Небольшое развлечение

Часть 1

Сергей открыл глаза ровно в тот момент, когда солнечный луч, пробившись сквозь неплотно задёрнутую штору, совершил финальный рывок по диагонали стены и остановился аккурат на его левом веке. Он лежал на боку, подтянув колени к животу, и его тёмно-синяя пижама с принтом акул, которые почему-то были в смокингах, собралась гармошкой на пояснице — так, что резинка штанов впечаталась в кожу с двух сторон.

Парень потянулся, хрустнул шеей (позвонки издали сухой звук, похожий на треск разрываемой упаковки чипсов), и в этот момент почувствовал, что его правую руку затекло до состояния деревянной биты — он всю ночь спал на ней, подложив под подушку. В голове медленно, как патока из перевёрнутой банки, начинала пульсировать мысль: «Сегодня точно что-нибудь сделаю». Но эта мысль была настолько же привычной, насколько и лживой, потому что ровно та же самая формулировка посещала его вчера, позавчера и, если быть честным перед самим собой, каждый день последних двух недель летних каникул.

Сергей перевернулся на спину и уставился в потолок, где трещина в штукатурке затейливо изгибалась, напоминая карту неизвестной реки. Ему было двадцать два года, он только что сдал последнюю сессию на четвёртом курсе, и до осени у него не было ровным счётом никаких обязательств — ни работы, ни практики, ни даже обещания выгулять чью-то собаку. Квартира, однокомнатная, съёмная, встретила его тишиной холодильника, который гудел на частоте, похожей на басовую струну контрабаса, и запахом пересохшего воздуха.

Он сел на кровати, свесил ноги, и ступни тут же встретились с прохладой ламината — одна пятка при этом наступила на маленький кусочек Lego, который валялся здесь ещё со времён, когда его младший племянник приходил в гости месяц назад. Боль была резкой, короткой и настолько неожиданной, что Сергей издал звук, средний между всхлипом и смешком, после чего несколько секунд растирал ушибленную стопу, бормоча: «Ну когда ты уже научишься смотреть под ноги».

Одежда, в которой он планировал провести сегодняшний день, висела на спинке стула — это были свободные серые худи с капюшоном, слишком длинные для его роста домашние штаны из мягкого флиса и пара носков разного цвета: один тёмно-зелёный, второй чёрный, потому что второй зелёный бесследно исчез в недрах стиральной машины неделю назад. Сергей надел всё это не глядя, машинально заправил футболку под резинку штанов и тут же вытащил обратно — в таком положении было просто удобнее, но эстетический голос внутри него (тихий и обычно подавляемый) запротестовал.

Он прошёл на кухню, каждый шаг сопровождался лёгким шарканьем — носки скользили по ламинату, и Сергей специально не поднимал ноги, потому что это звучание, похожее на шелест переворачиваемых газетных страниц, создавало иллюзию, что в квартире не он один. На подоконнике стояли три одинаковых кружки — все немытые, в каждой засохли чайные разводы на дне, напоминающие карты материков на глобусе, который он не видел со школы. Он выбрал ту, где осадок был меньше, сполоснул её под краном, при этом струя воды ударила в пластиковый фильтр и часть брызг попала на футболку — на живот, сразу под пупок, где ткань потемнела, прилипла к коже, и Сергей почувствовал холод, который заставил его рефлекторно втянуть живот.

«Нужно что-то делать», — сказал он вслух, и голос прозвучал глухо, с хрипотцой, потому что связки ещё спали. — «Нужно что-то делать».

В ответ холодильник щёлкнул и перестал гудеть — на секунду воцарилась полная тишина, такая отчётливая, что Сергей услышал собственное сердцебиение. Потом холодильник снова включился, и он выдохнул с облегчением, хотя облегчаться, строго говоря, было не от чего.

Заваривая чай (пакет в кружку, кипяток из чайника, никаких ритуалов — просто процесс), он достал телефон, который всё это время лежал в кармане штанов экраном наружу, и разблокировал его. Уведомлений не было. Вообще. Ни в телеграме, ни в ватсапе, ни в инстаграме (который он принципиально называл так, как привык), ни даже в спаме. Тишина в цифровом мире была даже более плотной, чем в физическом, потому что она несла в себе явный, читаемый смысл: ты никому не нужен прямо сейчас, и все твои контакты заняты своей жизнью, в которой для тебя нет места.

Он сделал глоток, обжёг язык (отвлёкся на телефон и не подул), зашипел, поставил кружку на стол и, чтобы заглушить первую волну самосожаления, открыл ютуб и ткнул в первое попавшееся видео — парень с неестественно бодрым голосом рассказывал, как заработать миллион на перепродаже китайских игрушек. Сергей смотрел ровно сорок пять секунд, после чего в его голове сформировалась чёткая мысль: «Это говно». Он закрыл видео, открыл другое — котик пытался залезть в коробку, коробка переворачивалась, котик падал, зрители смеялись. Он посмотрел три повтора, выдавил улыбку, но лицо при этом оставалось расслабленным, потому что улыбка была фальшивой даже для самого себя.

Телефон он положил на стол экраном вниз — жест, символизирующий, что он берёт паузу, хотя внутри себя Сергей прекрасно понимал, что пауза закончится ровно через минуту, когда он проверит, не засветилось ли какое-нибудь уведомление.

И действительно, через шестьдесят три секунды он перевернул телефон, но экран оставался девственно чистым.

«Ладно, — сказал он в пространство, и в этот раз голос звучал твёрже. — Ладно. Я развлеку себя сам. Я взрослый человек. Я справлюсь».

Он встал, подошёл к окну и, раздвинув шторы с таким усилием, будто они были сделаны из свинца, уставился во двор. Там, внизу, женщина в розовом халате выгуливала таксу на поводке, который то натягивался, то провисал в зависимости от того, какую вонючую кучку собака собиралась обнюхать. Два мальчика лет десяти гоняли мяч, и мяч периодически улетал в кусты, после чего один из мальчиков неизменно орал: «Ааа, блин, опять ты!» — а второй оправдывался, разводя руками. В небе, на высоте, где Сергей различал только белый след, летел самолёт, и этот след медленно расплывался, превращаясь в облако неправильной формы.

Сергей упёрся лбом в холодное стекло, и его дыхание сразу запотело маленький кружок, который он, сам того не замечая, начал обводить пальцем, рисуя смайлик. Получилось криво — один глаз больше другого, рот съехал в сторону, но это был всё-таки смайлик, и Сергей усмехнулся уже по-настоящему, потому что сам факт того, что взрослый парень рисует пальцем на запотевшем стекле рожицу, был настолько абсурдным, что не вызывал ничего кроме лёгкого, почти детского веселья.

Он отошёл от окна, прошёлся по комнате — пять шагов от стены до стены, развернулся, ещё пять — и остановился перед закрытым ноутбуком, который стоял на письменном столе рядом с горой тетрадей, не тронутых с мая. «Сейчас, — подумал он. — Сейчас я во что-нибудь поиграю. Или почитаю. Или…» Или ничего из этого, потому что открывать ноутбук означало признать, что он собирается просидеть за ним следующие четыре часа, а в том, чтобы признаваться себе в собственных же слабостях, было что-то унизительное, хотя и совершенно бесполезное.

Он всё-таки открыл крышку. Ноутбук загрузился с привычным звуком вентилятора, который сначала взвыл на высоких оборотах, а потом сбавил до спокойного урчания. Сергей сел на стул, закинул ногу на ногу, и в этот момент его левое бедро начало мелко подрагивать — нервный тик, который появлялся всегда, когда он не знал, чем заняться. Пятка правой ноги, закинутой на левое колено, болталась в воздухе, и этот ритмичный стук пятки о воздух (никакого физического контакта, просто движение) создавал иллюзию, что время всё-таки идёт, а не стоит на месте, как ему казалось последние полчаса.

На рабочем столе ноутбука иконки лежали в хаотичном порядке — папка «Универ», папка «Фото», ярлык стима, ярлык хрома, файл с названием «ывапропро» (он не помнил, что это и зачем сохранял), и ещё один файл — «новый текстовый документ (4)». Сергей уставился на этот список, чувствуя, как правое веко начинает подёргиваться в унисон с бедром. Он мог бы открыть стим, запустить какой-нибудь шутер, на час выпасть из реальности в мир, где нужно стрелять и бегать, но даже мысль об этом вызвала у него не прилив энтузиазма, а ощущение вязкой усталости — будто он уже всё это проходил, и не раз.

«Я хочу, — сказал он себе, формулируя запрос, — я хочу, чтобы случилось что-то неожиданное. Что-то, что заставит моё сердце биться чаще без причины вроде страха или гнева».

Но ничего не случалось. Вентилятор ноутбука урчал, солнце поднялось выше, и теперь его луч переполз с пола на стену, освещая постер с «Бойцовским клубом», который Сергей повесил ещё в прошлом году и с тех пор ни разу не пересматривал.

Он закрыл ноутбук, не дождавшись полной загрузки.

«Первый способ развлечься провалился, — мысленно констатировал он. — Переходим к следующему».

Часть 2

Решив, что голод — это база, на которой можно построить хоть какую-то осмысленную деятельность, Сергей открыл холодильник и уставился в его недра с выражением человека, который ищет ответы на вопросы мироздания среди овощных полок. Холодильник был почти пуст: пара яиц в лотке (из шести осталось два, и одно из них выглядело подозрительно — с мелкими трещинками на скорлупе), полпачки сливочного масла, завёрнутой в фольгу, три сосиски в вакуумной упаковке, банка томатной пасты, которую он купил для борща, но так и не сварил, и наполовину пустой пакет молока с истекающим сегодня сроком годности. На дверце стояла банка маринованных огурцов, и рассол в ней мутно поблёскивал, когда Сергей закрывал дверцу слишком резко.

«Омлет? — спросил он себя, доставая яйца. — Омлет — это просто. С омлетом не ошибешься».

Он поставил сковороду на плиту, включил газ — конфорка зажглась с характерным «пшшш», и сине-оранжевые языки пламени лизнули чёрное дно. Пока сковорода грелась, Сергей разбил яйца в кружку (ту самую, из которой только что пил чай, предварительно ополоснув её), и один осколок скорлупы всё-таки упал в белок, расплывшись тонкой плёнкой по поверхности. Он попытался выловить его вилкой, но скорлупа уходила из-под зубьев, как живая, и после тридцати секунд бесплодных попыток Сергей просто размешал её вместе с яйцом, решив, что «это дополнительные минералы». Бросил кусочек масла на сковороду, и масло, встретившись с горячим металлом, зашипело, запрыгало, начало пениться, разбрасывая крошечные капли по всей плите. Одна такая капля попала Сергею на запястье — он дёрнул рукой, выругался коротко и ёмко, после чего сунул обожжённое место под струю холодной воды, одновременно пытаясь левой рукой вылить яичную смесь на сковороду. Получилось криво: половина смеси попала точно в центр, вторая половина растеклась по краю, и одна капля всё-таки приземлилась на конфорку, моментально подгорев с отвратительным запахом палёного белка.

— Идеально, — сказал Сергей, выключая воду и рассматривая краснеющее пятно на запястье. — Шедевр кулинарного искусства.

Он стоял у плиты в своей серой худи и домашних штанах, босой (потому что носки он снял, когда вода попала на них во время споласкивания кружки, и теперь они лежали мокрыми комками на стиральной машине), и его поза выражала одновременно гордость (омлет всё-таки жарился) и смирение (вся кухня была в масляных брызгах, а на плите догорал белок, издавая запах, который не выветрится ещё час). Левая рука была вытянута вперёд, чтобы не капать на пол, правая держала лопатку, которой он пытался поддеть края омлета, но тот прилип к сковороде основательнее, чем можно было предположить, учитывая количество масла.

Телефон, оставленный на столе, снова привлёк его внимание — экран загорелся от какого-то уведомления, и Сергей, не выключая газ, шагнул к столу, чтобы проверить. Это был спам от мобильного оператора: «Подключите безлимитный интернет за 299 рублей в месяц!» Он выдохнул, положил телефон на место, вернулся к плите и обнаружил, что омлет за это время приобрёл снизу тёмно-коричневую корку, а сверху всё ещё оставался жидким, как будто яйца решили расслоиться на два непримиримых лагеря.

— Переворот, — объявил он, обращаясь к пустой кухне. — Ответственный момент.

Сергей поддел омлет лопаткой, приподнял его на два сантиметра, заглянул снизу — корка была угольно-чёрной только с одной стороны, ближе к центру конфорки. Он решил, что не будет переворачивать целиком, а просто сложит омлет пополам, как конверт. Лопатка вошла под середину, левая рука придержала дальний край, и Сергей совершил движение, которое в его голове выглядело изящным кулинарным пируэтом, а на деле напоминало попытку реанимировать упавший блин. Омлет сложился, но из него вытекла жидкая часть, которая мгновенно растеклась по сковороде и начала пригорать уже отдельным пятном.

— Боже, — сказал он. — Господи боже.

Он всё-таки выключил газ, переложил получившееся нечто на тарелку (тарелка была одна и та же на протяжении последних двух дней — тарелка с отбитым краем, на которой красовалась надпись «Лучшему папе!», хотя Сергей не был папой, а тарелка досталась ему от предыдущего жильца), и уставился на результат. Омлет имел форму амебы: чёрный снизу, жёлтый сверху, с трещиной посередине, из которой сочилась прозрачная жидкость — белок, так и не схватившийся до конца. Запах горелого перемешивался с запахом масла, создавая аромат, который можно было бы назвать «дешёвая забегаловка на вокзале».

Сергей сел, отрезал кусочек, подул — кусочек был горячим, но не настолько, чтобы нельзя было отправить в рот. Он прожевал, и его лицо приняло выражение глубокой задумчивости: на вкус омлет был одновременно горьким (от подгоревшей корки) и безвкусным (потому что он забыл посолить). Язык почувствовал текстуру песка — это скорлупа, которую он не выловил, хрустнула на зубах с такой отчётливостью, что Сергей невольно поморщился, но продолжил жевать, потому что выбрасывать еду было жалко.

— Нормально, — сказал он сам себе, проглатывая. — Вполне съедобно. Кто-то в Африке не имеет такого.

Мысль про Африку была настолько избитой, что он тут же сам себя мысленно отругал за шаблонность мышления, но второй кусок всё-таки отрезал и съел. На третьем куске его желудок издал звук, похожий на мурлыканье довольного кота — видимо, организм был не так разборчив, как эстетическая часть личности.

Во время еды Сергей снова взял телефон и на этот раз решил позвонить маме. Он знал, что разговор будет длиться не меньше двадцати минут, что она спросит про питание, про учёбу, про девушку (которой не было), про планы на жизнь, и что каждые три минуты будет повторять фразу: «Ты только не переживай, всё наладится». Но именно эта предсказуемость, эта ритуализированная беседа была сейчас тем якорем, который мог вытащить его из трясины бездействия.

Он нажал на вызов, приложил телефон к уху и, ожидая ответа, встал из-за стола, чтобы подойти к раковине и вымыть тарелку. В трубе зашумела вода, и в этот момент мама ответила:

— Серёжа! А я только о тебе думала! Ты как? Ты ел? Во что одет? У нас тут дождь, а у тебя?

Голос мамы был бодрым, чуть с хрипотцой, как будто она только что проснулась, но уже успела переделать кучу дел — так оно, скорее всего, и было.

— Привет, мам. У меня солнце. Я только что омлет съел.

— Омлет? — в её голосе прозвучало сомнение. — Ты яйца свежие брал? Я тебе говорила, смотри срок годности. А масло? Ты масло клал? А соль? Ты же вечно забываешь солить.

— Всё клал, — соврал Сергей, выключая воду. — Всё было. Вкусно.

— Ну смотри. А что ты делаешь? Опять в телефоне сидишь?

— Нет, я, — он запнулся, потому что сказать «я сижу один в квартире и ем подгоревший омлет» было почему-то стыдно, хотя мама — единственный человек, перед которым стыдиться не имело смысла. — Я отдыхаю. Каникулы же.

— Отдыхает он, — мама вздохнула, и Сергей услышал, как на заднем плане отец что-то спросил, а она ответила шёпотом: «Да нормально всё, молчит». Потом снова в трубку: — Ты бы к нам приехал на выходные. Мы бы шашлыки сделали. Или просто так. Комнату твою я проветрила, бельё свежее постелила.

Сергей почувствовал, как в груди распространяется тепло — не то от омлета, не то от этих слов, не то от простого факта, что его комната в родительском доме всё ещё существует, её проветривают, там свежее бельё. Он прислонился плечом к косяку кухонной двери и сказал:

— Может быть. Надо подумать.

— Думай быстрее, — сказала мама, и в её голосе появилась знакомая нотка настойчивости. — А то я тебя сама привезу. У меня правда сцепление барахлит, но доеду как-нибудь.

— Не надо сцепление гробить, — улыбнулся Сергей. — Я сам решу.

Они поговорили ещё пятнадцать минут: про дождь (у мамы) и солнце (у него), про то, как дела у тёти Нины (нормально, вышла на пенсию), про то, что сосед сверху опять заливает (уже вызвали сантехника), и про то, что Серёже не мешало бы устроиться на подработку, потому что «сидеть без дела вредно для психики». Под конец разговора мама сказала:

— Ты только не переживай.

— Я и не переживаю, — ответил Сергей.

— Переживаешь, я же знаю. Всё будет хорошо. Пока.

— Пока, мам.

Он сбросил вызов и несколько секунд смотрел на потухший экран телефона, в котором отражался его собственный нос и кусочек подбородка. Разговор помог — стало чуть легче, но в то же время появилось смутное ощущение, что он что-то упускает, какую-то важную возможность прямо сейчас, в эту секунду, сделать что-то значимое. Он положил телефон в карман штанов — теперь экраном к бедру, чтобы случайно не разблокировать — и оглядел кухню. Грязная сковорода, тарелка с остатками омлета, масляные пятна на плите, банка с маринованными огурцами, которая так и осталась стоять открытой, хотя он её даже не открывал (она стояла открытой ещё с прошлого раза, и рассол уже начал мутнеть).

— Порядок, — сказал он. — Наведу порядок.

Но вместо того чтобы мыть посуду, Сергей подошёл к окну, распахнул его настежь и высунулся по пояс. Тёплый воздух, пахнущий бензином и листвой, ударил в лицо, и он сделал глубокий вдох, чувствуя, как расширяются лёгкие, а рёбра расходятся в стороны, будто пытаются освободить место для этого нового, уличного воздуха. Внизу всё так же бегали мальчики, только теперь мяч у них отскочил в лужу, и один из них, тот, что постарше, пытался отжать его ногой, второй комментировал: «Да бей сильнее!» — а первый отвечал: «А ты сам попробуй!».

Сергей смотрел на них ровно минуту, после чего его лицо пересекла улыбка — простая, незамутнённая, возникшая оттого, что один из мальчиков всё-таки пнул мяч, тот вылетел из лужи, обрызгав обоих, и мальчишки заорали разом, но не злобно, а с восторгом. В этой детской радости было что-то заразительное, и Сергей вдруг понял, что ему отчаянно хочется тоже выбежать во двор и пнуть этот мяч, но он взрослый, ему двадцать два, и если он сейчас спустится во двор и начнёт играть с незнакомыми детьми, это будет выглядеть как минимум странно.

«А что, — подумал он, — есть же взрослые, которые играют с детьми. Это нормально».

Но он не спустился. Вместо этого он закрыл окно, вернулся на кухню, взял губку, налил на неё средства для мытья посуды и начал оттирать сковороду с таким ожесточением, что губка порвалась на две части. Он выругался, выкинул обе половинки в мусорное ведро, взял новую губку и продолжил — на этот раз с меньшим энтузиазмом, но с большим результатом. Через пять минут сковорода сияла, плита была чистой, тарелка вымыта и поставлена в сушилку, а банка с маринованными огурцами отправилась в мусор, потому что рассол окончательно помутнел, и Сергей решил не рисковать.

«Ну вот, — подумал он, вытирая руки бумажным полотенцем. — Одно полезное дело сделано. Можно и передохнуть».

Он рухнул на диван, вытянул ноги, и его тело приняло позу звезды — руки в стороны, голова запрокинута на подлокотник, рот приоткрыт. Так он лежал около минуты, глядя в потолок и слушая, как где-то за стеной сосед сверлит перфоратором — звук был далёким и равномерным, похожим на сердцебиение гигантского металлического зверя.

Второй способ развлечься — завтрак и разговор с мамой — тоже не дал того, что было нужно. Но Сергей чувствовал, что он хотя бы движется, пусть и по кругу, но движется. И это было лучше, чем стоять на месте.

Часть 3

После получаса неподвижного лежания на диване Сергей почувствовал, что его спина начинает затекать в том месте, где лопатки упираются в мягкую поверхность. Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку, полежал так ещё десять минут, но в какой-то момент понял, что его нос заложило, а подушка пахнет пылью и, как ни странно, огурцом (вероятно, от рассола, который он выливал в раковину). Он резко сел, прочистил горло и принял решение, которое обычно принимают люди, доведённые до отчаяния собственным бездельем.

— Надо подкачаться, — сказал он вслух, и прозвучало это так, будто он объявлял о начале войны. — Хотя бы чуть-чуть.

Он встал с дивана, снял худи — под ним оказалась старая футболка с надписью «I ❤️ NY», которую он купил на распродаже два года назад и ни разу не носил на людях, потому что в Нью-Йорке никогда не был. Футболка была великовата, и вырез на вороте растянулся настолько, что обнажал ключицы и верхнюю часть грудины — там, где рёбра сходятся в треугольник. Сергей заправил футболку в штаны, поправил резинку и начал разминаться.

Он начал с вращения головой: сначала медленно, по часовой стрелке, потом против — шея хрустела на каждом повороте, издавая звуки, похожие на треск целлофана. Затем он поднял руки в стороны и начал круговые движения плечами — сначала назад, потом вперёд, чувствуя, как двигаются лопатки под кожей, как напрягаются трапециевидные мышцы, которые у него были развиты слабо, потому что единственным спортивным достижением в последние месяцы были редкие подъёмы кружки с чаем до уровня рта. Он сделал десять вращений в каждую сторону, после чего наклонился вперёд, пытаясь дотянуться пальцами до пола. Пальцы остановились на уровне середины голени — не хватило сантиметров пятнадцать, и Сергей, вздохнув, признал, что растяжка у него никуда не годится.

— Ладно, — сказал он, выпрямляясь. — Начнём с приседаний. Это просто. Приседания никто не отменял.

Он встал прямо, ноги на ширине плеч, носки слегка развёрнуты наружу, спина прямая — хотя держать спину прямой оказалось сложнее, чем он думал, потому что мышцы пресса были расслаблены до состояния киселя. Сергей начал приседать: первый присед получился неглубоким, бёдра опустились только до параллели с полом, и он сразу почувствовал напряжение в четырёхглавых мышцах — такое ощущение, будто кто-то натягивает резиновые жгуты от коленей до таза. Второй присед — глубже, и в этот раз колени издали лёгкий щелчок, но без боли, просто воздух вышел из суставов. Третий — нормальный, наконец-то, ноги работали как часы: квадрицепсы сокращались, ягодицы напрягались в нижней точке, икроножные мышцы стабилизировали голеностоп. На четвёртом приседе Сергей почувствовал, как учащается дыхание, воздух начал входить через рот короткими порциями, а в груди появилось знакомое ощущение — лёгкое жжение, которое он когда-то испытывал в спортзале, но так давно, что успел забыть.

На десятом приседе ноги начали дрожать — мелкая дрожь в бёдрах, которая постепенно распространилась на ягодицы и поясницу. Сергей остановился, выпрямился, положил руки на пояс и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы сбить пульс. Сердце колотилось где-то у основания шеи, и он чувствовал биение сонной артерии кончиками пальцев, когда прикоснулся к горлу.

— Десять — это мало, — сказал он себе. — Надо хотя бы двадцать.

Он сделал ещё десять, и на пятнадцатом приседе колени начали издавать тот самый щелчок — не страшный, но настораживающий. Сергей решил, что хватит на сегодня, и переключился на отжимания.

Он опустился на пол, упёрся ладонями в ламинат, поставил ноги на носки — и в этот момент его левая ладонь поехала вперёд, потому что пол был скользким, а Сергей не подумал постелить коврик. Он чуть не упал лицом вниз, но в последний момент перенёс вес на правую руку, выровнялся и выругался с таким чувством, будто его предал самый близкий друг. Затем он встал, принёс из спальни маленький резиновый коврик (тот самый, который лежал у двери для обуви) и постелил его под ладони. Теперь было лучше — коврик не скользил.

Он принял исходное положение: тело прямая линия от пяток до макушки, пресс напряжён, ягодицы тоже — и начал первое отжимание. Грудные мышцы включились сразу, но трицепсы, которые у Сергея были от природы слабыми, начали протестовать уже на второй секунде движения вниз. Он опустил грудь почти до пола, замер на секунду, чувствуя, как растягиваются мышцы под ключицами, и с усилием вытолкнул себя вверх. На подъёме локти издали короткий скрип — будто дверная петля, которую давно не смазывали.

— Один, — сказал он.

Второе отжимание далось легче — тело вспомнило механику движения, и Сергей даже смог сделать его немного быстрее. На третьем отжимании его лицо покраснело — он чувствовал, как кровь приливает к щекам, как расширяются капилляры, как лоб покрывается первой испариной. На четвёртом отжимании он понял, что больше не может, и просто рухнул грудью на пол, раскинув руки в стороны.

— Четыре? — спросил он у потолка. — Серьёзно? Четыре?

Он перекатился на спину и несколько секунд лежал, глядя вверх, на белёную поверхность, где между плитами перекрытия виднелись тонкие трещины. Пот затекал в глаза — солёный, едкий, и Сергей протёр их тыльной стороной ладони, после чего моргнул несколько раз, чтобы восстановить чёткость картинки.

«Ужас, — подумал он. — Я в ужасной форме. В прошлом году я отжимался двадцать раз без напряга. А сейчас — четыре. Я деградирую на глазах».

Эта мысль была неприятной, но она имела и обратную сторону: он наконец-то делал что-то физическое, что-то настоящее, и его тело отвечало на это самым прямым образом — пот, частое дыхание, дрожь в мышцах. В этом была своя правда, более честная, чем бесконечное пролистывание ленты в телефоне.

Сергей сел, обхватил колени руками и начал делать растяжку — наклонился вперёд, пытаясь дотянуться лбом до коленей, но лоб остановился на расстоянии ладони от надколенников. Он потянулся сильнее, почувствовал, как напрягаются мышцы задней поверхности бедра — те самые, которые называют бицепсом бедра, хотя с бицепсами на руках они не имеют ничего общего. Натяжение было приятным, даже расслабляющим, и Сергей замер в этой позе на полминуты, слушая, как его дыхание постепенно выравнивается, становясь глубже и реже.

После растяжки он встал, подошёл к стене и начал делать выпады — один ногой вперёд, сгибая колено до прямого угла, вторая нога сзади на носке. В этом упражнении он чувствовал себя увереннее: выпады давались легче, и Сергей сделал по десять на каждую ногу, чередуя правую и левую. На пятом выпаде левой ногой он потерял равновесие — видимо, потому что левая сторона тела была слабее, — и схватился за стену, оставив на белой краске отпечаток пяти пальцев, влажных от пота.

— Нужно помыть стены, — механически отметил он, запоминая этот пункт на потом.

Он закончил упражнения серией прыжков на месте — просто подпрыгивал, стараясь отрывать стопы от пола на несколько сантиметров, и при этом вращал руками, как мельница. Пот начал стекать по вискам, по шее, затекать за ворот футболки, и Сергей, остановившись, снял её полностью, оставшись в одних домашних штанах. Теперь его торс был открыт: кожа бледная, почти синеватая под искусственным освещением, рёбра проступают не слишком отчётливо, но мышц явно меньше, чем хотелось бы. Грудные мышцы плоские, живот втянут (потому что он специально втянул его для осанки), но если расслабиться, то появляется небольшой валик жира чуть ниже пупка — неизбежное последствие студенческой жизни с её пиццей и ночными посиделками.

Сергей посмотрел на себя в зеркало, висящее на дверце шкафа в прихожей (зеркало было неполным, только до пояса, поэтому ног он не видел). Он повернулся боком, оценил профиль, потом анфас, потом снова боком и пожал плечами.

«Ничего страшного, — решил он. — Могло быть хуже. Тем более что я только что начал заниматься. Если буду каждый день, то через месяц…»

Мысль о том, что он будет заниматься каждый день, была такой же фантастической, как идея выучить китайский за неделю, но Сергей позволил себе помечтать три секунды, после чего полез в душ.

Вода была тёплой, почти горячей, и когда струи ударили в грудь и плечи, он почувствовал, как напряжение, накопленное за время упражнений, начинает растворяться. Он стоял под душем, закрыв глаза, и его руки бездумно массировали бицепсы — там, где мышцы были ещё твёрдыми от нагрузки. Вода стекала по животу, по бокам, по спине, собиралась в ямочках над ключицами и падала вниз, на кафельный пол, с которого пар поднимался к потолку. Сергей открыл шампунь, выдавил слишком много — целую гору, — и начал мыть голову, чувствуя, как прохладный гель (шампунь был с ментолом) раздражает кожу, заставляя её гореть и одновременно охлаждаться. Он растёр пену по всей голове, до самых ушей, и пена попала в левое ухо — неприятное, булькающее ощущение, от которого он резко наклонил голову вправо, пытаясь вытрясти. Пена вытекла, смешиваясь с водой, и Сергей облегчённо выдохнул.

После душа он вытерся большим махровым полотенцем, которое, к его удивлению, оказалось чистым — видимо, он всё-таки постирал его в прошлую субботу, просто забыл. Он надел свежую футболку (белую, без надписей), те же самые домашние штаны и вышел в комнату, ощущая необычную лёгкость во всём теле — будто кто-то вынул из него лишние кости и заменил их воздухом.

Он стоял посреди комнаты, мокрые волосы торчали в разные стороны, одна прядь прилипла ко лбу, вторая — к щеке. Сергей убрал их движением руки назад, но волосы тут же упали обратно, потому что были слишком короткими для того, чтобы их можно было зачесать. На часах было около двух, солнце стояло в зените, и лучи падали прямо на диван, нагревая обивку до температуры, на которой можно было лежать без одеяла, но с лёгкой испариной.

Третий способ — физическая активность — сработал лучше предыдущих. Сергей чувствовал, что его настроение поднялось с отметки «полная апатия» до «умеренное любопытство». Он даже начал что-то насвистывать (мотив неопределённый, похожий на саундтрек из старого фильма), и его правая рука сама собой начала отбивать ритм по бедру.

«А что, — подумал он, — может, и правда каждый день?»

Но эта мысль была слишком серьёзной для такого расслабленного состояния, и Сергей отмахнулся от неё, как от назойливой мухи. Вместо этого он подошёл к столу, открыл ноутбук и решил, что сегодня, чёрт возьми, он во что-нибудь поиграет. Но не в скучные стратегии, а в то, что заставит его сердце биться чаще. Что-то с погонями, взрывами, быстрыми решениями.

Он запустил стим, нашёл игру, в которую не заходил полгода, и нажал «Играть». Загружался экран долго — как назло, интернет сегодня тормозил, — и Сергей сидел, наблюдая за ползунком загрузки, который двигался со скоростью улитки, и его левая нога снова начала подрагивать.

— Ну же, — сказал он экрану. — Ну давай.

Ползунок дополз до конца, и мир игры распахнулся перед ним яркими цветами, динамичным меню и звуками, которые вырвали его из квартиры и перенесли в место, где он мог быть кем угодно, только не скучающим парнем в домашних штанах.