиданно, как и появились. Однако благодарный народ не забыл их и их великие дела, как не забыл и ужасных врагов, и всё произошедшее. Память о нём превратилась в удивительные легенды, кошмарные чудовища обречены в нечистые силы, а чудесные избавители, обладавшие невероятными свойствами и способностями, вознесены в божественный пантеон.

Некрономикон. Аль Азиф или шёпот ночных демонов. Повесть (глава) 6, часть 2

Но, вопреки красивым легендам, Ньярлаат-Тот не был повержен. Свет, даже в виде молний, не мог причинить ему вреда, ведь он сам был светом. Просто, чтобы поглотить свет молний и использовать себе во благо, ему необходимо было время. И, хотя это время было не столь долгим, господство поклонявшихся ему в этих землях успело рухнуть, и от их былого могущества не осталось и следа. Здесь ему больше не на что было рассчитывать, и он отправился на поиски другого пристанища, богатого незримым светом, заключённым в телах людей. Он проплыл над всем Великим Побережьем, оставив за собой множество ужасных преданий. Но они неизменно опережали его, являясь народам грозным предостережением, и люди, содрогаясь от кошмарных историй, яростно преследовали служителей Небесного Огня, не давая их кланам набрать силу. Поэтому их сообщества везде были тайными и малочисленными, и ни одно из них не смогло достичь былого размаха. Но, судя по тому, о чём повествовали предания, деяния их здесь нельзя было назвать ничтожными. Обычные во все времена противостояния и военные стычки между племенами и маленькими государствами стали вспыхивать гораздо чаще и приобрели особое ожесточение. Победители, обычно довольствовавшиеся грабежами и откупами, теперь стремились угнать с собой как можно больше захваченных людей, которые затем исчезали бесследно и навсегда. Именно в это время появились истории об ужасных печах для поджаривания людей изнутри. Говорили, что в этих печах обитает особый невидимый жар, способный сразу проникнуть в самые глубины тела и вызвать закипание его соков одновременно по всей толще. Кроме того, мир полнился рассказами о божественных правителях, не подверженных болезням и естественной смерти. Но самыми невероятными, заставляющими трепетать от ужаса, были истории о чудовищах, заселяющих труднодоступные местности. Эти чудовища обычно сочетали в себе облик нескольких животных, а иногда – животных и человека! Из разных земель приходили рассказы о людях, лица которых напоминали скорее морды собак или быков, тела других были сплошь покрыты шерстью или рыбьей чешуёй. Головы огромных птиц-стервятников, напротив, очень напоминали человеческие лица. В горных пещерах скрывались хищные звери с несколькими головами или большими плоскими, похожими на крылья, выростами на спине. Среди непроходимых болот обитали племена женщин с гибкими, как у змей, телами, волосы которых также шевелились и извивались, словно змеи. Говорили, что их взгляд, полный ненависти и чего-то необъяснимого, если встретиться с ним глазами, проникал глубоко в сознание, вызывая смерть от ужаса или безумие. По необозримым степным просторам носились табуны странных лошадей, совершая жестокие набеги на селения и пожирая в них всё живое. По словам очевидцев, они проявляли явные признаки разума и даже разговаривали между собой. В землях Севера людям досаждали уродливые человекоподобные существа огромного роста и неимоверной силы с повадками медведей, против которых были бесполезны доспехи и оружие, а спасением был лишь огонь. На одном из островов Тёплого моря туземцы поклонялись гигантскому раку, способному выходить на сушу. Передвигался он по-человечески, стоя прямо, на четырёх задних ногах, тогда как остальные – никто не знал, сколько их было всего – были вооружены грозными клешнями. Обладая неуязвимым панцирем, он был невероятно кровожаден, и туземцы умиротворяли его жертвами, которые он досуха высасывал множеством тонких острых жал, утыкивая ими всё их тело. Самыми же многочисленными и невероятными были истории о чудовищах, обитавших в море и глубоких озёрах. Однако их облик никто не мог толком описать, говоря обычно лишь об огромных размерах и приводя очень туманные сравнения и известными существами, объясняя, что: «Тут уж было не до разглядывания!».

И это была лишь малая часть родившихся в те времена рассказов и упоминаний о таинственных явлениях и чудовищах, наводнивших земли и морские глубины. Нередкими были и повествования о том, что этих чудовищ производили на свет обыкновенные нормальные животные… и женщины! оловы огомных птиц-стервятников и быков, тела других были покрыты сплошной шерстью или рыбьей чешуёй. 0000000000000000000000000Их необычный облик и свойства, которыми они обладали, в сочетании с внезапностью их появления, наводили на мысль об участии в этом божественной воли. Тем более что почти во всех историях, связанных с их изначальным рождением, неизменно упоминался ни с чем не сравнимый божественный свет, либо явившийся их будущим родителям, либо озаривший место их грядущего появления. Истории эти становились легендами и передавались всегда с такой яркостью и убедительностью, что в правдивости их просто нельзя было усомниться.

Одной из наиболее ярких и распространённых легенд, родившейся одновременно у разных народов Великого Побережья, была, многократно затем переиначенная, история о братьях-близнецах Тритоне и Дагоне. Они были рождены обыкновенной, но необычайно красивой женщиной от брака с морским божеством, пленённым её красотой. Этот брак был отмечен изошедшим из недр земли сиянием, прекрасно видимым, но не поддающимся описанию, ибо оно не имело признаков, которые можно описать. Будучи совершенно прозрачным, оно искрилось и переливалось, восходя от земли к небу отчётливыми волнами, а солнечные лучи, проходя сквозь него, рассыпались немыслимой радугой на тысячи цветов и оттенков. Это было завораживающее своей красотой зрелище, но совершенно непривычное для глаз, которые очень быстро уставали, и в них ещё долгое время продолжало плясать это сверхъестественное многоцветие.

Близнецы появились на свет удивительно легко и быстро, но, едва мать увидела их, ужас охватил её. Их человеческие тела заканчивались длинными, толстыми и плоскими, подобными ленте, хвостами, делая их похожими на детёнышей лягушки. Пальцы рук и ног до половины длины соединялись перепонкой, а чрезмерно толстая шея по бокам имела уродливые складки кожи, скрывавшие глубокие щели, уходящие куда-то внутрь. На грани помешательства рассудка мать хотела убить своё невиданное потомство, однако явившийся в её сознании голос повелителя приказал ей соблюсти его. Переполненная стыда и страха, женщина уединилась с ними в пещере на берегу моря, прячась от глаз людей, которые приходили поклониться божественным существам, принося им еду и всё необходимое.

Развивались братья удивительно быстро. Уже спустя месяц они могли довольно ловко, подобно саламандрам, передвигаться по земле, делая даже попытки вставать на ноги. Однако массивный хвост не позволял им сделать это в полной мере. Стремление же их к воде было просто неудержимым, будто именно она была их родной стихией. Находясь в ней, они проявляли повадки рыб и амфибий, подолгу не поднимаясь к поверхности. Продолжая питаться молоком матери, они ловко охотились на морских обитателей, не брезгуя и водорослями. Мать всякий раз цепенела от ужаса, когда её дети исчезали в глубине, а затем с невыносимой тоской, казалось, бесконечно долго, затаив дыхание, ожидала. Но они, к великой её радости, неизменно возвращались к своему пристанищу.

Спустя несколько лет братья стали великолепными юношами, и молва об их неотразимой мужской красоте разлетелась на огромные расстояния. Многочисленные девушки и молодые женщины не только из окрестных селений и племён, но и из значительно удалённых земель неудержимо и исступлённо стремились к месту их обитания, чтобы увидеть их божественные черты. И почти все из них возвращались, отмеченные брачным соприкосновением с ними. Спустя некоторое время у многих местных народов сложился культ символического соединения невест с божеством красоты, продуктивности и неиссякаемой мужской силы.

За несколько десятилетий семя братьев распространилось среди всех народов, населявших Великое Побережье, проникло в глубь Большой земли и за её пределы. Их потомки, рождаясь нормальными детьми, вскоре терялись среди своих соплеменников, так что их уже невозможно было выделить из толпы. Они вырастали и сами производили потомство, однако, спустя определённое время, бесследно исчезали, как затем, спустя такое же время, исчезали их потомки и потомки их потомков. А, спустя ещё некоторое время, среди людей зазвучали многочисленные истории о неслыханно прекрасных мужчинах и женщинах, тут и там появляющихся из водных глубин и соблазняющих своей красотой на брачные соприкосновения мужчин и женщин земных. Кроме того, моряки, вернувшись из своих путешествий, то и дело, взволновано рассказывали об обитающих в морской пучине ужасных существах, сочетавших в своём облике черты людей и рыб. Вместе с этим, жители Великого побережья вдруг заметили, что божественные братья Тритон и Дагон перестали являться людям, а вместо них в тех местах стали изредка появляться, наводя ужас на местных жителей, огромные чудовища с рыбьими головами и хвостами. Средняя же часть их тела смутно напоминала сухопутное существо.

Так братья стали родоначальниками новой, обладающей разумом, расы – расы рыболюдей. Неизвестно откуда пришедшая легенда рассказывала о том, что они основали в морских глубинах два царства, воцарившись каждый – в своём. Тритон стал повелителем Верхнего моря, Дагон же опустился в немыслимые глубины, скрытые под каменной толщей, служащей дном владениям брата. Необъятные просторы вширь и вглубь, неиссякаемые источники пропитания давали их подданным возможности неограниченного приумножения своей численности, а особые благоприятные условия жизни способствовали значительному её продлению. Они были способны производить потомство, вступая в брачные соединения как между собой, так и с людьми. Причём, их потомки, рождённые людьми, носили людской облик, в котором проживали большую часть людской жизни. Затем их облик начинал претерпевать изменения в сторону обитателей моря, и возникало стремление переселиться в водную стихию. Тогда они оставляли мир людей, собираясь в общины, скрытые в укромных местах, тщательно оберегая их от посторонних вторжений. Там они ожидали момента, когда происходящие с ними изменения достигнут той глубины, которая позволит им обрести свою последнюю на вечные времена среду обитания. А погрузившись, наконец, в неё, сформировавшиеся рыболюди попадали в мир благоденствия и гармонии, где не надо было заботиться ни о чём насущном, ибо изобилие морских даров, несущих всё необходимое для жизни, было неиссякаемым. Просыпающиеся в них к этому времени глубокие чувства справедливости, меры и заботы о других, доставшиеся им от давно забытых предков, исключали необходимость какого-либо распределения жизненных благ и напоминаний об обязанностях внесения своего вклада во всеобщее процветание. Вместе с этими благородными чувствами в них просыпалось стремление к прекрасному, воплощённое в различных видах искусства, из которых каждый избирал наиболее близкий для своей души. И, поскольку времени для творения было предостаточно, рыболюди создавали вокруг себя истинное великолепие, превращая свои государства в великие шедевры Прекрасного…

Вслед за этими невероятными историями следовало более десятка подобных, весьма однообразных повествований, относящихся к различным частям света. По отдельности все они были очень интересны, но рассказывали, в общем, об одном и том же. Во всех них присутствовал божественный небесный огонь Ньярлаат-Тот, по велению которого огромные массы людей вели многовековые, неслыханно кровавые войны друг с другом, в несметных количествах принося побеждённых ему в жертву. Эти жертвоприношения во всех случаях имели вид доведения жертв до смерти от боли. Причём, было похоже, что герои всех этих историй, словно сговорившись, стремились превзойти друг друга по изощрённости и жестокости способов причинения этой боли. Читая их описания, я никак не мог поверить в то, что человеческий разум способен выдумать такое. Тем более что некоторые из них вообще не укладывались в моё понимание, подобно тому, что мне довелось увидеть в последнем видении, явленном нам лампой. Их основой были какие-то немыслимые, ни с чем не сравнимые силы, ведомые и подвластные лишь тому, кто принёс их с собой из невообразимых далей, явившись в наш мир за этими жертвами. Но даже до тех пыток, в которых всё было, в общем, понятно, люди едва ли могли додуматься сами. Я, конечно, снова вспомнил вавилонские письмена и ни сколько не сомневался в том, кем и для чего они были подсказаны. Кроме того, неотъемлемой частью всех этих историй были ужасные чудовища, обитавшие на суше и, по большей части, в морских глубинах. Их появление во всех повествованиях также было неразрывно связано с пришествиями Ньярлаат-Тота, и, надо сказать, не все из них были свирепыми и кровожадными. Кстати, в их числе упоминался и уже известный мне Тифон. Также в них говорилось о людях, в основном – правителях, по велению которых совершались жертвоприношения, век которых несравнимо превышал длину человеческой жизни.

Чтение этих повествований заняло у меня целую неделю, за которую я прошёл почти половину кольцевой галереи. Со мной всё это время, сменяя друг друга, находились двое моих товарищей, слушая моё чтение, а затем передавая другим. Трое других в это время занимались обследованием Подземелья, то и дело, принося рассказы об интересных находках. При этом они неизменно говорили, что путь к этим находкам им указала лампа,явив им видения во время присутствия вместе со мной при чтении настенных повествований. Почти все они были совершенно непонятными и, на наш взгляд, бессмысленными. Однако яркость видений, указавших пути к ним, явно говорила об их важности. Пути эти, как правило, были сложными и запутанными, многократно преграждёнными хитроумными запорами и замаскированными так, что не знающий всех этих хитростей никогда не смог бы до них добраться и даже не догадался бы о них. Но лампа всякий раз точно и безошибочно указывала моим друзьям эти пути и ключи к преодолению всех препятствий. Пройдя эти пути, мои друзья оказывались в необычных помещениях, самых разных по размерам и форме, порой, весьма изощрённых и нелепых. Но самым необычным во всём этом были странные чувства и ощущения, возникавшие при нахождении в них. Мои друзья с волнением рассказывали, что каждый раз это было что-то совсем новое, и что никогда раньше ничего подобного им испытывать не приходилось. На их взгляд, все эти чувства были совершенно чужды человеку и не имели места в нашем мире. Слушая их путанные слова, которыми они пытались описать эти ощущения, я всё больше и больше убеждался в том, что здесь, под огромной толщей земли, находится один из тех Иных Миров, о которых говорил Почтенный Дервиш, или, по крайней мере, его частица.

Но самым удивительным в их рассказах было то, что во всех этих таинственных помещениях неизменно находилось нечто, очень похожее на останки каких-то живых существ. Эти останки имели самый различный вид: это были и кучки праха, и груды чего-то, похожего на кости, и совершенно истлевшие тела или высохшие стволы деревьев, и просто пятна копоти таких причудливых форм и необычного вида, что не оставалось никаких сомнений в том, что они были останками именно живых существ. Расположение их в помещениях также было самым различным: они находились на полу, на стенах, на каменных ложах, в нишах и щелях. Особенно поразили моих товарищей два из них. В одной из камер к стене множеством цепей была прикована за множество отростков окаменевшая и вросшая в неё мумия совершенно неописуемой формы, к тому же, очевидно, значительно разрушенная временем. Два из отростков были свободны, а лежавшие на полу цепи говорили о том, что существу удалось освободиться от них. Концы этих отростков растягивали обширный разрыв на теле, и становилось понятно, что существо само разорвало себя. В другом же помещении почти от самого входа начинался бездонный провал, а над ним, в самом центре зала, прямо в воздухе, удерживаемое какой-то неведомой силой, висело совсем целое на вид чудовище, отдалённо напоминавшее человека без рук и ног, с причудливыми выростами тут и там. Тело его было перекручено, словно выжатая тряпка, и изогнуто петлёй. Лицо же, с невероятно выпученными, разной величины, глазами, было искажено жуткой перекошенной гримасой невыносимого страдания и отчаяния, а искривлённый и непомерно широкий треугольный рот, казалось, изрыгал истошную мольбу.

Эти волнующие рассказы рождали невероятные мысли о том, что жертвами Подземелья были далеко не одни люди. Казалось, что войска фараонов проникли не только в далёкие земли, но и в Иные Миры, завоевав их обитателей и пригнав их сюда на съедение Ньярлаат-Тоту. Причём, по словам моих товарищей, в видениях, указавших им пути к этим тайникам, присутствовала какая-то особая нарочитость. Было похоже, что лампа очень хотела рассказать нам о них и неистово звала на их поиски. Я спросил друзей, не напуганы ли они увиденным и не хотят ли покинуть это ужасное место. Они же в один голос, захлёбываясь от алчности, заявили, что в жизни не встречали ничего, более увлекательного, и ни за что не покинут этого вместилища тайн, пока не обследуют всех его уголков, в какие только смогут проникнуть. Я остался доволен их ответом, ибо сам горел тем же желанием.

Среди находок, сделанных моими друзьями, были и другие, вполне прозаичные, но также интересные. Были арсеналы оружия и доспехов, кладовые с одеждой и всевозможной утварью, причём всё это находилось в поразительной сохранности. Были и кладовые съестных припасов, окаменевших, но сохранивших свой вид настолько, что их вполне можно было распознать. А из одной потайной камеры мои друзья принесли сундук с теми самыми одеждами из непонятной блестящей ткани, что мы видели на служителях Ньярлаат-Тота в коридоре Звуков. Увидев их, я вздрогнул от недоброго предчувствия, вспомнив загадочные слова о предстоящей мне миссии, и, на всякий случай, попросил товарищей оставить сундук в укромном уголке коридора.

А, вернувшись из очередной разведки, они с волнением сообщили, что нашли ещё один выход на поверхность. Судя по всему, он был ближайшим к центральному залу и, похоже, одним из самых больших. Ибрагим, которому явилось видение, показавшее к нему путь, взволнованно рассказывал, что яркость видения была просто поразительной, и ему даже почудилось, что он услышал неясный голос, призывавший его пройти этот путь. Он, вместе с Саидом и Хасаном, прихватив с собой чудесный светильник, отправился туда по одному из коридоров, выходящих из центрального зала. Шли они довольно долго, к своему удивлению, никуда не сворачивая, пока коридор вдруг резко не расширился, превратившись в большое и длинное помещение, которое заканчивалось глухой стеной. Однако, после внимательного обследования, они обнаружили в самом её центре едва заметную щель, в которую не входил даже волос, протянувшуюся сверху донизу. Не было никакого сомнения, что перед ними – одни из тех ворот, о которых рассказывал наш проводник. Однако никаких приспособлений для их открывания поблизости не было. Но Ибрагим, наизусть помнивший видение во всех подробностях, вернувшись немного назад, остановился перед нишей в стене, украшенной, подобно множеству других, затейливыми орнаментами. Опустившись на корточки, он ощупал резьбу на боковой стороне арки у самого пола, затем принялся нажимать на выступы. Всё произошло в точности как в погребальном покое: выступы уходили в стену и возвращались обратно. Когда Ибрагим, выполнив хитрую комбинацию, навалился на плиту арки, она ушла далеко вглубь, открыв вход в потайную галерею. Попросив Саида со светильником вернуться к воротам, Ибрагим в сопровождении Хасана отправился по проходу. Шли они совсем недолго, очутившись, наконец, в небольшом помещении, находящемся, очевидно, совсем рядом с воротами. Здесь на одной из стен они увидели торчащий из неё дугообразный выступ, бывший, судя по всему, небольшой частью колеса, спрятанного в ней и имевшего примерно обхват в поперечнике. На его поверхности имелось отверстие, уходящее вглубь в направлении центра. Ибрагим пошарил вдоль стены и вынул из почти незаметного углубления толстый нефритовый стержень длиной в локоть, один конец которого был обработан в виде неправильного ромба. Вставив стержень глубоко в отверстие, так, что снаружи остался лишь его конец длиной в обхват ладони, он налёг на него сверху вниз и провернул колесо на небольшой угол. Двигалось оно совершенно бесшумно, лишь где-то в глубине каменной толщи раздался неясный шорох. При этом на поверхности колеса вверху появилось, выйдя из стены, ещё одно отверстие. Ибрагим вынул стержень из колеса, и, вставив его в открывшееся отверстие, провернул ещё, затем ещё и ещё, ибо после каждого поворота вверху появлялось новое отверстие. Тут внезапно раздался, словно изойдя из боковой стены, испуганный возглас Саида. Друзья вздрогнули от неожиданности и недоумения: ведь Саид сейчас был отделён от них каменной толщей! Однако его голос звучал совершенно отчётливо, будто он находился рядом. Он взволнованно сообщал, что ворота со скрежетом дрогнули, а из щели вылетело облако пыли. Ибрагим прекратил крутить колесо, и друзья бросились обратно к воротам. Там они увидели, что щель действительно расширилась настолько, что в неё вошёл клинок кинжала. Стало ясно, что древний механизм находится в полной исправности, и, если продолжать вращать колесо, ворота откроются. Но друзья решили этого не делать, понимая, что снаружи на ворота нагромождён завал, и между створками сразу же насыплются песок и камни, застопорив их закрытие. А оставлять вход в это ужасное место открытым явно не стоило. Поэтому они все вместе вернулись в потайное помещение, где Саид попеременно с Хасаном стали воодушевлённо вращать колесо в обратном направлении, попутно выяснив, что повернуть его можно, лишь вставив стержень до отказа и преодолев характерный щелчок. Ибрагим же, вспомнив прошедший сквозь камень голос Саида, принялся осматривать стены в надежде найти ещё какие-нибудь чудеса. И он не обманулся. Совсем недалеко от колеса он обнаружил ещё одно колесо, также расположенное вертикально и почти скрытое в стене, но гораздо меньших размеров и уже имеющее в верхней точке стержень для поворачивания. Ибрагим подошёл к нему в некоторой нерешительности: видение этого колеса не показало, и поэтому было неизвестно, к чему приведёт его вращение. К тому же, торчащий из него стержень, похоже, был с ним одним целым, и угол поворота колеса, судя по всему, был ограничен его нижним положением. Поразмыслив, Ибрагим решил хотя бы проверить, сдвинется ли оно с места. Он взялся рукой за стержень и осторожно потянул его вниз. И вдруг прямо ему в глаза ударил яркий свет. Ибрагим отскочил от стены и с удивлением уставился на продолговатое ослепительное пятно на тёмном камне прямо на уровне его глаз. Саид и Хасан, сощурясь, также изумлённо воззрились на него. Однако вскоре глаза привыкли к этому свету, и друзья поняли, что это – просто дневной свет, непривычный после тусклого света факелов. Ибрагим вновь приблизился к стене и увидел узкое продолговатое отверстие длиной в ладонь, разглядеть которое при свете факела, не озарённое изнутри, было очень трудно. Ибрагим заглянул в него и был изумлён увиденным. Он увидел пустыню, начинающуюся от подножия какой-то постройки и уходящую к горизонту, словно он стоял на поверхности на краю руин и смотрел вдаль. Однако всё, что он видел, и вдали, и прямо под ногами было видно гораздо чётче, чем обычно, так чётко, что даже резало глаз. При этом не было никаких сомнений в том, что он видит реальную картину, что это - местность, простирающаяся от ворот и видимая через какое-то потайное отверстие. «Но как такое возможно, - думал Ибрагим. – Ведь, судя по рассказам старика, мы сейчас находимся ниже поверхности земли, или, по крайней мере, вровень с ней?» Думая об этом, он, незаметно для себя, взялся за рычаг колеса и нечаянно двинул его вверх. Свет в отверстии мгновенно потух, и картина исчезла. Отверстие же, как оказалось, представляло собой совсем небольшое углубление, которое заканчивалось совершенно гладкой, блестящей в свете факела, пластиной. Поначалу испугавшись, Ибрагим снова потянул рычаг вниз. Свет вспыхнул вновь, но картина была уже другой: та же пустыня, но местность отличалась. Ибрагим снова потянул рычаг. Картина двинулась и стала перемещаться справа влево, будто он, стоя на возвышении, оглядывал местность, поворачивая голову. Опустив рычаг донизу, Ибрагим отметил, что охватил довольно большой сектор местности. Изумившись очередному чуду, он вспомнил, что старик в своём рассказе упоминал о подобных приспособлениях, позволяющих, не выходя на поверхность, обозревать окружающее пространство. Поднимая рычаг обратно вверх, Ибрагим заранее знал, что увидит: картина стала меняться в обратную сторону до начальной точки, после чего погасла.

Я слушал все эти рассказы, затаив дыхание, а затем с улыбкой наблюдал, как товарищи примеряют блестящие одежды, которые, кстати, пришлись им всем, словно были сшиты по мерке. Облачась в них, они столь восхищённо расхваливали их лёгкость, мягкость и удобство, что и я, в конце концов, не удержался от соблазна примерки. Надев странное одеяние, я даже растерялся, не зная, как определить свои ощущения. Ведь я совершенно не чувствовал его на себе, и мне казалось, что моё голое тело окутывает лёгкий и тёплый дым костра. А о каком-то неудобстве или стеснении движений не было даже мысли. К тому же, и этого я даже слегка испугался, я не чувствовал никаких прикосновений снаружи, ощутимы были лишь весьма сильные толчки. И вообще, вся чувствительность моего тела странным образом изменилась. Надевая на голову смешной шлем, я ожидал, что совсем перестану слышать и не смогу почти ничего видеть. Но ничего подобного не произошло: я прекрасно слышал все окружающие звуки, правда, всё же, как-то необъяснимо иначе, а маленькие отверстия для глаз, на удивление, нисколько не уменьшали обзор. Словом, чувствовал я себя в этом одеянии очень хорошо, не имея ни малейшего желания снимать его. Но, помня, с какими событиями оно было связано, я приказал себе его снять, призвав сделать это и своих друзей. Ибо ритуал, частью которого оно являлось, – объяснил я им, – для нас непристоен, и облачиться в него нам позволительно лишь в случае крайней необходимости. Говоря последние слова, я имел в виду необходимость защиты от тех ужасных волн, которые рождали удары молота, ведь для чего же ещё в них были облачены те двое. И удивительная способность этого странного одеяния гасить удары, которую я почувствовал сам, полностью подтверждала мою догадку.

Меня глубоко заинтересовали рассказы обо всех этих чудесах, которые я, разумеется, алчно желал увидеть своими глазами. И я решил непременно увидеть их после прочтения настенных повествований, которые манили меня гораздо больше, ибо обещали пролить свет именно на те тайны, за которыми я пришёл.

И я вернулся к письменам. Судя по резкому изменению почерка и манеры изложения, писал их уже другой человек. Как я понял, он принадлежал к клану жрецов и занимал в нём одно из верховных мест, а также входил в ближайшее окружение фараона. Его повествование охватывало огромный период истории государства, вернее, самой его верхушки – царского двора и дома жрецов. В те времена главным государственным делом, всецело занимавшим умы повелителей и их приближённых, была война. Все остальные заботы об управлении государством были взвалены на мелких правителей, спрос с которых за все дела был самым жестоким, вынуждая их проявлять предельное усердие, чтобы не лишиться головы.

Служение богам стало самым поверхностным, лишь для создания видимости усердного поклонения им. Настоящее же богослужение переместилось под землю, где в глубинах грандиозного священного сооружения обитало огненное божество Ньярлаат-Тот. Традиционные боги никогда не являлись людям и были представлены им лишь безжизненными изваяниями. Их воля доносилась людям только жрецами, а посылаемые ими благодати и бедствия вовсе не зависели от степени усердия людей в служении им. Ньярлаат-Тот же был здесь, рядом и, вне всякого сомнения, был живым: об этом говорили все его проявления, прекрасно видимые всем, присутствующим при совершении ритуалов. Более того, он явно обладал высоким разумом, без всяких жрецов сообщая людям свою волю, сам заставляя их безропотно исполнять её, внушая им благоговение и страх. Он говорил с каждым из них отдельно, являясь им во сне. Наяву же он являлся только во время ритуалов жертвоприношения, поднимаясь из бездны Подземелья и представая в виде ожившего неистового пламени, которое было лишь малой частью его грозных проявлений. Являясь избранным в жутких сновидениях, он неизменно повторял, что служит лишь посланцем ещё более великого божества, пришедшего из далёких звёздных миров, чтобы овладеть Мудростью, затаившейся среди здешних краёв ещё с тех времён, когда впервые зажглось Солнце. Это божество проделало долгий путь, многократно умирая и возрождаясь, ибо преодолеть его можно лишь за несочтимое число жизней. Теперь же, приняв здесь очередную смерть, оно ожидает нового возрождения, чтобы продолжить свой бесконечный путь. Но прежде оно должно собрать всю Мудрость, хранящуюся в нашем мире, ибо он непревзойдён среди других по её содержанию. Мудрость эта заключена во всём сущем, но особенно обильна она в людях – высших среди существ. Получить её возможно лишь принесением их в жертву с помощью особых ритуалов, освобождающих Мудрость из плоти. Совершение этих ритуалов Ньярлаат-Тот возлагал на жрецов, на него же самого была возложена миссия принятия освобождённой мудрости. Чтобы овладеть Мудростью нашего мира в полной мере, ему необходимо было принять в жертву множество людей – большинство из живущих, поэтому священные таинства совершались с незапамятных времён во всех землях и должны были продлиться ещё на многие грядущие времена. Но Великий Властелин, грандиозное изваяние которого было воздвигнуто его покорными служителями в священном обиталище Ньярлаат-Тота, был великодушен и щедр к тем, кто помогал ему в его благородном стремлении. Самых усердных из них, тех, кто доставлял и приносил жертвы, а также – тех, кто, не щадя своих сил и жизни, добывал их, Он наделял частицей добытой мудрости. Эта мудрость, накопленная в нужном количестве, позволяла её обладателю сделать себя таким, каким он желал, и достичь всего, к чему он стремился. Она давала избранным возможности для достижения практически любых стремлений, но, почему-то, круг стремлений у всех у них ограничивался лишь двумя: величием и бессмертием. Фараоны желали вечного правления и власти над людьми, а жрецы – вечной власти над разумом людей, в том числе – и фараонов. И те, и другие жаждали вечного приумножения своих богатств и вечной земной благодати.

И они получали желаемое. Дарованная им Мудрость, укоренившись в глубинах их плоти, указывала им пути приобретения способностей к достижению своих целей. Искусство править и подчинять себе волю целых народов, искусство вести войну и договариваться с врагами и соседями, искусство проникать в чужой разум и порабощать его без всякого насилия, искусство изобретать пути достижения своих целей – словом, искусство ума и хитрости за малое время превзошло всё, накопленное за многие десятки ушедших поколений.

Мудрость, даруемая людям, могла дать им поистине необъятные способности. Это было видно по тому, какие таланты открывались у допущенных к ней низших: придворных мудрецов, лекарей, зодчих, механиков и других мастеров, создающих благодать для правителей. Они являли такие чудеса своего искусства, которые, спустя многие века, изумляли искушённых, не веривших в столь раннее их происхождение. Но благодарность хозяев не была завидной: преданные, осенённые талантами слуги, как правило, не жили долго. Ревностно храня своё достояние и смертельно боясь, как бы оно не стало достоянием других, хозяева, пользуясь, порой, удивительными творениями своих рабов, беспощадно уничтожали их создателей, предавая забвению их имена.

Жизнь же самих правителей, жрецов, а также – некоторых их приближённых и родственников, наоборот, краткой назвать было нельзя. Их годы текли бесконечно, складываясь в века, почти не меняя их облика. Это, разумеется, не могло укрыться от глаз других людей и, уж во всяком случае, от богов. И, если подданным бессмертие правителей ещё можно было объяснить даром богов, то боги, конечно, на такой обман попасться не могли. И перед правителями, в конце концов, встала угроза быть уличёнными в измене своим богам, что могло быть чревато самыми ужасными последствиями. Если раньше фараоны искали средства достижения бессмертия, то теперь вынуждены были думать о том, как его скрыть. И они, призывая на помощь лучших мудрецов, лекарей, звездочётов, верных людей из свиты, не скупясь на награду, стали изобретать самые изощрённые способы сделать это. Они придумывали всевозможные легенды, порой самые невероятные, своей смерти и восхождения на трон своих наследников, после чего воплощали их в действительности, вовлекая в них множество участников, каждый из которых исполнял свою роль. На роль наследников, участью которых во всех случаях было, в конце концов, занять место правителя в могиле, обычно выбирали далёких от правившего клана людей за многие годы до «восхождения на трон». Их долго и тщательно готовили к исполнению этой роли, как и саму предысторию «смерти» бессмертного. По сути, теперь вся «жизнь» властителя представляла собой подготовку к его «смерти». В конце концов, он занимал место своего «наследника», принимая его имя и историю жизни, и продолжал властвовать, как прежде.

Истории эти были самыми разнообразными. «Смерть» наступала от тяжёлого или внезапно пришедшего недуга (для изображения которого готовились целые наборы снадобий и использовался опыт, накопленный за всю историю врачевания), трагической случайности (тщательно подготовленной и виртуозно исполненной, не скупясь на попутные жертвы), стихийного бедствия (если его удавалось успешно предсказать), убийства изменниками-заговорщиками (для чего иногда разыгрывались целые дворцовые и даже государственные перевороты), самоубийства, а также – «от неизвестных причин» при непонятных (также искусно подготовленных) обстоятельствах. Все церемонии скорби по умершим, их погребения и воцарения наследников сопровождались необыкновенной пышностью и помпезностью, наполняя отголосками всё государство, сопровождаясь красочными отражениями в его истории. Каждое из этих событий буквально вбивалось в головы народа, не оставляя никаких сомнений в их правдивости. Однако на самом деле правдивыми из них была лишь малая часть, и на самом деле правителей в государстве сменилось гораздо меньше, чем было записано в летописи. И, если бы не постоянная и жестокая борьба за власть, непрерывно шедшая в стенах дворцов и храмов, если бы не многочисленные интриги, заговоры и покушения, часто заканчивавшиеся успешно, возможно, что, с момента появления в здешних краях Ньярлаат-Тота и ещё на долгие времена, на троне мог бы восседать, принимая разные имена и обличия, один и тот же фараон.

Чтобы получить порцию Мудрости, избранным необходимо было присутствовать при совершении жертвоприношения. Они укрывались в небольших комнатах, отделённых от жертвенных залов стенами из особого камня, чтобы уберечься от огненного дыхания Ньярлаат-Тота. Хитроумные устройства позволяли им видеть происходящее в залах, а предназначенная для них Мудрость по тайным путям, доступным лишь ей, поступала в комнаты потоками незримого света.

Однако лишь ничтожная часть помещений Подземелья была защищена особым камнем, ибо ничтожными были его запасы, и никто не знал, откуда он был привезён. Все остальные стены останавливали лишь часть испепеляющего дыхания Ньярлаат-Тота. Другая же его часть незримо проходила сквозь них, как ветер – сквозь лёгкую ткань, а какая-то часть, пройдя сквозь огромную толщу земли, достигала даже её поверхности, разливаясь над ней неописуемым бесцветным сиянием. Не имея никаких проявлений, оно, казалось, сочетало в себе ужасные свойства всех земных ядов, будто было их дьявольской смесью.

Пламя, сопровождавшее появление Ньярлаат-Тота, было похоже на многократно усилившийся солнечный свет. Оно причиняло жестокие ожоги, заживо зажаривая попавших в него. Кожа несчастных вздувалась и лопалась, покрывалась угольной коркой, и помочь им было уже невозможно. В ужасных мучениях они многие дни судорожно ползали по лабиринтам Подземелья, пока к ним, наконец, не приходила смерть. Незримая же часть пламени была способна проходить не только сквозь камень и землю, но и сквозь живую плоть, проникая в самые её глубины и укромные уголки. Растекаясь по всему телу, она наполняла его ядом, вызывая страшные недуги. Поначалу люди ничего не чувствовали и не замечали. Но, спустя некоторый, порой очень долгий срок, всё их существо начинало жутким образом меняться. Самые разные части их тел разрастались, другие же, наоборот, уменьшались, иногда исчезая полностью. Кожа их также приобретала вид опалённой или обваренной, волосяной покров исчезал, уступая место причудливым выростам, буграм и складкам. Она теряла свою мягкость, упругость и прочность, покрываясь многочисленными трещинами и язвами. Разрастались кости, давая многочисленные нелепые отростки, или же просто появлялись новые. С внутренностями происходили ещё более невероятные изменения, порой делая их совершенно неузнаваемыми. Они разрастались столь сильно, что выпирали наружу, беспощадно давя все остальные и причиняя своему хозяину невыносимые страдания. Они переставали выполнять свою работу, в конце концов, умирая и влеча гибель всего тела. Однако среди обожжённых немало было и таких, кто, помимо ужасных уродств, приобретал недюжинную силу и выносливость. Они причиняли обитателям Подземелья большое беспокойство, а, поскольку вступать с ними в схватку никто не желал, их всеми силами старались выгонять на поверхность, где они, в конце концов, исчезали неизвестно куда.

Самым же удивительным и таинственным проявлением Ньярлаат-Тота была способность зачатия потомства без совокупления с его будущими матерями. Она неожиданно проявилась во времена «Проклятия рожениц», которые продолжались в течение двух поколений после первой волны Великих Жертвоприношений. Нормальные с виду женщины из самых разных сословий вдруг, наряду с обыкновенными младенцами, стали рожать невероятных и ужасных существ, совершенно не похожих на людей. Эти существа соединяли в своём облике черты рыб и низших четвероногих тварей, а также – другие, совершенно невиданные, в самых различных сочетаниях. Однако эти сочетания во всех случаях были весьма гармоничны, в совокупности давая своему обладателю немалые шансы в борьбе за жизнь и приспособлении к ней. В качестве примера была описана тварь, которая была убита, но, по случайности, не была растерзана в мелкие клочки, что почти всегда происходило с подобными ей. Она попала в руки придворных лекарей и, после тщательного осмотра и описания, была мумифицирована в особом сосуде и помещена в одной из тайных камер Подземелья.

Существо было рождено зрелой женщиной из весьма знатного сословия, ранее не имевшей детей, несмотря на все старания. Появления младенца в этом доме ожидали с большим нетерпением. Но ужас охватил всех окружающих, когда из чрева роженицы, жестоко разорвав её изнутри, выбралось чудовище длиной в три локтя, похожее одновременно на рыбу и на водяную ящерицу с уплощённым с боков телом, переходящим плоский хвост-плавник, обрамлённый костяными лучами. Голова, наоборот, была уплощена сверху и снизу, с непомерно широким ртом, полным загнутых назад зубов, и огромными торчащими ноздрями. Но, при всём этом, сильно выпуклый лоб и глаза под прекрасно очерченными надбровными дугами, а особенно – их взгляд, были удивительно похожими на человеческие. Конечности также походили на человеческие руки и ноги, только очень короткие. Пальцы, до половины соединённые перепонкой, были очень подвижными и заканчивались длинными заострёнными ногтями, а пальцы передних конечностей были способны хватать по-человечески. Позади головы с боков имелись широкие пластины, подобные жаберным крышкам рыб, которые заканчивались множеством острых шипов, образуя широкий пышный воротник. Каждый из этих шипов, как выяснилось, нёс в себе смертельный яд. Всё тело было покрыто крупной и удивительно твёрдой чешуёй, причём, на поверхности каждой из чешуек торчало несколько загнутых назад шипов. Люди были глубоко поражены тем, как женщина смогла выносить в себе этот воплощённый кошмар, до последнего момента оставаясь невредимой. И, несмотря на жёсткий и, видимо, тяжёлый панцирь, существо обладало удивительной подвижностью и ловкостью. Оно остервенело бросалось на всех, кто был поблизости, нанося им жестокие раны или просто загрызая на месте. Люди от неожиданности не могли толком дать ему отпора, да и то лёгкое оружие, что имелось у них при себе, не причиняло ему никакого вреда. К тому же, обилие игл и острых краёв на его теле не давало возможности вступить с ним в близкую схватку. В конце концов, оно выбралось на улицу, где было забросано большими камнями. Но, даже после этого, под кучей глыб, изломанное и раздавленное, оно ещё несколько дней сохраняло признаки жизни. И лишь после того, как оно полностью затихло, жрецы унесли его в Подземелье.

Много подобных тварей было рождено в то время, за что оно и получило название «Проклятье рожениц». Люди, а особенно – женщины, были охвачены ужасом, думая, что роду человеческому пришёл конец. Многие из женщин, выживших после таких родов, были зверски убиты, так как считались носителями злых сил. Но постепенно «Проклятие» сошло на «нет». Произошло это, скорее всего, не потому, что Зло перестало вселяться в женщин, а потому, что, боясь расправы, которая могла свершиться ещё до разрешения, обременённые женщины уходили из города в глухие места, где никто не мог увидеть, кого же они произвели на свет.

Однако слепой ужас сковал умы не всех людей. Среди жрецов были и такие, кто пытался разгадать эту страшную загадку. И, спустя много лет поисков, расспросов, наблюдений и сопоставлений, они заметили, что проклятие постигало лишь женщин, зачатие плода у которых совпало с днём жертвоприношения Ньярлаат-Тоту или произошло вскоре после него. Причём, самым удивительным и непостижимым было то, что иногда это зачатие происходило без совокупления с мужчиной. Правда, факт отсутствия совокупления в таких случаях, как известно, весьма сомнителен, но в некоторых из них, всё же, было достоверно подтверждено, что обременённая до самого момента разрешения оставалась девственной.

И с тех пор, как была обнаружена эта ужасная зависимость, ни у кого не осталось сомнений в том, что именно Ньярлаат-Тот, являющийся за жертвами, причастен к появлению на свет всех этих чудовищ, которые, кстати, рождались не только у людей, но и у животных. Весьма частыми были также наблюдения, когда из посеянных или посаженных семян обыкновенных растений вырастало что-то невообразимое, и они, конечно же, объяснялись тем же. Разумеется, что, после этого, все невероятные существа, появившиеся на свет тем или иным странным образом, стали называться детьми Ньярлаат-Тота.

Но от Ньярлаат-Тота рождались не только чудовища. Одним из его сыновей был назван принц Ньярлаат-Тотеп, рождённый, когда причина «Проклятия рожениц» была уже открыта. То, что он являлся Его сыном, было совершенно очевидно, так как принцесса – будущая его мать, почувствовала себя обременённой вскоре после священного присутствия при жертвоприношении в Подземелье. Кроме того, девственность её при этом осталась нетронутой. Родителей и всех, кто её окружал, охватил ужас. Все они наперебой заклинали её, пока не поздно, изгнать плод и даже совершить самоубийство, чтобы избежать проклятия и мучений. Но она неумолимо отвергла все эти советы, отвечая, что великий Ньярлаат-Тот не может послать проклятие тому, кому дарует бессмертие.

И она не ошиблась. Младенец явился на свет совершенно нормальным, без каких-либо признаков уродства или недуга. Однако, как выяснилось позднее, он, всё же, сильно отличался от обыкновенных детей. Это проявлялось в том, что при нормальном росте и развитии тела, развитие сознания и ума у него происходило гораздо быстрее, чем у других. И в их развитии он к десяти годам жизни уже вполне мог сравняться со взрослыми, хотя во внешнем облике оставался ребёнком.

К юности его облик наполнился поистине божественной красотой, с одной стороны – сильной мужской, с другой – мягкой грациозной, которой любовались и восхищались все, кому довелось его увидеть. Ум же его год от года становился всё богаче и изощрённее. Все без устали говорили о том, что он одарён двумя божественными началами: с одной стороны – традиционными египетскими богами, посланцами которых являются все члены Великого Дома, с другой – грозным Повелителем Звёздных Миров, посланцем которого на Земле был Ньярлаат-Тот.

К двадцати годам принц в совершенстве овладел всеми науками и многими искусствами из тех, какими владели люди в те времена. Он регулярно и алчно посещал все подземные жертвоприношения, после каждого из которых у него пробуждались новые способности, а старые – совершенствовались. Наблюдая это, весь Великий Дом был убеждён, что ему суждено стать воплощением всех земных добродетелей. Однако, на самом деле, в душе принца с детских лет зрело отнюдь не добродетельное начало. В ней жило и возрастало стремление к власти и господству, жажда быть возносимым и восхваляемым, страсть обладания несметными богатствами, вожделение близостью к богам. Венцом его мечтаний и чаяний были трон и скипетр фараона. Но по законам Великого Дома он был лишён возможности взойти на трон, так как он был лишь принцем-полукровкой: матерью его была принцесса, но отец, даже будучи самим Ньярлаат-Тотом, дарующим бессмертие, не принадлежал к Великому Дому. А водворение на божественный престол полукровки, да ещё и сына постороннего божества, неизбежно повлекло бы гнев и жестокую кару богов. Осознание несбыточности своей вожделенной мечты разожгло в душе принца злобу и ненависть к богам и всем, кто их восславлял. Эта злоба лишь раздула и усилила его жажду величия, и он твёрдо решил употребить для его достижения все свои способности, главной из которых было умение строить интриги, внушать подозрительность и страх, сеять зависть и ненависть, плести заговоры и наговоры.

Начал он с неустанных одолеваний жрецов просьбами и требованиями получить от богов смягчения условий наследования трона. И, в конце концов, после нескольких искусно обоснованных угроз, касающихся гнева Ньярлаат-Тота, ему удалось добиться уступки: жрецы заявили, что он может взойти на трон, но лишь в случае, если на тот момент в Великом Доме не найдётся ни одного наследника, более полнокровного, чем он. Это было именно тем, что было нужно Ньярлаат-Тотепу – это было началом его кровавого пути к заветной цели. Будучи виртуозным мастером интриги и заговора, он опутал Великий Дом незримой, но прочной и липкой паутиной ненависти, зависти, вероломства и предательства, постепенно вытравливая из него остатки благородства, чести и совести. Пуская в ход своё неотразимое дьявольское обаяние, он вскоре подчинил своей воле всех обитателей Великого Дома. Не скупясь на подкуп слуг и приближённых, наводнил его шпионами, благодаря которым знал о каждом сделанном шаге и каждом сказанном слове всех своих родственников и придворных. Всё это он мастерски использовал затем, чтобы с помощью своего изощрённого ума строить такие невероятные козни, которых его предки, искушённые в дворцовых интригах за многие века правления, даже вообразить себе не могли. Обман и клевета, которые он, прикрываясь невинным взглядом и сладкой улыбкой, щедро сеял вокруг безгранично любящих его близких, опирались на такую непогрешимую логику и такие неоспоримые доказательства, что тотчас безоговорочно принимались за истину. А сам он тут же становился единственным верным другом и преданным союзником, которому лишь одному можно было целиком довериться. Когда же к нему обращались за советом, как отвести нависшую угрозу, он тут же излагал свой план, который и исполнялся незамедлительно. Сам же Ньярлаат-Тотеп при этом с невинностью в глазах оставался в стороне.

Клановая вражда родственников фараона за трон, во все времена обычная для Великого Дома, затихла, ужаснувшись хитрости и жестокости принца. Одна за другой, волны заговоров и казней, исходящие от него, покатились через всё государство, топя в крови целые семьи и династии Великого Дома.

Одной из первых жертв козней Ньярлаат-Тотепа стала его мать, затем – почти все братья и сёстры. Хитрый Ньярлаат-Тотеп, чтобы не вызывать излишних подозрений, не уничтожал всех подряд. План расчистки себе пути к трону он растянул на многие годы, так как ему некуда было торопиться: благодаря приобретённой Мудрости век его обещал быть нескончаемо долгим.

Казни, изощрённые убийства, загадочные смерти и таинственные исчезновения, трагические случайности и самоубийства шли теперь непрерывной чередой, медленно, но неуклонно сокращая число обитателей Великого Дома. Причём, на занесение всех этих событий в летопись был наложен строжайший запрет, и многие летописцы жестоко поплатились за ослушание. Все факты, прежде чем быть записанными, искусно подгонялись под ход истории, не оставляя места тому, что нужно было скрыть.

За два с лишним столетия было уничтожено, пожалуй, больше людей из близкого и дальнего окружения повелителя, чем за всю предшествующую историю государства. Жрецы же, видя в чрезмерно бурной активности принца и в безудержности его стремления властвовать единолично угрозу своему положению и господству, были не на шутку обеспокоены и встревожены. Желая хоть как-то эти проявления умерить, они, тайно и исподволь, создали лагерь, противостоящий принцу и его сторонникам. При этом они прекрасно понимали, что одни лишь разоблачения его козней не принесут необходимых результатов, пока он жив. Понимали они также и то, что влияние, которое он приобрёл в Великом Доме и государстве, не позволит им предпринимать против него быстрых и активных действий. И поэтому они, решив использовать против принца его же оружие, стали готовить свой заговор. В течение нескольких десятилетий в этом направлении велась тщательная и кропотливая работа. Её результатом стало исчерпывающее изобличение Ньярлаат-Тотепа в целом ряде преступлений, касавшихся поклонения богам, и вполне достаточное для его казни. Стража же, посланная за ним, обнаружила его мёртвым, причём, причину смерти так и не смогли определить. Таким образом, устранение принца, несколько веков бывшего проклятием Великого Дома, прошло тихо и было представлено волей богов. Однако, словно его чудовищный призрак, под сводами Великого Дома повис страх перед Мудростью, впитанной его плотью за все эти времена. Ибо могло статься, что её окажется вполне достаточно для его возрождения. Не зная, как воспрепятствовать этому, жрецы лишь изобразили его мумификацию, подменив тело. Останки же Ньярлаат-Тотепа они сожгли в особой печи, а прах поместили в сосуд, изготовленный из таинственного кристалла, выращенного в недрах Подземелья. Этот кристалл заключал в себе непостижимые силы, намертво схватившие крышку, стоило лишь закрыть ею сосуд и немного потереть. После этого он был спрятан в одной из самых тайных камер, защищённых множеством препятствий, особыми стенами и дверями с хитроумными запорами. Жрецы надеялись на то, что все эти меры преградят ему путь к свободе и не позволят никому отыскать его захоронение.

Этой историей, судя по значительному пустому промежутку на стене, заканчивалось повествование о деяниях Ньярлаат-Тота и его сыновьях. Тем более что следующий текст сильно отличался от него по символам и стилю написания. И Аллах словно терпеливо ждал, когда я дойду до конца этой части, чтобы, в очередной раз, отвлечь меня от чтения. Ибо, едва я её закончил, взволнованный Хасан принёс тревожное известие из коридора Звуков. Он сообщил, что из отверстия Разговоров вдруг стали доноситься звуки, тогда как раньше оно безмолвствовало. Звуки эти совершенно ни на что не похожи и доносятся, будто, откуда-то издалека. Мы все немедленно поспешили в коридор Звуков и столпились у отверстия. Я ещё по дороге приказал, на всякий случай, не произносить вблизи него ни слова и даже не дышать в него, так как у меня сразу появилось недоброе предчувствие.

Едва приблизившись к отверстию, мы ясно услышали доносившиеся из него звуки. Они были прекрасно различимы, и не нужно было особо прислушиваться, чтобы понять, что это – шаги многочисленных ног по каменному полу закрытого, хотя и очень большого помещения, позвякивание металла и даже… приглушённые голоса. Становилось совершенно ясно, что в Подземелье появился кто-то ещё. В первые мгновения мы все похолодели, ибо это было для нас полной неожиданностью. Но очень быстро ясность мыслей вернулась к нам. Мы все одновременно подумали о том, что надо что-то делать. Оставив одного у отверстия, мы поспешили в центральный зал, где нас не могли услышать, на совет. Прежде всего, мы воздали хвалу Аллаху за то, что он столь чудесным способом предупредил нас о вторжении неизвестных, выразив надежду, что это произошло вовремя. Теперь нужно было понять, кто они, каковы их намерения, и где они находятся. Причём, сделать всё это нужно было быстро. Но как?!! Совет наш неожиданно прервал Омар, ворвавшийся в центральный зал, словно пришпоренный конь. Он взволнованно сообщил, что из деревни на взмыленной лошади прискакал гонец с тревожным известием о том, что там появились подозрительные чужаки. Они стараются быть неприметными и слиться с толпой. Но осторожных местных жителей провести непросто, тем более что подобные вести прилетели и из других поселений. Чужаки ничего толком не делают, однако заметно, что они пристально что-то высматривают. Кроме того, они расспрашивают жителей о численности поселений и их боеспособности, а также – о близости расположения войсковых формирований.

Услыхав всё это, я понял, что здесь затевается что-то недоброе. При этом мне вдруг вспомнились разорённая магрибская деревня и похищение Мудрых в Вавилоне. Тут мне в голову пришла отчаянная мысль применить великолепно в своё время сработавший вавилонский приём. Ведь узнать сейчас что-либо о людях, идущих где-то по Подземелью, возможно было лишь от них самих. Знаний о Подземелье, о Ктулху и Ньярлаат-Тоте, считал я, у меня достаточно. И, если соединить их с моей сообразительностью, трюк вполне может получиться. Наскоро посоветовавшись, мы решили попробовать, а дальше – действовать по обстановке. Вернувшись в коридор Звуков, я подошёл к отверстию и, убедившись, что подозрительные звуки продолжают доноситься из него, грозным голосом громко и чётко произнёс:

– Кто дерзнул без моего ведома вторгнуться в храм Великого Ктулху?!

Голос мой прогремел, словно с Небес, и звонким эхом понёсся по каким-то нескончаемым коридорам. В ответ из отверстия послышалась отчаянная возня, топот и многоголосый перепуганный гомон, затем раздался оторопевший голос:

– Мы ещё не в Храме, мы – в подземном ходе на полпути к нему. Нам предстоят ещё целая ночь и день пути.

Слова эти прозвучали чётко, но откуда-то издалека, очевидно, говоривший стоял не перед отверстием. Скорее всего, он вообще его не видел и говорил наугад, в пространство. Тон его был ошарашенным и виноватым. Было ясно, что прозвучавшие из пустоты слова были для него полной неожиданностью. Однако в следующее мгновение он, похоже, овладел собой.

– А кто это говорит с нами столь дерзко? – спросил он. – Назовись, иначе…

– Сперва пусть назовутся нарушившие покой Храма! – не растерялся я. – Кто вы такие, сколько вас и зачем вы идёте священным путём Ньярлаат-Тота?

Голос, вновь стушевавшись, отвечал:

– Мы – те, кому завещана великая миссия жертвоприношения, числом в двести двадцать воинов. А цель наша – исполнить эту миссию, ибо для этого сложились благоприятные условия.

– А какие условия являются для этого благоприятными?

– Во-первых: прошло достаточно времени, чтобы улеглись страсти вокруг Подземелья. Во-вторых: в близлежащих поселениях наберётся достаточное количество жителей – тысяча с лишним человек. И, самое главное, Властелин уже давно ожидает жертвы. Думаю, ты услышал достаточно. Теперь же назовись сам. И, если окажется, что ты – вор или случайный бродяга, знай заранее: ты пополнишь собой число жертв.

– Если бы ты знал заранее, кто с тобой говорит, ты бы не был столь дерзок, – возразил я. – Знай же: я – принц Ньярлаат-Тотеп! Плоть моя всё ещё заточена в священном сосуде в тайном склепе. Но дух мой уже вырвался на свободу, ибо настало, предсказанное жрецами, время моего возрождения. И ваша миссия состоит, прежде всего, в моём освобождении и возрождении государства в его первозданном виде. Это необходимо для возобновления нашего служения Великому Ктулху и Ньярлаат-Тоту в должной мере. Я же, волею Ньярлаат-Тота и всех египетских богов, как единственный наследник фараонов, должен возглавить возрождённое государство. Именно так сказано в завещании, упомянутом вами. Поэтому первая ваша задача – освободить мою плоть. Когда вы доберётесь до Храма, я укажу вам путь к тайнику, где находится священный сосуд. А уж затем мы перейдём к жертвоприношению.

– Но в нашем завещании об этой миссии ничего не сказано, – не совсем уверенно возразил голос. – Нам завещано лишь совершать жертвоприношения. И нам придётся сначала исполнить её, а уж затем – любые другие.

– Но, кроме завещания именно вам, есть и другое – завещание всем, переступившим порог Храма и почитающим Великих Властелинов. Миссии, о которых говорится в нём, служат наивысшим целям и должны быть исполнены в первую очередь. На ослушников же падут гнев и кара Великих Властелинов.

– И всё же мы, в первую очередь, исполним миссию, завещанную нам, – неожиданно твёрдо ответил голос. – А перед Великими Властелинами мы ответим, и пусть они тогда решают, хорошо ли мы исполнили их волю.

Последние слова меня сильно обескуражили, ибо они означали, что хитрость моя удалась лишь наполовину, и заманить их в ловушку просто так не удастся. Но тут мне пришла другая мысль.

– А как вы попадёте в Храм? – спросил я.

- Подземный ход открывается в Священную Бездну – обиталище Ньярлаат-Тота. Он сам когда-то проник в неё именно по этому ходу. Но из него есть ещё один – верхний – выход, который выводит на движущуюся лестницу. По ней мы и попадём в зал Божества, недалеко от которого есть большой выход на поверхность. Оттуда мы совершим набеги поочерёдно на все близлежащие деревни и соберём необходимые жертвы. Много времени это не отнимет. А после этого займёмся освобождением твоей плоти.

Я был доволен: мне удалось выведать всё, что нужно. Кроме того, моя догадка полностью подтвердилась, давая возможность осуществить наскоро созревший план.

– Хорошо, – сказал я. – Следуйте своей дорогой и выполняйте свою миссию. И да вознаградят вас Властелины. К нашему же разговору мы вернёмся позже.

Оставив одного из товарищей у отверстия – слушать, мы, сколь можно – тихо, удалились в центральный зал на совет. Прежде всего, было решено немедленно предупредить жителей окрестных деревень, чтобы они, объединившись, готовились к обороне. Мы же постараемся удержать врага здесь и, сколь возможно, ослабить его. Было бы, конечно, гораздо лучше – призвать их сюда и большими силами захватить врага у самого выхода из Бездны. Однако, судя по паническому ужасу, который охватил гонца из деревни, когда ему предложили спуститься к нам, стало ясно, что на это рассчитывать не стоит. И, хотя силы семерых против двухсот двадцати были слишком неравными, я решил атаковать врага нашими собственными силами. Атаку я решил предпринять в тот момент, когда все воины выйдут из Священной Бездны в центральный зал, чтобы никто из них не смог отступить в подземный ход и закрепиться там. А в качестве оружия попытаться использовать поющие столбы, так как молот нам найти не удалось. В случае неудачи решили действовать по обстановке, пользуясь тем, что уже основательно изучили центральную часть Подземелья. В крайнем случае, предполагалось заманить врага в погребальный покой и тут уже прибегнуть к помощи крестьян. Однако я, почему-то, нисколько не сомневался в поющих столбах. На том и порешили. Саид отправился на поверхность, чтобы передать всё гонцу и велеть ему во весь опор мчаться по деревням, а также тщательно замаскировать наш лагерь. Мы же впятером стали готовиться к сражению.

Прежде всего, мы выставили в галерее, в которую открывался задний выход из коридора Звуков, по две насыщенных светом полусферы за пятьдесят шагов по обе стороны от него, тщательно укрыв их холстами. К холстам были привязаны длинные шнурки, которые мы протянули до самого входа в коридор, чтобы в нужный момент сдёрнуть покрывала со светильников. Это мы сделали для того, чтобы те, кто попытается обойти нас с тыла, попали в освещённое поле на расстоянии прицельного выстрела из лука. Затем тщательно выверили прицел от каждого поющего столба на участки центрального зала и выучили их наизусть. Пополнив запасы пищи, воды и факелов в коридоре Звуков, мы вшестером (Саид остался наверху при лагере) облачились в блестящие одежды и приготовили оружие. Теперь нам оставалось только ждать.

Долго ждать себя таинственный враг не заставил. Вскоре Хасан, дежуривший у Бездны, галопом прибежал в коридор Звуков. Он взволновано сообщил, что, услышав из Бездны звук, похожий на стук колеса по мостовой, заглянул за парапет и увидел, что лестница медленно движется вдоль стены вперёд и вверх. Не став ждать, когда она достигнет края, он поспешил предупредить, что противник, очевидно, скоро появится в зале. Мы давно ожидали этого известия и были вполне готовы к тому, что должно было сейчас произойти. Предчувствуя жаркую битву, мы обнажили сабли и встали, каждый – у одного из столбов. Зал, ещё хорошо освещённый светом заходящего солнца, был виден, как на ладони.

И вот за парапетом что-то зашевелилось, и человек в блестящем панцире и шлеме ловко вылез из колодца и спрыгнул на пол. Некоторое время он стоял, внимательно оглядываясь, затем подал знак рукой. Из-за парапета показался другой, за ним – ещё, и люди, друг за другом, стали перебираться в зал. Отходя от парапета, они выстраивались в ряды по десять человек, позволяя нам без труда считать их. Им же, всё вылезающим и вылезающим из Бездны, казалось, не будет конца. Друзья мои напряжённо замерли, ожидая команды.

Наконец, двести двадцать воинов выстроились правильной когортой и, поблёскивая чешуёй доспехов, неспешно двинулись в направлении найденного Ибрагимом выхода. Однако я продолжал ждать: что-то в этой неспешности заставляло меня оставаться неподвижным. И, как оказалось, чутьё не подвело меня. Пройдя некоторое расстояние, колонна вдруг остановилась. Один из воинов, отделившись от строя, поспешил обратно к колодцу и, подойдя к месту выхода, махнул рукой. Тут же из колодца показался человек, вслед за которым в зал выбрались ещё три десятка воинов. Построившись, они двинулись вслед основной колонне, которая, однако, не двигалась с места. Я поразился хитрости и предусмотрительности врага, которому, казалось бы, нечего было опасаться. Вторая колонна остановилась на полпути к первой, от неё снова отделился воин и, вернувшись к колодцу, снова подал сигнал. В зал выбрались ещё три десятка человек и, к нашему изумлению, вдруг без строя и очень быстро побежали совсем в другую сторону. Я не сразу понял цель этого манёвра и, лишь когда они добрались до входа в один из коридоров, догадался об их намерениях. Этот коридор выходил в ту самую галерею, в которой мы расставили наши светильники, и в которую открывался задний выход коридора Звуков. Несомненно, их целью было – проникнуть в него. Враг едва ли догадывался о нашем присутствии, скорее всего, этот манёвр был предпринят просто из осторожности. Но, увидев яркие светильники, он наверняка обо всём догадается и выйдет прямо нам в тыл. Я одними глазами дал команду троим из товарищей. Они поспешили к заднему выходу и застыли возле него, наложив на тетиву по две стрелы, несущие на остриях удушающий яд. Выход не был освещён, и они могли выйти в галерею, оставаясь невидимыми. Враги же, едва выйдя из коридора, попадали в освещённое поле, становясь превосходной мишенью. После того как все воины третьего отряда скрылись в коридоре, первый отряд тронулся с места и двинулся дальше, второй же недвинулся с места, собираясь, очевидно, остаться здесь.

Я понял, что момент настал и дольше ждать нельзя. Нельзя было позволить главному отряду покинуть центральный зал. Указав друзьям глазами на нужные столбы, я подскочил к своему. Тотчас же пол на пути главной колонны вспыхнул розовым сиянием. Воины не видели его и спокойно продолжали путь. Я же размахнулся и изо всей силы ударил по столбу обухом ятагана. Что-то невероятное и неописуемое, едва напоминающее звук, тяжёлыми переливами заколыхалось в воздухе, наполнив коридор какой-то давящей вязкой плотностью, которая, несомненно, раздавила бы нас в лепёшку, если бы задержалась здесь более одного мгновения. Но она, словно облако пара из-под приоткрытой крышки казана, вырвалась из коридора в зал и в мгновение накрыла передовую часть колонны. Воины, попавшие в неё, остолбенели, затем стали странным образом вытягиваться в длину, уменьшаясь в ширину, даже головы их невообразимо ужимались, становясь меньше. Это продолжалось лишь мгновение, затем они почти так же быстро приняли нормальную форму, а из всех щелей в доспехах и даже сквозь чешуи панцирей вдруг выступила кровь. Мгновенно обмякнув, все они повалились на пол, беспомощно пытаясь совершать какие-то движения. Вся эта картина вихрем пронеслась перед моими глазами, а в коридоре жутким многоголосьем, словно неимоверно натянутые струны чудовищного музыкального инструмента, уже пели два других столба. Их пение дрожало и перекатывалось, неистово давя на виски и уши, и я с ужасом подумал, что было бы с нами, не будь мы с макушки до пят облачены в ритуальные одеяния. Вдруг это дьявольское пение с невыносимым звоном раскололось на бесчисленное множество мельчайших осколков и исчезло, словно его и вовсе не было. А в центральном зале чешуйчатые воины вдруг стали неистово плясать, судорожно размахивая руками, словно отбиваясь от роя разъярённых пчёл. Они хлопали себя по доспехам, пытались стряхивать с себя, видимо, сами не понимая, что. Очевидно, эти мельчайшие невидимые пчёлы вгрызались в их тела, пролезая через все щели панцирей, и даже просачиваясь сквозь металл. Затем людей охватывали судорожные биения, они падали и, причудливо извиваясь, катались по полу. Таков был результат нашего первого звукового удара, если, конечно, эти ни с чем не сравнимые явления можно было назвать звуками. Почти два десятка вражеских воинов были повержены и теперь беспомощно корчились и колыхались на полу. Остальные не успели ещё опомниться, как мы, изменив прицел, нанесли второй удар, преграждая противнику путь к выходу из зала. На этот раз ужасный, неописуемо тонкий свист, похожий на голос летучей мыши, если приблизить её к уху, пронёсся по коридору и невидимой молнией ударил в неприятельский строй. Воины, как подкошенные, падали, словно от удара небесного огня, и всё их тело начинало дрожать неуловимо мелкой дрожью. Причём казалось, что каждая частица тела дрожит сама по себе отдельно от других. Неведомые силы, пробуждаясь от удара по столбу, разили наверняка. Каждый удар рождал свою, ни с чем не сравнимую картину как в коридоре Звуков, так и в центральном зале, но результат был один: очередная кучка воинов в ужасных мучениях распластывалась на каменных плитах. Однако, к моему разочарованию, поле поражения было значительно меньше, чем я рассчитывал: один удар повергал не более десятка человек. Поэтому, чтобы расправиться со всем воинством, нам предстояло изрядно потрудиться.

Перебегая от столба к столбу, я краем глаза наблюдал за задним выходом из коридора и охранявшими его товарищами. Ударив по столбу во второй раз, я видел, как Музафар потянул за шнуры, и мне даже показалось, что я вижу в проходе отблески вспыхнувших светильников. После этого мои друзья стали, один за другим, выскакивать в галерею и, спустив тетиву, возвращаться назад, чтобы вновь наложить стрелы. Это означало, что противник появился в галерее и вот-вот доберётся до входа. А, вернувшись после четвёртого выстрела, они бросили луки и обнажили шамширы. Сетуя, что совсем не могу сейчас помочь им, я продолжал сновать от столба к столбу, едва успевая соображать, куда нанести очередной удар. Изуродованные враги, почерневшие, окровавленные, сморщенные или раздутые, перекошенные судорогой или неистово бьющиеся, один за другим валились на пол, и число их быстро сокращалось. Увлёкшись этой непостижимой стрельбой, мы не придали должного значения тому, что второй отряд, всё это время стоявший неподвижно, вдруг стронулся с места и устремился к входу в коридор Звуков. Очевидно, они, наконец, поняли, в чём дело, и решили атаковать своих палачей.

В проёме заднего входа запрыгали тени, и вражеские воины ворвались в коридор. Они были облачены в панцири из довольно крупных, очень тонких и ослепительно блестящих чешуй с ребром посередине, большими округло-удлинёнными выпуклыми пластинами на плечах, бёдрах и голенях, и круглым щитком на груди. Руки также охватывали железные щитки. На головах были слегка сплющенные с боков островерхие шлемы. Лица их имели типичные черты египтян, но были более угловатыми и чем-то напоминали изображённые на барельефах Мемфиса. У меня мелькнула мысль о древних египтянах: наверное, они выглядели именно так. Вооружены они были слегка изогнутыми мечами, расширенными у острия, и небольшими двусторонними топорами, насаженными на древко с обоих концов. Рассыпая снопы искр, зазвенела сталь. В первые мгновения враги, увидев на нас странные одежды, растерялись, и моим друзьям удалось вытеснить их обратно в галерею. Но затем они с твёрдым натиском вновь ринулись на нас. Завязалась ожесточённая схватка. По вооружению, бывшему у них в обеих руках, а также по числу враги явно превосходили нас. Но тут неожиданно выяснилось, что мы были гораздо лучше защищены. Ритуальные одежды оказались прочнее самой твёрдой кожи, к тому же, у них, в отличие от любых доспехов, совсем не было незащищённых промежутков. Удары вражеских мечей оставляли на них лишь едва заметные царапины, тогда как шамширы моих товарищей без труда находили слабые места в доспехах противника. Кроме того, невиданная ткань необъяснимым образом захватывала клинок и в течение каких-то мгновений удерживала его, чем мои друзья успешно пользовались. Узнав о новом необычном свойстве ритуальных одеяний, они, ловко уклоняясь от ударов, захватывали оружие врага под мышкой, в сгибе локтя или между головой и плечом, нанося оторопевшему противнику точные ответные удары. При такой тактике обилие оружия в его руках оборачивалось ему лишь во вред. Враги продолжали проникать в коридор, но мои друзья наносили один удачный удар за другим, неуклонно уменьшая их численное превосходство. Однако происходило всё это в такой суматохе, что со стороны совершенно нельзя было разобрать, кто – кого. Потому меня вдруг охватило беспокойство, и я уже собирался броситься на помощь товарищам, хотя мне никак нельзя было покидать своего поста. Но неожиданно схватка эта закончилась самым невероятным образом, явив нам ещё один таинственный сюрприз коридора Звуков. Омар, подхватив брошенный кем-то из раненых топор, с силой метнул его в противника. Но тот увернулся, и топор, пролетев через всю ширину коридора, тяжело ударил в один из столбов. Правда, мы никак не подумали, что это – тоже столб, ибо он не стоял обособлено, а был как бы выступом стены, соединяясь с ней по всей высоте. В то же мгновение мы даже не услышали, а почувствовали с неимоверной силой надавивший на уши звук, отдалённо похожий на удар деревянного молота в огромную бочку или борт стоящего на берегу корабля. Причём, исходил он не от столба, а откуда-то из середины коридора и был таким тяжёлым и сильным, что захотелось обхватить и крепко сжать руками голову. Он стоял в воздухе, переливаясь тонами разной густоты, и они, сменяясь, катились во все стороны плотными волнами, которые мучительно проходили сквозь всё тело, отдаваясь в голове с трудом выносимой болью. Но боль эта разом прошла, едва мы увидели то, что произошло в следующее мгновение. В первый и, молю Аллаха, чтобы в последний раз я увидел, как лопаются человеческие головы. Одна за другой, головы вражеских воинов вдруг, отрываясь от тел, стали подскакивать высоко кверху, сопровождаемые фонтанами кровавой пены. Не долетая до потолка коридора, они, разрывая железные шлемы, словно ветхий пергамент, разлетались по всему пространству мелкими клочками, которые размазывались по стенам и потолку отвратительным густым месивом. Тела же стали жутко раздуваться, просачиваясь сквозь доспехи чёрной пенящейся жидкостью. Обезглавленные и обезображенные, они разом осели и, словно мешки с трухой, бессильно повалились на пол. Всё это было столь невероятным и произошло так быстро, что мы не успели испытать какого-либо отвращения. Я лишь с испугом ощупал свою голову и окинул беспокойным взглядом товарищей. Однако наши головы, хвала Аллаху, все остались на своих местах, а тела нисколько не раздулись.

Переведя дух, мы вспомнили об опасности, грозившей нам из центрального зала. Двое остались у заднего выхода, я же вместе с остальными вернулся к столбам. И вовремя! Отряд из тридцати воинов находился уже у самого входа в коридор Звуков, остатки же главного отряда, сильно рассредоточившись, спешили следом.

Встав с обнажённым ятаганом на самом пороге, я встретился взглядом с неприятелем. И вдруг глаза его ужасно выпучились, он глубоко и судорожно вдохнул, а на лице выступила обильная испарина. Лицо его перекосилось, из прокушенной губы заструилась кровь. Согнувшись пополам, он сделал два неверных шага и упал мимо меня прямо в проход. И только тут я заметил слабое мерцание пола почти у себя под ногами. Я не слышал никаких звуков, я вообще оглох на несколько мгновений. Я видел лишь падающих воинов, которых напиравшие сзади вталкивали в коридор. Сверкая наполнявшей глаза решимостью уничтожить врага, они изо всех сил пытались противостоять навалившейся на них нестерпимой боли, с трудом переставляя немеющие ноги и из последних сил сжимая в руках оружие. Но боль, в конце концов, побеждала, и они тяжело валились на каменные плиты, беспомощно шаря вокруг непослушными уже руками и постепенно застывая с кривым оскалом на потемневших лицах.

Пол у самого входа в коридор вновь вспыхнул, и ещё одна группа воинов, придавленная к земле неимоверной тяжестью, замерла как-то уж совсем быстро. Остальные ещё продолжали напирать, когда воздух вновь наполнился переливами дьявольского пения. Воины стали, словно задыхаясь, жадно хватать воздух ртом, затем, сбросив шлемы, стали рвать на себе доспехи. Я был поражён: они разрывали панцири, нашитые на толстую ткань, разгибая железные кольца, скрепляющие чешуи. Вдруг их лица и обнажённые участки тел стали вздуваться и чернеть, словно их поджаривали на огне. С беззвучными воплями они падали на пол и, неистово извиваясь, катались по нему, словно пытаясь сбить охватившее их пламя. То, что произошло вслед за этим, было самым невероятным из всего, что мне довелось здесь увидеть. Бьющиеся на полу люди вдруг задымились, а через несколько мгновений… вспыхнули. Их охватило настоящее пламя, очень быстро превратившееся в свет, который, спустя совсем короткое время, угас так же быстро, как и разгорелся. На месте тел несчастных остались лишь светящиеся угольные скелеты, которые постепенно тускнели и, в конце концов, превратились в прах, рассыпающийся от прикосновения. Оставшиеся воины, обезумев от ужаса, бросились кто – куда, пытаясь спастись от нависшего над ними кошмара. Мы же вновь принялись за свою работу, которую теперь можно было делать, не спеша и не опасаясь нападения.

Скоро все враги в центральном зале были повержены непостижимыми звуковыми ударами, каждый из которых являл своё неповторимое проявление и действие, не будучи похож ни на один из предыдущих. Никто из неприятелей, вышедших из Бездны, не покинул центрального зала. Все они, теперь уже неподвижно, лежали либо – вокруг гигантского колодца, либо – в коридоре Звуков. Стоя у выхода из коридора, я отрешённо взирал на груды изуродованных тел. И тут вдруг из глубины коридора раздался взволнованный голос:

– Абдул! Омар! Хасан! Кто-нибудь, отзовитесь!

Опомнившись, я бросился к отверстию Разговоров, холодея от внезапного беспокойства за оставшегося в лагере Саида. Но меня опередил Ибрагим, оказавшийся гораздо ближе.

– Что произошло? – обеспокоено спросил он. – Мы сейчас придём!

– Здесь ничего не случилось, – ответил Саид. – А что там у вас?! Мы уже не знаем, что и думать.

– Вы?!! Ты там, что, не один?

– Здесь три сотни вооружённых крестьян рвутся к вам на помощь и требуют показать им дорогу!

Услышав это, мы все разом переглянулись, ибо удивлению нашему не было предела. Кто бы мог подумать, что эти, без сомнения очень хорошие люди могут оказаться столь благородными и отзывчивыми по отношению к совершенно незнакомым чужеземцам, к тому же, пришедшим с непонятными целями, что готовы будут ради них спуститься в город, проклятый их далёкими предками, да ещё и вступить там в смертельную схватку с неведомым врагом. Мы прониклись к ним самыми тёплыми чувствами и были очень рады, что они не пришли раньше, и их помощь не понадобилась. Ибо они здесь оказались бы столь же беззащитны перед ужасными силами Подземелья, как и их враги.

– Передай им нашу безграничную благодарность, – ответил я Саиду. – И то, что их помощь уже не требуется. Здесь всё уже закончилось, и мы скоро выйдем к вам.

Ещё не успев закончить эту фразу, я вдруг почувствовал, что вокруг меня и даже во мне самом что-то происходит. Воздух в коридоре стал ощутимо плотным, будто я погрузился в воду, и наполнился неописуемым сиянием, которое я не видел глазами, но ощущал, казалось, само́й душой. Однако эти плотность и незримое сияние не давили и не обжигали меня. Они нежно ласкали и возносили куда-то ввысь моё тело, ставшее вдруг легче пушинки. Вместе с этим они проникали в него и, растекаясь внутри, заполняли его собой. Это походило на живительные глотки холодной воды из благословенного источника посреди раскалённой пустыни, несущие блаженство во все укромные уголки тела. Они убаюкивали сладостным покоем и, вместе с тем, пробуждали невиданные силы и удивительную лёгкость и бодрость, зовущие на какие-то великие подвиги и свершения. То, что висело сейчас в воздухе, казалось, было живым, оно трепетало и было почти осязаемо. Оно занимало весь окружающий мир и, я остро чувствовал это, жаждало и стремилось вселиться в меня, воссоединившись с моим естеством. Моё же естество, помимо всякой воли, неудержимо рвалось навстречу, влекомое теми же стремлениями, будто услышав зов отторгнутой когда-то части себя, взывающей к воссоединению. И вдруг это что-то, словно преодолев крутое препятствие, обжигающе холодным и раскалённым потоком устремилось в меня, проникая в каждую песчинку моего тела и накрепко соединяясь с ней, что сопровождалось неописуемым чувством мучительного, невыносимого блаженства. Венцом же этого вихря неведомых доныне восприятий была горячая струя, поднявшаяся по позвоночнику и хлынувшая в голову. Она, казалось, промыла все её уголки и закоулки, вынеся из них какую-то муть и пыль, и открыв там необозримые глубины, способные вместить в себя всё необъятное обилие Звёздных миров вместе со всей их Мудростью. Затем все эти удивительные ощущения стали угасать, а окружающая обстановка – принимать свой обычный вид. Превозмогая ещё владевшую телом сладостную истому, я огляделся. Мои товарищи, похоже, пережили то же самое, ибо выглядели едва пробудившимися от глубокого сна, полного сладостных видений. Однако лежащие тут и там обезображенные и удивительно иссохшие тела вражеских воинов быстро возвращали нас к действительности. Вдруг я понял, что с нами произошло. То, что, будучи неописуемым ни словами, ни фантазией, всё ещё продолжало стоять в воздухе коридора, было ничем иным, как той самой Сущностью, или Мудростью, освобождённой из плоти воинов, зверски растерзанных здесь ужасными неведомыми силами, воплощёнными в немыслимых звуках. Вне всякого сомнения, те ощущения, которые только что испытал я и, судя по всему, все мои товарищи, были вызваны проникновением этой, воплощённой в незримом свете, Сущности в наши тела. Очевидно, изгнанная из живой плоти, она, неспособная долго пребывать вне привычного вместилища, жаждала вновь вернуться в него. Я осторожно выглянул в центральный зал. Воздух там был совершенно прозрачным, но было отчётливо видно, что он так же искрится и колышется. Похоже, в нём стояло изрядное количество освобождённой сущности. И я с ужасом подумал о том, сколько же людей лежит сейчас там сожжённых и раздавленных, встретивших смерть, как благо. Представить же себе их предсмертные страдания, пусть даже длившиеся лишь несколько мгновений, было просто невозможно.

Тут я вдруг вспомнил, что Саид, оставшийся наверху в лагере, оказался обделён Мудростью, доставшейся, так или иначе, всем нам. С чувством глубокой несправедливости по отношению к нему, я бросился к остальным. Они в это время, к моему удивлению, занимались стаскиванием панцирей с трупов врагов, чтобы, по их словам, одарить ими местных жителей. Я торопливо распорядился двоим отправиться наверх, чтобы рассказать обо всём, что здесь произошло и успокоить крестьян, ещё раз поблагодарив их за великодушие. Саиду же надлежит со всех ног спешить в коридор Звуков. Прихватив с собой полдюжины трофейных панцирей и охапку оружия, друзья скрылись в галерее. Я же снова вышел в зал и погрузился в нахлынувшие на меня мысли. Оглядывая множество уже мёртвых тел и стоящий над ними до самого свода искрящийся туман Мудрости, в котором гигантская статуя Ктулху казалась живой, я с содроганием вспомнил его слова о миссии, которую мне предстояло исполнить здесь. И с ещё большим содроганием я осознавал, что вижу сейчас перед собой её завершение. В моей голове никак не могло уложиться, как так случилось, что на этот раз его жрецом стал именно я, и именно мне он сейчас обязан этой порцией Мудрости. Поистине, разум Великого Ктулху не имел пределов. Ведь он наверняка знал, что я ни за что не подниму руку на мирных и беззащитных людей, и повернул дело именно так, что гнусная миссия жертвоприношения обернулась благородной миссией их защиты. У меня, почему-то, не было никаких сомнений в том, что это именно он так выстроил и направил ход событий, что всё произошло само собой, не дав мне ни малейшего повода для колебаний, нисколько не нарушив моих моральных правил. Это было поистине гениальным стратегическим ходом. Кстати, теперь получалось так, что мы имеем полное право на обещанные нам сокровища.

Внезапно мысли мои были прерваны неясным чувством тревоги. Что-то вдруг неуловимо изменилось в окружающей обстановке. Я долго не мог понять, что именно, мучительно вглядываясь и вслушиваясь в клубящуюся пустоту зала. И вдруг я увидел перемену в этой пустоте: она изменила свой цвет. Теперь она, вместо розоватой, подсвеченной заходящим солнцем, стала заметно голубой, причём, голубизна эта поднималась откуда-то снизу. Поначалу я не мог определить источник этого робкого свечения, но, когда им осветилась статуя Ктулху, стало ясно, что оно поднимается из Бездны. Повинуясь отрешённому любопытству, совершенно безотчётно, вопреки всякой осторожности, я вдруг направился прямо к колодцу, ожидая увидеть ещё одно чудо Подземелья. Старательно обходя трупы, я приблизился к парапету и, опершись на него, заглянул вниз. Едва различимая обычно, глубина Бездны сейчас была освещена голубым пульсирующим сиянием, которое постепенно набирало яркость, будто поднимаясь со дна к поверхности. И тут я ощутил отвратительный удушливый запах, который, едва коснувшись моего носа, моментально проник в самые глубины мозга и куда-то внутрь, вызвав ужасную тошноту, от которой даже закружилась голова и подкосились ноги. Холодный страх пронизал моё сердце, и я, отшатнувшись от парапета, сделал несколько шагов назад. Однако это были лишь несколько шагов. Жадное любопытство словно поставило позади меня незыблемую стену, впитавшую весь страх без остатка, едва я коснулся её спиной. Тошноты и головокружения как не бывало. Я стоял, бессознательно сжимая рукоять ятагана, и, не отрываясь, смотрел на уже льющийся из Бездны пляшущий свет. Запах становился всё гуще и ядовитее, но я больше не обращал на него внимания. Я уже знал, что́сейчас увижу. И я увидел его. Сияние стало нестерпимым, заставив прозрачный туман Мудрости искриться алмазами, а из-за парапета вдруг показалось нечто округлое и огромное, переливающееся совершенно непонятными цветами. Возвысившись над парапетом, оно навалилось на него, растёкшись в стороны, и уставилось на меня. Странно, но у меня, глядя на него, возникла именно такая мысль. На его поверхности не было ничего, чем можно было уставиться, но вся его поза выглядела именно так, будто оно с интересом разглядывает меня. Стоило мне об этом подумать, как его поверхность задвигалась, и на ней появились два бугра. Некоторое время они росли, достигнув внушительных размеров, затем вдруг треснули продольно. И, к моему великому удивлению, из образовавшихся отверстий выпучились два огромных глаза, очень похожие на человеческие, только без ресниц. От неожиданности я отшатнулся и сделал ещё два-три шага назад, не зная, что и думать. Глаза же насмешливо сощурились, и один из них лукаво подмигнул мне. От всего этого в моей голове воцарилась полная путаница, и я даже не сразу сообразил, что раздавшийся вдруг булькающий и дребезжащий голос обращается именно ко мне:

– Ты великолепно исполнил свой долг, Властелин благодарит тебя. И ты сполна получил свою сегодняшнюю долю, так что отойди с дороги, если не хочешь, чтобы тебя растоптали. Остальное принадлежит Властелину.

Все слова, составляющие эту фразу, имели разную высоту и интонацию, будто были набраны из разговоров разных людей, говоривших о разном в разной обстановке и разном настроении, и совершенно не вязались друг с другом. Да и сам голос был каким-то неестественным, неживым, походящим на звучание какого-то немыслимого, но безнадёжно расстроенного музыкального инструмента.

Тем временем то, что вылезало из Бездны, словно тесто из наклонённого горшка, перевалилось через край и потекло в зал. Оно было огромно, его масса, дёргаясь, пульсируя и переливаясь пятнами и разводами, заполняла пространство, грозя вот-вот навалиться на меня. Спотыкаясь о трупы, я поспешил обратно к коридору Звуков. То и дело оглядываясь, я видел, как из колодца появлялись новые и новые существа, если это были существа, и расползались по залу в разные стороны. Форма их при этом постоянно менялась, вся поверхность находилась в непрерывном, казалось, совершенно беспорядочном движении, столь разнообразном, что не укладывалось в голове. Размеры их также поражали воображение, хотя и не были столь уж громадными. Просто такими размерами не обладало ни одно известное живое существо. Передвижение же их было просто удивительным. Они именно перекатывались, то – сжимаясь и становясь выше, то – расплющиваясь, и делали это очень быстро и ловко, легко меняя направление, резко останавливаясь, пятясь назад или вдруг уходя в бок. Все эти перемещения выглядели очень деловито, а сами существа напоминали суетящихся муравьёв. Все они испускали голубое пульсирующее сияние, то – угасая, то вдруг ярко вспыхивая. Я вспомнил рассказ царевича Сулаймана и уже не сомневался, что передо мной – легендарные Шог-Готты. Эта мысль бросила меня в холодный пот, хотя знакомство с ними произошло само собой, на удивление, гладко и мирно, и даже как-то по-приятельски. Казалось, я вполне могу подойти вплотную и похлопать его по лоснящемуся боку, словно домашнего быка.

Скоро они заполнили весь зал, казалось, слившись воедино, и вся эта сплошная масса заколыхалась, словно поверхность моря. И тут стоящий под сводами невидимый, но отчётливо клубящийся туман стал опускаться к ним и впитываться в их тела, словно влага в ком земли. Было ясно видно, как он, едва соприкоснувшись с этим шевелящимся ковром, тут же засасывался им, и это зрелище завораживало своей необычайностью, так как действительно не было похоже ни на одно из земных явлений. Он уходил в них легко и быстро, как вода в песок, и вскоре иссяк, оставив после себя такое привычное уже для нас, пустое пространство центрального зала.

Вдруг я услышал донёсшийся из коридора Звуков истерический хохот. Он жутко переливался тонами от грубого низкого уханья до тоненького визга. При этом он был таким заразительным, что я, несмотря на испуг от неожиданности и непонимания, начал буквально давиться подступающим к горлу смехом. Поспешив со всех ног в коридор, я застал там невероятную картину: Саид судорожно катался по всему полу, натыкаясь на поющие столбы, и уже не хохотал, а верещал, изнемогая и захлёбываясь. Остальные в полной растерянности прижимались к стенам, не зная, что делать. Я тоже растерялся, безуспешно пытаясь соображать, но, на наше счастье, Саид понемногу начал успокаиваться. В конце концов, он затих и, тяжело дыша, в полном изнеможении распластался на полу. Через некоторое время он сел, оглядевшись вокруг оторопевшим взглядом. Лицо же его выглядело, как у повредившегося разумом.

– Что здесь у вас происходит? – спросил он, наконец.

Услышав его здравую речь, мы испытали глубокое облегчение, ибо не на шутку за него испугались.

– Мы только что победили служителей Злых Сил, – ответил я и только тут заметил, что парящая Мудрость исчезла и отсюда.

– А вот с тобой что происходит? – подхватил Музафар. – Мы уж думали, тебя разобрал один из этих жутких звуков, которых мы здесь вдоволь наслышались.

– Какой там звук?! – ужаснулся Саид. – Эти черви… Едва я вошёл, они, должно быть, целыми тысячами влезли в меня и принялись копошиться во всём теле. Я уже подумал: конец мне, сожрут без остатка. Однако – нет, они, видимо, решили просто защекотать меня и почти сделали это, да только вдруг разом куда-то пропали. Должно быть, это вы их вспугнули. Но я от всего этого совершенно лишился сил. Дайте хоть глоток воды!

– Черви?!! – встревожено вскричали мы в один голос. – Что за черви?

Это было крайне удивительно, так как за всё время пребывания в Подземелье мы не встретили здесь ни одной живой твари.

– Дорого бы я дал, чтобы это узнать, – ответил Саид.

– Но ты их видел? Как они выглядят?

– Какое там! Я не видел ни их самих, ни следов их проникновения в меня. Но я ясно чувствовал, как они ползают по мне, влезают в меня и движутся внутри, залезая куда-то в самую глубину – я даже не знал раньше, что во мне есть такая глубина. Но интересно, что мне при этом совсем не было больно, а было лишь ужасно щекотно. Я бы, пожалуй, умер от этой щекотки, продлись она ещё хоть малость. Кстати, надо предупредить крестьян той деревни, что к западу отсюда: послезавтра там пройдёт смерч, и будет сильная гроза. А вообще, воды здесь в этом году будет достаточно, и можно не тратиться на орошение.

Это заявление было столь неожиданным и не в тему, что мы озадаченно переглянулись. Рассказ же о червях, поразивший нас в первое мгновение, был вполне объясним, и, конечно же, никаких червей на самом деле не было. Ведь Саид, по сути, испытал то же, что и все мы, но, почему-то, как-то по-особому, слишком уж бурно. Возможно, ему досталась гораздо бо́льшая порция Мудрости, чем нам, всей массой хлынувшая на него, едва он вошёл. Но, так или иначе, он не остался обделённым, вкусив Мудрости наравне с нами.

– Откуда ты это знаешь? – спросил кто-то, хотя этот вопрос был на языке у всех. – Уж не сам ли Шайтана тебе это шепнул?

– Да я просто почувствовал это и сразу же сказал. А на Ниле, мне кажется, сейчас сильный ветер в сторону моря, и большие волны… – задумчиво ответил Саид. Было видно, что он сам удивлён и ничего не понимает.

Друзья принялись оживлённо обсуждать произошедшее, наперебой прося Саида почувствовать ещё что-нибудь. Я же снова вышел в центральный зал. Резкий тошнотворный запах всё ещё стоял в воздухе, но Шог-Готты исчезли, а вместе с ними – и голубое сияние. В зале стоял полумрак. Я вынул факел и раздул его. Воздух был, как обычно, прозрачен и неподвижен, будто искрящегося тумана, что наполнял его некоторое время назад, и вовсе не было. Очевидно, Шог-Готты добросовестно поглотили всю Мудрость без остатка. Я вдруг поймал себя на том, что, имея такую уникальную возможность, даже толком не разглядел их. Трупы, лежащие тут и там, в большинстве были совсем высохшие, будто лежали здесь уже давно. Но некоторые выглядели совершенно нормально, и меня вдруг взяло неудержимое любопытство: а что же у них внутри? Ведь те неописуемые явления, которые только что происходили здесь, те немыслимые силы, что обрушивались на них, вызывая то жуткое разнообразие смертей, должны были оставить в них свои неповторимые следы. И представления о них могли оказаться небесполезными для врачевания.

Друзья мои появились рядом, выразив намерение собрать доспехи и оружие поверженных врагов, сказав, что крестьяне были в восторге от таких даров и выразили готовность принять ещё любое количество. Я же попросил их помочь мне вынести на поверхность несколько трупов, чтобы осмотреть их внутренность. Друзья сначала удивились моему желанию, но затем согласились со мной, что это может быть интересно. А Ибрагим вдруг заявил, что поможет мне выбрать трупы, чтобы среди них не попались умершие одинаковой смертью. Я был весьма удивлён и спросил, как он сможет их различить.

– Я пока не знаю, как, но чувствую, что смогу это сделать, – ответил он.

Хотя я так ничего и не понял, мы порешили на этом и принялись за дело. Пока другие снимали с мёртвых воинов панцири и собирали оружие, мы с Ибрагимом отыскали хорошо сохранившийся труп, и Ибрагим, присев над ним, принялся сосредоточенно его ощупывать. Обследовав руками всю его поверхность, он перешёл к другому, по виду также годному для вскрытия.

– Что ты чувствуешь? – спросил я.

– Я чувствую тепло, – ответил Ибрагим. – Но этот, похоже, не отличается от того.

– Какое же тепло может быть в мёртвом теле? – удивился я.

– В мёртвом теле может быть тепло гниения, – возразил Ибрагим. – Но здесь гниения нет. Я же чувствую своё тепло, которое проникает в мёртвое тело. Чувствую, как оно расходится там, внутри, и по отличию подберу для тебя несколько подходящих.

– Почему ты раньше не рассказывал об этой твоей способности?

– А раньше её у меня и не было. Я почувствовал её только сейчас. Да ведь и у Саида открылся какой-то неведомый дар, он тоже что-то чувствует, правда, пока непонятно, что.

– Удивительно! – восхитился я. – Не иначе, как Аллах послал вам эти дары, решив вознаградить вас за праведную жизнь.

– Это – едва ли, – ответил Ибрагим. – Уж нас-то праведниками не назовёшь. А вознаградил он нас, я думаю, за спасение мирных людей от жестокой гибели. И послал он нам ту самую мудрость, о которой сказано в письменах. А уж она-то и открыла в нас эти способности. И я думаю, что никто из нас не уйдёт отсюда без приобретения.

Я, конечно, знал об остром уме Ибрагима, но эти его слова повергли меня в глубокое изумление. Он своим умом дошёл до того, о чём повествовали вавилонские письмена. И тут я вдруг понял, чем был так соблазнителен путь Обогащения Сущности, описанный в них. Едва проникнув в тело, жестоко отнятая у множества других, Мудрость сразу начинала работать, творя свои чудеса, избавляя от необходимости тратить долгие годы на познание и развитие способностей к нему. Простота и быстрота достижения цели легко соблазняла тех, кто имел возможность повелевать жизнями других. И такой соблазн запросто мог превратить благородного человека в хладнокровного и жестокого убийцу.

Пока я размышлял об этом, вознося хвалу Аллаху за то, что он избавил меня от этой участи, Ибрагим подобрал четыре трупа, по его словам, прекрасно подходящих для моих целей. И мы, взвалив их на плечи, а также – прихватив немного трофеев, отправились к выходу.

Крестьяне встретили нас, как героев, осыпав горячими благодарностями. Они рассказали, что, благодаря нашему предупреждению, очень быстро подготовились к обороне, однако без нашей помощи их противостояние такому грозному противнику едва ли было бы успешным. Мы, в свою очередь, ещё раз поблагодарили их за стремление прийти на помощь. Они же, кроме того, сообщили нам, что им удалось схватить нескольких шпионов. Узнав об этом, я, желая обезопасить мирных жителей на будущее, попросил привести их сюда. Пока же мы занялись перетаскиванием трофеев из центрального зала, а также – принесли ещё десяток мёртвых воинов, чтобы наглядно подтвердить пленённым шпионам разгром их воинства и крах их замысла.

На следующий день восемь человек, очень похожих на наших подземных противников, с завязанными глазами были доставлены в наш лагерь. Едва они увидели обезображенные тела и огромную кучу сверкающих доспехов, лица их исказились гримасой смертельного ужаса. Они долго и мучительно смотрели на всё это, очевидно, не в силах поверить своим глазам. Ещё большее изумление овладело ими, когда я предстал их взору, облачённый в ритуальное одеяние.

– Вы пришли в эти земли, неся с собой Зло, – обратился я к ним. – Но за те времена, что оно не посещало здешних краёв, свершилось чудо: силы Подземелья перестали служить ему. Ньярлаат-Тот навсегда покинул своё обиталище, а Великий Ктулху отыскал и избрал другой путь постижения Мудрости. Теперь же он удалился в Глубины, где будет ожидать Заветного Часа. И он не желает, чтобы кто бы то ни было нарушал его покой, который отныне будут блюсти его новые жрецы, подвластные возрождённому духу принца Ньярлаат-Тотепа, достойного преемника своего отца. Почти три сотни воинов, вступившие в Подземелье с намерением принести в жертву мирных людей, были жестоко повержены в течение времени, за которое не успел прогореть факел, а их освобождённая сущность была без остатка поглощена Шог-Готтами. И отныне жертвами будут становиться лишь те, кто придёт по их следам. Ступайте же и передайте эти слова тем, кто ещё привержен устаревшему Завещанию. А также расскажите о том, что видели собственными глазами, и пусть это послужит им предостережением.

Разоблачённые шпионы слушали меня с неподдельным изумлением, то и дело, с ужасом поглядывая на лежащие у моих ног изуродованные трупы, у которых ещё можно было различить внешний облик. Было очевидно, что мои слова глубоко подействовали на них, не оставив никаких сомнений в своей правдивости. Я не питал особых надежд на то, что после моих слов жестокие жертвоприношения прекратятся навеки. Моей целью было лишь, насколько возможно, обеспечить крестьянам безопасную жизнь. И, судя по выражениям лиц пленников, я её достиг.

По моему распоряжению сюда же были пригнаны купленные у крестьян верблюды, нагруженные некоторым пищевым запасом. Не веря в то, что остались живы и получили свободу, шпионы взобрались на них и торопливо погнали прочь. Крестьяне же были не меньше их изумлены моей речью, из которой, правда, поняли лишь то, что я забочусь об их безопасности. Я напутствовал их отныне быть настороже и всячески повышать свою боеспособность, предупредив, что нападение может повториться даже спустя несколько поколений.

После того, как они удалились, я решил заняться исследованием трупов. Друзья с большим интересом вызвались помогать мне. Вместе мы быстро справились с этой работой, аккуратно вскрыв все четыре тела так, что можно было в подробностях разглядеть все внутренности. Зрелище оказалось ужасным и незабываемым. То, что мы увидели сейчас, совершенно не было похоже на то, что мы много раз видели на поле битвы. У одного из трупов все внутренности, включая мышцы, представляли собой мешки, наполненные кашеобразной жижей, которые лопались от одного прикосновения, выпуская наружу своё отвратительное содержимое. У другого они имели вид изорванных ветхих тряпок, пропитанных бурой кровью. Кости же легко крошились, словно сгоревшие. Третье тело представляло собой пузырь, наполненный зловонным воздухом, который при первом надрезе с шумом вырвался наружу. Внутренности же оказались словно высушенными: они невероятно уменьшились в размерах, почернели, сморщились и стали удивительно плотными. Четвёртое тело внутри было словно пересыпано странного вида песком, песчинки которого, несмотря на свои ничтожно малые размеры, были ужасно колючими при прикосновении, особенно – при растирании между пальцами. Причём, песок этот был не только на поверхности внутренностей, но и пропитывал всю их толщу. Кровь же представляла собой жёлтую прозрачную жидкость, в которой клубились грязно-красные хлопья. Словом, все четыре мёртвых тела внутри были совершенно не похожи друг на друга. И я нисколько не сомневался в том, что среди оставшихся в Подземелье можно было отыскать ещё немало ужасных вариантов. Похоже, каждый удар по поющему столбу производил в человеческих телах свои неповторимые разрушения. Однако больше всего поразило меня то, что, несмотря на жуткое разнообразие, было совершенно одинаковым во всех осмотренных нами телах и, очень возможно, во всех остальных – тоже. В то время как все внутренности были полностью разрушены, совершенно невредимыми остались белые жилы, не несущие крови. Те самые жилы, которые так любят палачи, ибо именно в них рождается боль, именно в них она набирает наибольшую силу и именно по ним она растекается во все уголки тела. Теперь у меня не осталось сомнений в том, что именно на них указывали белые точки на человеческом теле, изображённом на двери магрибского монолита. И здесь таинственные ужасные силы, жестоко разрушив всю плоть, словно нарочно не тронули эти жилы, чтобы боль до последнего мгновения продолжала немилосердно терзать умирающего.

После всего пережитого мы, прежде чем снова погрузиться во мрак ставших уже привычными коридоров Подземелья, решили несколько дней провести на поверхности при милом сердцу солнечном свете, чтобы дать отдых голове и чувствам, которые раньше никогда не подвергались столь обильной и непрерывной череде впечатлений и открытий. Нам хотелось заняться обычными делами, как то – уход за животными или починка одежды, а также – неторопливо и безмятежно обсудить всё пережитое. И тут нас неожиданно удивили братья-погодки Музафар и Ахмед. Они устроили захватывающее представление, во время которого продемонстрировали невероятную быстроту, ловкость и точность телодвижений. Они сходились в головокружительных поединках с множеством оружия, применяя при этом десятки невиданных по изощрённости приёмов. Виртуозно жонглировали обнажёнными шамширами и горящими факелами. Сбивали стрелой летящую стрелу или ловили её голыми руками. Пускались в немыслимые пляски, с поразительной точностью одновременно друг с другом выполняя поражающие воображение фигуры. С удивительной быстротой и искусством орудовали любыми инструментами: от лопаты до швейной иглы. Краской и резцом выводили на пергаменте, камне и кости причудливые орнаменты, воспроизводили во всех подробностях архитектурное великолепие столичных дворцов и невиданные изыски залов Подземелья. Вязали на верёвках и ремнях замысловатые узлы, приспосабливали имеющуюся скудную утварь для самых разнообразных надобностей. Непостижимой скороговоркой произносили запутанные фразы и стихи поэтов, при этом многократно и в широких пределах меняя высоту голоса. Почти неотличимо подражали голосам других людей, в том числе – нашим, а также – животным и птицам. Молниеносно складывали, вычитали, перемножали какие-то головокружительные числа, а также производили с ними множество других мудрёных действий. Словом, их выдумкам в этот день не было конца. Мы были в очередной раз поражены, причём, на этот раз – не чудесам потустороннего мира, в который мы вторглись, а обыкновенным своим друзьям, которых знали много лет. И самым поразительным в этом было то, что до этого дня они не проявляли и двадцатой доли всех этих способностей. Сейчас же создавалось впечатление, что всё их естество, как телесное, так и мыслительное, заработало гораздо быстрее и изощрённее. И объяснение этому могло быть только одно – то, которое недавно высказал Ибрагим. Да тут ещё нежданно-негаданно налетела гроза, вслед за которой пришли известия о пронёсшемся близ деревни смерче и сильном ветре на Ниле, поднявшем огромные волны и наделавшем много неприятностей тамошним морякам. Таким образом, предсказания Саида сбылись в полной мере. На вопрос, каким образом он заранее обо всём этом узнал, он ответил ещё большей загадкой:

– Я видел это, но не глазами, а чем-то позади них. И видел не только это, видел очень далеко, словно поднявшись высоко над землёй. Видел то, что происходит или произойдёт в других, далёких землях, хотя самих этих земель не видел. Я слышал это, но не ушами, а чем-то внутри себя, словно кто-то перебирает внутри меня какие-то струны, и их пение рождало во мне образы того, о чём я тогда сказал. Я думаю, эти образы были отголосками того, что тогда лишь только зарождалось. А чему удивляться, ведь многие чувствуют приближение непогоды, я уж не говорю о животных. Во мне же это чувство вдруг многократно усилилось, думаю, не без участия тех ужасных невидимых червей, что напали на меня в коридоре Звуков.

Выслушав его, я всецело понял стремления людей, веками шедших кровавым путём Обогащения Сущности. Ведь освобождённая Мудрость была действительно великим сокровищем, наделяющим человека поистине невероятными силами и способностями. Понял я и то, что чудеса Подземелья далеко не исчерпывались тем, что мы уже увидели и узнали здесь, и чтобы увидеть их все, скорее всего, не хватит целой жизни.

Проведя несколько дней в лагере под небом и солнцем, мы вновь вернулись под зловещие своды Подземелья, всё так же манившего нас своими ужасными тайнами. Друзья, попросив ненадолго лампу, в надежде, что она откроет им ещё какие-нибудь тайники, расположились в коридоре Звуков. Я же отправился на поиски продолжения настенных повествований. Каково же было моё удивление, когда, едва бросив взгляд на письмена, я увидел текст, написанный на моём родном языке. В первые мгновения я был ошеломлён, недоумевая, как такое возможно. Но, вчитавшись в содержание, обнаружил, что этот текст уже прочитан мною ранее, и только тут обратил внимание, что написан он всё же не арабскими буквами, а всё теми же незнакомыми символами. Однако я, к своему великому изумлению, читал их настолько свободно, что мне и показалось поначалу, будто это – мой родной язык. Некоторое время я продолжал недоумевать, как мне за столь короткое время удалось постичь чужую письменность. Но вскоре она сменилась другой, совершенно на неё непохожей, до которой я тогда ещё не дошёл. Однако и её я читал и понимал с таким же успехом. И тут я догадался, в чём дело. Очевидно, это было одно из тех непостижимых приобретений, предназначенное для меня. Мудрость, поглощённая моей плотью, наделила мой разум способностью проникать в построение чужих наречий и письменных форм, и находить ключ к их пониманию, причём, делать это настолько легко и быстро, что я даже не успевал этого осознать.

«Живой свет спустился из небесных далей, заполнив собой умы и сердца людей, заставив их многократно повторять своё имя. Он принёс слово великого мастера, прошедшего сквозь Бесконечность, чтобы постичь Мудрость Миров и наделить ею тех, кто послужит ему в этом. Он даровал им способности к проникновению в тайны Мироздания и обретению власти над всем, что их окружает. Однако обретение такого дара было грубым посягательством на величие богов, ибо наделяло людей могуществом, подобным божественному, хотя и в несоизмеримо малой степени. Жестокие бедствия и несчастья обрушились тогда на великое государство. Засухи и песчаные бури принесли на себе голод, а пришедшие по его следам кочевые орды завершили опустошение. Много времени и усилий потребовалось, чтобы возродить былое величие. И вновь в сновидениях людей зазвучал голос Мастера, а память извлекла из глубины времён картины благодати, которой окружали себя далёкие предки, посвящённые в Мудрость.

Вожделение величием, богатством и бессмертием вновь взыграло в людских душах вне всякого чувства меры. Однако страх перед ещё свежим в памяти карающим гневом богов крепко сковывал все их порывы. И тогда Мастер шепнул им, что боги неспособны видеть сквозь землю, и скрыть путь к благодати от их взора поможет земная толща. Разумеется, строительство подземного храма не укроется от внимания богов, но они не смогут узнать, кто, а, тем более, по чьей воле и для чего его строит. Нужно лишь молчать об этом, всячески отрицать свою причастность и делать вид, будто вообще ничего не происходит. И тогда боги не будут обращать на это внимания, ведь они, вообще-то, не против какого-либо строительства. А уж когда храм будет готов, они, при надлежащем хранении тайны, никогда не узнают, что там происходит. Слова Мастера звучали столь убедительно, а обещания были столь щедры, что люди, в конце концов, решились дать волю своим стремлениям, и сооружение храма началось…»

Дальнейшее повествование, в основном, повторяло рассказ нашего престарелого проводника. Однако, в противоположность ему, рисовавшему картины мрачной и ужасающей таинственности, оно было пропитано восхищением и благоговением перед мудростью Мастера. Ведь осуществление столь грандиозного замысла было посильно лишь обладающим великими знаниями, приобретёнными за неисчислимые времена и принесёнными из немыслимых далей, знаниями, о которых в нашем мире не было даже самого далёкого понятия. К тому же, это повествование было гораздо подробнее и понятнее, и разъясняло многие неясные моменты из рассказа старика.

Началось всё с того, что со всего государства было собрано множество мастеров-строителей, камнетёсов, ковщиков и литейщиков металла. Из них было отобрано восемьдесят шесть человек, причём отбор этот проводил сам Мастер. Проникая глубоко в их головы во время сна, он вложил в них непревзойдённое мастерство и открыл им великие секреты, неведомые больше никому из людей. Каждый из них в совершенстве овладел искусством того, что надлежало исполнить ему в этой великой работе, приняв свой участок и получив под начало огромное число работников. Укрытые пологом тайны, они начали вгрызаться в подземную твердь, чтобы заставить её служить Мастеру, раздвигая её вечный мрак и изгоняя могильный холод. Медленным шагом двигались они друг за другом под огромной толщей земли по указанному Мастером пути, оставляя позади себя невиданные и неведомые больше никому чудеса божественной мысли. Невероятные приспособления, словно гигантские трубкозубы, не зная твёрдой породы, бурили тоннели и шахты, прокладывали коридоры и выедали огромные залы, не давая передышки вывозящим землю. Идущие следом камнетёсы и строители одевали стены, полы и своды в незыблемый каменный панцирь, способный, благодаря замысловатости формы и соединения плит, противостоять любому натиску, включая самое разрушительное землетрясение и удар тысячи молний. Тщательность их работы поражала и восхищала, ибо на огромных расстояниях они не оставляли даже малейших перепадов и уклонов поверхности, если это не было нужно, а стыки между плитами были едва заметны и неощутимы на ощупь. При этом они оставляли в камне множество каналов, углублений и отверстий, над которыми колдовали механики и мастера, названия которых никто не знал, ибо их работа была таинственной и непостижимой. Идущие после них строители наглухо замуровывали всё это, не оставляя и следа. Самые искусные камнетёсы и камнерезы, кузнецы и литейщики, шлифовальщики и золотых дел мастера под началом механиков выделывали из камня и металла невиданные и непонятные изделия, соединяя их затем в немыслимые конструкции и водворяя в нарочно заготовленные места. Эти конструкции, приводимые в действие силой одного человека, могли выполнять работу, непосильную для множества людей, и предназначены были для нужд Подземелья и служения великим целям Мастера. Но не только они были предназначены для служения этим целям. Они были лишь частью удивительной гармонии, создаваемой вместе с разрастанием гигантской паутины коридоров, галерей и залов. Здесь было всё необходимое, и люди, так или иначе связанные с исполнением воли Мастера, могли жить здесь сколько угодно без какого-либо неудобства, ни в чём не нуждаясь и ни на что не жалуясь. Заключённая в стенах и сводах, да и в самом устройстве коридоров и помещений мудрость Мастера, воплощённая в мастерстве создателей, давала им свежий воздух и свет, тепло и прохладу, бодрость и душевный покой, поила целебной водой и сохраняла от порчи съестные запасы, поглощала нечистоты и изгоняла недуги. Они могли говорить друг с другом, находясь в разных уголках священного города, видеть и слышать, что происходит на поверхности, обозревая далеко вокруг. Им не нужно было тревожиться за свою безопасность, ибо их охраняли надёжные запоры, множество хитроумных сигнальных приспособлений и изощрённых ловушек. Они не испытывали здесь гнетущей праздности досуга, ибо царящая под этими сводами мрачная торжественность будоражила мысль и пробуждала стремление к творчеству. Но главное, у проведших здесь некоторое время угасало стремление вернуться на поверхность и появлялось желание остаться здесь навсегда. Ибо грандиозное сооружение, несмотря на внешнюю мрачность, обладало необъяснимым обаянием, проникающим глубоко в сознание и рождающим сладостное благоговение и безграничное упоение прикосновением к этому великому чуду. И, конечно же, служение создавшему всё это Великому Разуму становилось вожделенной наградой, венцом мечтаний, смыслом всей жизни.

Однако не эти чудеса, даже взятые вместе, были тем, ради чего было начато и закончено это грандиозное строительство. Не ради этого были пролиты реки пота и ручьи крови множества строителей, почти все из которых отдали ему свои жизни. Главным назначением Священного Подземелья было накопление Мудрости, принесённой сюда звёздными волнами из непостижимых разумом далей, от истока всех Миров. Мудрости, воплощённой во всём сущем и нарастающей от простых вещей к сложным, от пыли к носителям Разума, которые отражают в себе весь её путь от самого Начала. Именно здесь посредством особых ритуалов жертвоприношения предстояло извлекать её из тех, в ком она была заключена, чтобы живое пламя Ньярлаат-Тот могло собрать её для Мастера. Именно для этого, когда строительство ещё шло полным ходом, мастера, наделённые какими-то таинственными знаниями, на многие месяцы спускались в глубокие шахты, в недрах которых призрачно мерцал неземной свет. Они приносили оттуда невиданные предметы, среди которых особенно много было удивительных кристаллов самых разнообразных форм и размеров. Гамма же их цветов поражала воображение, ибо в ней не было ничего из привычных для глаза сочетаний. Это были отдалённые подобия голубого и зелёного с примесью необъяснимого металлического блеска, непроглядно чёрные или похожие на застывший дым, явственно клубящийся в лучах света. Но самыми поразительными и, судя по всему, самыми ценными были совершенно невидимые, определить которые можно было только на ощупь. Эти кристаллы все были идеальной кубической формы и одинаковых размеров, длиной в пол-локтя. Кроме того, из недр в изобилии поставлялись мелкие алмазы, из которых затейливыми способами получали мельчайшую крошку и тончайшую пыль. Крупные же осколки оружейники впекали в металл, изготовляя пилы, которые резали твёрдые кристаллы, словно мягкое дерево. Используя сложные приспособления, собранные механиками, гранильщики нарезали из кристаллов пластины различных форм и размеров, а затем шлифовали и полировали их до идеальной гладкости. Они подгоняли их одну к другой так плотно, что между ними не оставалось ни мельчайшей капли нарочно налитой окрашенной воды, а таинственные мастера собирали их в стопки и пачки, в которых они без всякого клея намертво слипались между собой. Мастера уносили их в коридоры, залы и казематы, помещая в заготовленные места, чтобы они затем творили чудеса. По ним, не меняясь, или меняясь так, как нужно, на огромные расстояния текли свет и звук, тепло и холод. С их помощью можно было видеть и слышать, отправлять и принимать сигналы и послания, посылать сжатые в пучок неведомые силы, способные благотворно или пагубно действовать на людей. Но главное, из этих пластин составлялась основа ритуальных зеркал и колонн. Каждое сочетание включало сотни больших и малых частей разной формы, порядок сложения которых воедино небольшими частями, шаг за шагом, Мастер диктовал избранным, являясь им во сне в течение многих ночей. В этих невообразимых сочетаниях материала, порядка, размеров и формы при прикосновении к ним рождались какие-то немыслимые силы, различные в зависимости от места и силы прикосновения. Они могли быть безвредными, но при ударе определённой мощи обретали своё единственное предназначение: разрушать живую плоть. Но вовсе не разрушение плоти было целью Мастера. Колоссальный труд его мысли был направлен на извлечение заключенной в ней Мудрости. Невидимые прочные узы крепко держали её в самых глубинах, самых началах Живого, и разорвать их была способна лишь неописуемая и невыносимая, разрушающая и убивающая боль. Именно убивающая боль в наивысший момент своего нарастания, превращая живую плоть в мёртвую, освобождала Мудрость, превращая её в многоликий Свет, которым она и была изначально, едва зародившись, когда в просторах Бесконечности не было ещё ни живой плоти, ни мёртвого материала. Вызвать же такую боль быстро, подобно вспышке молнии, в телах многочисленных жертв, когда на счету – каждое мгновение, возможно было лишь быстрым и глубоким разрушением плоти одновременно во всём теле. Причём, разрушение это не должно было послужить причиной смерти, по крайней мере, до тех пор, пока боль не освободит всю Мудрость до последней капли, ибо неизвлечённая, она безвозвратно пропадает, превращаясь в прах вместе с останками тела. Именно на это и был направлен поиск сочетаний материала, формы и размеров фрагментов, составляющих колонны и зеркала. Причём, они должны были исполнять своё предназначение при ударе любым предметом по любому месту. Разумеется, характер разрушений плоти при этом не мог быть одинаковым, но конечная цель должна была быть достигнута в любом случае. И ещё одно непременное условие нужно было соблюсти Мастеру: при всеобщем глубоком разрушении всех частей тела жертвы необходимо было до последнего мгновения сохранить невредимыми и живыми пути, которыми по нему растекается боль: белые жилы. Необходимо было до последнего мгновения сохранить их все, до мельчайшей веточки, чтобы боль могла проникнуть всюду, чтобы ни один, даже самый малый и укромный, уголок тела не остался незаполненным ею. Словом, разрушение никак не должно было коснуться белых жил. А добиться всего этого в абсолютной точности можно было лишь одним способом: подобрать из бесчисленного множества вариантов одно – наилучшее, единственно правильное сочетание составляющих элементов. И Великий Разум сделал это, он сделал невозможное! Он сделал то, для чего человеческому разуму потребовались бы века и века. Он наилучшим образом исполнил всё, необходимое для достижения своих целей. Колонны запели ужасающим многоголосьем, словно тетива дьявольских луков, посылая тучи пронзающих стрел, с болью вырывающих из плоти её сущность. Зеркала, словно чудовищные барабаны, изрыгали сокрушительные удары, которые, многократно усилившись этими удивительными стенами, размозжали и перемалывали всё живое. Грозные войска, обученные и вооружённые Мастером, двинулись во все концы за живой добычей, облагая побеждённых живой данью. Справедливые законы не давали пощады ослушникам и преступникам. Живые тела стали предметом алчной охоты любыми возможными способами, ибо обращались под землёй в небесное золото. Мудрость потекла безбрежной рекой, и нескончаемые потоки жертв были ничтожным Ничем перед этим великим сокровищем, тем, о чём не стоило даже задумываться. Люди убедились в том, что любые блага, о которых можно было лишь грезить, достижимы. Они узнали о том, что бессмертие не только существует, но что оно доступно, и доступно не только для богов, но и для них. Они узнали, что не только боги, но и они, обладая Мудростью, могут повелевать окружающим миром и изменять его по своему усмотрению. А самое главное – что путь к овладению этой Мудростью лежал прямо у их ног. Разве стоило ради всего этого задумываться над какими-то жертвами?! И потоки жертв текли, превращаясь в безбрежную реку Мудрости…

Но не только воины-победители и стража, не только пираты и торговцы невольниками доставляли руду для выплавки небесного золота, и не только люди были этой рудой. Тёмными ночами из безжизненной пустыни, с безлюдных побережий и из неведомых, ещё более гиблых земель, время от времени, тянулись вереницы тяжёлых повозок, гружённых непонятным и пугающим грузом. Иногда это были огромные вязанки стволов странных деревьев, связанные цепями, прикованными к глубоко вбитым в их тела кольям. Кора на этих стволах находилась в постоянном движении: то растягиваясь и становясь совершенно гладкой, то – сморщиваясь глубокими складками и буграми. Сами же стволы явственно, хотя и очень медленно, изгибались и распрямлялись на глазах. В особых залах Подземелья избранные жрецы, посвящённые в Тайное, укладывали эти деревья в рядами в мелкие бассейны, предварительно срезав с них вдоль всего ствола несколько полосок коры. Затем бассейны заполняли водой и сыпали в них порошки, приготовленные мастерами, отчего вода приобретала различные грязные цвета. Несколько недель стволы вымачивали в ней, затем выносили на поверхность, а после полугода лежания под жарким солнцем они становились пригодными для топки.

Иногда на повозках стояли металлические клетки, казалось, отлитые целиком, битком набитые слабо копошащимися, причудливыми и ни на кого не похожими скелетами. Понять, как они выглядят, было совершенно невозможно, так как они были буквально переплетены между собой и продавлены друг в друга. Эти клетки просто ставили на бронзовый короб, внутри которого разводили костёр из камней, которые горели без пламени, давая сильный жар. Спустя несколько дней, из клеток выколачивали прах, сваливая его в бездонные ямы, а сами клетки снова куда-то увозили.

Бывало, ночные караваны привозили множество судорожно шевелящихся предметов, похожих на куски многократно разрубленных гигантских червей длиной и шириной в человеческое тело, покрытых грубой, отвратительного вида, кожей, с сочащимися слизью срезами. Протыкая особыми крючьями, их закрепляли в многочисленных ячейках по краю огромного каменного колеса, установленного горизонтально в одном из помещений Подземелья, которое затем, с помощью замысловатого механизма, раскручивалось до невероятной быстроты. Жестокая сила, которая рождается во всём, что бежит по кругу, начинала высасывать из них жидкость, которая, струясь по желобам, разбрызгивалась вокруг, стекая затем через отверстия в полу куда-то вглубь. Через несколько дней останки, превратившиеся в совершенно высохшие обрывки, заменялись свежими, ещё живыми, обрубками, которые были сложены тут же.

Довольно часто на повозках привозили целые груды круглых и яйцевидных предметов, похожих на камни, размерами от человеческой головы до головы буйвола. Эти камни светились в темноте, обычно – тускло, временами же – ярко вспыхивая. Причём, свет мог гулять по их поверхности всевозможными пятнами и переливами. Их также складывали в ванны и заливали водой, в которую мастера заранее сыпали различные порошки и вливали разноцветные жидкости. Некоторое время они лежали в ней, испуская едва заметный дым, пока не превращались в удивительные образования, сохранившие изначальную форму, но представляющие собой тонкую ажурную крупную сетку с правильными квадратными ячейками, не только покрывающими поверхность, но и заполняющими всю толщу, располагаясь в безукоризненном порядке. Они поражали своим изяществом и совершенством, и многие из окружения правителей разбирали их для украшения своих домов. Однако сохранялись эти прекрасные таинственные предметы весьма недолго, постепенно рассыпаясь, не говоря уже об их изначальной хрупкости.

Иногда повозки были нагружены кожаными или холщёвыми мешками, в которых что-то шевелилось и издавало разнообразные звуки. Мешки бывали как небольшими, в рост человека, так и огромными, которых на повозке умещалось не больше двух-трёх. Бывали также сундуки и ящики, из которых доносилась неясная возня. Их, не открывая, растаскивали по камерам и казематам, особо не церемонясь с их содержимым: грубо сбрасывали с повозок на каменный пол, безжалостно перекатывали, толкали и пинали, то и дело, садились на них передохнуть, а затем, резко дёргая, волокли дальше, чувствительно задевая за углы на поворотах и лихо переваливая через пороги и ступени. В конце концов, все они исчезали в мрачных комнатах, и никто из непосвящённых не знал, что происходит за плотно закрытыми каменными дверями. Никто не знал, что или кого скрывали в себе эти мешки и ящики, и что стало с их пленниками в конце концов.

Два или три раза за всю историю Подземелья ночные караваны доставили совсем уж невиданный груз. На мягкой подстилке из пальмового войлока, покрытого хорошо выделанной кожей, искусно привязанные к повозкам ремнями для полной неподвижности и прикрытые сверху рогожей, лежали странные сосуды. Они были правильной удлинённо-кубической формы, длиной почти в рост человека и два локтя в поперечнике. Сделаны они были из совершенно загадочного материала, очень похожего на безупречно прозрачный кварц, однако составляющие сосуд пластины были столь огромны, что представить себе такой кристалл было просто невозможно. К тому же, стыки пластин были абсолютно неразличимы, и создавалось впечатление, что весь наглухо закрытый сосуд – одно целое. Но самым невероятным, конечно, было то, что находилось внутри. На первый взгляд это была обыкновенная вода, немного желтоватая и слегка мутноватая в свете факелов, которая заполняла больше половины сосуда, двигаясь внутри него в такт движениям повозки. Но, после нескольких мгновений, глядевшие на неё начинали осознавать, что она ведёт себя… как живое существо! Люди начинали видеть заключённого в сосуд прозрачного человека, беспокойно ворочающегося с боку на бок и лихорадочно ощупывающего стенки многочисленными руками в надежде отыскать путь к свободе. Все движения этого странного непонятно чего выглядели совершенно осознанными и упорядоченными, и явно были движимы стремлением выбраться наружу. Эти движения были столь отчётливыми и несвойственными обычной воде, что ни у кого не оставалось ни малейших сомнений в истинности возникающих образов. Кроме того, эта «вода», то и дело, совсем по-человечески приникала к стенкам, и создавалось яркое впечатление, что она вглядывается в окружающее пространство. В такие моменты воображение людей невольно и неумолимо рисовало в этом месте глаза, полные мольбы и надежды, пристально впивающиеся в обступивших повозки зевак. Это зрелище, поистине самое необычайное из всех, которые доводилось видеть людям в Подземелье, все эти два или три раза глубоко поражало их, проникая в самые недра их душ. В отличие от множества других, оно всякий раз заставляло их мучительно задумываться о том, что же происходило затем в потайных комнатах, за глухими дверями которых, словно в склепах, исчезали таинственные сосуды с заключёнными в них, казалось, заживо заточёнными в саркофаги, невиданными жертвами. Кто-то из Посвящённых однажды, не устояв перед настойчивыми расспросами, поведал, что сосуд был поставлен стоймя в арку из чёрного искрящегося камня, поднятого когда-то из бездны, в которой обитает Ньярлаат-Тот. Причём, камнетёсы, занимавшиеся её изготовлением, умерли вскоре после окончания работы. При этом вода в сосуде вдруг стала двигаться совсем уж неистово, казалось даже, стала «колотить кулаками в стенки», как если бы этот сосуд с человеком внутри поставили на огонь. Это продолжалось много дней, затем она, понемногу успокаиваясь, стала уменьшаться, пока не исчезла, оставив сосуд совершенно пустым. То же, очевидно, произошло с более чем двумя десятками других сосудов, привезённых тогда. В комнатах, где всё это происходило, не было обнаружено никаких изменений или следов, но священный зал Мастера тогда наполнился особенно густым и искрящимся незримым светом, таким, каким он не бывал ещё ни при одном жертвоприношении.

Люди с ужасом взирали на эти зловещие караваны, не в силах объяснить увиденное. Ведь где-то в глубине своего сознания они, вопреки своей воле и доводам разума, в каждом из лежащих на повозках таинственных предметов видели, а скорее – чувствовали… человека! Однажды, при виде лежащих на повозках рядами предметов, похожих на деревянные бочки, с торчащими обрубками каких-то отростков, жестоко пробитых кольями и скованных цепями, осенённый Мудростью фараон не выдержал и обратился к Посвящённому с вопросом:

– Они – Мы?

– В своих мирах они – те, кто мы – в нашем, – ответил Посвящённый.

– Неужели такое возможно? – поражённо пролепетал фараон.

– Границы того, что называют Жизнью и Разумом, намного шире, чем мы можем себе представить. Так же, как и границы того, что называют Болью, – со вздохом усмехнулся Посвящённый. – Это под силу лишь Мастеру. А нам оно и ни к чему, не наше это дело.

Фараон внял разумному совету и больше ничего не спросил. Похоже, он сразу забыл об этом разговоре, о своих догадках и порождённых ими волнениях. Ведь он черпал мудрость не для проникновения в тайны неведомого и не для восхищения могуществом Мастера. Он стремился к вершинам величия и не уступил бы его даже самому Мастеру и даже, взойдя на жертвенный алтарь, – ведь он был фараоном! И ему не престало думать о таких пустяках, тем более – с волнением: пускай они, даже если они и вправду существуют, живут и умирают, как им доведётся. Ему нет до них дела, у него – совсем другие заботы и цели.

Но были и другие, кто слышал этот разговор. И им куда как было дело до сказанного. Ведь, едва узнав о том, что, кроме нашего, существуют и ещё какие-то другие миры, они тут же столкнулись с ними лицом к лицу, да не только с ними, а с их обитателями, да ещё – с равными себе! Да ещё – увидели воочию то, что невозможно представить и во что невозможно поверить. Как можно поверить в то, что все эти круглые камни, искрящийся песок и огромные сгустки смолы могут нести в себе жизнь, подобную нашей?! А как представить себе, что эти кривые стволы деревьев, огромные витые раковины или неугасающий огонь внутри прозрачного сосуда – в сути своей подобны человеку?! Поистине велик был Мастер, открывший им эти тайны, куда более важные для них, нежели величие и бессмертие. И не случайно, ещё за многие времена до этого разговора, посреди священной Бездны, словно само собой, выросло божественное изваяние, содрогающее своим величием и зовущее в безбрежный полёт к тем самым призрачным мирам. И не случайно, спустя времена после него, в мало посещаемой галерее появились письмена, написанные незримым огнём и стремлением обретших Мудрость обессмертить её. Едва родившись, они были прокляты теми, кто считал мудрость лишь своим достоянием и видел в них угрозу своему величию. Но незримый огонь, порождённый Мудростью и несущий её сквозь времена, войдя глубоко в камень, оказался неподвластен проклятию и неуязвим для разрушения. Невзирая на гонения, проклятия и казни, повествования Устремлённых множились и полнились на стенах галереи, дабы упоминания о чудесах всего света, имевших одно происхождение, были собраны воедино, а мудрость, принесённая Мастером, не канула в лету. Чтобы ничто не было забыто и когда-нибудь стало достоянием таких же Устремлённых.

Это был конец повествований на стенах кольцевой галереи. Через небольшой промежуток начинался рассказ о том, как в небе над горами и лесами появился огненный хаос Ньярлаат-Тот и, заставив людей вожделенно повторять его имя, поработил их души и разум. Это было, пропущенное мной, начало грандиозного откровения Устремлённых, начало неизвестных, пожалуй, почти никому из ныне живущих, таинственных страниц истории нашего мира. Написанное здесь было столь невероятным, что разум просто отказывался принимать его и верить в него. И я, конечно, ни за что не поверил бы тому, о чём поведали мне эти письмена, не будь они написаны здесь, в этом жутком вместилище тайн, в котором я находился наяву и при свидетелях, по соседству с множеством невообразимых чудес, которые я видел воочию и к которым мог прикоснуться руками.

Мучительным сожалением встретил я окончание повествований, ибо уже привык к тому, что каждый день стены рассказывали мне о чём-нибудь невероятном и захватывающем. Друзья вызвались переписать письмена, для чего в деревне были скуплены все папирусы и чернила. Ахмед же попросил нашего проводника слово в слово повторить свой рассказ о Подземелье, также тщательно записав его. А я всё это время бродил по следам своих товарищей в тайных коридорах Про́клятого города, поглощая глазами найденные ими чудеса. Я воочию увидел всё, о чём уже слышал от них, всякий раз переполняясь восторгом, а зачастую, и ужасом. Особое же волнение я испытывал при виде останков тех невероятных существ, невольно вспоминая повествование о зловещих ночных караванах и бросающих в дрожь словах Посвящённого. Глядя на непонятно как висящее над бездной нечто, похожее на раздавленную и скомканную кишку, увенчанную почти человеческим лицом, перекошенным от боли, я был глубоко поражён мыслью о той безграничности, в которой вдруг предстала передо мной такая привычная для нас Жизнь. О том, как далеко она должна простираться и какими силами обладать, чтобы быть способной принимать такие, совершенно немыслимые для нас, формы. Ведь некоторых, а, может быть, и многих из них мы просто не отнесли бы к живым, настолько они были на них непохожи. И сама жизнь их, наверняка, столь непохожа на нашу, что мы, столкнувшись с ней, едва ли распознали бы её. И сколь многочисленными и разнообразными по устройству должны быть миры, дающие им приют. И как далеки они должны быть от нас, если мы о них и слыхом не слыхали.

И ещё одна мысль вдруг пришла мне в голову. Похоже, назначение Подземелья не исчерпывалось жертвоприношениями, освобождением и сбором Мудрости. Из повествования о ночных караванах становилось ясно, что здесь происходил поиск способов извлечения Мудрости из обитателей иных миров, для которых способы, применяемые к людям, не подходили в силу больших отличий в устройстве и жизненных проявлениях. Ведь все те невообразимые существа доставлялись сюда весьма скудным числом, от которого едва ли можно было получить достаточное количество Сущности. Очевидно, из-за большой удалённости их миров, доставлять их сюда в достаточном количестве не представлялось возможным. Подземелье же, с обилием своих чудес, без сомнений, обладало для поиска этих способов всеми необходимыми средствами, а, скорее всего, было изначально приспособлено для этого. И воины фараонов, или Шог-Готты, или какие-либо другие служители Мастера, неведомыми путями проникая в эти миры, похищали тех, кого могли переправить без особых трудностей. Здесь же в работу над ними вступали Посвящённые, чтобы Мастер мог затем вторгнуться в другие обречённые миры, будучи во всеоружии.

Убедившись ещё раз, что я прошёл полный круг, и на стенах галереи не осталось ничего, мною незамеченного, я, с чувством тоскливого сожаления, покинул её. И мне никак не верилось в то, что завтра я уже не приду сюда, и загадочные письмена не поведают мне об очередном чуде. Эта мысль была поистине горькой, ведь я, на удивление, разохотился, желая ещё и ещё. Приходилось утешать себя тем, что, во-первых, я узнал столько, что хватит на такую большую книгу, с которой не сравнится ни одна из библиотеки халифа, а во-вторых, впереди у меня ещё много открытий. Ведь я ни за что не остановлюсь на этом путешествии, и друзья, как один, горячо меня в этом поддержали.

Не желая сердцем смириться с тем, что здесь чудеса для нас закончились, мы ещё долго бродили по лабиринтам Про́клятого города, даже понимая, что уже ничего не найдём. Мы побывали даже в подземном ходе с риском натолкнуться на затаившиеся там остатки Тёмного воинства. Однако не нашли никого, как и чего-либо интересного, кроме, разве что, механизма движения лестницы. Сам он, правда, находился где-то в недрах стены Бездны, а приводился в действие большим горизонтальным колесом, ось которого уходила в пол. Несколько человек должны были толкать его по кругу за выступающие ручки. Много раз, собравшись кружком в коридоре Звуков или в нашем лагере, мы с надеждой зажигали лампу. Однако, среди множества захватывающих и жутковатых видений, неизменно являвшихся нам, больше не было ни одного, в котором бы угадались знакомые своды и лабиринты. Лампа больше не открыла нам ни одного тайного пути к загадочным чудесам этого удивительного мира. Создавалось впечатление, что она уже указала нам всё, что надлежало нам узнать о самом Подземелье и обо всём, что было с ним связано. Да и чего нам было ещё желать: за эти полтора месяца мы увидели и узнали удивительного больше, чем, не попади сюда, могли узнать за всю жизнь. Я же, как и предсказал тогда древний магрибский жрец, получил ответы на все вопросы, которые тогда хотел задать ему, и на многие из тех, которые появились у меня впоследствии. Так что, желать чего-то большего – было бы уже грехом жадности.

Заключив, что так дело и обстоит, мы решили завершить наши поиски и подумать о возвращении домой. Этим известием мы очень обрадовали крестьян, которые, после произошедших событий и рассказов о чудесах Подземелья, всерьёз беспокоились за нас и опасались, как бы мы не разбудили там ещё какие-нибудь злые силы. Мы забрали из кладовой в зале Божества обещанные мне сокровища, нисколько не сомневаясь в том, что вполне заслужили их. В знак благодарности за гостеприимство и заботу для каждой из четырёх окрестных деревень мы отмерили по небольшому хурджуну золота и по несколько драгоценных безделушек, уверив оторопевших крестьян в том, что всё это заработано нами абсолютно честно, и с них его никто не взыщет. Не забыли мы и о нашем престарелом проводнике, купив для него хижину и клочок земли в деревне, и поручив его заботам жителей.

Проведя несколько дней среди новых друзей, мы, наконец, собрались в обратный путь. Крестьяне провожали нас, сколь могли, пышно и торжественно, как героев, с горячими словами благодарности за спасение от жестокого врага и ужасной участи. Мы же ещё раз напутствовали их быть начеку и, если понадобится, всегда приходить друг другу на помощь.

Дорога домой показалась нам ещё короче, чем путь в Мемфис. Ибо мыслей, которые рвались вылиться наружу после его посещения, беспрерывно рождалось в наших головах гораздо больше, чем за многие предыдущие годы. За непрерывными возбуждёнными беседами, разгонявшими даже сон, время летело совершенно незаметно. Друзья мои были глубоко поражены всем тем, что они увидели и узнали здесь, ведь они, неожиданно даже для меня, окунулись в это поистине безбрежное и бездонное море Неведомого и Непостижимого, будучи совершенно к этому неподготовлены. Само собой разумеется, под их дружным напором мне пришлось во всех подробностях поведать им обо всех своих приключениях, связанных с теми, кто приходит и уходит. И, конечно же, мне пришлось поклясться, что я не сделаю на этом пути больше ни шага без их участия. По правде говоря, я предполагал это с самого начала и, признаться, сам желал этого. Ибо я давно понял, как прав был Почтенный Дервиш, говоря о том, что стремление делиться мудростью –естественное душевное стремление её обладателей. И я был, пожалуй, в первый раз в жизни, истинно счастлив, ибо осознавал, что найденной здесь крупицей Мудрости отныне обладаю не только я. И ещё я был счастлив тем, что обрёл единомышленников, готовых идти со мной бок о бок сквозь горечь и радость, деля поражения и победы, черпая из общего котла тяготы и лишения, и складывая в него находки и успехи.

Когда они слушали мои рассказы, в их глазах читалось, что они переживали услышанное так, будто прошли и испытали всё это вместе со мной. Поэтому неудивительно, что наши мысли, которыми мы теперь неустанно и наперебой делились друг с другом, были почти одинаковыми. То, что мы узнали в этом путешествии, по своей широте и глубине многократно превосходило всё, что открылось мне во всех предыдущих. Сейчас мы, в самом деле, обрели Мудрость. Однако она заключалась не в тех удивительных способностях, которые получил каждый из нас, и не в найденных нами здесь тайных страницах истории нашего мира. Перед нами вдруг исчезли границы нашего бытия, в которых мы жили до сих пор, не замечая и не осознавая их. Мы увидели воочию, что и само Бытие, и бурлящая в нём Жизнь не имеют границ в своих ликах и проявлениях. А это, в свою очередь, означало, что просторы, их вмещающие, так же безграничны, и понятие «бесконечность» предстало нам теперь совершенно в новом облике. Это открытие невозможно было объять разумом, оно было просто выше его. Но то, что открылось нам в леденящих лабиринтах и посланиях Устремлённых, делало невероятное очевидным и, без особых усилий, благодаря одной лишь логике, позволяло его понять. Это была мудрость другого порядка, необъяснимо расширяющая границы разума и пробуждающая в нём какие-то новые, не поддающиеся пока осмыслению, способности к познанию.

Другим потрясающим открытием было осознание безграничности вершин, которых способен достичь разум, неутомимый на пути познания и постижения Мудрости. Ведь мы увидели здесь поистине его господство над бесчисленными мирами, ликами и течениями Бытия, бесконечностью простора и вечностью времён. Разумеется, обрести его под силу лишь разуму великому, прошедшему через неисчерпаемые бездны того и другого, и впитавшего их бездонную мудрость. Но ведь и этот Великий Разум тоже когда-то и с чего-то начинал свой бесконечный путь! И вполне можно было себе представить, каких трудов это ему стоило. И, бесспорно, он всецело заслуживал самого низкого преклонения. Однако, по моему глубокому убеждению, даже самые высокие цели и невероятные обретения не могли оправдать те неслыханно ужасные и жестокие средства, которые использовал Великий Ктулху для их достижения. Их, на мой взгляд, не могли оправдать даже, возможно, в корне отличающиеся от наших, понятия о человечности. Когда-то я допустил такую мысль, но сейчас, после всего, увиденного и прочитанного здесь, словно почувствовав страдания всех принесённых жертв, осознал и утвердился во мнении, что эти понятия должны быть гораздо шире и простираться над всем живым, какие бы причудливые и несуразные формы оно не принимало. И, разумеется, сам я ни за какие блага и способности не согласился бы избрать этот бесчеловечный путь «обогащения сущности», ни за что не встал бы под знамёна Мастера. Ведь я испытывал жестокие угрызения совести даже после того, как, не имея другой возможности спасти от жестокой гибели невинных и беззащитных людей, невольно оказался в роли жреца Подземелья. Я испытывал мучительную душевную боль оттого, что обрёк на такую страшную смерть людей, кем бы они ни были, и что бы ни было их целью. Я страдал и терзался, даже несмотря на многочисленные оправдания, которые не надо было даже искать – они были совершенно очевидны. Просто само моё существо не в состоянии было признать, а тем более, оправдать жестокость. И я ни за что не пошёл бы на это, если бы имел хоть каплю уверенности в том, что мы сможем одержать победу над Тёмным воинством в открытом бою лишь с одними мечами в руках, которыми можно разить, не подвергая излишним мучениям.

Я предложил друзьям по возвращении поселиться в Дамаске рядом со мной, на что они откликнулись с большим воодушевлением. Удобных домов прямо по соседству там было немало, средств же на покупку у нас теперь было предостаточно. Это давало бы нам возможность беспрепятственно встречаться для бесед и, самое главное, сообща готовиться к следующему путешествию. В том, что оно состоится, никто из нас не сомневался, прежде всего, потому, что мы все страстно желали этого. Кроме того, вся череда событий и совершённых нами открытий явно говорила о том, что Аллах благословляет нас на поиски Мудрости и покровительствует нам в них. У нас имелось достаточно указаний путей дальнейших поисков, а это путешествие открыло нам столько, что мы нимало не сомневались во всех последующих. Ибо те, кто мне эти пути указал, всецело заслуживали доверия. И это рождало в нас твёрдую убеждённость в том, что следующее путешествие откроет нам ещё больше удивительных тайн тех, кто приходит и уходит, а может быть, и подарит удачу встретиться с ними или, хотя бы, увидеть их.