Кэтрин Кингсли

Небеса любви

Пролог

Закладка:

Кэтрин Кингсли

Небеса любви

Роман

Katherine Kingsley

No Sweeter Heaven

Говорят, все началось с безвременной кончины шестого герцога от тифа, что косил людей в Сен-Симоне с той же беспощадностью, как и последнее, то есть десятое, нашествие Египетской чумы. И суток не прошло со смерти герцога, как умер от тифа его новорожденный сын, а на следующее утро не стало и жены.

Все они обрели вечный покой под сводами замковой часовни – там, где покоился прах всех герцогов де Сен-Симон и их ближайших родственников (за исключением того герцога, что стал мучеником во время одной из гугенотских войн XVI века). Смерть – всегда трагедия, но она трагична втройне, когда уносит молодых, полных надежд людей. Всего за три недели до похорон темноволосого герцога и герцогиню, счастливую обладательницу рыжей копны непослушных кудрей, видели целующимися под раскидистым каштаном, что и сейчас растет на поляне у подножья южного склона холма, того самого, где растет самый сладкий виноград. Шестой герцог и его жена были молоды, красивы и по уши влюблены друг в друга. А теперь они, надо думать, живут на небесах – герцог, герцогиня и их малютка сын.

Тиф покинул их края, но обитали Сен-Симона по-прежнему жили в печали – и не потому только, что им пришлось похоронить многих своих близких, но и потому, что все страшились перемен. Следующим в очереди на титул был брат покойного герцога, о котором ходили недобрые слухи. Говорили, что он непомерно властолюбив и жесток и в погоне за удовольствиями не остановится ни перед чем. Слухи оказались правдивы, и весь Сен-Симон застонал под гнетом нового правителя. Виноградники чахли… Возможно, виной тому был плохой уход, но люди в деревне клялись и божились, утверждая, что виноградники сохли из-за древнего проклятия. Как бы то ни было, два года подряд виноградники не давали плодов, в двери стучалась нищета.

Седьмой герцог Сен-Симон умер через два года после своего брата, и вдова его забрала их сына с собой в Англию, откуда сама была родом. Поместье осталось без попечения, и виноградники погибали. Из уст в уста ходила легенда, – мол, заклятье падет с виноградников лишь тогда, когда наследник Сен-Симона вернется на родную землю.

Но наследник, повзрослев и возмужав, вот уже три года как вернулся на родную землю, а виноградники продолжали чахнуть, так что люди уже и не чаяли дождаться урожая.

Глава 1

– Глупейшая затея, – пробормотала Лили, с опаской переставляя ноги. Сук, хоть и выглядел прочным, мог обломиться в любой момент. – Можно даже… назвать ее… дикой, – продолжала она бормотать. Лили слышала о себе немало нелестных отзывов и не питала напрасных иллюзий. Либо ей фатально не везло, либо она и в самом деле была безнадежно глупа. Впрочем, какова бы ни была причина ее постоянных неудач, результат всегда оказывался один и тот же. Вот и сейчас очередная ее авантюра грозила окончиться крахом… Покрепче ухватившись за ветку над головой, Лили подтянулась и зацепилась ногами за сук, находившийся чуть выше, и теперь ей предстояло закрепиться на завоеванной позиции. Увы, лазанью по деревьям сильно мешали цеплявшиеся за ветви пышные юбки. Но густая листва – прекрасная маскировка, не мешавшая разглядывать территорию монастыря со всеми постройками.

Оставалось лишь дождаться, когда какой-нибудь монах приблизится к ее наблюдательному пункту настолько, чтобы она могла окликнуть его, точно зная, что будет услышана.

Через час спина у нее затекла, а исцарапанная нога все сильнее болела. Надежда добиться желаемого таяла на глазах. А ведь она думала, что ей в кои-то веки повезло – оказалось, что тот, кто ей нужен, жил в этом самом монастыре. По крайней мере, она знала, как его найти. Когда Лили позвонила в колокол у ворот в аббатство, она была уверена, что вот-вот добьется своего. Ей открыл пожилой монах в черных одеждах, но не прошло и двух минут, как тот же монах захлопнул дверь у нее перед носом.

– Сожалею, мадмуазель, – сказал монах, – но мы не пускаем мирян в монастырь. Возможно, вы могли бы написать настоятелю Дому Бернарду и изложить ему свою просьбу. – На этом разговор и закончился.

Понурив голову, Лили уже собиралась уйти ни с чем, но тут ее внимание привлек могучий вяз, что рос совсем рядом с окружавшей монастырь стеной. И решение пришло само собой. Чего не сделаешь ради любимого брата, который, если она не придет ему на помощь, совсем пропадет.

И вот она уже добрый час сидит на суку, глядя на внутренний двор монастыря Святого Кристофа.

Лили прекрасно знала: подсматривать за монахами – это очень дурно. И она знала, что ей предстояло гореть в аду, если Господу как раз сейчас вздумалось понаблюдать за своей заблудшей овечкой по имени Элизабет Мари Боуз. Но только Господь, наверное, давно уже махнул на нее рукой, так что Жан-Жаку она была нужнее, чем Господу Богу. Судя по тому, сколько монахов в черных рясах шныряло по двору монастыря, у Бога и без нее вполне достаточно верных слуг. Так что если одна или две овцы отобьются от Его стада, беды для Него в том не будет.

Лили поежилась при мысли о том, что отец мог бы отдать ее в монастырь, не будь она его единственным ребенком. Раз у него не получилось сделать ее Христовой невестой, он решил поскорее сбыть ее с рук, выдав замуж. К счастью, отец не додумался выдать ее за первого встречного – надеялся, что она сама подберет себе жениха по душе, благо приданое позволяло выбирать. Но Лили замуж не хотела. Женихи один за другим получали отказ, и каждый такой отказ приводил к бурной ссоре между отцом и дочерью. А вездесущий падре Меллит, хоть и сохранял благочестивую мину, наверняка сгорал от злости. Вот уж кто не чаял поскорее прогнать Лили из дома – так это духовник ее отца, без одобрения которого герцог Монкрифф и шага сделать не смел.

И падре свернул бы ей шею, если бы увидел ее сейчас. Да они на пару с отцом удавили бы ее, если бы узнали, чем она занималась. А если и сохранили бы ей жизнь, то наверняка запретили бы видеться с братом, посчитав, что это он ее надоумил залезть на дерево. Да, она очень рисковала, но дело того стоило.

– О Жан-Жак, – прошептала Лили, – я люблю тебя больше всего на свете. Клянусь, я как-нибудь найду способ все уладить, и папа никогда не узнает о твоих бедах, поверь мне. Я обязательно найду этого монаха, уж как-нибудь, да найду, и он придумает, что сделать для твоих виноградников.

Между тем монахи черными ручейками потекли через церковный двор к храму – на полуденную молитву. «Скорей бы уж закончилась служба», – думала Лили, теряя терпение. Впрочем, у нее не было никакого определенного плана, и она понятия не имела, как найдет нужного ей монаха. И чем дольше она сидела на дереве, тем безнадежнее казалась ей вся эта затея. Но если этот монах и впрямь умел творить чудеса… Что ж, тогда она, возможно, опознает его по светящемуся нимбу.

Лили вспомнила, как деревенский священник отец Шабо, стоя у ворот замка, с грустью взирал на бесплодные виноградники, принадлежавшие ее сводному брату.

– Только чудо может их спасти, леди Элизабет, – сказал он тогда. – Но, увы, чудо… Хотя постойте-ка… – Священник в задумчивости почесал лысеющую голову; казалось, он силился что-то припомнить. Потом вдруг радостно улыбнулся и заявил: – Ну вот, вспомнил! Один мой друг, священник, как и я, написал мне письмо несколько месяцев назад. Он, знаете ли, живет к северу отсюда…

– А при чем тут это… – перебила Лили. – Не понимаю, какое отношение имеет ваш приятель, что живет к северу отсюда, к чахнущим виноградникам моего брата.

– Сейчас поймете. Так вот, в монастыре Монтебон живет один человек, который уже, наверное, стал живой легендой в долине Луары. Он обладает способностью творить чудеса. Его так все и называют – чудотворец.

Лили, с недоверием относившаяся к подобным рассказам, слушала священника вполуха, жалея о напрасно потерянном времени. Но тут вдруг отец Шабо сообщил, что этот монах был ботаником, и тогда все стало на свои места – «чудеса», якобы творимые монахом, имели вполне прозаическое объяснение. Лили относилась к науке с величайшим уважением, чего нельзя было сказать о ее отношении к религии. И в результате, не теряя времени, она отправилась в Монтебон.

…Монахи наконец-то вышли из церкви и все теми же черными ручейками, пересекавшими монастырский двор, потекли к строению, в котором, судя по всему, находилась трапезная. Да-да, конечно! Время-то было обеденное! Интересно, а что будет, если она сейчас вдруг громко крикнет: «Простите, я ищу одного из ваших братьев, но не знаю его имени! Среди вас случайно нет ботаника?!»

Разумеется, Лили не собиралась делать ничего подобного. Но все же она должна была найти способ отыскать этого человека.

Лили радостно улыбнулась, внезапно увидев мужчину, в одиночестве выходившего из трапезной через боковую дверь. «Ведь он – не монах», – подумала она, заметив, что этот человек был в белой рубахе, куртке и штанах. Да и скуфьи не было на темных волосах…

Закладка:

К сожалению, она видела его только со спины; он прошел мимо большой солнечной лужайки, где был разбит огород, поставлявший овощи для кухни аббатства, и, наконец, остановился у лужайки поменьше – на ней, похоже, выращивали саженцы плодовых деревьев.

С минуту постояв у этой лужайки, мужчина отправился в сарай и принес оттуда корзину с садовым инвентарем. Затем снял куртку и, подвернув рукава, принялся рыхлить землю вокруг молодых деревьев, вытаскивая сорняки. Причем все это время он по-прежнему находился спиной к Лили.

– Превосходно, – пробормотала она. – Значит – садовник…

Итак, она нашла того, кто, возможно, не откажется с ней поговорить. Наверное, этот садовник даже знал того монаха, которого она искала. И если удача от нее не отвернется, то садовник согласится передать тому монаху от нее послание.

Приняв решение, Лили начала спускаться вниз по дереву – к парапету стены. Но тут двое монахов прямо из трапезной прошли к огороду и принялись полоть грядки всего в нескольких шагах от мужчины, которого Лили уже прозвала Садовником. Ей ужасно хотелось закричать от обиды и злости, но она сдержалась и приготовилась к дальнейшему ожиданию. «Может, и ждать слишком долго не придется», – подумала Лили.

Какое-то время Лили терпеливо ждала. Почувствовав, что у нее ужасно затекло плечо, она попыталась его помассировать и задела засохший сук, который, громко хрустнув, упал на землю. Один из монахов тотчас задрал голову, однако, не заметив ничего подозрительного, тут же вернулся к работе. Лили с облегчением вздохнула и, чтобы хоть чем-то заняться, принялась наблюдать за садовником, двигавшимся с непринужденной легкостью человека, привычного к физическому труду на свежем воздухе. Невольно залюбовавшись этим простым садовником, Лили даже позавидовала ему. И действительно, что с того, что она знатная и богатая? Это лишь усложняло ее жизнь. А ей так хотелось обычного человеческого счастья…

И тут Лили, дочь герцога и едва ли не самая богатая наследница в Британии, вдруг поймала себя на том, что готова променять свою жизнь на жизнь простой крестьянки. Ах, с какой радостью она бы трудилась на своем крохотном земельном наделе и каждый вечер встречала бы вернувшегося с полевых работ уставшего мужа… а потом она накрывала бы на стол, и они с мужем ели бы самую простую пищу и весело болтали… О, они были бы по-настоящему счастливы!

Да-да, только такая жизнь и делает человека счастливым. Просыпаться с рассветом, днем работать на земле, а вечером приходить домой, где тебя ждет уютный очаг, а также запах свежеиспеченного хлеба… Лили словно воочию увидела эту благостную картину. А потом, когда все дети уже заснут в своих кроватках, муж обнимет жену сильными руками, склонит к ней свою темноволосую голову и поцелует со страстью и нежностью…

Лили энергично помотала головой, пытаясь развеять туман фантазий. Что с того, что у этого мужчины плечи широкие, а ноги мускулистые? Кто знает, может он лицом похож на любимого гончего пса ее отца. Скорее всего, так и есть. Да и что она, Лили, знала о страсти? Абсолютно ничего. Правда, когда-то, в возрасте восьми лет, она по уши влюбилась в дворецкого и целых три месяца думала лишь о том, как бы превратиться в лакея и служить под началом своего ненаглядного. Она постоянно ходила следом за Робертом вплоть до того самого дня, когда предмет ее обожания таинственным образом исчез, а на смену ему явился угрюмый старик, на которого и смотреть-то было противно. И с тех самых пор если в Сазерби-Парк и нанимали нового слугу, то непременно редкостного урода.

Лили вновь устремила взгляд на Садовника и тихонько вздохнула. Она любовалась им, прекрасно сознавая при этом, что любоваться мужским телом не пристало порядочной девушке. Но кто мог уличить ее? Кто мог бы заметить ее на дереве? Так что следовало пользоваться моментом, пока садовник не повернулся к ней лицом, потому что когда повернется… Возможно, она после этого даже не захочет взглянуть в его сторону.

И тут, едва Лили об этом подумала, как садовник вдруг повернулся и глянул вверх через плечо – словно хотел посмотреть, высоко ли солнце. Лили же чуть не упала со своего насеста. И ей тотчас пришло на ум, что она увидела ангела, вернее – падшего ангела. В светло-карих глазах этого мужчины она разглядела что-то такое, чего не замечала в глазах других людей; она даже не могла подобрать определение тому, что увидела в них, – но почему-то этот человек показался ей существом из другого мира. Или, возможно, он принадлежал сразу к нескольким мирам. И еще ей казалось, что он обладал знанием, которым смертные обладать не должны. Кроме того, она почувствовала в нем… Почувствовала нечто опасное и смущавшее душу.

Лили судорожно сглотнула. «Но что такой красивый мужчина делает в монастыре?» – подумала она с удивлением. Образ простой крестьянки тотчас же померк и утратил привлекательность. Ведь этот мужчина, казалось, был создан для того, чтобы прожигать жизнь в дорогих борделях Парижа. Лили представила его закоренелым грешником, который, вполне возможно, погубил немало невинных девушек и даже убил кого-то на дуэли, а сейчас замаливал свои грехи в монастыре. В этом случае было понятно, почему у него такой… странный взгляд. «Душа его одержима грехом, который даже в монастыре не хочет его отпустить», – со вздохом подумала Лили.

А ведь ей всегда хотелось встретиться с настоящим распутником! Отец же постоянно твердил, что такие мужчины ужасно опасны, что они начисто лишены «моральных устоев», что они обладают ненасытными аппетитами и не считают нужным сдерживать свои «неосознанные желания». Лили не вполне понимала, что подразумевалось под «неосознанными желаниями», но прекрасно понимала, что желания эти ведут к погибели… и даже к кое-чему похуже. При этой мысли Лили невольно поежилась; она чувствовала себя так, словно ее вывернули наизнанку, а потом вернули в прежнее состояние, но не совсем – какая-то ее часть так и не вернулась на свое место, и нельзя было сказать, что это ощущение ей нравилось.

Наконец двое монахов ушли в свои кельи, а «распутник» продолжал работать. Но Лили никак не могла решить, каким образом лучше всего привлечь его внимание… А «распутник» вдруг положил тяпку на землю, затем медленно выпрямился, потирая спину. Лили опасалась, что он вот-вот последует за монахами, но удача ей не изменила – красавец направился прямо в ее сторону. И казалось, что он сейчас пройдет под самым деревом!..

Сердце Лили гулко забилось, но, увы, красавец вдруг остановился и присел на каменную скамью, находившуюся в добрых двадцати футах от ее вяза. И снова оказался спиной к Лили. К тому же… Вместо того чтобы сидеть как все нормальные люди, этот странный человек поджал под себя ноги, скрестив их в лодыжках, а руки положил на колени. И закрыл глаза.

Лили не знала, что и думать по поводу столь необычного поведения, однако потом поняла, что красавец, должно быть, заснул – во всяком случае, так ей показалось. «Но как можно спать в такой неудобной позе?» – спрашивала себя она. Впрочем, долго размышлять на эту тему, наверное, не имело смысла, ведь вскоре ей предстояло вернуться в гостиницу, поскольку Коффи начала бы волноваться, а она, Лили, и без того слишком уж часто испытывала терпение своей старой няни.

Но что же делать?… Лили в задумчивости прикусила губу. Садовник был довольно далеко, и она не отважилась бы его окликнуть. Следовательно, оставалось только одно…

Спустя минуту Лили уже спустилась на монастырскую стену.

Паскаль парил где-то между звездами и небесным домом Отца. Медитация для него была так же естественна и так же насущна, как дыхание, но сегодня что-то мешало ему отрешиться от мира – словно перед носом у него кружила назойливая жужжащая муха! Поменяв позу, он приказал себе сосредоточиться на внутреннем покое – но покоя-то как раз и не было… И казалось, что где-то в подсознании раздавались звуки, напоминавшие тихое шипение.

Тяжко вздохнув, Паскаль приоткрыл глаза. И ничего не увидел, по крайней мере – ничего необычного. Немного помедлив, он снова закрыл глаза и сделал глубокий вдох, пытаясь полностью очистить сознание. Но сосредоточиться почему-то не удалось. И отвратительное шипение, напоминавшее змеиное, не исчезло.

Паскаль открыл глаза и осмотрелся, разыскивая назойливую рептилию. А потом вдруг понял, что шум доносился не снизу, а сверху. Тогда он, запрокинув голову, окинул взглядом монастырскую стену – и замер, не веря собственным глазам.

Он увидел молодую женщину, и эта женщина… Она ползла по кромке стены! Волосы ее цвета бронзы были растрепаны, а юбки свои она, презрев приличия, задрала выше коленей. На чулке же, в районе икры, зияла дыра.

«Возможно, сбежала из сумасшедшего дома», – промелькнуло у Паскаля. А безумная женщина между тем прекратила ползти и снова зашипела. После чего, тяжело дыша, помотала головой. Или, может быть, кивнула.

Закладка:

Несмотря на вполне понятное раздражение – ведь ему помешали медитировать, – Паскаль не мог оставить несчастную в беде. Вскочив со скамьи, он направился к тому участку стены, на котором расположилась странная женщина.

– Мадам, – сказал он, задрав голову и прикрыв ладонью глаза от яркого солнца, – может, вам нужна помощь? Чем я могу вам помочь?

Женщина широко раскрыла глаза и из коленно-локтевого положения стремительно перешла в положение сидячее – словно готовившийся к битве богомол. Казалось, она хотела что-то сказать, – но так ничего и не сказала, лишь издала протяжный вздох. После чего глаза ее закрылись. В следующее мгновение тело ее соскользнуло со стены и с глухим стуком приземлилось у ног Паскаля.

Он тут же опустился на колени – несчастная была очень бледна, что не могло не вызывать тревогу, и быстро расстегнул ее плащ, затем расстегнул лиф платья и ослабил шнуровку корсета. К счастью, пульс хорошо прослушивался.

Убедившись, что женщина жива, Паскаль привычными движениями провел ладонями вдоль контуров ее тела, проверяя, нет ли сломанных костей. Затем сунул руки ей под юбки и ощупал на предмет возможных повреждений ее ноги. Похоже, она ничего не сломала при падении, но относительно повреждений внутренних органов вопрос оставался открытым.

Паскаль уже собрался подхватить несчастную на руки и отнести в лазарет, но тут в голове у него словно что-то взорвалось, все поплыло перед глазами, и он рухнул прямо на женщину, зажимая уши от жуткого визга.

– О господи… – простонал Паскаль; голову его словно сдавило гигантскими тисками.

– Распутник! Чудовище! – орала сумасшедшая, которую он прикрывал сейчас своим обездвиженным телом. – Жалкий притворщик! – Она вдруг столкнула его с себя и, чуть приподнявшись, гневно уставилась на него. – Как вы могли так бессовестно воспользоваться моим обмороком? Как вы вообще посмели вытворять такое с женщиной на территории монастыря?! У вас что, совсем стыда нет?

– Мадам, – слабым голосом проговорил Паскаль, у которого ужасно разболелась голова, – мадам, кто вы такая?

Он всегда старался проявлять сочувствие к больным и немощным и подставлять другую щеку, но у него до сих пор не было опыта общения с сумасшедшими женщинами. Но эта дама уже успела ударить его кулаками по голове, поэтому Паскаль, преодолевая боль, отодвинулся от нее подальше.

– Хотите знать, кто я такая?! – кричала сумасшедшая. – Так вот, я не привыкла к тому, чтобы меня лапали всякие негодяи! И не думайте, что я не стану жаловаться! Еще как стану! И я уверена, ваш аббат будет глубоко разочарован, узнав о том, что вы решили вернуться на путь греха!

Паскаль в изумлении таращился на женщину.

– Мадам, о чем вы?… Вы, должно быть, приняли меня за кого-то другого? Или вы всегда бьете по голове тех, кто заботится о вашем благополучии?

– Ха! – воскликнула Лили. После чего, отвернувшись от «распутника», попыталась вернуть на место пружины корсета. – О моем благополучии вы заботились? Не верю! Очевидно, вы слишком долго были лишены женского общества, если вам понадобилось немедленно оголить первую же женщину, до которой удалось добраться!

– Я вовсе не пытался вас раздеть. Просто хотел убедиться в том, что вы ничего себе не повредили, – ответил Паскаль, призывая себя к спокойствию.

– И для этого вы шарили у меня под юбками?! – закричала сумасшедшая женщина.

– Мадам, вы слишком высокого о себе мнения, если считаете себя настолько неотразимой. Неужели вы и впрямь думаете, что ни один мужчина не устоит перед искушением наброситься на вас, стоит вам потерять сознание?

Сумасшедшая женщина, явно обидевшись, пробурчала:

– Ну… не буду настаивать. Тем более что ваше положение и так незавидно…

– Почему же, мадам? – в раздражении проговорил Паскаль; он сам себя не узнавал – ведь обычно ему удавалось держать себя в руках.

Вместо ответа собеседница указала пальцем куда-то за его спиной. Паскаль оглянулся и увидел спешивших к ним юного Жульена и аббата Дома Бенетарда.

– О боже, нет, – пробормотал Паскаль. – О господи, помилуй меня… – Он медленно поднялся и повернулся к ним лицом, чувствуя, как сердце сковывает леденящее предчувствие.

И предчувствие его не обмануло; в следующее мгновение сумасшедшая женщина закричала:

– Слава богу, вы пришли! Ваш садовник пытался на меня напасть!

Жульен в ужасе взирал на нее, но у аббата самообладания оказалось больше; он повернулся к Паскалю и спокойно заговорил:

– Это правда, сын мой?

– Нет, это не так, святой отец. Я пытался помочь женщине после того, как она упала со стены. Я расстегнул ее одежду и проверил, не повреждены ли кости. – Паскаль понизил голос. – Боюсь, что она… не совсем в своем уме.

– Не в своем уме?! – возмутилась Лили. – С головой у меня все в порядке! А вот вам должно быть стыдно за вашу ложь!

– Раз уж у вас все в порядке с головой, мадам, то, может быть, вы объясните, зачем ползли по монастырской стене и при этом шипели как безумная? – в раздражении проговорил Паскаль. – Мне кажется, что такое поведение нормальным людям совершенно не свойственно.

– Я не обязана ничего вам объяснять, – пробурчала Лили. Она вновь обратилась к аббату: – Будьте любезны, заприте этого мужчину. Я больше не желаю на него смотреть!

– Это не так-то просто, дитя мое, – ответил аббат. – Мы не можем посадить человека под замок, руководствуясь одним лишь вашим желанием. Разве не может быть так, что вы ошиблись и месье Ламартин не имел в отношении вас дурных намерений, а лишь заботился о вашем здоровье?

– Ощупывая мои… – Лили густо покраснела. – Мои ноги и… Ну, вы знаете, что я имею в виду. – Она пристально посмотрела на аббата и добавила: – А если вы не хотите запирать его под замок, то вам, наверное, следует немедленно выгнать его из монастыря. Даже представить не могу, что сказал бы мой отец, если бы я сообщила ему, что вы позволяете такого рода проступкам оставаться безнаказанными!

– А кто ваш отец? – спросил аббат.

– Как это кто?!. Ведь он… – Лили закусила губу и потупилась. – В общем, это не важно.

– Напротив, это очень важно, дитя мое. И, судя по вашим речам, я смею предположить, что ваш отец – человек влиятельный и знатный. Думаю, для всех нас будет лучше, если вы назовете его имя, а также сообщите, откуда вы прибыли.

– Мой отец – герцог Монкрифф, – сказала Лили, глядя в землю. – Но он сейчас живет в Англии, – добавила она, хотя нужды в том не было.

Аббат побледнел, а юный Жульен покачнулся, словно готов был вот-вот упасть в обморок. Да и Паскалю стало не по себе. Ведь всем было известно, что герцог Монкрифф жертвовал аббатству весьма щедрые суммы (более того, самим фактом своего восьмилетнего существования аббатство было обязано покровительству и финансовой поддержке герцога Монкриффа).

Дом Бенетард откашлялся и проговорил:

– Да, понимаю… И как же вас зовут, дитя мое?

– Элизабет Боуз.

– Ах, конечно-конечно… Ваш отец рассказывал мне о вас.

– Неужели? – Лили с вызовом посмотрела на аббата.

– Да, он действительно говорил о вас, – явно желая успокоить девушку, подтвердил аббат. – Вполне естественно, что любящий отец хочет рассказать о своей дочери. Вы не находите?

– Да, конечно, – согласилась Лили. – Вы очень добры, святой отец. – Весь ее запал иссяк, когда она почувствовала, что никто не собирался ее осуждать.

Паскаль же в задумчивости смотрел на странную девицу. Разумеется, он пребывал в некоторой растерянности, но, судя по всему, прекрасно понимал, что аббату лучше знать, что делать в сложившейся ситуации.

А Дом Бенетард довольно долго молчал, потом наконец заговорил:

– Так вот, Элизабет, я могу понять вашу обеспокоенность. Очевидно, вы получили нежное воспитание. Хотя я и могу заверить вас в том, что репутация месье Ламартина безупречна, мы вынуждены отреагировать на вашу жалобу. Полагаю, нам следует обсудить происшествие во всех подробностях. Брат Жульен, – обратился аббат к своему компаньону, – будьте любезны, проводите леди Элизабет к воротам. Вот-вот начнется вечерняя служба, и пребывание женщины на территории монастыря было бы неуместным. Где вы остановились, дитя мое?

– Я поселилась в гостинице «Золотой лев», святой отец.

– Очень хорошо. Я провожу вас туда до начала всенощной. – Аббат повернулся к Паскалю. – Сын мой, приходите ко мне после всенощной. Я убежден, нам удастся найти решение, которое всех удовлетворит.

Брат Жульен быстро направился к воротам. Элизабет Боуз, бросив в сторону Паскаля уничижительный взгляд, едва ли не бегом последовала за Жульеном. Глядя им вслед, Паскаль мысленно усмехнулся. Эти двое представляли собой весьма странную пару: невысокий и худощавый монах – и рослая, статная и, увы, безнадежно безумная девица…

Закладка:

Паскаль тяжело вздохнул и повернулся к аббату. А Дом Бенетард тотчас же проговорил:

– Сейчас мы пойдем на вечернюю службу. Воспользуйся этим временем с мудростью, сын мой. Мне надо кое о чем поразмыслить. Поговорим позже.

Паскаль молча кивнул и направился к церкви. «Конечно, Дом Бенетард мне поверил», – подумал он, опускаясь на колени. И действительно, ему, Паскалю, не в чем было себя упрекнуть – он не обманул доверия аббата; просто аббатство не могло не отреагировать на заявление дочки герцога. И было ясно: если не принять срочные меры, скандала не избежать. И тогда уже никто не спросит, с какой стати эта женщина оказалась на монастырской стене, с которой случайно свалилась. Главное – она убеждена в том, что он, Паскаль, покушался на ее девственность. Поэтому аббату следовало поступить так, как он должен был поступить.

Тяжко вздохнув, Паскаль закрыл глаза и обратился к Богу с горячей молитвой.

– О, Коффи, я такое натворила! – взвыла Лили, упав в объятия верной старой няни, ждавшей ее в гостинице.

Коффи старалась сохранять спокойствие, но это у нее не очень-то получалось; тревога уступила место панике уже несколько часов назад, а теперь, когда девочка наконец вернулась – вся растрепанная и перепачканная, – Коффи уже точно знала, что добром это приключение ни для нее, ни для Лили не кончится.

– Что же ты натворила, детка? – спросила Коффи, ласково гладя свою воспитанницу по спине. – Ты так и не нашла своего монаха?

– Все оказалось гораздо хуже! Там был один прескверный… развратник. Я думала, он сможет мне помочь, а потом я упала, и он попытался… Коффи, он попытался меня изнасиловать! – Лили залилась слезами.

– О боже! – в ужасе воскликнула Коффи. – Но он же… Он не воспользовался твоей беспомощностью?

– Нет, не воспользовался. Потому что как раз вовремя подоспели двое монахов. Но я даже представить не могу, что могло бы произойти, если бы они не появились. Конечно, я сразу поняла, что он развратник – стоило только взглянуть на его лицо, но ведь я не знала, что упаду…

– Да-да, конечно… Конечно, ты не знала, – ласково приговаривала Коффи.

– Это все из-за того, что я с утра ничего не ела. Поэтому у меня закружилась голова.

– О небеса! Как же ты намучилась, бедняжка! – ужаснулась няня.

Лили энергично закивала, соглашаясь с таким выводом.

– Да, мне страшно не повезло. Я не хотела к нему приближаться, честное слово. Я ведь помню, что ты мне всегда говорила о греховности мужчин! Но я была в футах пятнадцати от него, вернее – над ним. К тому же… Он ведь был по ту сторону стены! И вообще, я никак не ожидала, что меня попытаются изнасиловать в монастыре!

Мисс Мари Матильда Маккоффи, шотландка и католичка, нянчившая Лили с младенчества, в ужасе перекрестилась и пробормотала:

– Ты ведь не свалилась… прямо в монастырь, Лили? Ты ведь не хочешь сказать, что вскарабкалась на стену?

– А как же еще я могла бы отыскать своего монаха? – Лили пожала плечами.

Коффи вздрогнула и смертельно побледнела. Пристально глядя на свою воспитанницу, она проговорила:

– Ты хочешь мне сказать, что монах попытался над тобой надругаться? И ты рассчитываешь, что я тебе поверю? Чтобы так поступил монах-бенедиктинец, человек Господа? Ты, наверное, что-то не так поняла.

– Но он не был монахом! – воскликнула Лили в отчаянии. Почему няня не верила ей? Ведь она ничего не придумала! – Это был не монах, а обычный садовник, что трудится в монастыре. О Коффи, не сердись! Я знаю, что мне не следовало забираться на стену, и, если честно, я не знаю, зачем вообще туда полезла. Но мне так хочется помочь Жан-Жаку!.. И ты ведь согласилась со мной поехать, верно?

Коффи со вздохом опустилась на стул. Немного помолчав, тихо проговорила:

– Я согласилась поехать с вами, миледи, только потому, что не могла допустить, чтобы вы в одиночестве разгуливали по французским пригородам. И как же нам теперь быть? Что я вам говорила, когда вам пришла в голову эта ваша «блестящая мысль»?

Лили судорожно сглотнула.

– Коффи, все еще хуже, чем ты думаешь. Аббат придет сюда, ко мне… Он знает папу, конечно же. Я совершила ужасную ошибку. Сказала, кто я такая, не подумав о последствиях…

Шотландка прикрыла глаза ладонью и скороговоркой прочла молитву Пресвятой Деве, моля заступницу о помощи.

– Папе наверняка обо всем сообщат? – продолжала Лили. – Мне остается только придумать, как смягчить удар.

Коффи хмуро смотрела на свою подопечную.

– Но ты же не станешь усугублять свой грех, вводя в заблуждение самого аббата? Ведь не станете, миледи?

– Коффи, пожалуйста, не зови меня «миледи». Когда ты меня так называешь, я точно знаю, что ты на меня сердишься. Нет, я не собираюсь лгать аббату, но, с другой стороны, ему ведь необязательно знать о Жан-Жаке и его проблемах, верно? И поэтому… В общем, надо придумать какое-то объяснение. Что-нибудь безобидное…

– Ты лишь создашь себе еще больше проблем, если не скажешь правду, – проворчала Коффи. – И тебе это еще аукнется, потому что…

– Глупости! – перебила Лили. – Но знаешь, я вообще ничего не смогу придумать, пока не съем чего-нибудь. Ты не могла бы попросить хозяина гостиницы, чтобы нам сюда прислали ужин и еще немного горячей воды, чтобы я могла помыться? Я ведь не могу принимать аббата замарашкой…

Коффи с удивительным проворством – хотя и пользовалась тростью при ходьбе – шмыгнула за дверь. А Лили, с облегчением вздохнув, принялась снимать с себя одежду. С грустью взглянув на порванный чулок, она утешилась мыслью о том, что погублен был всего лишь ее чулок, а не девичья честь.

– Но отчего же мне все время не везет? – простонала Лили, бросившись на кровать. Ведь она хотела от жизни только одного – простоты. А простоты в ее жизни, увы, не было.

Глава 2

Лили помылась, переоделась и даже успела как следует подкрепиться до приезда в гостиницу Дома Бенетарда; и теперь она, чистая и сытая, почувствовала себя гораздо лучше. На отсутствие аппетита Лили никогда не жаловалась, и поэтому ей приходилось туго, когда ее в качестве наказания сажали на хлеб и воду, – а такое, увы, случалось довольно часто. Согласно представлениям падре Меллита, голодание плоти питало душу, но падре Меллит никогда не производил впечатления человека, которому хоть что-то в жизни нравилось.

Для встречи с аббатом Лили сняла отдельный кабинет, и на хозяина гостиницы произвел немалое впечатление тот факт, что его постоялица принимала самого Дома Бенетарда; судя по всему, жители городка относились к аббату с благоговейным почтением и даже отчасти страхом. Однако Лили, в отличие от местных жителей, не испытывала к аббату какого-то особенного уважения: для нее Дом Бенетард являлся самым обычным священником, – а она по собственному горькому опыту знала, каково иметь дело с такими людьми. И, разумеется, она прекрасно знала: все, что от нее требовалось, – это держать глаза скромно потупленными, соглашаться со всем, что бы священник ни сказал, и изображать раскаяние. А поступать при этом можно так, как тебе нравится.

Усевшись в кресло перед камином, Лили одернула платье, чтобы подол надежно прикрыл лодыжки, и, сложив руки на коленях и опустив глаза, стала ждать аббата; она очень надеялась, что всем своим видом олицетворяла чистоту и невинность. Коффи долго расчесывала ее волосы, после чего собрала их в тугой узел на макушке – именно так, по представлениям няни, приличествовало выглядеть юной леди. Лили же очень хотелось верить, что огненно-рыжий цвет ее волос, который падре Меллит называл «меткой дьявола», не отвратит от нее аббата – для нее было крайне важно произвести на него самое лучшее впечатление. План по спасению Жан-Жака уже дал трещину, и теперь ее задача состояла в том, чтобы не нанести ему – да и самой себе – еще большего вреда.

По окончанию беседы с аббатом у Лили осталось ощущение, что не она принимала у себя Дома Бенетарда, – а наоборот.

Аббат, прибывший все в том же простом черном одеянии, вежливо отказался от предложенных ему фруктов и вина и сел напротив Лили, устремив на нее ясный умиротворяющий взгляд. И ей сразу же стало ясно: этот человек – совсем не падре Меллит. Лили уставилась на деревянный крест на груди аббата, но тут же взгляд ее скользнул к его лицу. Судя по всему, Дому Бенетарду было лет сорок с небольшим – то есть он был довольно молод для священника столь высокого ранга. И все же во взгляде этого человека чувствовалась не только мудрость священника, но и самая обычная – то есть житейская – мудрость.

Лили, осознав это, внезапно поймала себя на том, что ей ужасно захотелось выложить этому человеку всю правду. И это при том, что она прекрасно знала: главная ее задача – защищать и оберегать Жан-Жака.

– Скажи мне, дитя мое, – проговорил аббат своим чрезвычайно приятным и мелодичным голосом, – как ты оказалась в стенах монастыря? Все было так, как сказал месье Ламартин? Ты действительно упала?

Закладка:

Лили кивнула и приготовилась изложить версию, которую придумала, готовясь к аудиенции (при этом ей было ужасно стыдно).

– Да, я упала. Конечно, мне не следовало находиться там, но я не смогла удержаться. Мой отец очень часто говорит о своей любви к аббатству святого Кристофа, так что я не сумела сдержать свое любопытство.

– Любопытство?… – переспросил аббат.

– Ну да, – кивнула Лили. – Я хотела собственными глазами увидеть красоту этого места, но мне, как женщине, такая возможность никогда бы не представилась. – Сказав это, Лили улыбнулась, надеясь, что улыбка у нее вышла вполне ангельская.

– Продолжайте, дитя мое, – кивнул аббат.

– Собственно, мы с компаньонкой проезжали через Монтебон, и я подумала, что не будет особого вреда, если я украдкой посмотрю на монастырь. Поэтому я и забралась на то дерево, что растет сразу за монастырской стеной.

– Понимаю, – сказал Дом Бенетард, сложив ладони «домиком».

– А потом, когда я забралась на стену… В общем, я не удержалась и упала. – Лили умолкла, несколько обескураженная полным отсутствием у Дома Бенетарда какой-либо реакции. Тихонько вздохнув, она продолжала: – Когда же я упала, ваш садовник воспользовался ситуацией. Но если вы готовы забыть этот инцидент, то я тоже о нем забуду. Я уверена, что вы хотели бы избежать скандала. И вам необязательно сажать его в вашу тюрьму, хотя мне думается, что таким людям, как ваш садовник, не место в монастыре. Слишком уж он подвержен искушениям плоти…

Дом Бенетард весело улыбнулся, чем привел Лили в крайнее недоумение, и тихо проговорил:

– Дитя мое, честно вам скажу, что мне бы и в голову не пришло посадить в карцер добрейшего месье Ламартина. И в том, что он подвержен искушению плоти, я сильно сомневаюсь. Однако же… – Улыбка на лице аббата разом поблекла, и он со вздохом добавил: – Однако же факты – вещь упрямая, и они создают проблему.

– Но ведь этому делу необязательно давать ход, – заметила Лили. – Поверьте, я готова обо всем забыть. И, конечно же, я глубоко сожалею о том, что забралась на стену монастыря.

– Разумеется, вам не следовало разглядывать аббатство со стены – тут и обсуждать нечего. Полагаю, вы уже попросили у Господа прощения за этот свой поступок. Однако меня сейчас заботит другое… Ведь я несу за вас ответственность перед вашим отцом, поэтому…

– Я снимаю с вас всякую ответственность! – перебила Лили. – И я не скажу никому ни слова. Поверьте, все будет так, словно вы и не знали, что я побывала на той стене.

– Я понял вас, дитя мое. Но ваше заявление о том, что Паскаль Ламартин напал на вас, не может быть оставлено без внимания.

Лили глубоко пожалела о том, что вообще открыла тогда рот. Выходит, прежние ошибки так ничему ее и не научили…

– Не понимаю, почему нельзя замять это дело, – тихо сказала она.

– Элизабет, вы выдвинули серьезное обвинение против месье Ламартина. Необходимо известить об этом вашего отца, а месье Ламартину – предоставить возможность отстоять свое доброе имя. Кто тут прав, а кто виноват, – о том будет судить ваш отец, это его право. Не вижу иного способа решить подобный вопрос.

– Но разве не вы должны поддерживать в монастыре дисциплину? Ну… наказывать тех, кого надо, а также воспитывать… – пробормотала Лили, хватаясь за соломинку. – А мой отец… Он ведь к монастырским делам отношения не имеет, не так ли?

– Верно, таких полномочий у него нет. Он лишь жертвует средства на монастырские нужды. Но вы должны понимать следующее: хотя месье Ламартин с нами уже два года, я не уполномочен вершить светский суд, а он в монахи не постригался. Вы меня понимаете?

Лили судорожно сглотнула.

– Да, понимаю.

– Вот и хорошо. Тогда вы понимаете, почему решение остается за вашим отцом. И, наверное, будет правильно, если я отправлю одного из наших братьев сопровождать вас вместе с месье Ламартином в Сазерби-Парк.

– Вы… Вы отправляете меня домой в обществе того самого мужчины, который пытался лишить меня девственности?! – изумилась Лили.

– Но ведь с вами поедет один из наших братьев, – напомнил аббат. – Брат Жульен предложил свои услуги. Я вручу ему письмо, в котором изложу происходившие сегодня события.

В камине громко треснуло полено, и из трещины вырвался сноп искр. Лили вздрогнула и уставилась на огонь, с ужасом думая обо всех кошмарных последствиях ее поступка. Тяжко вздохнув, она вновь повернулась к Дому Бенетарду и пробормотала:

– А тот мужчина, месье Ламартин, он ведь… Он ведь наверняка не согласится ехать, потому что мой отец…

– Месье Ламартин уже согласился, – перебил аббат. – А ваш отец, тщательно во всем разобравшись, примет окончательное решение, и всем нам придется подчиниться его воле.

– О каком решении вы говорите? – спросила Лили; она все сильнее нервничала.

– Не мне сообщать вам об этом, дитя мое, – со вздохом ответил аббат. – А вы лучше оставайтесь здесь, пока я не дам вам знать, каким образом будет организовано ваше возвращение в Англию.

Аббат встал, произнес благословение над склоненной головой Лили и тихо вышел, оставив ее в состоянии шока.

Паскаль провел всю ночь в церкви – в молитве и размышлениях, – но его последние часы в аббатстве Святого Кристофа в Монтебоне прошли отнюдь не спокойно. Конечно, для него не стал сюрпризом результат разговора с аббатом; он нервничал скорее из-за того, что не мог понять, отчего Господь послал ему такое испытание и выставил в столь неприглядном свете (это было весьма странное завершение духовных поисков, водивших его по всему свету и, наконец, заставивших осесть в монастыре Святого Кристофа).

Паскаль поднялся, зябко ежась от предрассветного холода, и последний раз он обвел взглядом церковь с высокими сводчатыми потолками, придававшими ей такой нарядный и величественный вид. Каменные лица святых были как живые, а сладковатый запах благовоний, еще витавший в воздухе после всенощной, настраивал на мистический лад.

Невольно вздохнув, Паскаль развернулся и вышел из церкви – вышел из полумрака на свет и уныло поплелся в свою келью, где провел последние два года. Собирать ему было почти нечего – кое-что из одежды, несколько книг и небольшую искусно написанную картину. Этому семейному портрету было уже пять лет; Николас и Джорджия, скорее всего, почти не изменились с тех пор, как он покинул дом, а вот детей – он очень скучал по ним – уже, наверное, не узнать… Чарли, которому недавно исполнилось восемнадцать, наверняка превратился в настоящего мужчину, а Жислен в свои шестнадцать вот-вот сменит косички на замысловатые прически барышни на выданье. Что же касается Уильяма и Кейт, – то они все такие же неугомонные сорванцы… Так что если и было что-то хорошее в том, что его отправляли в Англию, – так это возможность вновь увидеть их всех.

Паскаль бережно завернул портрет в холст и убрал в заплечный мешок, в который уже успел уложить все прочие пожитки. С кожаными ремнями застежки пришлось повозиться, так как они сделались заскорузлыми от того, что ими долго не пользовались.

«Вот и все, – сказал себе Паскаль. – Осталось лишь зайти к Дому Бенетарду…»

Паскаль опустился перед аббатом на колени, и тот благословил его, после чего тихо сказал:

– Все не так уж плохо, сын мой. – Аббат положил руку ему на плечо. – Ты приобрел познания, а наши сады преобразились благодаря твоим трудам. Да и людям нашим ты принес много добра. Но что же тебя мучит?

Паскаль со вздохом пожал плечами. Он никак не мог понять, что заставляло Дома Бенетарда с таким спокойствием отправлять его в неизвестность, не сулившую ему, Паскалю, ничего хорошего.

– Видите ли, падре… – в смущении пробормотал Паскаль. – Даже не знаю, что сказать… Ну почему Господь сбросил со стены к моим ногам безумную женщину?

– Пути Господни неисповедимы, – с едва заметной улыбкой ответил аббат. – Но раз уж мы говорим о Его путях, то имей в виду: брак – не такая уж плохая вещь. Очень многим брак полезен и приятен, а в глазах Господа те, кто состоит в браке, – люди уважаемые и достойные.

– Но я даже не знаком с этой женщиной! Все это кажется бессмыслицей! – Паскаль боролся с подступающим гневом, но держать себя в руках было непросто.

– Может, тебе сейчас кое-что и кажется бессмыслицей, но на все воля Божья. Ты долго молил Его о том, чтобы Он тебя направил, и вот, возможно, именно это и случилось.

– То, о чем я просил, не имеет ничего общего с браком, – сквозь зубы процедил Паскаль. – Как вам известно, я вообще не думал вступать в брак. Ведь у меня нет ничего из того, что мужчина может предложить жене.

Дом Бенетард долго молчал, поглаживая свой крест. Наконец вновь заговорил:

– Я думаю, что должен сообщить тебе следующее, сын мой… Так вот, Монкрифф кое-что говорил мне о своей дочери, но он отнюдь не хвалил ее.

Закладка:

– Что ж, ничего удивительного, – пробурчал Паскаль.

– Герцог Монкрифф – человек настойчивый и властный, – продолжал аббат, – а Элизабет всегда восставала против его воли. Между ними никогда не было мира, хотя я не уверен, что герцог избрал верную тактику, воспитывая свою дочь. Как бы то ни было, герцог прекрасно знает, что его дочери свойственны импульсивные необдуманные поступки. Не думаю, что он осудит тебя, И, вероятно, он должен принять во внимание твой дар целителя, о котором я упомянул в письме.

Паскаль с тревогой взглянул на аббата.

– Но Падре, ведь я…

Дом Бенетард вскинул руку, призывая собеседника помолчать.

– Сын мой, нет ничего предосудительного в том, что человек с медицинской подготовкой стал осматривать упавшую со стены женщину.

Паскаль с облегчением выдохнул, а Дом Бенетард между тем продолжил:

– Конечно, необходимо принять во внимание и иные факторы, однако же… Что бы ни решил Монкрифф, я знаю, что могу тебе доверять. Ты поступишь в соответствии с его желаниями.

Паскаль смиренно опустил голову, хотя внутри у него все кипело. Ох, с какой бы радостью он запустил бы сейчас чем-нибудь тяжелым в стену!

– Я покоряюсь вашей воле, падре. Я бы никогда не простил себе, если бы по моей вине пострадала ваша репутация или репутация аббатства Святого Кристофа.

– Я знаю, что ты никогда бы не нанес вреда репутации аббатства, сын мой, но, как я уже говорил тебе вчера вечером, дело скорее не в боязни запятнать нашу репутацию, а в том, чтобы помочь тебе найти свой путь в жизни. Тебе уже почти тридцать. Пора тебе узнать, что приготовил для тебя Господь.

– О падре!.. – в отчаянии воскликнул Паскаль, окончательно утратив контроль над собой. – Падре, если бы я раньше знал, где Господь уготовил для меня место, то давно бы уже пришел сюда! Что ж, по крайней мере, здесь я обрел душевный покой… – добавил он со вздохом.

– Это хорошо, – кивнул аббат. – Но для тебя было бы ошибкой остаться у нас навсегда, если монашество и аскеза не являются твоим истинным призванием. Иди, сын мой, и найди тот путь, что уготован для тебя нашим Создателем. Иди туда, где твое истинное место.

Спустя несколько минут, борясь с горечью и гневом, Паскаль в сопровождении Жульена вышел из арочных ворот монастыря. Сердце его заныло, и он, опустив заплечный мешок на землю, остановился, чтобы в последний раз взглянуть на возведенное из золотистого камня аббатство, залитое мягким утренним светом. Жульен терпеливо ждал, понимая, что его спутнику необходимо запомнить эту картину во всех подробностях, чтобы этот дорогой его сердцу образ согревал ему душу на протяжении всех тех лет, что он проведет вдали от этих мест.

«Иди туда, где твое истинное место», – сказал аббат. Однако такого места на земле могло и не оказаться. До сих пор он жил неприкаянным, и у него было ужасное чувство, что так ему на роду написано. Но каким бы растерянным и потерянным ни чувствовал себя Паскаль, одно он твердо знал: его место в жизни – вовсе не рядом с леди Элизабет Боуз.

Подхватив свой заплечный мешок, Паскаль молча кивнул Жульену в знак того, что готов продолжить путь, – и пошел прочь от монастыря.

Глава 3

– Отправляемся с утренним отливом, – сообщил Паскаль, стоявший в дверях гостиничного номера, в одной из комнат которого Лили ужинала в одиночестве (она принимала пищу исключительно в одиночестве на протяжении двух невероятно долгих дней пути из Монтебона в Кале).

Брат Жульен стоял за спиной Паскаля. Капюшон его, как всегда, был опущен, а кисти рук таились в длинных рукавах монашеского одеяния. Выглядел он, по мнению Лили, так, словно ждал, что в любой момент из угла ее номера на него прыгнет сам дьявол. Брат Жульен следовал за Паскалем словно тень, и тот ни шагу не мог ступить без него; они и ели вместе, и гуляли вместе, и даже спали в одной комнате. Зачем Жульена отправили их сопровождать – это для Лили оставалось загадкой. Как щуплый монах мог защитить девушку от Паскаля Ламартина, если до смерти ее боялся?

Брат Жульен никогда не смотрел ей в глаза. И никогда с ней не заговаривал. То есть вел себя так, словно вообще ее не видел. Паскаль Ламартин вел себя примерно так же – говорил с ней только в случае крайней необходимости, – и поэтому путешествие проходило в тягостном молчании, отчего казалось еще более утомительным и долгим. Конечно, Лили не очень-то хотела общаться со своими спутниками, но ей не нравилось, что ее демонстративно игнорировали, и она была необычайно раздосадована таким к себе отношением.

– Вы меня слышали, леди Элизабет? Повторяю, мы отплываем ранним утром, – проговорил Паскаль.

Лили подождала немного, затем наконец подняла глаза и пробурчала:

– Я прекрасно вас слышала. Мы отплываем с первым отливом. Однако же… Если вам нравится разыгрывать из себя немого, то почему бы мне не притвориться глухой?

Ламартин не счел нужным отвечать, однако смотрел на нее так, словно видел насквозь, и этот его взгляд заставлял ее испытывать страх и стыд. Лили начинала думать, что в ее теле живет некое незнакомое ей существо, причем – весьма неприятное.

Но она и не хотела ему нравиться! Она хотела, чтобы Паскаль ее презирал, хотела, чтобы он исчез из ее жизни. И Лили знала, как играть в эту игру, она успешно играла в нее, распугивая всех жалких ухажеров, которых подсовывал ей папаша вот уже несколько лет.

– Что-нибудь еще? – с холодной надменностью поинтересовалась Лили.

– Нет. Но будьте готовы к отплытию ранним утром. И подготовьте себя к тому, что мы будем плыть до самого Сазерби-Парк, не сходя на берег. Останавливаться нигде не будем. Нам необходимо все решить как можно скорее – этого требует аббат.

– И мне тоже хочется, чтобы все решилось как можно скорее! Я уверена, мой отец вышвырнет вас вон! И мне больше никогда не придется на вас смотреть!

Темные глаза Паскаля на миг вспыхнули гневом, и Лили испытала глубокое удовлетворение – она все-таки смогла вывести из себя этого невозмутимого человека.

– Верно, вам не придется на меня смотреть, – ответил он. – Потому что ваш отец немедленно поместит вас в сумасшедший дом, когда узнает, что вы полезли на стену, чтобы подглядывать за монахами.

– А я думаю, что он упечет вас в тюрьму!

– Тюремная камера или келья – какая разница? – Паскаль пожал плечами. – Я привык к уединению.

– Вот и хорошо. И вообще, оставьте меня в покое! Я вполне могу добраться до дома самостоятельно, – заявила Лили.

Он окинул ее взглядом и проговорил:

– Поверьте, если бы я мог это сделать, то не медлил бы ни минуты. Но я дал слово Дому Бенетарду и его доверие не предам.

– То есть вы хотите сказать, что поступаете как порядочный и достойный человек? А вы хоть понимаете, что такое честь и достоинство? Ведь вы жалкий беспринципный лягушатник! Любитель девственниц! Лицемер и ханжа!

При этих словах брат Жульен тихо вскрикнул, но Паскаль и бровью не повел.

– Об этом не вам судить, леди Элизабет, – ответил он. – Давать оценку мне и моим поступкам будете не вы, а ваш отец.

– И суд его будет строгим, – заявила Лили. – Вам до конца дней придется сожалеть о том, что вы сделали.

Паскаль кивнул и с невозмутимым видом проговорил:

– Я могу лишь молиться о том, чтобы этого не случилось. Спокойной ночи, леди Элизабет. – Резко развернувшись, Ламартин стремительно удалился. Следом за ним затрусил брат Жульен.

Лили тяжело вздохнула. Она вдруг почувствовала, что ужасно устала. И ей следовало хорошенько отдохнуть, чтобы не наделать завтра глупостей. Аппетит у Лили пропал, и она, отодвинув тарелку с утиной грудкой, поднялась из-за стола и направилась в спальню.

Паскаль со вздохом обхватил руками голову. Минуту спустя устремил взгляд на бесконечное волнующееся море – словно созерцание стихии могло как-то успокоить его. Ветер насквозь продувал плащ, но он не чувствовал холода – холод иного рода сделал его совершенно бесчувственным.

Уже три дня все его силы уходили на то, чтобы сохранять самообладание. Всякий раз при взгляде на Элизабет Боуз ему хотелось схватить ее за горло и душить до тех пор, пока ее пухлые розовые губы не посинеют, а серовато-зеленые глаза не вылезут из орбит. Вообще-то Паскалю прежде крайне редко приходили в голову подобные мысли, и он отдавал себе отчет в том, что так думать дурно, но сейчас ему было на все наплевать, и он нисколько не стыдился своих дум. И вообще, в последнее время он был сам на себя не похож. К тому же его постоянно преследовало ощущение, что он – не более чем пешка в чьей-то игре…

Паскаль вдруг вспомнил о книге – одной из тех, что лежали в его вещевом мешке. Это был трактат древнегреческого врача, фармаколога и натуралиста Педания Диоскорида под названием «О лекарственных веществах». Отец ботаники и фармакологии, живший более двух тысяч лет назад, оставил для потомков подробнейший список рецептов – как лекарств растительного происхождения, так и смертельных ядов.

Закладка:

Взять, к примеру, болиголов… Но, увы, болиголова в его распоряжении не было. Имелись и смертельно ядовитые грибы, отыскать которые не так уж трудно. Вот только для грибов еще не пришла пора…

– Аконит, белена, золотой дождь, – тихо шептал Паскаль названия ядовитых растений. – И еще – молочай, наперстянка, шпорник…

Он вдруг умолк и тяжко вздохнул. Размышления о том, каким образом можно уморить девушку, нисколько не успокаивали. И уж скорее она его уморит, а не он ее. У нее уже почти получилось: она загубила его доброе имя, его репутацию. А теперь она собиралась отдать его на растерзание волкам, одним из которых являлся ее отец, а другим – духовник герцога. И можно не сомневаться – они обглодают все его кости. Вот так Господь решил отплатить Паскалю Ламартину за многолетнюю службу Его делу.

В очередной раз вздохнув, Паскаль посмотрел на руки. Эти руки казались ему самыми обычными – были из плоти и крови, как и у всех прочих. И все же люди смотрели на них, как на что-то необыкновенное, словно они не являлись руками простого смертного. Казалось, к нему относились так, словно вокруг него была какая-то невидимая ограда, отделявшая его от всех остальных людей.

Но он, Паскаль, не просил такого дара. Временами он даже мечтал о том, чтобы у него отняли этот дар. Все было бы проще, если бы он у него и не появлялся никогда! Но что толку мечтать? У Господа были на него иные планы, когда Он послал за ним Николаса, который и вытащил его из бурлящего моря уже бездыханного, а потом отправил в помощь к Николасу Джорджию, вдохнувшую в него жизнь.

Паскаль снова вздохнул. Кто он такой, чтобы оспаривать Божью волю? Его Небесный отец всегда поступал с ним так, как Ему было угодно, и Его никогда не интересовали пожелания Паскаля. А сейчас Господь отсылал его обратно в Англию с самой эгоистичной, самой зловредной и заносчивой женщиной из всех, которых он имел несчастье встретить в жизни. И как это следовало понимать?

Пальцы Паскаля сжались вокруг камня, острые края которого впились в ладонь. Но он едва почувствовал это, так как приучил себя к почти полному бесчувствию. Он просто не мог позволить себе эмоции, поскольку знал, что из этого получится. Крепко сжав камень, Паскаль швырнул его как можно дальше в море. И увидел, как волна поглотила камень.

– Со мной будет так же, – прошептал он. – Точно так же…

– Лили! Элизабет! Давай-ка, дитя мое, просыпайся. Хоть раз в жизни сделай то, о чем тебя просят!

Лили почувствовала, что ее трясли за плечо, и с трудом разлепила веки. Она почти не спала этой ночью, все ворочалась, не находя себе места, а задремала, казалось, всего несколько минут назад. В окна сочился сероватый свет, которого не хватало даже для того, чтобы разглядеть лицо склонившейся над ней Коффи.

– Который час? – спросила Лили и села в кровати, ежась от холода.

– Половина пятого.

– Половина пятого? Коффи, как ты можешь будить меня в такую рань? – Лили плюхнулась на подушки. – До отплытия еще, должно быть, часа три, не меньше.

– Монах и месье Ламартин уже встали и даже поели, детка.

– Это они по привычке, – пояснила Лили. – Что они, что падре Меллит – всегда встают так рано. Впрочем, падре Меллит, пожалуй, вообще никогда не спит.

– Корабль ждет в порту, и они уже понесли туда твой сундук, – сообщила Коффи. – Я знаю, что ты не привыкла так рано вставать, но сейчас все же придется.

– Ладно, хорошо, – пробурчала Лили, протирая глаза. – Но я знаю, что он специально организовал отплытие в такую рань. Решил мне досадить.

Лили откинула одеяло, опустила ноги на пол и подошла к окну, чтобы собственными глазами увидеть то, о чем говорила Коффи. И правда, судно стояло у причала, а высокие мачты подпирали серое небо, которое, казалось, вот-вот прольется дождем. На пристани же она заметила две знакомые фигуры – брата Жульена, безошибочно узнаваемого из-за своего хрупкого телосложения и монашеского облачения, и прохвоста Ламартина, которого тоже было легко узнать по высокому росту и непокрытой темноволосой голове. Испытав приступ ненависти к ним обоим, Лили резко отвернулась от окна и пробормотала:

– Как было бы хорошо, если бы пристань сейчас под ними провалилась и их обоих затянула бы океанская пучина.

Через несколько минут Коффи помогла ей одеться, после чего Лили уселась за завтрак, но сумела съесть лишь кусочек хлеба – она совершенно потеряла аппетит при мысли о том, что вскоре ей придется предстать перед отцом. Единственным утешением являлась лишь ее твердая уверенность в том, что наказания не избежать и негодяю Ламартину; причем наказание это будет скорым и беспощадным! Однако и ей грозило наказание… Ведь и отец, и падре Меллит сочтут ее поступок непростительным, и суд их будет столь же скорым, сколь и суровым.

Лили намеренно медленно жевала хлеб, стараясь оттянуть неизбежное, а также пытаясь досадить негодяю Ламартину, который, конечно же, уже терял терпение, ожидая ее.

Дышать морским воздухом на палубе Лили не пожелала, поэтому все время просидела в каюте. Причем особой разницы между сидением в карете и сидением в каюте она не увидела – разве что в каюте она была, к счастью, избавлена от общества негодяя, поскольку тот вместе со своей «тенью» постоянно находился на палубе.

– А сейчас, детка, – сказала Коффи, посмотрев в иллюминатор, – нам надо немного поболтать.

Лили вымучила улыбку.

– Поболтать? О, дорогая Коффи, что-то мне подсказывает, что ты собираешься отчитывать меня.

– Нет-нет, детка, всего несколько советов. Когда мы приедем в Сазерби-Парк, наверняка поднимется шум и…

– А как же иначе? – перебила Лили. – Этот негодяй вполне заслужил то, что его ждет.

– Я в этом не сомневаюсь. Но сейчас меня беспокоит вовсе не месье Ламартин. Хочу напомнить тебе, что ты сама во всем виновата, поэтому…

– Я и не рассчитываю выйти сухой из воды, – снова перебила Лили. – Меня, конечно, накажут, но, слава богу, я уже слишком взрослая для того, чтобы падре меня порол. Я думаю, что меня просто отругают… и этим все закончится. – Она улыбнулась и добавила: – Еще, возможно, меня посадят на хлеб и воду на неделю или на две. И, наверное, придется прочесть множество покаянных канонов. А что еще они могут со мной сделать? Тебе же самой не о чем волноваться, Коффи. Я ясно дам им понять, что ты тут ни при чем, что я сама решила посетить монастырь и даже потребовала, чтобы ты осталась дома, когда я пойду на прогулку.

– После этого твой отец может запретить тебе вообще куда-либо выезжать из поместья, а о поездке в Сен-Симон и говорить нечего, – язвительно заметила старая няня. – И кто будет в этом виноват? Подумай, сколько времени пришлось потратить на то, чтобы убедить его светлость разрешить тебе навестить сводного брата. И что ты сделала?… При первой же возможности бросилась осуществлять одну из своих безумных затей…

Лили придала своему лицу выражение глубокого раскаяния.

– Наверное, я и впрямь не очень-то хорошо все обдумала. Но папа никогда не станет связывать мой визит в аббатство с Жан-Жаком. С чего бы?

Коффи сокрушенно покачала головой, и гроздь вишен на ее шляпе замоталась из стороны в сторону.

– Ох, напрасно я позволила тебе эту авантюру… Мне надо было проявить настойчивость. Жили бы себе в Сен-Симоне и никуда бы не выезжали. И тогда ничего подобного не случилось бы. Но я поддалась на уговоры, и мы среди ночи, словно воровки, уехали невесть куда, чтобы искать невесть кого…

– Но я же все сообщила Жан-Жаку! – возмутилась Лили. – Я оставила ему записку, в которой все подробно объяснила.

– Что ты ему объяснила? Что отправилась искать волшебное средство, способное вернуть его земли к жизни? Разве это можно считать объяснением? Скажу тебе больше: я не думаю, что такая разумная и хорошо воспитанная девушка с такой хорошей родословной должна слушать всякие сказки о волшебных дарах. Тебе ведь не десять лет, а двадцать два года!

– Я и не слушала всякие сказки, – пробурчала Лили. – Я искала ботаника. А вся та чепуха, о которой ты говорила, сидит не у меня в голове, а в голове отца Шабо.

– Как бы там ни было, тебе давно пора замуж. Жила бы с мужем, детишками, заботилась бы о них… А ты вместо этого влезаешь в такие дела, с которыми едва ли сможешь справиться. А теперь и вовсе чуть себя не погубила. Только с тобой, детка, могло такое приключиться. Никогда не слышала, чтобы кто-то в монастыре попытался обесчестить девушку!

Лили с удивлением посмотрела на няню.

– То есть если ты в монастыре, то тебе бояться нечего? Пусть насилуют, Бог все простит?

– Не богохульствуй, моя девочка. Ни к чему хорошему это не приведет. И советую тебе попридержать язык, когда будешь говорить с отцом.

– А почему, смею спросить, ты держала язык за зубами все эти дни? Только для того, чтобы именно сейчас выложить все, что думаешь обо мне?

– Потому что именно сейчас мне представилась последняя возможность поговорить с тобой, детка, наедине. Ведь эти двое, к счастью, ничего не слышат…

Закладка:

– Не глупи, Коффи. Ни один из них ни слова не знает по-английски.

– Вот и хорошо. Если принять во внимание все те слова, что ты говорила о месье Ламартине, да еще – в присутствии монаха…

Лили усмехнулась.

– Это ты о моем предположении относительно его происхождения? О том, что я думаю о его родословной, вернее – о полном отсутствии таковой?

– Нехорошо говорить о том, что кто-либо, возможно, родился вне брака, – назидательно заметила Коффи. – В глазах Господа мы все равны, какими бы ни были обстоятельства нашего рождения.

– А вот падре Меллит так не считает. И если верить моему отцу, то перед лицом Господа равны только пэры королевства, предпочтительно – рангом не ниже графа.

– И все же нехорошо намекать на то, что тварь Божья явилась на свет нежеланной. А ведь именно так ты сказала о месье Ламартине.

– Ничего не знаю насчет его родителей. Хотели они его или нет – дело темное. Но вот я точно не хочу иметь с ним ничего общего, – проворчала Лили.

– Что ж, тебя можно понять. Впрочем, вскоре все закончится. Но Лили, детка, тебе и в самом деле стоит следить за тем, что ты говоришь. Ведь даже если этот человек и не может тебя понять, – нехорошо говорить, что ты мечтаешь о том, чтобы он вернулся в ту парижскую канаву, откуда вылез.

– Но у него же явный парижский акцент! – Лили презрительно фыркнула.

– И все равно нельзя насмехаться над теми, кому в жизни повезло меньше, чем тебе. К тому же он говорит очень правильно, как хорошо образованный человек. Ты неприятно меня удивила, когда сказала о нем… такую гадость.

– Коффи, ты что, забыла, что он пытался меня изнасиловать?! Как ты можешь после этого его защищать?!

– Я его не защищаю. Я лишь говорю, что тебе надо поработать над своими манерами. И не тебе судить о том, что монахи аббатства Святого Кристофа могут думать по поводу его ухода. Право, детка, я даже представить не могу, где ты научилась… некоторым словам…

– У мистера Смита, садовника, – с ухмылкой сообщила Лили. – Его речь бывает весьма колоритна, когда он думает, что рядом никого нет. Я многому научилась, слушая его.

– Элизабет, тебе должно быть стыдно! – Няня нахмурилась.

– Но почему? Ты ведь всегда говорила, что мы должны быть открыты всему новому. И говорила, что любознательность – прекрасное качество.

– Я говорила о высоком, о необходимости самообразования. Но я не советовала тебе прятаться в кустах, подглядывая за садовниками, а тем паче – за монахами. И довольно об этом.

– Я пыталась общаться с людьми на их родном языке. Неужели это так плохо?

– Ты должна помнить, детка, что ты – леди. Поэтому тебе следует вести себя как леди в любое время. И не важно, понимают тебя или нет. Я сто раз тебе говорила: хорошие манеры при любых жизненных обстоятельствах – самый верный признак аристократического происхождения. А ты иногда ведешь себя так, Элизабет, что можно подумать, будто ты дочь кучера, а не герцога.

Лили вскинула подбородок и заявила:

– А я вовсе не рада, что родилась дочерью герцога. Я бы, наверное, стала более счастливой, а скорее всего, гораздо счастливее, если бы мой отец был кучером, а не герцогом.

– Какие глупости! Девочка моя, я не позволю тебе так неуважительно говорить о своем родителе. Ты дочь герцога, и это дает тебе немало прав, но и накладывает некоторые обязательства… На тебе лежит ответственность за продолжение рода. А ты уклоняешься от исполнения своего долга. Неудивительно, что его светлость в отчаянии.

Лили пожала плечами.

– Если я когда-нибудь совершу глупость и выйду замуж, какая мне от того польза? Мне ведь не позволят распоряжаться тем, что по праву рождения принадлежит мне. Точно так же, как не позволяют делать это сейчас! Я бы предпочла дождаться, когда мой отец умрет, чтобы получить наследство…

– Дитя мое, да прикуси же язык! – воскликнула няня.

– Я абсолютно бесправна, – продолжала Лили. – Со мной обращаются так, словно у меня своего ума нет совсем. Мне подсовывают сопливых ухажеров и требуют, чтобы я была им еще и благодарна за оказанное внимание. И меня же отчитывают за то, что мне не нравятся безмозглые и бесхарактерные уроды!

– Да будет тебе, Лили, ты преувеличиваешь…

– Я не преувеличиваю! – в гневе воскликнула девушка. – Я нужна лишь для того, чтобы отец мог продать меня с выгодой, а моя задача – производить на свет сыновей, дабы род не прервался! Как же все это противно и мерзко! А обо мне кто-то подумал? У меня ведь и мозги есть, и сердце. И даже, как мне неоднократно заявляли, душа! Моя бессмертная душа и моя смертная матка – похоже, это единственное, что имеет значение! И знаешь, я начинаю думать, что матка стоит на первом месте. А если вспомнить о том, что случилось с моей матерью…

Лили внезапно побледнела и умолкла. Она не хотела поминать мать. Она вообще не говорила о матери с того самого ужасного дня четырнадцатилетней давности. Лили знала, что никогда не сможет забыть, как сидела у окна, в оцепенении наблюдая за матерью, садившейся в карету. И мать ни разу не оглянулась! А потом слуга поднял ступени и закрыл дверцу – и карета укатила. С тех пор Лили не получала от матери никаких вестей. Но именно в тот день она осознала, что ее никто, совсем никто не любил. Наверное, потому, что в ней не хватало чего-то такого, за что любили других людей. И последующие четырнадцать лет лишь утвердили Лили в этом мнении.

Коффи погладила свою воспитанницу по плечу.

– Не горюй, девочка моя, из-за того, что мы не в силах изменить. Твоя мать была хорошей женщиной.

– Мой отец так не считал, – с горечью сказала Лили. – Он никогда не мог простить ей того, что она родила Жан-Жака для своего первого мужа, а для него не смогла произвести на свет никого, кроме меня и еще нескольких мертворожденных детей. Теперь-то ты понимаешь, почему он ненавидит Жан-Жака? А что до меня, то я для него – всего лишь последняя надежда на продолжение рода.

– Лили, ты не должна так расстраиваться. Я уверена, что все совсем не так…

– Нет-нет, все именно так! Поверь мне, это правда. Да мне и сам отец об этом сказал. Теперь ты понимаешь, почему я бы предпочла быть дочерью кучера! Кучер любил бы меня такой, какая я есть, просто потому, что я – его дочь.

– Твой отец – хороший человек, – возразила Коффи. – Но дело в том, что он очень набожный, я бы даже сказала… чересчур набожный. Вот почему я хочу, чтобы ты прислушалась к моим словам и хорошенько их запомнила. А ведь обычно ты все забываешь…

Лили потупилась и пробормотала:

– Няня, прости меня. Я не хотела быть такой грубой.

Коффи снова погладила собеседницу по плечу.

– Ты расстроена, детка. Ты очень устала и к тому же голодна. Последние несколько дней были далеко не лучшими в твоей жизни. Но ты держишься прекрасно, хотя и вынуждена путешествовать в обществе мужчины, который едва тебя не обесчестил.

Лили грустно улыбнулась.

– Коффи, только представь!.. Он попытался меня обесчестить, даже не зная, какое у меня большое приданое. Но, с другой стороны, он, наверное, дошел до крайности, живя в монастыре.

– Вы, миледи, очень даже хорошенькая, и этого вполне достаточно, чтобы мужчина проникся к вам страстью, – с серьезнейшим видом ответила няня. – Мужчины – рабы собственной плоти, и часто одно лишь присутствие женщины лишает их даже тех крох разума, что дал им Господь.

– Вот и я об этом! – воскликнула Лили. – Да, именно это и случилось с негодяем, и мой отец сразу все поймет. В конце концов, ему никогда не надоедает вещать о грехах плоти и низменных потребностях мужчин…

– Хватит разговоров на эту тему, – заявила Коффи. – Я хотела бы вернуться к тому, с чего начала, а именно, к твоему отцу. Несмотря на все обиды, нанесенные твоим нежным чувствам, для тебя же лучше в общении с ним держаться как можно скромнее. Продемонстрируй свое раскаяние. Не будет лишним опуститься на колени и попросить у него прощения.

– Вот этому не бывать! – возмутилась Лили. – Я попрошу у него прощения за то, что случайно упала на монастырский двор, но я никогда не опущусь перед ним на колени. Ни перед ним, ни перед каким-либо другим мужчиной!

– Ну тогда, дорогая, пусть гордость твоя бежит впереди ума, а мне лишь остается молиться о том, чтобы гордыня не сгубила тебя окончательно.

– Коффи, да не будь ты такой занудой! Не переживай, я изображу смирение. Увидишь, все само собой устроится. Как всегда.

– Только не забывайся, Лили. Помни свое место, – напомнила няня.

– С тобой разве забудешь?! Но хватит об этом, Коффи. И не смотри на меня с таким осуждением, ладно? Стань снова моей подругой!

Коффи молча поджала губы – словно только что съела самый кислый лимон на свете. Старая нянька ни словом не обмолвилась о своем дурном предчувствии. Коффи была почти уверена: его светлость уволит ее сразу по возвращении и погонит прочь. И при одной мысли об этом у нее разрывалось сердце…

Закладка:

В десять вечера того же дня карета въехала в широкие ворота Сазерби-Парк. Лили очень хотелось знать, о чем подумал француз сейчас, увидев роскошный особняк герцога. Едва ли ему приходилось бывать в таких вот домах. Лили надеялась, что открывшийся вид подействует на негодяя устрашающе. Она украдкой взглянула на своего обидчика. Увы, ее ждало разочарование; он смотрел не на дом, а себе под ноги. А монах спал.

Лили судорожно сглотнула, призывая на помощь все свое мужество. В этот момент карета остановилась, и два лакея, спустив ступеньки и открыв дверцу, почтительно поклонились Лили, выходившей из экипажа. За ней последовала Коффи, и, наконец, вышли и оба француза.

Собравшись с духом, Лили обратилась к удивленному дворецкому:

– Добрый вечер, Филпотс. Будь любезен, сообщи моему отцу, что я вернулась и привезла с собой монаха из аббатства Святого Кристофа в Монтебоне и еще одного человека. У них к отцу срочное сообщение от Дома Бенетарда.

– Слушаюсь, миледи, – кивнул дворецкий. – Добро пожаловать домой, миледи.

– Спасибо, Филпотс. Мы будем ждать отца в его кабинете. Коффи, приведи господ в кабинет, пожалуйста. – Лили прошла через громадный отделанный мрамором вестибюль, дождалась, когда лакей откроет тяжелые створчатые двери и вошла в кабинет с самым независимым видом. Она скорее бы умерла, чем призналась в том, что сердце ее билось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Усевшись, Лили осмотрелась, но никому сесть не предложила. Если и мог наступить такой момент в ее жизни, когда она должна была выглядеть настоящей герцогиней, то этот момент наступил. Но, с другой стороны, отец вбивал в нее эту роль с тех самых пор, как понял, что наследников мужского пола ему не дождаться. И Лили, как ей казалось, выучила эту роль превосходно.

Через пять минут двери вновь открылись, и вошел ее отец. Пятый герцог Монкрифф, восьмой маркиз Бейнзбери и десятый барон Нортроп и Милтон стоял в дверях, грозно взирая на представшую перед ним странную компанию с заоблачных высот всех своих титулов.

– Элизабет, – проговорил он ледяным тоном, – как это следует понимать?

Лили встала.

– Папа, возникла небольшая проблема, своего рода неприятность. Брат Жульен привез письмо от Дома Бенетарда, и в этом письме все объясняется.

– А другой человек? Кто он такой? – Герцог уставился на Паскаля.

– Этот мужчина нанес мне оскорбление, папа. Но в письме все объясняется, – поспешно добавила Лили, бросив взгляд на брата Жульена, у которого над верхней губой выступили бисеринки пота.

– Письмо, брат Жульен, – скомандовал отец на безупречном французском, и щуплый монах, вытащив послание из висевшего у него на поясе мешочка, подал его герцогу.

Паскаль же, как ни странно, вел себя так, словно все происходившее никак его не касалось. Еще никто на памяти Лили не стоял перед ее отцом без дрожи в коленях, но этот негодяй либо обладал сверхъестественной выдержкой, либо действительно не испытывал ни малейшего страха.

– Спасибо, брат. – Герцог взял послание и, не теряя ни минуты, вскрыл его. Он пробежал взглядом листки, потом стал читать уже внимательнее и медленнее. И казалось, не верил своим глазам.

– Я нахожу все это… весьма необычным, – пробормотал он наконец, взглянув на брата Жульена. – Что ж, благодарю, что вы согласились сопровождать мою дочь. Вы будете желанным гостем в Сазерби-Парк столько времени, сколько потребуется для рассмотрения этого дела.

Монах молча поклонился, а герцог, взглянув на няню, проговорил:

– Мисс Маккофферти, проводите брата Жульена к лакею и попросите приготовить для него спальню. А вас я жду у себя в кабинете, завтра, ровно в восемь утра. Тогда и дадите мне исчерпывающие объяснения о вашей роли в этом абсурдном происшествии.

– Слушаюсь, ваша светлость, – ответила Коффи.

Сделав реверанс, няня отправилась выполнять распоряжение, а Лили, герцог и Паскаль остались в кабинете.

– Что же касается вас, Элизабет, – продолжал герцог, обратив грозный взгляд на дочь, – то вы сейчас отправитесь в свою комнату и будете находиться там до тех пор, пока я вас не вызову.

– Но, папа, разве я не могу сама рассказать о том, что произошло? – проговорила Лили. – Этот мужчина поступил со мной очень дурно. Конечно, я знаю, что мне не следовало быть там, где я была, однако… Ох, папа, прости меня, но я…

– Элизабет Мари Боуз, довольно! Немедленно покиньте нас и по дороге к себе распорядитесь, чтобы Филпотс привел сюда падре Меллита.

Растерянная и обиженная до глубины души, Лили бросила умоляющий взгляд на отца, но тотчас поняла, что разжалобить его не удастся. Злобно взглянув на Паскаля, она вскинула голову и горделиво вышла из кабинета.

Глава 4

Объятая страхом, Лили мерила шагами комнату. Она понятия не имела, что происходило внизу, но ей не понравилось отцовское выражение лица, ох как не понравилось… Что-то подсказывало ей, что в своем письме Дом Бенетард выставил ее в далеко не лучшем свете.

Присев на край стула, Лили разгладила юбку на коленях и тяжко вздохнула. Она давно уже отпустила горничную, потому что не хотела, чтобы ее видели в таких расстроенных чувствах. Как бы там ни было, раздеваться, судя по всему, смысла не было, поскольку отец мог вызвать ее к себе в любое время. Отец всегда отличался непредсказуемостью, и она подозревала, что сейчас он нарочно затягивал ее ожидание – чтобы посильнее помучить. А лучше бы побыстрее услышать приговор. Ведь самое мучительное наказание – это пытка неизвестностью.

Часы отстукивали минуту за минутой, и от этого тиканья нервы у Лили были на пределе. Прошел час, другой… Потом часы пробили полночь. Часовая стрелка уже подбиралась к единице, когда в дверь наконец тихонько постучали.

Лили тотчас подбежала к двери и распахнула ее.

– А, это ты, Филпотс… – Она судорожно сглотнула.

– Его светлость желает видеть вас сейчас, – сказал дворецкий, и на его уродливом лице появилась гримаса, которую, наверное, следовало расценивать как выражение сочувствия.

Лили снова сглотнула.

– Так плохи дела, а, Филпотс?

Дворецкий ответил не сразу.

– Ну… не могу точно сказать, миледи. Но, судя по некоторым признакам… В общем, я бы заключил, что на этот раз вы очень сильно нашалили…

– Наверное, я поступила неразумно.

– Вы так думаете, миледи? Ну, в этом случае вам следовало бы поторопиться.

Лили молча кивнула и следом за дворецким прошла по длинному коридору, затем спустилась по широкой парадной лестнице, и, миновав вестибюль с мраморным полом, подошла к дверям отцовского кабинета, которые Филпотс тотчас перед ней распахнул, после чего торжественно объявил:

– Леди Элизабет, ваша светлость!

Лили вошла и присела в глубоком реверансе перед отцом, затем – перед падре Меллитом, стоявшим чуть позади герцога с выражением ледяного презрения на костлявом лице.

– Добрый вечер, падре Меллит, – любезно сказала Лили. – Надеюсь, вы здоровы? – Она услышала, как дверь с прощальным щелчком захлопнулась за ее спиной, – то ушел дворецкий. И, следовательно, все пути к отступлению были отрезаны.

– Я глубоко расстроен, Элизабет, как и ваш отец, – сообщил священник.

– Да уж, могу представить… Весьма неприятный инцидент. Неудивительно, что вы расстроились. Вы уже решили, что будете делать с этим… с этим дикарем?

Герцог ударил пальцем по столу, после чего указал им куда-то в сторону. Лили повернулась в ту же сторону и нахмурилась, увидев Паскаля, стоящего у камина. Он спокойно встретил ее взгляд, но ничего не сказал.

Вновь повернувшись к отцу и падре, Лили пробормотала:

– И что же?…

– Сядьте, Элизабет, – приказал ей отец.

Лили села.

– Вы начнете с самого начала, – продолжал герцог. – И так, вы уехали из дома вашего брата без разрешения. Почему? – Отец смотрел на нее как ястреб на мышь, и ничего хорошего такой взгляд не предвещал.

– Папа, я решила прервать мое пребывание в Сен-Симоне, поскольку соскучилась по дому. А Жан-Жак был слишком занят, чтобы уделять мне внимание. Я думала устроить тебе сюрприз своим ранним приездом, потому и не писала.

– Вы хотели меня удивить? – переспросил герцог. – Что ж, Элизабет, это вам вполне удалось. Вы удивили меня тогда, когда я решил, что удивить меня вам больше не удастся. Однако продолжайте.

– Мы с Коффи уехали. И как раз проезжали мимо Монтебона по дороге домой, когда я подумала, что было бы интересно повидать аббатство, которому ты уделяешь столько внимания. И я решила немного прогуляться поутру, чтобы размять ноги перед тем, как отправиться дальше. Но красота аббатства… О, я была ею так очарована, что просто не не смогла удержаться от того, чтобы не заглянуть туда…

Закладка:

Герцог провел ладонью по волосам.

– Вы не могли удержаться от того, чтобы не взглянуть на монастырские кельи? Но ведь эти кельи, как вам известно, запрещено видеть всем мирянам, в особенности – женского пола?

Лили потупилась и пробормотала:

– Я знаю, папа. Но ты так часто говорил о красоте…

– А как ты умудрилась забраться на стену высотой в пятнадцать футов? – перебил отец.

– Я сначала забралась на дерево, – ответила Лили.

За спиной ее послышался сдавленный смешок, и Лили, на мгновение обернувшись, увидела, что негодяй прикрывал рот ладонью. «Наверняка смешок у него на нервной почве, – подумала она. – Знает, негодяй, что его ждет наказание…»

– А потом я упала со стены, – продолжала Лили. – И уже через несколько секунд, когда я была без сознания, – тут она снова обернулась и ткнула пальцем в сторону негодяя, – он набросился на меня.

– Что именно сделал мистер Ламартин? Что можно было расценить как нападение? – осведомился герцог.

Лили вспыхнула.

– Папа, ты ведь не хочешь, чтобы я вдавалась… в детали?

– Именно этого я и хочу. Опишите все в подробностях, Элизабет. Будьте так любезны.

– А может, рассказать тебе об этом наедине? – пролепетала Лили, еще больше смутившись.

– Нет, не стоит. Ты выдвинула серьезные обвинения против этого молодого человека. Я выслушаю твою версию, а затем мы с отцом Меллитом решим, что дальше делать.

Лили хотелось сквозь землю провалиться. Она бы стерпела все что угодно – лишь бы не перечислять перед падре Меллитом все те вольности, что позволил себе негодяй. Грудь ее распирало от ненависти к мужчине, из-за которого ей пришлось терпеть такой стыд.

Собравшись с духом, Лили заговорила:

– Он расстегнул мой лиф и корсет. И сунул руки мне под юбки. Ощупал мои конечности, а затем упал на меня… и накрыл мое тело своим телом.

Падре Меллит глухо застонал, и Лили заметила, что у него заметно порозовели щеки, отчего ее щеки прямо-таки запылали.

– Но на этом все закончилось, – поспешно добавила Лили, поскольку не хотела, чтобы отец и падре подумали, что ее и впрямь лишили невинности. – Я сумела сбросить его с себя, и как раз в это время подошли Дом Бенетард и брат Жульен. Мне было ужасно стыдно, но я попыталась вернуть себе скромный вид. А потом я сообщила им, что со мной случилось. Все остальное вы знаете.

Надолго воцарилось молчание. Наконец герцог, тяжко вздохнув, спросил:

– Ты клянешься, что говорила правду и только правду?

– Клянусь, папа. И я рассказала тебе абсолютно все. Поверь, я очень сожалею о своих действиях, и мне действительно стыдно, что я залезла на стену. Но я не могу отвечать за то, что этот мужчина со мной делал.

– Да, понимаю, – кивнул герцог. – Но, возможно, мистер Ламартин хотел бы ответить на твои обвинения. Итак, мистер Ламартин…

Негодяй шагнул к герцогу и тут же заговорил:

– Милорд, я скажу вам то, что уже говорил вашей дочери. Я пытался определить, все ли с ней благополучно. Она ведь упала с большой высоты и потеряла сознание… а я делал именно то, что было необходимо при данных обстоятельствах.

Лили вскинула голову, и глаза ее сверкнули яростью, когда она уставилась на француза. Проклятье, он заговорил по-английски! Причем говорил идеально правильно и бегло, лишь с едва уловимым французским акцентом.

– Вы лицемер! – воскликнула она. – Вы специально вводили меня в заблуждение!

Негодяй бросил на нее беглый взгляд.

– Ошибаетесь, леди Элизабет. Просто вы поверили в то, во что сочли нужным поверить, вот и все.

Лили вздохнула, вспомнив обо всех тех гадостях, что говорила о нем в карете, думая, что он не понимал ни слова.

Герцог же нахмурился и спросил:

– Этот мужчина лжет, Элизабет?

– Разумеется, лжет! С какой стати он станет говорить вам правду? Он хорошо продумал, как обосновать свое скотское поведение!

– Ваша светлость, у меня нет сомнений в том, что ваша дочь искренне верит в то, что я пытался на нее напасть. И все то, что она вам рассказала, верно в каждой детали, за исключением моих намерений.

– Но до этого вы ничего не говорили о том, что накрыли ее своим телом, – сурово заметил герцог. – Подобный поступок не похож на действия человека, озабоченного здоровьем молодой леди.

Лили с облегчением вздохнула, но радость ее была недолгой. Негодяй утвердительно кивнул и проговорил:

– Вы правы, ваша светлость. В тот момент я был озабочен лишь собственной травмой. Я забыл об этом упомянуть, однако же… Когда ваша дочь пришла в себя, она ударила меня по голове с такой силой, что у меня в ушах зашумело. Поэтому я и упал на нее.

Герцог сдержанно хохотнул.

– Да, понимаю. Что ж, это все объясняет.

– Папа, как ты можешь верить ему, а не мне?! – в отчаянии прокричала Лили.

– Вы оба рассказываете одно и то же, – сказал герцог. – Просто мистер Ламартин кое-что добавил.

– Папа, этот мужчина лжет, и он…

– Все, довольно, Элизабет! – крикнул герцог. – Я услышал все, что хотел от тебя услышать. Я верю, что мистер Ламартин – честный человек и рассказал чистейшую правду. Более того, Дом Бенетард дал ему самые лучшие рекомендации, а также удостоверил правдивость отчета мистера Ламартина.

Лили хотелось визжать от обиды и злости. Ведь она там была! И все это произошло с ней, а не с Домом Бенетардом или падре Меллитом!

– Спасибо за доверие, ваша светлость, – сказал негодяй.

И он смотрел на ее отца с невиннейшим выражением на своем красивом лице. Хоть в этом ей повезло… Лили знала, что отец терпеть не мог красивых лиц. И сейчас он, наверное, вышвырнет негодяя из дома, – пусть даже иного наказания для него не будет…

Но тут отец постучал пальцем по столу, затем поднял взгляд на падре Меллита, и тот ответил ему утвердительно кивком.

– Я принял решение, – объявил герцог.

– Я готов подчиниться вашей воле, – сказал француз.

Герцог сдержанно кивнул.

– Ценю вашу готовность сделать это, мистер Ламартин. Я расстроен тем, что из-за безрассудства моей дочери, поставившего вас перед тяжелым выбором, вы были вынуждены покинуть аббатство святого Кристофа. Однако боюсь… – Герцог насупился. – В общем, мы должны делать все возможное – только бы избежать даже намека на скандал, вы меня понимаете?

– Да, ваша светлость. Я принял как данность тот факт, что больше не смогу вернуться в аббатство святого Кристофа, – ответил Паскаль.

– Тяжело требовать от мужчины отказа от своего призвания ради женитьбы, сын мой, – замогильным голосом произнес падре Меллит.

Лили в изумлении уставилась на священника. Женитьба?! О чем он?…

– Таково ваше желание, ваша светлость? – тихо спросил Паскаль. – Вы просите меня жениться на вашей дочери?

Герцог кивнул.

– Не вижу иного решения.

– Нет! – в ужасе воскликнула Лили. – Папа, ты не можешь так жестоко со мной поступить!

– Сожалею, Элизабет, но твоего мнения никто не спрашивает. Ты сама подвела себя под венец своим безрассудством.

– О папа, пожалуйста!.. Не заставляй меня выходить замуж за этого мужчину! – Элизабет прикрыла рот трясущимися руками. На глаза же ее навернулись слезы, и ей вдруг показалось, что все это происходит не с ней. – Папа, прошу, не надо, не надо… – шептала она. – Я на все готова. Хочешь, пойду в монастырь. Я сделаю все, что ты пожелаешь, только, пожалуйста, не поступай так со мной…

– Я принял решение, и я его не изменю, – ответил герцог.

– Падре Меллит, поговорите с моим отцом! – взмолилась Лили. – Ведь это же неправильно! Нельзя женить людей против их воли, разве нет? Поступать так, – значит идти против воли Господа!

– Не вам судить о том, чего хочет Бог, Элизабет, – осадил ее священник. – Вы уже пошли против Его воли, нарушив уединение тех, кто Им призван.

И тут Лили снова повернулась к мужчине, которого отец выбрал ей в мужья. Повернулась к мужчине, которого презирала так, как не презирала никого на свете.

– Ведь вы… – Она всхлипнула, утирая слезы тыльной стороной ладони. – Вы ведь хотите этого не больше, чем я, верно? Так почему же вы им этого не скажите?

– Я дал слово Дому Бенетарду, что приму любое решение вашего отца, – ответил Паскаль. – И я не стану бесчестить ни его имени, ни своего, нарушив обещание.

Лили снова всхлипнула и уставилась в пол. А ее отец проговорил:

– Мистер Ламартин, комната для вас готова. Жду вас здесь завтра в десять утра. Тогда мы и обсудим условия брачного договора.

– Мне не нужен брачный договор, ваша светлость.

– Тем не менее его необходимо составить. Ведь у Элизабет – богатое приданое.

Паскаль молча опустил голову. Потом вдруг посмотрел прямо в глаза герцогу и заявил:

– Что касается вашей дочери, милорд, то я готов делать все то, что от меня требуется. Вплоть до дня венчания. Но после этого я, как ее муж, получу право поступать в соответствии с моими собственными желаниями.

– Вы будете ее господином во всем, – сразу же согласился герцог. – Тут наши мнения полностью совпадают.

Закладка:

– Вы будете ее господином во всем, – сразу же согласился герцог. – Тут наши мнения полностью совпадают.

Лили тихо застонала, а герцог, снова взглянув на дочь, добавил:

– И ты, Элизабет, будешь во всех отношениях послушной женой. Падре Меллит проинструктирует тебя относительно твоих супружеских обязанностей. Он также назначит тебе наказание.

Лили с вызовом посмотрела на отца. Губы ее побелели, глаза припухли, но слез не было.

– Никакое наказание не может быть страшнее того, что вы только что мне назначили. Никакое!

– Молчать! – взревел отец. – Твою строптивую натуру надо усмирить, и я обещаю это сделать.

– Вы можете изувечить мое тело, но до моей души вам не добраться! – прокричала Лили. – Душа моя принадлежит мне, мне одной!

– И она в большой опасности, – строго заметил падре Меллит, шагнув к ней. – Именно поэтому весь остаток ночи ты проведешь в молитвах и покаянии. Более того, вплоть до дня венчания все время бодрствования ты будешь проводить в часовне, каясь в своих грехах. Ты ничего не будешь есть от рассвета до заката, а вечером тебе дозволено вкушать лишь хлеб и воду. А спать тебе надлежит в прихожей часовни. – Падре умолк лишь для того, чтобы набрать в легкие побольше воздуха, потом вновь заговорил: – Ты не должна говорить ни с кем, кроме меня и своего отца, если, конечно, он того пожелает. Ты очистишь себя телесно и духовно и пойдешь к своему мужу покорной и почтительной женой.

Лили молча слушала приговор, а во рту ощущала привкус крови, струившейся из прокушенной щеки.

– Теперь можешь идти, Элизабет, – сказал наконец отец, отпуская ее взмахом руки.

Лили встала. Едва держась на ногах, она все же умудрилась присесть в реверансе, понимая, что было бы глупо сейчас протестовать. И действительно, зачем?…

– Спокойной ночи, папа. Спокойной ночи, падре Меллит, – пробормотала она, направившись к выходу.

– Элизабет!

Она с удивлением посмотрела на отца.

– Элизабет, будь почтительной с мистером Ламартином.

Лили невольно поморщилась и тихо сказала:

– О, прошу прощения… – Она взглянула на негодяя и с усилием проговорила: – Спокойной ночи, мистер Ламартин. – Еще раз присев в реверансе, она быстро пошла к двери.

– Спокойной ночи, леди Элизабет, – раздался ей вслед низкий голос француза. И вновь она отметила его почти идеальное английское произношение.

Паскаль вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь. Герцог же, расплывшись в улыбке, проговорил:

– Ты можешь в это поверить, Гарольд? Как случилось, что мне выпала такая удача? Свалилась прямо на голову! – Герцог разгладил письмо Дома Бенетарда и, сияя, пробежал взглядом строчки. – Вот, слушай… Глубоко верующий католик из хорошей британской семьи! Разве можно мечтать о большем?

– Здесь сказано, что по рождению он француз, ваша светлость. – Священник ткнул пальцем в нужную строчку.

– Да, верно. Но он жил в Англии с детства, Гарольд. Завтра я выясню все подробности.

– Превосходно, ваша светлость.

– К тому же – очень скромный, – продолжал герцог. – Его совсем не интересовало приданое Элизабет, хотя он и раньше говорил, что собственных средств у него нет.

– Человек Господа, – пояснил священник.

– Да, верно, человек Господа. – Герцог снова улыбнулся. – И не откуда-нибудь, а прямо из аббатства Святого Кристофа! Должно быть, Господь вознаграждает меня за мои труды. Дом Бенетард о нем очень высокого мнения. Посмотри, что он пишет…

– Да, ваша светлость, я это читал, – сказал падре Меллит. – Что ж, наконец-то Элизабет выйдет замуж. И это – действительно Божья благодать. Возможно, ваша дочь все же научится скромности и смирению.

– Будем надеяться. Да, вот еще что… Гарольд, тебе не кажется, что Лили наказана… слишком уж сурово?

– Сурово? Да это ничто в сравнении с тем, что она заслужила. Если мы хотим, чтобы из нее получилась хорошая жена, ей следует очиститься от греха. Молитва, пост и уединение – вот единственный способ очищения.

– Да, пожалуй, что так. Пусть все остается как есть. Нам надо немедленно написать запрос на особую брачную лицензию. Чем скорее совершится венчание, тем лучше. Ты только подумай!.. Ведь если Элизабет исполнит свой долг, то не пройдет и года, как у меня появится внук. А я-то уже начал впадать в отчаяние из-за того, что зря потратил столько времени, строча петиции королю – чтобы разрешили наследование титула через дочь. – Герцог пристально посмотрел на падре Меллита и добавил: – Не забудь проинструктировать Элизабет относительно ее супружеских обязанностей.

Священник вздрогнул и пробормотал:

– Ваша светлость, это должен сделать я?…

– Да, ты. А кто же еще?

– Ну… мисс Маккофферти, к примеру. Хотя я не думаю, что она оказывает на Элизабет благотворное влияние. Я не в первый раз об этом говорю, но после последнего инцидента…

– Согласен, – кивнул герцог. – И я намерен уволить мисс Маккофферти уже завтра утром. Элизабет больше не нуждается в няньке.

Падре Меллит злорадно усмехнулся. Он презирал и ненавидел мисс Маккофферти почти так же, как он презирал и ненавидел герцогиню, вот только выжить няньку Элизабет оказалось сложнее, чем ее мать.

– Мудрое решение, ваша светлость. Попустительство и непокорность невозможно искоренить.

– Да, ты часто мне это говорил. Но я держал ее лишь для того, чтобы у Лили было женское общество. Однако, хватит об этом. Мы славно потрудились, Гарольд, и я сегодня буду спать как младенец.

Покинув кабинет, герцог отправился спать с думой о внуках.

Священник же лег спать с приятными мыслями о том, что в доме больше не будет женщин, нарушающих его покой.

Сидя в кресле, Паскаль изо всех сил старался сохранять спокойствие во время бесконечного допроса, но вытерпеть столь бесцеремонное вмешательство в его личную жизнь было не так-то просто.

– …Я родился девятого июня 1809 года, ваша светлость, в пригороде Парижа.

– …Мой отец держал книжную лавку, ваша светлость. Нет, моя мать была родом из Британии. Она переехала во Францию в юности. Простите, что вы сказали? Она родом из Бата, насколько мне помнится.

– …Да, это верно, ваша светлость. Я действительно получил образование, падре Меллит. Вначале дома, потом – в Оксфорде.

– …Я много путешествовал, ваша светлость. Где именно? По всему Ближнему Востоку, по Индии, Китаю и Японии. И, разумеется, по Европе…Нет, я никогда не служил в армии…

Допрос продолжался все утро, продолжился днем и закончился лишь ближе к вечеру. Как только Паскаля выпустили из кабинета герцога, он тут же отправился на воздух – проветрить голову. Благо, погода была прекрасная, солнечная и теплая.

Паскаль очень старался не выдавать своих чувств и не показывать герцогу и его другу священнику, что он считал подобный допрос оскорбительным. Мучители потребовали, чтобы он дал подробный отчет обо всей своей жизни, но ему ужасно не нравилось говорить о себе, особенно – о смерти родителей, а также о тех месяцах, что провел на парижских улицах, и о довольно мрачных обстоятельствах его прибытия в Англию. Но, судя по всему, его отчет вполне удовлетворил герцога и священника, поскольку за допросом последовало нудное обсуждение условий брачного контракта – имелись в виду и весьма необычные притязания Лили на наследование титула, а также будущее их возможного потомства.

Паскаль со вздохом покачал головой. Что ж, неудивительно, что Элизабет Боуз стала тем, чем стала… Ведь ее отец прямо-таки источал высокомерие. Бесчувствия и черствости у него было в избытке, но в чем ему действительно не было равных, так это в абсолютной и непоколебимой уверенности в том, что все его суждения непогрешимы; он вел себя так, будто они с Господом каждый день играли вместе на бильярде, а потом, за стаканчиком портвейна, решали судьбы мира и всех тех, кто этот мир населял. А дочь герцога унаследовала его повадки. Точно так же, как унаследовала отцовские серовато-зеленые глаза…

Паскаль снова вздохнул, отгоняя прочь мысли о герцоге, его дочери и священнике. Пора было подумать о чем-то более приятном – обстановка весьма к этому располагала. Паскаль полной грудью вдохнул свежий воздух. Пахло весной, причем именно английской весной. Этот запах он ни с чем бы не спутал! Характерная только для этого времени года и для этой страны смесь ароматов возвращала его к воспоминаниям детства в Роуэнз-клоуз, к тем счастливым часам, которые он проводил в саду, сажая растения и ухаживая за ними.

Сбежав со ступеней, Паскаль быстрым шагом направился к искусственному озеру, окруженному прекрасными садами. По дороге ненадолго остановился, чтобы осмотреть вечнозеленый куст, показавшийся ему интересным. Потом зашагал дальше. Слева от тропинки располагалась часовня с узкими витражными окнами. Эта часовня представляла собой чудесный образчик архитектуры пятнадцатого века, хотя едва ли леди Элизабет Боуз любовалась сейчас совершенными формами нефа.

Закладка:

Заметив старого сгорбленного садовника, высаживавшего растения на дальние клумбы, Паскаль тут же направился к нему, на ходу снимая сюртук. Этот старик казался идеальным источником информации, которым грех не воспользоваться.

– Проклятые паписты… – ворчал себе под нос садовник, яростно вонзая в землю совок. – Запереть в церкви живую душу, морить девчонку голодом… Кто они после этого, если не чертовы язычники!

– Полностью с вами согласен, – с улыбкой сказал Паскаль.

Вздрогнув от неожиданности, старик повернулся к нему и проворчал:

– А вы кто такой?

– Паскаль Ламартин. Увы, я тоже проклятый папист…

– Ничего удивительного, – заметил старик. – Похоже, я тут один не папист. И то лишь потому, что его светлость любит свои цветы, а я свое дело знаю.

– Да, вижу, – кивнул Паскаль. – По дороге сюда я заметил магнолию. Это ведь Magnolia soulangeana, гибрид из Китая, верно?

– Вот так дела… – пробормотал садовник и окинул Паскаля пристальным взглядом. – А тебе это откуда известно, мой мальчик?

– Я и сам садовник, – сказал Паскаль. Опустившись на корточки, он взял второй совок. – Лишняя пара рук никогда не помешает, верно?

– А Альберт Смит не из тех, кто станет отказываться от помощи. Давно я этого ждал. Только что приехали, да?

– Вчера, – ответил Паскаль, осторожно взяв один из саженцев и внимательно его изучая. – А как этим пеларгониям живется в столь холодной почве? Ведь от мыса Доброй Надежды до юга Англии не так уж близко, верно?

– Вы правы, – ответил садовник, одобрительно глядя на Паскаля. – Я их впервые высаживаю в грунт. А раньше всегда выращивал в горшках. Но май, кажется, выдался теплым, так что им сейчас ничего не угрожает. Вон те шток-розы возле стены часовни чувствуют себя прекрасно.

– Да, похоже, они славно тут прижились, и им, кажется, нравится на южной стороне. Да и мальвы, смотрю, крепенькие. Хотелось бы знать, как часто вы их поливаете. Чередуете сухой цикл с влажным или нет?

Старый садовник с удовольствием пустился в объяснения. А Паскаль не торопился; он знал, что сказать и какой вопрос задать, чтобы завоевать доверие старика. Когда же почувствовал, что время пришло, перевел разговор в нужное ему русло.

– Наверное, вы хорошо знаете семью герцога, раз так долго здесь работаете.

– Да, хорошо знаю. Хотя иногда думаю, что лучше бы не знал, – пробурчал старик. – Вы уж меня простите за такие слова…

– Не за что вам у меня прощения просить, – с улыбкой ответил Паскаль. – Каждый имеет право на свое мнение. Хотя если уж честно… Знаете, мне кажется, что падре Меллит впадает в крайности.

– Ты, парень, в самую точку попал! Взять, к примеру, бедняжку леди Лили. Едва рассвело, ее уже потащил в церковь этот фанатик и запер там. Я все видел собственными глазами. Не успела домой вернуться, как снова угодила в беду. «Леди Лили, – подумал я, – в следующий раз беги из дома и не возвращайся, раз уж они начали тебя в церкви запирать».

Паскаль оторвался от работы и посмотрел на садовника.

– Получается, что леди Элизабет постоянно попадает в беду?

– Так и есть, – кивнул старик. – Слишком уж она любопытная и неугомонная. А беда ее в том, что ей тут скучно и общаться не с кем. Особенно после того, как несколько лет назад уехал ее старший брат.

– У леди Элизабет есть брат? – Паскаль был ошеломлен этой новостью. Отчего же тогда старший брат не являлся наследником титула?

– Сводный брат. Леди Лили его обожает, хотя… Не очень-то он благоразумен. Впрочем, в этом они оба пошли в мать.

– Да, конечно, – как бы невзначай заметил Паскаль. – А что-то герцогини нигде не видно…

Мистер Смит шмыгнул носом и пробурчал:

– Она в монастыре. Уехала, когда Лили исполнилось восемь лет.

– В самом деле? – стараясь не выдавать своего удивления, спросил Паскаль. – Герцогиня ушла в монахини?

– Нет, она не монашка. Просто живет в монастыре. Я же тебе говорил, что они – семейка папистов. А этот проклятый фанатик падре Меллит – он тут самый главный. Без его слова у нас ничего не делается.

Паскаль утвердительно кивнул. Все услышанное очень хорошо укладывалось в уже составленную им картину.

– Интересная ситуация, вы не находите? – Паскаль собрал землю холмиком вокруг последнего саженца и потянулся за лейкой.

– Он тут ко всему руку приложил, за что ни возьмись, – сказал мистер Смит и сразу же добавил: – Так что будь осторожен, парень. Один неверный шаг, и тебя вышвырнут вон.

– Боюсь, что мне на это нечего надеяться, – с кривой усмешкой заявил Паскаль.

– Ты мне не веришь? Тогда послушай, что случилось с бедной Мари Маккофферти! Двадцать два года она прослужила здесь, а сегодня утром ее выставили вон. Видел бы ты ее глаза – все красные!

Паскаль вскинул голову и пристально посмотрел на садовника.

– Мари Маккофферти?

– Ее самую! Няньку леди Лили. Хорошая женщина, добрая. Теперь отправилась к сестре… Один из слуг мне об этом рассказал. И кто теперь утешит леди Лили? Никто. Думаю, все это как-то связано с тем монахом и мужчиной, что приехали вчера. Никто не знает, что случилось, но за одно я ручаюсь: тут не обошлось без паписта-священника.

– Не совсем так, – сказал Паскаль. – Возможно, он и подталкивал его светлость к выгодным для себя поступкам, но на этот раз падре Меллит говорил мало.

– Откуда ты знаешь? – удивился садовник. – Может, слышал что-то?

– Каждое слово. Леди Элизабет выдают замуж.

– Неужели?! – воскликнул садовник. – А как ты узнал?

– Ее выдают за меня.

Альберт Смит уронил совок и замер.

Глава 5

Лили уже очень долго стояла на коленях перед алтарем в холодной часовне, и на седьмые сутки заточения ей уже было все равно, откуда придет избавление от пытки – даже смерть бы приняла с благодарностью.

Лили прочитала все покаянные каноны, известные Богу и людям, она исповедовалась каждый день и ни разу не пожаловалась на ломоту в спине и ноющую боль в ногах. Не жаловалась Лили и на то, что живот сводило от голода. Она ничего не говорила о ночных кошмарах и о том, как, просыпаясь в холодном поту, она каждую ночь колотила кулаками в запертую дверь часовни, хотя и знала, что ее никто не услышит. И она часами слушала монотонные наставления падре Меллита, вещавшего о смирении и послушании. Лили думала, что ведет себя как святая, но это ей не помогало – она по-прежнему оставалась в заточении.

Услышав, как повернулся в двери ключ, Лили быстро опустила голову. Она узнала падре Меллита по шуршанию рясы.

– Встань, Элизабет, – раздался его голос у нее за спиной.

Девушка повиновалась и поднялась с коленей, едва удержавшись на онемевших ногах.

– Добрый день, падре, – сказала она.

Священник с удовлетворением смотрел на ее бледное лицо.

– Вижу, что твое покаяние приносит добрые плоды, Элизабет. Итак, сегодня я должен обсудить с тобой одно очень важное дело. Сядь.

Лили села.

– Я только что от твоего отца. Он пожелал, чтобы я сообщил тебе о том, что твое венчание состоится в воскресенье.

«Еще три дня. Всего три дня», – с облегчением подумала Лили. А потом этой пытке придет конец и она выйдет на свободу. Мысль о том, что ее якобы отдадут в жены негодяю французу, не очень-то встревожила Лили. У нее было достаточно времени, чтобы все спокойно обдумать, и вывод, к которому она пришла, был однозначен: отец просто решил ее припугнуть. Он никогда и ни за что не выдаст ее за мужчину без приличной родословной и полезных связей. И, разумеется, он не выдаст ее за садовника без роду и племени. Ах, как же она сразу не разгадала замысел отца и падре? Зачем позволила им насладиться ее страхом и отчаянием?

– Ты внимаешь мне, Элизабет?

– Да, падре, – ответила Лили.

– Хорошо. Тогда… – Падре покашлял. – Тогда пришло время дать тебе указания относительно твоих супружеских обязанностей. Твой муж будет ожидать от тебя определенных, – падре снова покашлял, – определенных действий, которые ты должна, как велит Господь, совершить для него.

Лили почувствовала, как жар прилил к щекам, когда она осознала, что именно собирался сообщить ей падре.

– Я думаю, Коффи расскажет мне все, что надо, когда придет время. Но все равно спасибо за заботу, – добавила она на всякий случай.

– Мисс Маккофферти больше нет в Сазерби-Парк, – с ухмылкой заявил падре.

Лили в ужасе уставилась на священника.

– Но она ни в чем не виновата! Это все моя затея!

– Мисс Маккофферти была уволена на следующее утро после вашего возвращения, – продолжал священник. – Лично я считаю, что надо было уволить ее гораздо раньше, но лучше поздно, чем никогда. Мы с твоим отцом сочли, что она уже давно оказывает на тебя дурное влияние.

Лили молча уставилась в пол. Лишившись единственной живой души на свете, которой она не была безразлична, Лили почувствовала себя абсолютно беспомощной. Только Коффи одна и пыталась защищать ее от падре Меллита. Но теперь у падре были полностью развязаны руки, и от этой мысли становилось жутко…

Закладка:

– А сейчас, – продолжал падре, – я приступлю к инструкциям.

Вначале Лили старалась игнорировать монотонный голос священника, поскольку боялась, что не выдержит и умрет от стыда, но затем, впервые в жизни, она вдруг поймала себя на том, что слушает падре Меллита с немалым интересом. Половину из того, что падре говорил, понять было невозможно, поскольку говорил он на невероятной смеси библейских цитат и эвфемизмов. Когда же речь зашла о «стержнях» и «жезлах», а также «могучих крепостях», Лили едва не расхохоталась. Она уже давно изучила человеческую анатомию в общих чертах, однако не была уверена в том, что с азами анатомии знаком сам Падре; судя по его объяснениям, в этой науке он не слишком преуспел.

– …Итак, твой муж разбрасывает семя по твоей плодородной почве… хм… по земле, что принесет его плод. – Падре снова прочистил горло. Щеки его горели, он выглядел раздраженным. – Семя, если на то будет воля Господа, производит ребенка, но не всегда. И по этой причине твой муж может часто желать… желать… сеять семя. Ты поняла?

Лили молча кивнула. Она боялась открывать рот, так как могла бы не выдержать и рассмеяться.

– Вот и хорошо, – кивнул падре. – И помни, что ты во всем должна подчиняться мужу. Впрочем, я уверен, что для тебя все очень быстро прояснится. Оставляю тебя поразмыслить над моими словами. Перед ужином сто раз прочтешь молитву Богородице.

– Поверьте, падре, – сказала Лили, забыв о гордости, – я искренне раскаиваюсь во всем, что совершила. Можно мне спать в моей комнате? А с рассветом я вернусь в церковь…

– Разумеется, нельзя. Ты должна получить наказание сполна.

Резко развернувшись, падре вышел из часовни, и Лили услышала, как со скрежетом повернулся ключ в дверном замке. Лили крепко зажмурилась, стараясь не расплакаться. Потом принялась молиться Богородице, причем молилась по-честному, от души – на случай, если ее молитва все же будет услышана.

Запечатав письмо Дому Бенетарду, Паскаль отложил в сторону бумагу и перо, затем встал и вручил письмо монаху. Тот сразу же убрал его в кожаный заплечный мешок, а Паскаль с улыбкой сказал:

– Спасибо, Жульен, за помощь. Желаю тебе благополучного возвращения домой. – Сказав это, он тяжко вздохнул.

Жульен с сочувствием во взгляде похлопал его по плечу, и Паскаль пробормотал:

– Да, я все понимаю… Я-то надеялся, что исход будет иным, но, как говорит наш аббат, не дано нам понимать волю Господа. Мы можем лишь исполнять Его волю.

Жульен кивнул, затем с вопросительным выражением на лице указал пальцем в сторону часовни.

– Ты про леди Элизабет? Я не знаю, может ли принести какую-то пользу даже целый год молитвенного уединения, если молитва идет не от сердца. Но должен признаться, что суровость наказания меня потрясла.

Паскаль внимательно смотрел, как руки юноши порхали в воздухе, ловко составляя фразы на языке немых.

– Да, ты прав, Жульен. Падре Меллит – опасный человек. Временами у меня вызывают тревогу его теологические рассуждения. Хорошо, что тебе не пришлось их выслушивать, поскольку тебя они привели бы в ужас.

Жульен с улыбкой закивал, а Паскаль продолжал:

– А ты ловкий парень, верно? Ведь и герцог, и его священник – оба уверены, что ты дал обет молчания, хотя ума не приложу, отчего они не догадались, что Дом Бенетард никогда бы не стал отправлять в мир монаха, принявшего такой обет. Как бы там ни было, ты отлично сыграл свою роль. Даже еду тебе приносили в комнату, чтобы не нарушать твое уединение. Жаль, что у меня такой возможности не было и нет.

Жульен улыбнулся еще шире, после чего покачал головой и притронулся ладонью к сердцу.

– Спасибо тебе за сочувствие, друг мой. Я тебе очень благодарен. Знаешь, я все еще не могу поверить, что такое приключилось именно со мной. И все из-за того, что эта сумасшедшая девица забралась на стену аббатства просто из любопытства!

Последовал оживленный обмен репликами на языке немых. После чего Паскаль вновь заговорил:

– Да, я знаю. Конечно же, сумасшедшая. И в ней нет ни капли раскаяния, – продолжал Паскаль, глядя в окно. – Видел бы ты ее лицо, когда ей вынесли приговор. Она тогда расстроилась вполне искренне. Я бы и сам разрыдался, если бы не был так потрясен. Нет, я имею в виду тот момент, когда падре Меллит перечислил список наказаний. Как она откинула голову, как выставила вперед подбородок! Да она бы вызвала на бой и своего отца, и падре Меллита, и самого Господа, если бы ей представилась возможность. – Паскаль пожал плечами. – Судя по всему, мне не просто предстоит вступить в брак с нелюбимой женщиной. Увы, мне придется взять в жены строптивого, упрямого и безбожного ребенка!

Жульен приподнял брови.

– Что, ты не согласен с тем, что я называю ее «безбожной»? – с усмешкой спросил Паскаль.

Жульен покачал головой, после чего поднял руку над головой.

– О, я тебя понял. Может, ей уже двадцать два года, но ведет она себя как десятилетняя. Моя сестра Кейт даже в девять лет была взрослее. – Паскаль тихо вздохнул. – Ох, хотел бы я найти в Элизабет хоть что-то привлекательное, но боюсь, что ничего, кроме неприязни, я к ней испытывать не могу. Возможно, было бы лучше, если бы нам с ней дали несколько дней, чтобы мы узнали друг друга перед вступлением в брак. Хотя вряд ли я услышал бы от нее что-то приятное…

Монах снова прикоснулся к сердцу.

– Спасибо, Жульен. Как-нибудь справлюсь. И знаешь, наверное, мне придется эту девицу… хорошенько перетрясти.

Брат Жульен с энтузиазмом закивал. Паскаль засмеялся и, взяв монаха за худенькие плечи, проговорил:

– Береги себя, мой добрый друг. Я буду по тебе скучать. Приглядывай за садами вместо меня. Камелии в этом году должны быть особенно красивыми, правда?

Юноша грустно улыбнулся и кивнул. На ресницах его блестели слезы.

– Что ж, тебе пора, Жульен. Ты ведь не хочешь опоздать на корабль?… И да благословит тебя Бог. Помолись за меня завтра.

Жульен накрыл капюшоном голову с коротко стриженными светлыми волосами, и на лицо его упала тень. Наклонившись, он поцеловал Паскалю руку, а тот тихо сказал:

– Почитай Бога, а не меня. Знаешь, Господу повезло с тобой. Служи Ему об этом и будь счастлив в Святом Кристофе.

Юноша кивнул и с усилием улыбнулся. После чего вышел из дома и сел в карету герцога. Паскаль смотрел вслед экипажу, пока тот не скрылся за воротами. Он был рад за Жульена. Паренек прижился в монастыре, и монастырский уклад стал тем целительным снадобьем, что успешно лечило его душевные раны. Но Паскаль не кривил душой, когда говорил, что будет скучать по своему юному другу. Увы, он оставлял в прежней жизни много всего такого, по чему стоило тосковать.

Паскаль ненадолго закрыл глаза, дожидаясь, когда немного притупится боль от расставания, а затем направился в сад, которым ведал Адам Смит – единственный, судя по всему, здравомыслящий человек в Сазерби-Парк.

Щурясь от яркого света, Лили вышла из часовни навстречу ласковому утреннему солнцу и полной грудью вдохнула напоенный весенними ароматами воздух. Немного помедлив, она широко раскрыла глаза и осмотрелась. Трава была изумрудно-зеленой, а яблони – в бело-розовых шапках. От ярких цветов тюльпанов рябило в глазах, но Лили нравилось все яркое. Она бы послала Богу благодарственную молитву, если бы давно уже не утратила веру в Его существование.

– Элизабет, поспеши, пожалуйста, – распорядился падре Меллит, всем своим видом выражая нетерпение. – У нас времени в обрез.

Несколько десятков ярдов от часовни до дома показались Лили бесконечными, потому что каждый шаг отзывался острой болью в коленях – словно их пронзали ножом. Больше всего на свете ей хотелось добраться до кровати и провалиться в долгий и крепкий сон без сновидений.

Но уже два часа спустя Лили повели по той же тропинке – обратно в часовню. Ее нарядили в белое платье из шелка и кружев, а голову накрыли кружевной фатой до плеч. Отец поддерживал ее под локоть, причем держал очень крепко – как будто опасался, что она в любой момент могла сбежать.

– Падре Меллит все тебе объяснил? – явно испытывая неловкость, спросил отец.

Лили кивнула, подумав о том, что эта игра слишком уж затянулась, так что ей уже даже становилось страшно.

– Надеюсь, что время, проведенное в покаянии, не прошло для тебя даром, Элизабет.

– Да, папа, конечно. Я ужасно сожалею о своем проступке, и я никогда больше ничего такого не совершу. – Лили посмотрела на отца с надеждой на то, что он увидит, как сильно заставил ее страдать, и наконец-то простит.

Герцог же, пристально глядя на дочь, проговорил:

Закладка:

– С сегодняшнего дня и впредь за свои поступки ты будешь держать ответ не передо мной, а перед своим мужем. Будь хорошей женой и относись к своему мужу с уважением. Повинуйся ему во всем. Не повторяй ошибок своей матери.

И только сейчас Лили наконец осознала, что самое ужасное действительно произойдет.

– О, папа, папа! – в отчаянии воскликнула она. – Я выйду за любого мужчину по твоему выбору! За любого, только не за этого! Прошу тебя, не заставляй меня выходить за него! Обещаю отныне и впредь быть образцовой дочерью!

– Ты выйдешь за Паскаля Ламартина, и ты сделаешь это сейчас. – Герцог сурово смотрел на дочь, и глаза его гневно сверкали. – Даже не думай противиться моей воле, не то тебе придется раскаиваться в этом всю жизнь!

Он потянул дочь за руку и буквально перетащил ее через порог церкви. У Лили же голова вдруг сделалась удивительно легкой, и теперь все происходящее казалось совершенно нереальным. «Наверное, люди, которых ведут на виселицу, испытывают то же самое», – внезапно промелькнуло у нее.

А негодяй, разумеется, уже ждал ее в церкви – стоял у алтаря в черном фраке, в жилете из серого шелка и в белоснежной сорочке с туго накрахмаленным шейным платком. Увидев его, Лили в растерянности заморгала. Паскаль Ламартин, этот повеса, прохвост и негодяй, выглядел как самый настоящий джентльмен – потомственный дворянин! Лили ненавидела его всеми фибрами души. «Самозванец, ничтожество!» – мысленно воскликнула она.

Процедура заняла не больше часа. Сначала месса, потом – брачные клятвы. Затем негодяй взял ее за руку, надел кольцо на палец, а потом его губы быстро коснулись ее холодных губ. Лили в этот момент ничего не почувствовала. И казалось, она как бы со стороны наблюдала за происходящим. Более того, казалось, что какая-то другая женщина произносила за нее все нужные слова. А через некоторое время она вдруг поняла, что сидит за свадебным завтраком. Лили не могла проглотить ни кусочка, но она все же иногда улыбалась немногочисленным гостям, надеясь, что они принимали ее молчание за вполне простительное волнение.

А потом она обнаружила, что ее ведут к карете, которую им, как оказалось, подарили на свадьбу, к карете, в которую уже успели погрузить сундук с ее вещами. Ее переодели в дорожное платье, приличествующее молодой жене, отправляющейся с мужем в свадебное путешествие. И оказалось, что за время ее заточения для нее успели нашить целый ворох нарядов.

Лили выстрадала отцовский поцелуй в щеку, напутственные пожелания гостей, а также поклоны и реверансы прислуги, выстроившейся в две шеренги вдоль подъездной дороги. Но из всех провожавших она различила только дворецкого Филпотса, поклонившегося ей с искренним сочувствием в глазах, и садовника Альберта Смита, который снял кепку, поклонился, а потом подмигнул ей. Через несколько минут муж забрался на сиденье рядом с ней, и они отправились в путь.

В последние дни и почти бессонные ночи у Лили было вполне достаточно времени на размышления, – но ведь она не знала, что ее действительно выдадут замуж, поэтому сейчас пребывала в полной растерянности и по-прежнему не произнесла ни слова. Разумеется, она нашла разумное объяснение тому, что негодяй согласился на ней жениться, хотя не испытывал к ней ничего, кроме неприязни. Вне всяких сомнений, он поздравлял себя с удачной сделкой – ведь у дочери герцога приданое было такое, о каком можно только мечтать. Да и стать потенциальным отцом будущего герцога – это тоже неплохо.

Да, Лили всему могла найти разумное объяснение, но она ни за что не смогла бы поверить, что ее отец окажется настолько жестоким и бессердечным, что выдаст свою дочь за мужчину, покусившегося на ее невинность.

Думая об этом, Лили то и дело вздыхала. И еще она думала о том, что теперь все в ее жизни изменилось до неузнаваемости. Сазерби-Парк постепенно исчезал из виду, а она ничего, совсем ничего не чувствовала…

Они ехали уже около часа, но Лили не имела ни малейшего представления о том, куда они держали путь, а негодяй не счел нужным поставить ее в известность.

– Элизабет… – послышался его голос.

Лили молча повернулась к мужчине, ставшему ее законным мужем.

– День выдался непростой, – сказал он. – Я думаю, нам следует вечером остановиться в гостинице.

– Как пожелаете. Мне было велено вам подчиняться.

– Неужели? Выходит, мне очень повезло. Что ж, тогда непременно сделаем остановку.

Лили отвернулась и стала смотреть в окно.

Немного помолчав, муж осторожно тронул ее за локоть.

– Элизабет, посмотрите на меня. Поверьте, я хотел этого брака не больше, чем вы, но обстоятельства сложились так, как сложились. Может, нам стоит поговорить?

– Поговорить? – переспросила Лили. – А разве вы умеете разговаривать? Мне кажется, вы можете только отдавать приказания и требовать, чтобы все было по-вашему.

– Язык – ваш главный враг, Элизабет. Он уже принес вам немало горя. Неужели жизнь так вас ничему и не научила?

– Научила, мистер Ламартин. Хотя я бы с радостью отказалась от подобных знаний. А вот вы, в отличие от меня, остались в выигрыше.

Паскаль нахмурился и спросил:

– На что вы намекаете?

– Я не намекаю, а открыто говорю, что вы – хитрый расчетливый дьявол. С того самого момента, как вы узнали, кто я такая, вы поняли, какие перед вами открываются перспективы.

– И поэтому вы назвали меня расчетливым дьяволом?

– Да, конечно. Ведь вы специально делали вид, что не понимаете по-английски… Наверное, хотели побольше узнать о том, какие выгоды вы можете получить, женившись на мне.

– Да, понимаю… – кивнул Паскаль. – Теперь, кажется, я вас понимаю.

– Вот и хорошо. Потому что я устала играть в эти игры. Скажите, в какое из моих поместий мы направляемся? Когда вы намерены принять на себя управление всей моей собственностью? Завтра? Послезавтра? Вам предстоит взлететь очень высоко, так что вы наверняка захотите оповестить о своей невероятной удаче всех своих родственников как можно скорее. С вашим-то плебейским происхождением на такое трудно было рассчитывать, не так ли?

Паскаль бросил на жену недобрый взгляд, однако промолчал. А она продолжала:

– Мне думается, я могу рассчитывать на то, что вы не заставите меня нищенствовать. Оставить меня совсем без содержания – это было бы чудовищно несправедливо. Даже мой отец выплачивал мне ежемесячно определенную сумму. Когда же вопрос с моим содержанием будет улажен… Я полагаю, вы поспешите в Лондон, чтобы успеть насладиться столичной жизнью до окончания сезона.

Говоря все это, Лили смотрела в окно, но видела она не живописные зеленые холмы и лужайки, а мрачные картины своей будущей жизни – одинокой и беспросветной. Ей предстояло прозябать где-нибудь в глуши, в то время как негодяй будет прожигать жизнь в беспрестанных наслаждениях, предаваясь всем тем грехам, каким обычно предаются распутники.

– О боже… – со вздохом пробормотала Лили, наконец-то отвернувшись от окна. – Знаете, я уверена: как только о нашем венчании напишут в светской хронике, вы тотчас же станете главной достопримечательностью столичного бомонда – ловкач, сумевший добиться руки богатой наследницы. Нисколько не сомневаюсь в том, что вы с удовольствием станете проматывать мои деньги в борделях и в игорных домах.

Негодяй откинулся на подушки и скрестил руки на груди.

– А вы, Элизабет, и впрямь нечто необыкновенное. Никогда в жизни не сталкивался ни с чем подобным…

– А вы – самый жалкий, самый презренный субъект из всех вам подобных! А я встречала немало презренных субъектов, уж поверьте!

– Не сомневаюсь. У вас талант – вам удается вытаскивать из людей все самое худшее.

Рука вспорхнула в воздух как бы сама собой, но Лили не успела дать мужу пощечину – ее запястье внезапно оказалось в мощных тисках его пальцев.

– Дикарь, варвар, негодяй! – закричала она, пытаясь высвободить руку.

– Элизабет, послушайте меня внимательно.

Паскаль выпустил руку, и она, потирая запястье, пробурчала:

– У меня нет никакого желания вас слушать. Я просто не вижу смысла вас слушать.

– Вы ведете себя так, словно это я во всем виноват. Но в чем же я перед вами провинился? В том, что вы свалились мне на голову, упав со стены, влезть на которую могла решиться только сумасшедшая вроде вас?

– Я не желаю вас слушать! Потому что вы – лжец и негодяй! Хитрый негодяй! Но меня вам одурачить не удалось и не удастся, так что можете зря не стараться! Да, мне пришлось выйти за вас, но я этого никогда не хотела. А все, что я говорила в церкви, – не считается! Я не буду вас почитать, даже не надейтесь! Можете ругать меня, можете бить, все равно ничего у вас не получится.

Паскаль окинул жену снисходительным взглядом, и Лили от этого его взгляда сделалось не по себе.

– Вначале я подумал, что вы, Элизабет, просто невменяемая. Но потом я понял, что дело вовсе не в вашей расстроенной психике. Однако я не уверен, что смогу провести остаток жизни с избалованным ребенком.

Закладка:

– С избалованным ребенком? – переспросила Лили, в недоумении уставившись на мужа. – Как вы смеете говорить мне такое, презренный плебей?!

– Но вы действительно избалованный ребенок, – сказал Паскаль. – И пока вы не станете вести себя как взрослый разумный человек, я буду обходиться с вами как с ребенком. Советую принять к сведению мои слова.

– Мне нет никакого дела до того, что вы обо мне думаете. С какой стати меня должно интересовать мнение какого-то зарвавшегося выскочки! – Лили демонстративно отвернулась к окну.

– Судя по всему, вы тщательно все обдумали, – сухо заметил Паскаль. – И я принимаю ваш выбор, Элизабет. Впрочем, если передумаете, дайте мне знать.

– Я никогда не изменю своего мнения о вас. – Лили вновь повернулась к мужу. – Я вас ненавижу! И буду вечно вас ненавидеть, клянусь своей душой!

– Вы более чем убедительно доказали мою правоту, – сообщил Паскаль, которого, похоже, ее страшная клятва нисколько не впечатлила. – Ладно, пусть будет по-вашему. Жаль, что у вас так мало здравомыслия. Поверьте, в том, чтобы вести себя в соответствии со своим возрастом, есть определенные преимущества. Например, вы могли бы пользоваться уважением окружающих.

– Вы – не мой отец, – пробурчала Лили, явно обидевшись.

– Вы правы, я не ваш отец. И я не имею с ним ничего общего. Как, впрочем, и с падре Меллитом, если не считать религиозной принадлежности. Хотя и в этом вопросе у нас с ним большие разногласия. Не совершайте ошибку, сравнивая меня с любым из них.

– Сравнивать вас? – с презрительной усмешкой переспросила Лили. – Да вы не только распутник, – вы, к тому же, тщеславный, чванливый самозванец! Вы что, всерьез думаете, что я стану сравнивать вас с герцогом… или даже со священником? Да вы просто безумец!

Паскаль провел пальцем по подбородку раз, другой, – да так и остался сидеть, прижав к подбородку указательный палец. Он делал так уже не первый раз, и почему-то этот его жест ужасно раздражал Лили. Она нахмурилась и отвела взгляд. После чего вновь посмотрела в окно, а потом уставилась в пол; она готова была смотреть куда угодно – только не на губы и подбородок этого негодяя.

– Знаете, Элизабет… – сказал он наконец. – Я хотел бы кое-что прояснить раз и навсегда. Так вот, я вовсе не распутник. Даже не знаю, с чего вы так решили… И теперь, когда мы женаты, я был бы вам весьма признателен, если бы вы забыли об этих своих фантазиях.

Лили презрительно хмыкнула.

– Не говорите глупости. Если что и изменилось после того, как вы взяли меня в жены, так это то, что теперь вы получили законное право ко мне приставать. Если верить падре Меллиту, теперь вы можете делать со мной все, что вам заблагорассудится. С молчаливого одобрения Господа…

На скулах негодяя появились красные пятна, и Лили поняла, что ее слова попали в цель, – наверное, даже слишком точно, потому что он вдруг бесцеремонно схватил ее за плечи и развернул лицом к себе.

– Я пытался проявлять к вам снисхождение, Элизабет. Я пытался вам сочувствовать, но всему есть предел! Вам никогда не приходило в голову, что не только вы оказались в столь прискорбной ситуации? – Он с силой встряхнул ее. – Вам в голову никогда не приходила мысль о том, что из-за ваших безответственных поступков моя жизнь полетела под откос? Вы так убеждены в моем распутном прошлом, что даже представить не можете что-то иное!

Всерьез напуганная гневом мужа, Лили попыталась отстраниться, но у нее ничего не получилось, хватка его была крепкой.

– Вы слышали, чтобы я говорил о том, что хочу с вами что-то сделать?! – в ярости продолжал Паскаль. – Возможно, вы удивитесь, но делать что-либо с вами – это самое последнее, чего я желал бы. С какой стати я должен желать женщину, которую совсем не знаю и которая мне совершенно не нравится?! – Он отпустил ее так же внезапно, как и схватил, словно стряхнул со своих рук что-то омерзительное. – Поверьте, Элизабет, для меня это ненавистная обязанность, от выполнения которой я бы с радостью уклонился.

– Так и не делайте то, что вам противно! – воскликнула Лили. Ей хотелось сквозь землю провалиться, но она скорее умерла бы, чем показала бы негодяю, как он ее унизил. – Я не желаю иметь с вами ничего общего. Никогда!

– Прекрасно, – бросил он в ответ. – Потому что я не намерен и близко подходить к вашей кровати. Но не заблуждайтесь на мой счет: я буду вашим мужем во всех смыслах, кроме этого, и никакого аннулирования нашего брака вы не дождетесь. Я не позволю вам испортить свою репутацию и не допущу, чтобы из-за вас пострадала репутация моих приемных родителей. Да-да, не позволю, не допущу. Скажу больше… Я и женился-то на вас только ради того, чтобы уберечь репутацию дорогого мне человека. – Паскаль умолк и, сделав долгий судорожный вдох, шумно выдохнул.

Ошеломленная его словами, Лили молча уставилась на него. Раздираемая противоречивыми чувствами, она испытывала и облегчение, и гнев… и еще множество всевозможных эмоций.

– Вы шутите, – пробормотала она наконец.

– Я совершенно серьезен, – ответил ее муж уже более спокойным голосом. Впрочем, глаза его по-прежнему полыхали яростью. – Я был бы готов консумировать брак, если бы имел дело со взрослой рассудительной женщиной, готовой к браку и желающей жить в браке. Но я не стану склонять к сожительству ребенка, даже если этот ребенок выглядит как взрослая женщина. Все, вопрос закрыт. Консумации не будет.

– Но… Как же насчет наследников? – пролепетала Лили.

– Придется вам для этого подыскать другую кандидатуру, – холодно ответил ее муж. – А я не хочу принимать в этом участие. Вы ясно дали понять, что не желаете меня слушать. Вы не хотите мира со мной, а я не вижу смысла вас уговаривать, не вижу смысла в дальнейших усилиях…

– О каких усилиях речь? Вы что, совсем спятили?! С того самого момента, как мы встретились, вы только и делали, что старались разрушить мою жизнь! Что ж, вы в этом преуспели. И теперь получили то, что хотели, однако же…

– Я получил то, чего совсем не хотел, – перебил Паскаль. – О господи, да вы ведь не видите и не слышите никого, кроме себя. Вы совершенно уверены в том, что плохо может быть только вам одной. Впрочем, напрасно я все это говорю. Вы все равно меня не поймете.

– Я вам не верю! – заявила Лили. – Ведь вы получили от этого брака все, о чем могли бы только мечтать, – деньги, земли, положение в обществе… Может, я сама вам и не нужна, но не надо говорить, что вы не хотите всего того, что получили вместе со мной.

Паскаль со вздохом покачал головой и, окинув жену взглядом, проговорил:

– Вы составили обо мне ложное представление и не желаете его менять. Что ж, дело ваше. Но позвольте внести ясность по жизненно важному вопросу: ваши поместья, ваши деньги и лондонский сезон – все это может катиться к чертям. Мне на все это наплевать.

– Что?… – Лили в изумлении таращилась на мужа.

– Так вот, Элизабет, я назначу кого-нибудь управлять вашими активами, поскольку меня они не интересуют, а вы слишком безответственная и легкомысленная особа, чтобы вам можно было хоть что-то ценное доверить.

– Вы не хотите моих денег?… – Лили чувствовала себя так, словно ее окатили ледяной водой.

– Да, не хочу. Мне не нужно ничего из того, что вам принадлежит.

– Но я… Но как же… – Лили в растерянности заморгала. – Где же мы тогда будем жить? И как мы будем жить?

– Мы будем жить на то, что я смогу себе позволить. А что касается места, то на этот вопрос ответить не могу, потому что еще не решил. Мы сейчас едем ко мне домой и будем оставаться там до тех пор, пока я не решу, что делать дальше. Очевидно, мне придется найти работу.

– К вам домой? А где это? Что представляет собой ваш дом? – Лили встревожилась не на шутку.

– Конечно, это не Сазерби-Парк, но жить там можно. Не переживайте, Элизабет, я не повезу вас в трущобы Парижа.

Лили вспыхнула.

– Когда я об этом говорила, я не знала, что вы понимаете… – пробормотала она.

– Не сомневаюсь. Как не сомневаюсь и в том, что вы думали, будто брат Жульен тоже ничего не понимает. Но он прекрасно понимает по-английски, хотя говорить не может из-за серьезной травмы пятилетней давности. Но это – совсем другая история…

– Вот как?… – еще больше смутившись, пробормотала Лили. Ей вдруг ужасно захотелось стать невидимой.

Глядя на свои руки, Паскаль продолжал:

– Но он очень хороший и достойный человек, и я лишь могу надеяться, что его словарный запас английских слов не включает некоторых колоритных выражений из вашего арсенала. Что бы вы ни думали обо мне, брат Жульен не заслуживает того, чтобы его называли так, как называли его вы.

– О!.. – воскликнула Лили и тут же умолкла. – Поверьте, я была не в курсе…

– Думаю, вы вообще очень редко бываете в курсе того, что не имеет прямого отношения к вашей персоне. Вам кажется, что только вы способны испытывать какие-либо чувства.

Лили очень хотелось вцепиться мужу в глотку, но она сдерживала себя, изо всех сил сцепив руки на коленях.

Закладка:

Лили очень хотелось вцепиться мужу в глотку, но она сдерживала себя, изо всех сил сцепив руки на коленях.

– А где находится ваш дом? – спросила она, решив, что, оказавшись во Франции, сможет сбежать от негодяя прямиком в Сен-Симон, к брату. А Жан-Жак защитит ее – в этом Лили была уверена.

– В Суссексе, – ответил негодяй. – Это недалеко, – добавил он тотчас же.

– В Суссексе? Так вы из Суссекса? Но этого не может быть! Вы же француз!

– Вам никто ничего обо мне не рассказывал?

– Мне сказали только одно: я должна выйти за вас замуж и уехать с вами.

Паскаль провел ладонью по волосам и, тяжко вздохнув, пробормотал:

– Но я ведь все подробно рассказал о себе вашему отцу и священнику…

– Ни один из них ни слова мне о вас не сказал, – пробурчала Лили. – Наверное, знали, что мне было бы совсем неинтересно про вас слушать. – Немного помолчав, Лили добавила: – Но думаю, мне все же следует хоть что-то знать о мужчине, за которого меня выдали замуж. Насильно, между прочим…

Паскаль пристально посмотрел на нее, затем тихо проговорил:

– Вообще-то я родом из Франции, однако мой дом находится в Суссексе.

– Понимаю, – кивнула Лили.

– Сомневаюсь, что вы хоть что-то понимаете, но у меня нет настроения что-либо вам сейчас объяснять. Полагаю, завтра многое прояснится само собой.

Лили не могла представить, как что-то могло проясниться само собой, но она слишком устала, чтобы спорить. Она со вздохом отвернулась от мужа и вскоре уснула под мерный стук каретных колес.

Глава 6

Лили в очередной раз окинула взглядом негодяя. Он по-прежнему ее игнорировал – был всецело занят толстой книгой, которую держал перед собой. Все попытки Лили завязать вежливый разговор он пресек еще вчера днем. Их совместная вечерняя трапеза прошла почти в полной тишине, а завтракала она в одиночестве. Причем муж оставался верным своему слову – к дверям ее комнаты не приближался.

Лили снова посмотрела на него украдкой. Интересно, какую игру он вел? В том, что ее муж вел какую-то свою игру, она не сомневалась, как не сомневалась и в том, что он блефовал, когда заявлял, что ему не нужны ее деньги. Кто же захочет жить в бедности? Лили знала, что таких людей на свете нет, и потому не принимала всерьез его слова о том, что ее деньги ему не нужны. Но как понимать тот факт, что он не стал требовать от нее исполнения супружеских обязанностей?

Волнистая прядь упала ему на лоб, и он машинально смахнул ее. Впервые Лили обратила внимание на его руки. Руки красивой формы с длинными изящными пальцами… Однако с мозолями на ладонях, хотя под ногтями не было грязи. А тыльные стороны кистей были бронзовыми от загара, то есть такими же, как лицо и шея.

Его глаза она сейчас не видела, лишь длинные черные ресницы. И у него был весьма впечатляющий профиль – высокие скулы и крупный, с горбинкой, нос, типично французский. У Жан-Жака нос тоже был не маленький, но черты его были лишены той выразительности, что делала лицо сидевшего напротив мужчины таким привлекательным. Лили взглянула на его губы – красиво очерченные и чувственные; причем на нижней губе имелась едва заметная выемка посередине. Он брился утром, но вокруг губ, на впалых щеках и на квадратном подбородке, уже намечалась темная щетина.

Внезапно вздрогнув, Лили отвернулась и уставилась в окно, ландшафт за которым уже начал меняться; Лили даже разглядела узкую полоску моря на горизонте.

Вскоре они свернули к северу, и береговая линия с величественными утесами пропала из виду – теперь дорога проходила через лес. Через некоторое время показались массивные ворота усадьбы, и в тот же миг Паскаль закрыл книгу и убрал ее в заплечный мешок.

– Мы на месте, – сообщил он.

Лили осмотрелась, стараясь разглядеть маленький домик, но ничего подобного не увидела. Проехав через ворота, карета покатила по усыпанной гравием дороге, проложенной в густом лесу. «Интересно, в чье поместье мы заехали?» – судорожно сглотнув, подумала Лили; она чувствовала себя преступницей, ворвавшейся в чужие владения.

И вот, наконец, впереди показался огромный дом. Лили узнала Рейвенсуолк – она видела изображения этого места (карандашные наброски и акварельные этюды). Имение графа Рейвена считалось шедевром барочной архитектуры. Но зачем они здесь? Ей совсем не хотелось бы столкнуться с хозяевами этого поместья, поскольку она знала, что ей тут не обрадуются.

Нервно облизнув губы, Лили пробормотала:

– Э… мистер Ламартин, вам не кажется, что это наглость? Как вы осмелились воспользоваться парадной подъездной дорогой лорда Рейвена?

– Этот путь – самый короткий, – с невозмутимым видом ответил Паскаль.

– И все же лучше бы поехать окольной дорогой…

– Вы что, знакомы с этим поместьем?

– Нет, но я наслышана о нем. Где вы живете? На одной из ферм, что сдают внаем?

– Я живу здесь, – ответил Паскаль, когда карета остановилась у парадного входа.

Лили во все глаза уставилась на мужа.

– Здесь?… – переспросила она сдавленным шепотом. Но ведь слуги не входят в дом через парадные двери! Наглости этого субъекта можно позавидовать!

Тут кучер открыл дверцу кареты и спустил ступеньки. Паскаль взглянул на жену и сказал:

– Оставайтесь на месте. – А сам выбрался из экипажа.

– О, мистер Паскаль!.. – восторженно воскликнул слуга графа Рейвена. – Мы вас не ждали! Добро пожаловать домой, сэр. Давно вас тут не было.

Лили в изумлении смотрела на улыбавшегося супруга; в искренности и сердечности его улыбки никаких сомнений быть не могло. Итак, ее супруг – негодяй и лицемер! – улыбался и жал руку слуге графа Рейвена.

– Спасибо, Джеймс. Приятно вернуться домой. Как ваша жена?

– Сейчас замечательно, мистер Паскаль. Уж как она обрадуется, когда узнает, что вы приехали. Она всегда помнит о том, что вы для нее сделали.

– Пустяки, ничего особенного я не сделал. Лорд и леди Рейвен дома?

– Его светлость у себя в кабинете, а ее светлость в саду. Как же они обрадуются!..

– Паскаль! – Светловолосая женщина лет сорока уронила корзинку с цветами и бросилась навстречу негодяю. И Лили, в ужасе вздрогнув, узнала Джорджию, графиню Рейвен. – Ах, милый Паскаль!

– О, мадам! – Паскаль раскрыл объятия, и графиня бросилась к нему на грудь.

– Не могу поверить, Паскаль. – Она смотрела на него с улыбкой, смахивая слезы радости. – Не верю своим глазам!

– Мадам, я так рад вас видеть…

– А я тебя, дружок. Ты даже представить не можешь, как я тебе рада! Славный сюрприз ты нам устроил. Два года ты не показывался дома, негодник. Дети будут в восторге! Ты не представляешь, как они выросли! Чарли повел младших рыбачить, поэтому тебе придется немного подождать их возвращения. Джеймс, немедленно приведи сюда моего мужа!

– Нет, – сказал Паскаль, останавливая слугу. – Нет, мадам. Я сам к нему пойду. Я должен поговорить с вами обоими, и лучше сделать это без посторонних.

Улыбка сползла с лица графини.

– Случилось что-то… плохое? – тихо спросила она.

Паскаль пожал плечами.

– Это как посмотреть… У меня для вас еще один сюрприз. – Он подошел к карете, где все еще тихонько сидела Лили, и протянул ей руку. Она послушно сошла с подножки. На душе у не кошки скребли. – Мадам, позвольте представить вам мою жену. Элизабет, это леди Рейвен.

Графиня в изумлении смотрела на гостью.

– Твоя жена? Но почему… Какая приятная встреча, леди Элизабет. – Леди Рейвен даже не пыталась сделать вид, что рада этой встрече. Лили густо покраснела; она прекрасно знала, о чем думала сейчас Джорджия. Элизабет Боуз произвела на лондонское высшее общество не слишком приятное впечатление, вернее – слишком неприятное. Лили точно это знала, потому что, будучи в Лондоне, частенько слышала шепот у себя за спиной. И вот теперь леди Джорджия увидела ее унижение! Как же низко надо пасть наследнице герцога, чтобы выйти за простолюдина!

– Спасибо, леди Рейвен, – потупившись, ответила Лили.

Джорджия снова повернулась к Паскалю.

– Но когда это произошло? Впрочем, не важно, – поспешно добавила графиня. – Может, зайдете?… – Она повернулась к парадному входу, жестом приглашая гостей в дом.

Лили на негнущихся ногах поднималась по ступеням. «Отчего же негодяя так тепло тут принимают?» – думала она, то и дело вздыхая.

Паскаль отослал жену в оранжерею, поскольку не хотел, чтобы она присутствовала при его разговоре с Николасом и Джорджией. И действительно, зачем? Чтобы она в очередной раз выставила себя в неприглядном свете?

– …И в результате, – продолжал Паскаль, – мы оказались в этом глупейшем положении, и выход был только один…

– Подожди, – перебил Николас; казалось, он вот-вот рассмеется. – Неужели тебя обвинили в попытке изнасиловать Элизабет Боуз?

– Именно так, – кивнул Паскаль.

– Но кто же в такое поверит?… – изумился граф. – Мне это обвинение кажется совершенно неправдоподобным. И неужели Дом Бенетард мог бы помыслить…

Закладка:

– Именно так, – кивнул Паскаль.

– Нет, разумеется, – с улыбкой перебил Паскаль. – Дом Бенетард мне поверил, когда я объяснил ему, почему лежал на полураздетой девице.

Николас едва удерживался от смеха.

– Паскаль, ты уж извини, но вся эта ситуация… она поистине комедийная. И вообще, я не вполне понимаю, почему все должно было закончиться именно браком. Разве Элизабет не сказала Дому Бенетарду, что его подозрения абсурдны?

– Она-то как раз и выдвинула против меня обвинения. И при этом верила – до сих пор верит, – что все было именно так, как ей представляется.

– О боже… – прошептала Джорджия; ей уже было не смешно. – Господи, какое несчастье…

– Да, конечно. Вот я и подумал, что мне следует привезти Элизабет сюда. Честно говоря, я понятия не имею, что теперь делать.

– Могу себе представить… – пробормотала Джорджия. – Но мы очень рады, что ты приехал.

– Я понимаю, с какой проблемой ты столкнулся, – сказал Николас. – У тебя и впрямь трудный выбор…

– Нет, месье. Никакого выбора у меня нет и не было. Однако я чувствовал, что должен сказать вам обоим правду. Если этот брак каким-то образом вас скомпрометирует, то я, естественно, постараюсь оградить вас от скандала, заявив о том, что не состою с вами в родстве.

– Этому не бывать! – решительно заявил граф. – Я бы предпочел, чтобы ты хоть изредка поступался своими высокими принципами, чтобы не превратиться в зануду. Когда мы с Джорджией приняли тебя в свою семью, мы вовсе не думали о том, что приняли тебя на время. Имей в виду, семья – это пожизненно.

– Спасибо, – с улыбкой кивнул Паскаль. – Я знал, что вы так скажете, но считал своим долгом дать вам шанс.

Николас усмехнулся.

– Что ж, меня это не удивляет. Но давай перейдем к вопросу о месте вашего проживания. Почему бы тебе не поселиться в Роуэнз-клоузе? Он стоит пустой со времени твоего последнего приезда, а дому жильцы всегда только на пользу, верно?

– Не отказывайся, Паскаль, – вторила мужу Джорджия. – Здесь места более чем достаточно, но ведь Роуэнз-клоуз – твой.

– Я не могу занять Роуэнз-клоуз. Я уже говорил вам об этом раньше и повторю сейчас. Чарли должен стать там хозяином, а когда наступит время – Уилли. Роуэнз-клоуз не для меня.

Граф пожал плечами и проговорил:

– Но ведь Чарли скоро уедет в Индию, а Уилли – всего лишь двенадцать. Следовательно, Роуэнз-клоуз так и будет пустовать. Я не настаиваю на том, чтобы ты вселился в него навсегда, но ты можешь жить там столько, сколько сочтешь нужным – хоть год, хоть пять. И вообще, я ведь уже не раз говорил тебе, что ты – мой старший сын. Плевать мне на все эти глупейшие законы о праве наследовании. Раз ты мой сын, то я, как отец, имею право диктовать тебе свою волю, верно?

Паскаль с улыбкой покачал головой.

– Месье, вы, как всегда, требуете невозможного.

– А ты, как всегда, ужасно упрям. Но я настаиваю. А ты обязан мне подчиняться.

– Ладно, хорошо. Если вы настаиваете, мы поживем в Роуэнз-клоузе. Но мы будем жить там до тех пор, пока я не встану на ноги.

– А что же еще с ногами делать, если на них не вставать? – пробормотал Николас и, обняв Паскаля за плечи, громко добавил: – Добро пожаловать домой! Мы очень рады, что ты вернулся. И теперь, раз уж ты дома, постарайся оставить в прошлом привычку насиловать и грабить, которой ты обзавелся в монастыре. Мы не хотим, чтобы ты оказывал негативное влияние на Чарли. Он и без этого совсем от рук отбился.

– Спасибо за понимание, месье. – Паскаль улыбнулся. – Вам тоже спасибо, мадам. И простите меня. Я знаю, как вас расстроило это известие.

– Если кто и пострадал по-настоящему, так это ты, мой дорогой, – сказала Джорджия.

– Я со смирением принял свою судьбу. – Паскаль пожал плечами, тем самым давая понять, что тема закрыта. – Вы оба очень добры ко мне. Кстати, помните, я говорил о монахе, что поехал со мной в Сазерби-Парк?

Леди и лорд Рейвен вопросительно посмотрели на него, и Паскаль тихо сказал:

– Это был Жульен.

Графиня коротко вскрикнула, а ее муж кивнул и проговорил:

– Что ж, вполне естественно, он захотел тебя поддержать в самое трудное время.

– Он здоров? – спросила Джорджия.

– Да, здоров. А теперь… Если вы позволите, я отвезу жену в Роуэнз-клоуз.

– Конечно, – кивнул граф. – Я отправлю туда слуг, чтобы помогли вам распаковать вещи.

– Пожалуйста, не надо, – ответил Паскаль. – Не надо нам пока никаких слуг. Я знаю, где лежит ключ, и мне необходимо немного побыть одному. А Элизабет часок-другой вполне может обойтись без горничной – кое-какой опыт у нее уже имеется.

– Как пожелаешь, – с улыбкой сказала графиня. – Я могу понять желание молодоженов побыть наедине. – Паскаль промолчал, и Джорджия поспешила сменить тему. – Мы ужинаем в восемь. Ты ведь к нам присоединишься, правда? Дети захотят с тобой увидеться, и им очень захочется познакомиться с твоей женой. В любом случае мы должны ввести ее в семью как полагается.

– Да, конечно, – согласился Паскаль. – Элизабет следует познакомиться со своей новой семьей. Поверьте мне, ее новая семья гораздо лучше прежней.

Николас кивнул.

– Да, верно. Я знаком с ее отцом. Представляю, какие две недели тебе довелось пережить под его крышей. Я тебе не завидую.

– Тогда вы меня понимаете, – сказал Паскаль и тотчас же вышел, закрыв за собой дверь.

Как только лорд и леди Рейвен остались одни, графиня обратилась к мужу:

– Только представь: Паскаль – женат! Я даже представить не могла, что доживу до этого дня. Но мне очень жаль, что ему выпало жениться на Элизабет Боуз. Бедный Паскаль…

Граф криво усмехнулся.

– Да, верно. Бедный Паскаль… Эта девчонка – сущая бестия.

– Бестия – мягко сказано. Тебя не было, когда на балу у Эймис она унизила беднягу Джеймса Найторна на глазах у всего Лондона. Представляешь, заявила, что он не достоин не то что руку ей целовать, а даже слизывать грязь с ее ботинок.

– Ну… не так уж она и неправа. Мне тоже не по душе этот Джеймс. К тому же у него скошенный подбородок.

– Николас, ты отклонился от темы.

– Нисколько. И знаешь, вообще-то Элизабет Боуз мне нравится. Я бы даже сказал, что рад за Паскаля. – Николас встал из-за стола, подошел к жене и обнял ее за талию.

– Рад? – Джорджия недоверчиво смотрела на мужа. – Как такое возможно? Ведь эта девушка – настоящая катастрофа!

– Может, и так. Но я благодарю Бога за то, что спас Паскаля от него самого. Нам надо Элизабет в ноги поклониться за ее невероятную глупость. И только подумай!.. Паскаль ведь женился на одной из самых богатых женщин в Англии! – Отпустив жену, граф взял перо и принялся в задумчивости вертеть его в пальцах. – И знаешь, все эти жадные глупцы вроде Джеймса Найторна гонялись за недотрогой Элизабет Боуз, а она вышла замуж за того единственного на свете мужчину, которому дела нет до ее денег. Она стала женой… почти монаха!

– Надеюсь, он будет с ней счастлив, – пробормотала Джорджия.

– Не знаю, сделает ли она его счастливым, но если Элизабет сможет вернуть его с небес на землю, то я буду ей премного благодарен. Находиться рядом с Паскалем – все равно что находиться рядом с ангелом, черт его дери!

– Николас, как можно так говорить?

– Ты прекрасно меня поняла. – Граф кивнул в сторону окна. – Посмотри, как он ходит по земле… Ходит, влюбляя в себя птиц и зверей, я уж не говорю о более зрелищных чудесах. Паскаль совсем не такой, как все остальные люди.

– Совершенно верно. И мне кажется, именно поэтому он стремился найти для себя… особую нишу. Хотя я никогда не считала, что он создан для монашеской жизни.

Граф утвердительно кивнул.

– Конечно, не создан. Поэтому я и переживал, когда Паскаль отправился к буддистам в Тибет, а потом еще два года провел в аббатстве Святого Кристофа. Не представляю, как ему удается выдерживать такие долгие периоды целомудрия.

– Ты бы не выдержал, – сухо заметила Джорджия.

– Об этом, мадам, мы поговорим позже, – с ухмылкой ответил Николас. – А сейчас я хочу сказать только одно: Паскаль не сможет спрятаться от мира, будучи мужем Элизабет Боуз, – и слава богу. Для того чтобы держать Элизабет в узде, ему придется приложить немало сил, и тут уж витать в облаках не получится. Надо будет крепко стоять на земле. Хотя не могу не признать: если кому-то и дано обуздать Элизабет Боуз, то только Паскалю, ему одному.

Джорджия в задумчивости посмотрела на мужа.

– Возможно, ты и прав, – нехотя согласилась она. – Но для счастливого брака этого мало. А Паскаль заслужил право на счастье. Он достаточно настрадался.

Граф подошел к окну и молча постоял минуту-другую, глядя вдаль. Когда же повернулся к жене, она увидела боль в его глазах. Джорджия знала, как Николас любит Паскаля; казалось, между ними существовала какая-то особая связь, которая была едва ли не крепче, чем кровные узы.

Закладка:

– Ты, конечно, права, – сказал он, потирая затылок. – Паскаль заслужил право на счастье. Должно быть, он чувствует себя чертовски одиноким, несмотря на всеобщую любовь, а может, как раз из-за нее. Но я не шутил, когда говорил, что брак с Элизабет Боуз должен пойти ему на пользу.

– Не шутил? – с ласковой улыбкой переспросила Джорджия и, шагнув к мужу, обняла его, прижавшись щекой к его широкой груди.

– Ну… как бы тебе это объяснить?… Конечно, они очень странная пара: один почти святой, а другая – чуть ли не дьявол во плоти. Но, возможно, они все-таки смогут кое-что перенять друг у друга. И тогда у каждого из них появится ровно столько, сколько надо для нормальной жизни.

– Мой дорогой, да ты оптимист! – воскликнула Джорджия, подняв на мужа насмешливый взгляд.

– А что еще им останется? Они либо поубивают друг друга, либо влюбятся друг в друга по уши. Я очень сомневаюсь, что они останутся безразличны друг к другу.

– Я искренне надеюсь на второй вариант. Хотя… Глядя сейчас на Паскаля, можно подумать, что для него наступил конец света. Ты заметил, сколько скорби в его глазах?

– В его глазах и скорбь, и гнев. Он, конечно, думает, что ему удалось скрыть от нас свое состояние. Но я его понимаю. Я бы чувствовал то же самое, если бы меня заставили жениться без любви.

– Тебя и заставили, – широко улыбаясь, сказала Джорджия.

– Нет, тут ты не права. Если бы меня насильно притащили в церковь венчаться, я бы убежал из-под венца. Нет, Джорджия, я не был жертвенным бараном, идущим на заклание. Я прекрасно понимал, что делаю.

Графиня улыбнулась. Улыбнулась так, как улыбаются счастливые женщины, которые знают, что они любимы.

– Но с Паскалем вышла другая история, – продолжал граф. – Он действительно женился по зову долга, а не сердца. – Граф сокрушенно покачал головой. – И все же мы должны предоставить ему возможность самому справиться с ситуацией. Если же попытаемся вмешаться, он нам спасибо не скажет. Единственное, что мы сейчас можем ему предложить, – так это нашу безоговорочную поддержку.

– И любовь, – добавила Джорджия.

– И любовь, – повторил Николас и нежно поцеловал жену.

– Вот это и есть Роуэнз-клоуз. – Паскаль наклонился, чтобы достать ключ из-под цветочного горшка, стоявшего перед входной дверью. – Роуэнз-клоуз – часть поместья Рейвенсуолк.

Лили окинула взглядом особняк с тремя флигелями и остроконечной крышей. Самый большой из флигелей, перед которым они сейчас стояли, был покрыт густым плющом. Дом радовал глаз и нисколько не выглядел нежилым. Лили вздохнула с облегчением, поскольку не знала, чего ожидать, когда негодяй, ни слова не говоря, усадил ее в карету, после чего они поехали обратно по той же дороге, по которой приехали.

– Не советую тут слишком обживаться, – сообщил ей муж, открывая дверь. – Этот дом нам выделили лишь на время. Как только я найду работу, мы уедем. Прошу, заходите.

– Э… А чем именно вы планируете заниматься? – спросила Лили.

Переступив порог, она оказалась в просторном и светлом вестибюле. Широкая деревянная лестница вела наверх, а слева от входа находилась столовая. Но все двери по правую руку были закрыты. «Простенько, но не так уж плохо», – решила Лили с облегчением вздохнув.

– Как вы видели в аббатстве, я работаю с растениями, – сказал Паскаль, затаскивая в холл ее дорожный сундук. – Этим я и продолжу заниматься.

– О, конечно. Глупо было спрашивать. А постоянно жить тут вы не можете?

– Нет. При данных обстоятельствах это не представляется возможным.

– Да, понимаю. Но я ведь могла бы рекомендовать вас людям, которые с готовностью помогли бы вам занять более высокое положение…

– Я так не думаю, Элизабет. Я сам сумею устроиться.

– Ваша непомерная гордость не позволяет вам воспользоваться моими знакомствами? Вы желаете оставаться в том статусе, в котором жили до брака со мной? И вы хотите, чтобы я в это поверила?

– Можете не верить. Но я хочу заниматься тем делом, которому обучен.

– Итак, вы хотите сказать, что я замужем за садовником? Вас ведь знают как садовника, верно?

– Да. И в общем-то я им и являюсь.

– А как быть со мной? Теперь я – жена садовника? – Лили старалась не выдавать своей тревоги, хотя на самом деле была охвачена паникой. Умилительная картина жизни в маленькой хижине с белеными стенами и вкусным запахом свежеиспеченного хлеба, что возникла перед ней, когда она увидела этого самого садовника со стены аббатства, – эта картина мгновенно утратила свою привлекательность. Лили не то что хлеб не могла испечь, она и воду-то вскипятить не умела. И ради кого стараться?… Ради этого негодяя?!

Внезапно Лили вновь увидела себя в роли обитательницы того самого домика; только теперь все выглядело иначе: дверь домика слетела с петель, стекла в окнах были разбиты, и хозяйка дома, то есть она, Лили, одета в лохмотья; волосы же ее висели грязными прядями, а руки распухли и покраснели от тяжелой работы. Она встречала таких женщин в поместьях своего отца.

Лили вздрогнула при мысли о том, какая жизнь ее ждала.

– Вам стыдно иметь работающего мужа? – осведомился Паскаль. – Но в праздности живут разве что наследники герцогского титула.

– Я знаю, что некоторым мужчинам приходится работать, – с сарказмом в голосе сказала Лили. – Но ваша колкость насчет герцогского титула не достигла цели. Мой отец работает так, как вам и не снилось. Работает, чтобы держать в узде своих слуг, а поместья – в образцовом порядке. Я отнюдь не против работы как таковой, но зять герцога должен работать головой, а не руками. – Лили бросила презрительный взгляд на руки мужа.

Проследив за ее взглядом, Паскаль показал ей ладони.

– Вы находите их отталкивающими? – спросил Паскаль.

– Я нахожу их заскорузлыми, – с ехидной улыбкой ответила Лили. – У меня нет сомнений в том, что вы и мои руки мечтаете сделать заскорузлыми. И чем больше мозолей – тем лучше! Женились бы на торговке рыбой… Она, по крайней мере, имела бы кое-какое представление о том, как удовлетворить ваши скромные потребности.

Молча скрестив руки на широкой груди, Паскаль прислонился плечом к стене и в упор посмотрел на жену. Под этим взглядом Лили сделалось ужасно неуютно – муж почему-то стал внушать ей страх, хотя лицо его абсолютно ничего не выражало.

– Это верно, – сказал он наконец. – Мои потребности скромны. Это вас удручает?

– Полагаю, вы рассчитываете на то, что я буду брать стирку на дом, чтобы пополнить семейный бюджет? – съязвила Лили.

Паскаль с усмешкой покачал головой.

– Нет, я не рассчитываю на то, что вы будете наниматься в прачки или иным образом зарабатывать на жизнь. Но я рассчитываю на то, что вы будете стирать одежду. Свою и мою.

Лили смотрела на мужа во все глаза.

– Может, вы также ждете, что я стану для вас готовить и убирать? – спросила она.

– Да, конечно. А кто же, по-вашему, должен этим заниматься? Я буду весь день работать. А вы – моя жена, у которой есть определенные семейные обязанности. Вы ведь не собираетесь уклоняться от исполнения своих обязанностей?

– Я вам не верю! Ведь у меня больше денег, чем вы можете вообразить, и сейчас все они – в вашем распоряжении. С какой стати вы откажетесь от того, что вам теперь принадлежит? А если уж вы такой щепетильный… Что ж, тогда тратьте ровно столько, сколько необходимо, чтобы обеспечить мне комфорт, к которому я привыкла с рождения!

– Элизабет, вы теперь замужем. И то, что удобно для меня, должно быть удобно и для вас. А удобства определяются тем, что я могу себе позволить.

– Я вас не понимаю… Вы намерены жить в нищете, потому что привыкли жить в нищете? Или вы просто хотите унизить меня, чтобы наказать за то, что я – аристократка, а вы – нет?

– С какой стати мне наказывать вас за то, что вы аристократка? Мне кажется, я вам все вчера объяснил по поводу моего отношения к вашему приданому. Меня вполне устраивает простая жизнь, без всяких изысков.

– Тогда что же вы делаете в Рейвенсуолке? Зачем привезли меня сюда?

– Мне казалось, я уже ответил вам на этот вопрос. Тут мой дом, тут моя семья.

– Тогда где же эта семья? Почему я до сих пор ни с кем из ваших близких не знакома? Вам стыдно за них? Вы решили произвести на меня впечатление, показав, что хозяева поместья настолько хорошо к вам относятся, что согласились приютить вас на время в этом доме? Так знайте же: вы напрасно старались! Что бы вы ни сделали, меня это не впечатлит!

– А я не ставил перед собой такой цели, – холодно заметил Паскаль.

– Даже так? Тогда вы могли бы сразу представить меня своим родственникам, чтобы мне стало понятно, кто вы и откуда родом. Я ваша жена, я имею право знать, за кого вышла замуж, – заявила Лили.

Паскаль посмотрел на нее так, словно видел перед собой не дочь герцога, а черта с рогами.

– Господи, да вы и впрямь бестолковая! – Он всплеснул руками. – Элизабет, мне не хочется вас разочаровывать, но вы ошибаетесь сразу по нескольким пунктам. Во-первых, вы уже познакомились с одним из членов моей семьи.

Закладка:

– С кем же это? С Джеймсом? Лакеем? – поинтересовалась Лили, пряча за высокомерным тоном желание разрыдаться.

– Нет, я говорю не о слуге по имени Джеймс, хотя я бы гордился таким родственником. Я говорил о Джорджии.

– Она не может приходиться вам родней! – Лили была в ярости от такой бессовестной лжи. – И нужно быть идиотом, чтобы говорить обо этом мне. Ведь я-то прекрасно знаю, кто такая Джорджия! На что вы рассчитываете? Лорд Рейвен – пэр королевства, а вы… Вы жалкий парижский клошар!

– Как скажете. – Паскаль пожал плечами. – Но этот жалкий французишка был тем не менее усыновлен пэром королевства и его женой. Здесь, в этом доме, я провел значительную часть своего детства. Потому нас тут и поселили на время.

Лили побледнела. В памяти всплыла леди Рейвен, обнимающая Паскаля, словно мать блудного сына. И Лили вдруг с ужасом подумала, что ее муж, возможно, не лгал.

– Они вас усыновили? – прошептала она. – Но зачем?…

– Вам невдомек, зачем они усыновили никому не нужного французского мальчишку? Возможно – из чувства долга. А может, им просто захотелось обзавестись бесплатным чистильщиком сапог. – Паскаль снова пожал плечами. – Почему бы вам самой не спросить у них за ужином? Да, я думаю, вам следует сменить платье. Возможно, усыновив меня, они продемонстрировали дурной вкус, но во всем остальном граф с графиней люди вполне приличные.

Паскаль наклонился и с легкостью закинул на плечо сундук с вещами Лили. После чего, ни слова не говоря, понес его наверх. Его жена пошла за ним следом, чувствуя себя примерно так же, как борзая отца, которой крепко досталось, а вот за что – ей и невдомек.

Паскаль зашел на кухню и разжег плиту. Затем, наполнив котел водой, поставил его греться.

– Будь ты неладна, Элизабет Боуз, – процедил он сквозь зубы.

Выдвинув из-за стола стул, Паскаль со вздохом на него опустился и уставился в окно, скрестив на груди руки. Никогда еще он не сталкивался с таким к себе отношением. Даже его отец воздерживался от прямых оскорблений. Да, его и прежде называли клошаром, и он действительно им являлся какое-то время, поэтому и не находил в этом слове ничего для себя оскорбительного. Но ему ужасно досаждало беспримерное высокомерие Элизабет. Ведь она понятия не имела о том, как жили все остальные люди. Она этого не знала и знать не хотела! Хорошо бы ей на время стать прачкой, чтобы поняла, каково это – зарабатывать себе на хлеб. «А ведь неплохая мысль, – решил Паскаль. – И если так… Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня?!»

После ужина он отведет Джорджию в сторонку и попросит ее не присылать в дом слуг. Ни одного. Джорджия, конечно, найдет его просьбе собственное объяснение, не имевшее ничего общего с действительностью. Но это ему даже на руку. Паскаль не хотел, чтобы графиня решила, что он недоволен женой. И, уж конечно, ему не хотелось, чтобы Джорджия догадалась, что он не спал с женой – ведь у нее с Николасом были совсем другие отношения, и она бы точно его не поняла. Паскаль улыбнулся, вспоминая те моменты, когда он случайно заставал их в объятиях друг друга и спешил удалиться, пока его не заметили.

Посидев еще немного, Паскаль тяжело вздохнул и, поднявшись, стал наливать воду в кувшины. Первый кувшин он поставил под дверь Элизабет, постучав на всякий случай. Второй же кувшин отнес в свою бывшую комнату. Свой заплечный мешок Паскаль уже успел туда занести и оставил на кровати. Этот мешок подарил ему Николас перед тем, как он отправился на учебу в Оксфорд. Паскаль помнил, как нервничал тогда, как не находил себе места. Граф вошел в его комнату – он как раз собирал вещи в дорогу, – сел на кровать и небрежно швырнул ему этот мешок, а затем рассказал несколько анекдотов, чтобы приободрить. И тогда этого оказалось достаточно – настроение у него тотчас же изменилось к лучшему. Жаль, что в данной ситуации даже Николас был бессилен.

Паскаль подошел к окну и, распахнув его, выглянул в сад. Они с Джорджией немало потрудились, чтобы вернуть саду былую красоту – прежняя леди Рейвен садом не интересовалась, и он, увы, пришел в запустение. Кусты, которые Паскаль привез из путешествия в Гималаи, прижились и чувствовали себя прекрасно, радуя взгляд яркой расцветкой листьев, переливавшихся в лучах предзакатного солнца. Паскаль невольно вздохнул. Все здесь было родное и знакомое, все оставалось точно таким, как ему помнилось, вот только его жизнь изменилась до неузнаваемости.

Наскоро помывшись и переодевшись, Паскаль спустился вниз и вышел через кухонную дверь в огороженный сад, который казался на закате олицетворением покоя и умиротворения; этому ощущению вселенского покоя способствовало вкрадчивое воркование голубей, а также басовитое уханье совы и звонкое пение жаворонков и малиновок, бравших невероятно высокие ноты. Легкие дуновения ветерка приносили то одну гамму ароматов, то другую, и каждый из этих чудесных запахов имел свою неповторимую прелесть. Сочетание цветов и ароматов было подобрано так, чтобы душа успокаивалась, так, чтобы человеку было здесь хорошо и покойно. Но где же его взять сейчас, этот покой?…

Паскаль крепко зажмурился и сказал себе: «Не думай. Ради бога, перестань думать, а не то совсем раскиснешь». Несколько секунд он стоял неподвижно, затем медленно подошел к скамейке под ивой, находившейся возле статуи юного Аполлона. Усевшись, он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять невыносимую боль в груди. Боль эта появилась, когда он увидел Джорджию и Николаса – в этот момент словно что-то надломилось в нем. Он любил этих людей больше всего на свете, и они оба всегда были готовы прийти ему на помощь и поддержать; они были его опорой в жизни, его обожаемые месье и мадам – так он называл их в детстве, так он мысленно называл их и сейчас.

И все же Паскаль понимал, что не мог остаться здесь надолго, тем более – навсегда. Ведь остаться здесь – значит ежечасно терзать себя напоминаниями о том, что такое настоящая семья и настоящее супружество, то есть все то, чего у него не было…

При мысли о том, что вскоре ему предстояло покинуть этот чудесный дом, Паскаль глухо застонал и сжал кулаки, пытаясь обрести контроль над своими эмоциями. Ему ужасно не хотелось, чтобы Джорджия с Николасом увидели, что он чувствовал. Он не хотел огорчать самых дорогих для него людей.

Он завтра же начнет наводить справки. Он уже решил, что возьмется за любую работу и отправится куда угодно – лишь бы избавиться от этой мучительной боли.

Паскаль встал со скамьи, чувствуя себя гораздо старше своих двадцати девяти лет, и пошел обратно в дом, чтобы затем отвести свою высокородную скандалистку на ужин.

– Паскаль, Паскаль! Нет, дай мне сказать, Уилли! В конце концов, это же мой улов!

Лили с удивлением смотрела на темноволосую девочку, дергавшую брата за руку – кажется, девочку звали Жислен (она, как ни старалась, не могла запомнить, кто есть кто в этой большой семье). Нет-нет, Жислен – это, конечно же, та светловолосая девочка постарше, которая сейчас со смехом о чем-то перешептывалась со своей матерью в дальнем конце стола.

– Кейт, говори уже, – сказал граф. – А ты, Уилли, не мешай сестре.

– Так вот, моя удочка вдруг начала дергаться. Я осторожно, как ты меня учил, Паскаль, потянула на себя, потом сделала рывок – и все, рыба попалась на крючок! Но на словах-то все легко получается, а на деле все было совсем не так просто. Ты помнишь это место? То, что сразу за дубовой рощей, в тени ивы?

– Да, конечно, – ответил Паскаль с улыбкой. – А что ты делала потом? Вытягивала осторожно, да?

Лили с удивлением слушала; она не знала, как реагировать на эту веселую и шумную компанию, в которой все, кажется, говорили одновременно. И она чувствовала себя здесь совершенно неуместной. Более того, она чувствовала себя ужасно глупо, поскольку негодяй, ее муж, явно сказал ей правду о своем положении в этой семье.

Лили то и дело хмурилась, наблюдая, как он говорил с младшей из девочек, той самой, что поймала рыбу. И было ясно: все дети очень его любили, прямо-таки обожали. Сам же негодяй… Общаясь с членами этой семьи, он был внимательным, дружелюбным – и даже сговорчивым! Как странно… Ведь к ней, своей жене, он всегда относился с холодным безразличием. А впрочем… Какое ей, дочери герцога, дело до того, как к ней относился какой-то садовник!

Она отвернулась от мужа и стала наблюдать за графом. Они с негодяем были очень похожи, так что несведущий человек мог бы решить, что лорд Рейвен и впрямь приходился негодяю отцом. Причем сходство было не только внешним; чувствовалось, что они близки по духу и понимают друг друга с полуслова. Лили тут же поспешила отбросить эту мысль. Негодяй вообще не понимал других людей. Просто граф, как гостеприимный хозяин, старался, чтобы всем в его доме было хорошо – в том числе и негодяю. И с ней хозяева тоже были исключительно дружелюбны… Жаль только, что она не очень-то понимала, что ей с этим дружелюбием делать.

Закладка:

Лили старалась вести себя соответствующим образом, но у нее мало что получалось. Дома она привыкла к тому, что любое проявление нежности считалось грехом, а шутки и смех являлись достаточным основанием для наказания. Они с Жан-Жаком прекрасно знали об этом и вели себя как заговорщики, но здесь-то рот никому не затыкали, поэтому Лили и терялась – не знала, как себя вести.

Тут Чарли, унаследовавший серые глаза отца и светлые волосы матери, с улыбкой повернулся к ней и проговорил:

– Итак, Элизабет, каково это – оказаться в бедламе?

– Я… Здесь все по-другому. Я не привыкла к большим семьям, – пробормотала Лили.

– Ничего, скоро привыкнете. Знаете, люди, считающие себя благовоспитанными, обычно приходят от нас в шок. Дети за общим столом?… Какой ужас! Мы что, действительно сильно шумим?

Лили кивнула.

– Да, конечно. А у нас за столом всегда сидел монах, и нам запрещалось говорить на какие-либо темы, кроме религиозных.

– О Боже! – воскликнул Чарли. И тут же добавил: – О, простите… Значит, вы решили выйти за Паскаля, чтобы было с кем поговорить о религии? Что ж, его давно пора прибрать к рукам. Что же до вашего брака, то в этом, наверное, есть смысл, поскольку вы оба – католики. Но как вам удалось вытащить Паскаля из того монастыря, в котором он себя заточил? Вот уж победа, так победа! И как все быстро сделано!

Лили густо покраснела, но тут, как ни странно, на помощь ей пришел ее муж.

– Чарли, довольно расспросов. Ты смущаешь мою жену. И вообще, все это не твоего ума дело. Так расскажи, ты и впрямь собрался в Индию? Месье говорит, что ты скоро начнешь заниматься коммерцией. Выходит, учеба в университете отменяется?

Чарли пожал плечами.

– Я предпочитаю теории практику. Меня увлекают такие предметы, как женщины, вино и песни.

– Чарли, ты вообще никуда не поедешь, если будешь продолжать в том же духе, – строго сказал его отец.

– Прошу меня простить, – с жизнерадостной улыбкой ответил Чарли. – Так вот, я собираюсь поехать в Италию и там пересесть на один из папиных кораблей – как и ты в свое время. Тебе ведь и в Индии понравилось, и в Гималаях, верно? Ты о них так рассказывал… Словно в сказке побывал! Может, ты мог бы мне дать какие-нибудь наставления или советы?

– Завтра, Чарли. Сейчас не время углубляться в эту тему. Но едва ли я смогу дать тебе те советы, которые ты счел бы полезными для себя. – Паскаль повернулся к Николасу. – Куда вы думаете его определить для начала? В Бомбейский филиал?

– Нет, не думаю, что Бомбей – то место, где Чарли мог бы проявить себя с лучшей стороны.

Паскаль кивнул и проговорил:

– Пожалуй, вы правы. Бомбей – не лучшее место для Чарли. Где у вас самые степенные и положительные сотрудники? Думаю, именно в эту контору и надо его устроить.

– Папа, я не согласен! – воскликнул Чарли, и началась нещадная пикировка со всякого рода подтруниваниями с обеих сторон.

Лили же осталась наедине со своими мыслями. Разумеется, она была удивлена всем тем, что видела и слышала. Ведь она знала, что ее муж – негодяй и ничтожество. К тому же – притворщик. Да, конечно, все эти люди очень его любили. Но они заблуждались на его счет. Да и откуда им было знать, какую жизнь вел их любимчик, покинув дом? Если честно, ее ужасно раздражало то, что все они так его обожали.

И все же… Сегодня в нем было что-то особенное, что-то такое, к чему она совсем не привыкла. И это «что-то» совершенно не укладывалось в ее представление о нем. Стоило посмотреть на то, как доверчиво прижалась к нему маленькая девочка, чье имя Лили опять забыла. А как она держала его за руку… И как внимательно он ее слушал, наклонив свою темноволосую голову…

Нет-нет, ее Лили не проведешь! Все это – не более чем ухищрения хитрого лжеца. Ведь люди сплошь и рядом вели себя так, словно они – сама доброта, а намерения у них совсем не добрые. Для достижения желаемого все средства хороши – и ложь, и лесть, и вероломство. Такова жизнь. И ее отец был ярким тому примером: на людях – само обаяние, а в собственной семье – жестокий тиран. И таких, как ее отец, большинство. Во всяком случае, ее муж – именно такой. И, наверное, осталось ждать недолго… Вскоре появится священник за их с мужем обеденным столом. Увы, нет в жизни справедливости…

Глава 7

Лили проснулась, когда за окном еще не рассеялся молочный предрассветный туман. А разбудил ее шум, который подняли многочисленные пернатые, устроившие потасовку прямо у нее под окном.

Перевернувшись на другой бок, Лили попыталась уснуть, но сон не шел – ни птицы, ни сознание собственного несчастья не оставляли ее в покое. Более того, у нее не было ни одного спокойного утра с тех пор, как судьба свела ее с негодяем.

Поднявшись с постели, Лили принялась одеваться, но пальцы не слушались – она не привыкла одеваться самостоятельно, хотя во время заключения в часовне у нее было достаточно времени, чтобы практиковаться. Она даже спрашивать не стала, почему в доме не было слуг. И так догадывалась, что услышит в ответ. Негодяй наверняка сказал бы ей, что она слишком избалована и капризна. О, как же она его ненавидела!

Осторожно, стараясь не шуметь, Лили спустилась в холл. В доме царила абсолютная тишина. А вот в Сазерби-Парк всегда было какое-то движение, будь то поломойка или горничная, зажигающая в комнатах камины. Странно, но ощущение того, что она в доме одна, понравилось Лили. Ах да, здесь еще был негодяй, но он не в счет, он спал наверху.

Лили медленно обошла комнаты первого этажа. Вначале она заглянула в гостиную и библиотеку, затем осмотрела кухню и столовую. Но по-настоящему ее заинтересовал сад за окнами. Густой серебристый туман окутывал роскошные цветущие кусты и более скромные цветы – одиночки. Бледная луна все еще висела в небе – потускневший серебристый диск на сероватом фоне.

Лили распахнула дверь и вышла в сад, окруженный каменной стеной, влажной от росы. Причем стену оплетал какой-то особенный плющ – такого она никогда прежде не видела. Плющ был удивительного желтого цвета. Лили спустилась на несколько ступенек, задев плечом лиловые цветы клематиса, что свисали с арочного каркаса. Ноги у нее тут же намокли от росы, но ее это не расстроило. И она вдруг поняла, что этот сад ее очаровал. Он был какой-то особенный, как будто сказочный…

Узкая продолговатая клумба с розами, которые только начали распускаться, раскрывая бледные бутоны, тянулась вдоль тропинки, усыпанной красной кирпичной крошкой, а справа, на грядке, огороженной низким каменным бордюром, росли ароматные травы, которые, вероятно, использовали как лечебные – во всяком случае, Лили узнала розмарин, шалфей, лаванду и наперстянку.

Осмотревшись, Лили медленно побрела по тропинке, с наслаждением вдыхая запах жимолости и любуясь примулами, маргаритками, незабудками, а также лиловыми головками декоративного лука. И, куда бы она ни взглянула, везде видела что-то необычное и прекрасное. Здесь повсюду царил порядок, и в то же время его как будто и не было. Как странно… Ее отец считал, что ландшафт могут украсить только четкие формы и прямые линии, но здесь было царство свободы и ничто не сдерживало полет фантазии.

Вдоль одной из стен росли ирисы и тюльпаны; там же нашлось место для ульев. А посреди сада, на постаменте, возвышалась мраморная статуя купидона, вокруг которой расстилался серебристый ковер из декоративной крапивы. Лили наклонилась и провела ладонью по влажным пружинистым листьям, затем осторожно прикоснулась к крохотным, притулившимся между листьями лиловым цветкам.

Тут было великое множество всевозможных деревьев и кустарников; многие из них были в цвету, а у других листья оказались настолько красивыми и яркими, что и цветы не требовались. Лили заметила куст ежевики, весь покрытый белыми цветами, так что даже веток не было видно. Все это казалось чудом, самым настоящим чудом. Лили никогда садоводством не интересовалась, но сейчас она вдруг снова почувствовала себя маленькой девочкой, отыскавшей в саду волшебное местечко, где никто не сможет ее найти и никто не сможет обидеть.

Лили еще немного прошла по тропинке, затем остановилась. Не в силах устоять перед искушением, она толкнула тяжелую дубовую дверь в стене – просто хотела проверить, откроется ли она. И еще ей хотелось посмотреть, а что же там, снаружи… Дверь натужно скрипнула, но открылась легко. Лили вскрикнула и зажала рот ладонью. Она не верила своим глазам. Прямо перед ней солнце переваливало через горизонт, огромный кроваво-красный шар пробивался сквозь туман, окутавший долину. А клочья тумана льнули к земле – словно не желали уходить под натиском светила. Лили смотрела на эту картину во все глаза и все никак не могла налюбоваться. Но ведь солнце не могло быть таким невероятно большим и таким непостижимо прекрасным!..

– О… Как чудесно, – прошептала она.

– Впечатляет, да? Не думал, что вам нравится любоваться красотами природы.

Закладка:

– О… Как чудесно, – прошептала она.

– Впечатляет, да? Не думал, что вам нравится любоваться красотами природы.

Лили взвизгнула – и развернулась на сто восемьдесят градусов. Негодяй стоял прямо перед ней. Рукава его белой сорочки были подвернуты до локтей, а пуговицы у ворота – расстегнуты. Ни сюртука, ни куртки на нем не было.

– И правильно, что не думали. Подумаешь, солнце встает… – пробурчала Лили. – Самое обычное явление.

– Неужели?

– Да, конечно. Мне, знаете ли, не спалось… А больше нечем было заняться.

– Да, понимаю. То есть вы, чтобы развеять скуку, решили выйти из дома и посмотреть на восход солнца, хотя это зрелище вам совсем не нравится, не так ли?

– Вы меня напугали, – заметила Лили.

– О, прошу прощения… Просто я был озадачен. Когда я в последний раз видел вас в столь ранний час, вы были очень недовольны.

– Нет ничего преступного в том, чтобы подольше поспать, – заявила Лили. – И знаете, я не понимаю, почему вы все время спорите!

Муж посмотрел на нее с усмешкой.

– Звучит очень забавно в ваших устах.

Не зная, что на это ответить, Лили спросила:

– И как давно вы тут стоите?

– Достаточно долго, чтобы понять: вы только что бессовестно солгали. Право, Элизабет, что постыдного в том, что вы любовались одним из чудес Господа?

– Слишком долго объяснять. Но знаете: я в Бога не верю.

Лили не сомневалась в том, что муж сейчас начнет на нее орать, но – странное дело! – этого не произошло.

– Неужели? – спросил он. – Знаете, я не удивлен. А как вы думаете, Господь в вас верит?

– Что за дурацкий вопрос? Разумеется, верит. То есть верил бы, если бы существовал. Но Бога нет.

– Когда я был совсем маленьким мальчиком, – проговорил Паскаль, глядя на громадный солнечный диск, – я думал, что мы все просто снимся Богу, а когда Он проснется, мы все исчезнем – будто нас и не было вовсе.

– Вы очень странный человек… – пробормотала Лили.

– Да, наверное. Но вернемся к этой конкретной теологической проблеме. Если очень упростить, то я и сейчас думаю, что все мы – часть Божьего сна. Но я больше не переживаю из-за того, что могу внезапно исчезнуть. А вот с вами как раз и случилась эта неприятная история: вы пробудились ото сна, самого прекрасного сна, который только можно представить, и тем самым вы заставили Бога исчезнуть. Хитрый трюк, не находите?

Лили в изумлении уставилась на мужа. Он и впрямь был очень странным человеком.

– Не понимаю, о чем вы толкуете, – сказала она. – Но я думаю, что вы несете ужасную чушь.

Паскаль пожал плечами. Затем вдруг поднял руку и взмахнул ею. Проследив за его взглядом, Лили поняла, что он приветствовал Чарли, бодро шагавшего по тропинке. Чарли нес две удочки в одной руке и седельную сумку – в другой.

– Доброе утро, – сказал он с улыбкой, когда приблизился к ним. – Вы идете с нами, Элизабет? Очень мило с вашей стороны.

Лили принялась ковырять траву носком туфельки.

– Нет, – ответила она. – Меня не пригласили. К тому же я не умею ловить рыбу.

– Неужели?! – Чарли уставился на нее в изумлении. – Как можно не уметь ловить рыбу? Это же великий грех! То есть я хотел сказать… недоразумение. И, конечно же, вы приглашены. Разве не так, Паскаль? – спросил Чарли, ухмыляясь. – Но как же так? У тебя – лучшего рыбака на свете – жена не умеет ловить рыбу? Послушайте, Элизабет, вы можете взять мою удочку, и мы с вашим мужем уж как-нибудь поможем вам поймать несколько рыбешек. Пойдемте же. Нам надо успеть, пока солнце не поднялось слишком высоко.

– Нет-нет! – заявил Паскаль. – Лучше иди с Элизабет, а мы с тобой порыбачим как-нибудь в другой раз. Мне надо кое-что сделать сегодня. Можно взять на время твоего коня?

– Да, конечно, – кивнул Чарли. – Но должен признаться, ты очень меня разочаровал. Я собирался тебе кое-что показать. Нам надо с этим успеть, а то придется ждать еще несколько лет.

– Я уверен, тебе есть что мне показать и рассказать. Но ты уж меня прости – мое дело действительно важное. А Элизабет с удовольствием посмотрит то, что ты собирался показать мне. Увидимся позже, идет?

– Ладно, хорошо. И осторожнее с моим конем, он у меня с норовом. – Чарли улыбнулся Элизабет. – Готовы?

Лили хотела было отказаться, но разве откажешь такому обаятельному парню? К тому же ей было бы приятно провести время с тем, кто дружелюбно к ней относится. И похоже, рыбалка – приятное занятие. Особенно тогда, когда рядом нет того, кто пытается испортить тебе настроение.

– Да, пойдемте, – ответила Лили, и, подхватив юбки, зашагала по влажной траве следом за Чарли.

Оседлав коня, Паскаль поехал в лес и уже через десять минут был у цели. Маленький нарядный домик, окруженный ухоженным цветущим садом, находился совсем рядом с Рейвенсуолком.

Привязав коня к столбу, Паскаль распахнул калитку и направился к дому. Остановившись, постучал в дверь. Он точно знал, что в это время Бинкли, верный своим привычкам, должен был находиться дома. Через минуту послышались шаги, затем – скрежет засова. Дверь чуть приоткрылась, и в щели появилась лысая голова Бинкли. Заспанный хозяин с удивлением смотрел на раннего гостя. Потом вдруг широко распахнул дверь и радостно воскликнул:

– Мистер Паскаль! Наконец-то вы дома!

Паскаль засмеялся. Он был очень рад встрече со старым другом.

– Да, я вернулся.

– Забавно… – ухмыльнулся Бинкли. – Я-то думал, вы про нас совсем забыли, но вот вы здесь. Слава богу!..

– Я тоже рад встрече. Вы позволите войти?

– Конечно! Проходи, мальчик мой. Какая радость! Когда же ты вернулся?

– Вчера вечером.

– Виделся с его светлостью? – спросил Бинкли.

– Да. Как только приехал, сразу пошел к нему. Не волнуйся, Бинкли, Николаса и Джорджию мое внезапное появление не слишком расстроило.

– Вот и хорошо. А у этого внезапного возвращения… есть причина?

– Может, у вас чай найдется? Я бы не отказался от чашечки.

– Само собой. Садись же. А я сию минуту принесу чаю.

– Не надо меня обслуживать. Я с радостью сам себя обслужу.

– Может, я и старый человек, – проворчал Бинкли, – но и силы, и мозги у меня пока есть. Делай то, что тебе говорят. Садись.

– Ты ведь, кажется, уже на пенсии, да?

– Дворецкий всегда останется дворецким. Это звание – на всю жизнь, и я им горжусь. Так что не лишай меня удовольствия, молодой человек. У меня и так в жизни осталось мало радостей. – Старый дворецкий побрел на кухню, и Паскаль проводил его взглядом. Не было на свете более верного друга и более верного слуги, чем Бинкли, и Паскаль ценил его за твердость духа и принципиальность, которые с годами только крепчали.

Вернувшись, Бинкли принес не только чай, но и целое блюдо свежеиспеченных булочек, сливочное масло и баночку своего знаменитого джема из черной смородины. Все это старик выложил на стол в уютной столовой, окна которой выходили в сад.

– А теперь, – сказал Бинкли после того, как оба плотно позавтракали, – расскажи, что же привело тебя ко мне? Может, глаза у меня уже не такие зоркие, как прежде, но я вижу, что ты опечален.

Паскаль замялся, но Бинкли проговорил:

– Давай, облегчи душу. Не тяни. Я не собираюсь жить вечно, и теперь мне каждая минута дорога.

– Прошу прощения, – с усмешкой сказал Паскаль. – Я и забыл, что ты вот уже десять лет стоишь одной ногой в могиле.

– Не обязательно мне дерзить, мальчик. Мне хватает дерзостей Чарлза и прочих детей. Ни капли уважения к старшим. Совсем отбились от рук. И родители им во всем потакают. Куда подевались хорошие манеры? Одни только дерзости, но это у них называется «прогрессивными взглядами», вот так-то!

– Да ты ли это, Бинкли?! – с улыбкой воскликнул Паскаль. – Неужели ты хочешь сказать, что дети графа далеки от совершенства?

– Какое уж там совершенство? – проворчал старик. – Представить не могу, что бы сказала наша добрая королева, упокой Господь ее душу, если бы увидела, как обстоят дела в Рейвенсуолке. Дети отбились от рук, орут целыми днями, без конца шалят, а проделки у них… На прошлой неделе Уильям и Катрин оставили у меня на пороге целую корзину лягушек. Они почему-то решили, что это очень смешно. Но мне, признаться, пришлось ой как нелегко, когда я гонялся за ними по всему саду.

– За детьми?

– Конечно, нет. За детьми я гоняться не стану, но лягушек среди моих барвинок я точно не потерплю. Мне, старику с больной спиной, и полоть-то тяжело, что уж говорить о том, чтобы ползать на четвереньках за прыгающими лягушками. О достоинстве я вообще молчу… – Старик нахмурился, помолчал немного и изрек: – Значит, ты решил вернуться в мир. Почему?

– Мне просто не оставили выбора, – со вздохом ответил Паскаль.

Старик снова помолчал, потом спросил:

– Но что же все-таки случилось? Должно быть, что-то серьезное. Люди просто так не скачут из страны в страну, тем более – из мира в монастырь и обратно.

Паскалю уже надоело рассказывать одну и ту же историю, но он все же повторил ее еще раз для Бинкли. Старик молча слушал, ни разу не перебив Паскаля. Дослушав до конца, кивнул – и ни слова не сказал.

Закладка:

Старик снова помолчал, потом спросил:

– Ну, что скажешь? – спросил Паскаль, которому было немного не по себе под пристальным взглядом старого дворецкого.

– А чего ты ждешь? Сочувствия? Нет, парень, сочувствовать я тебе не стану. Так ради чего же ты пришел ко мне на самом деле? – Бинкли принялся постукивать пальцем по столу, то и дело двигая кустистыми бровями.

Паскаль едва не рассмеялся – так забавно выглядел сейчас старик – брови его напоминали двух рогатых жуков, уставившихся друг на друга.

– Говори же, – буркнул Бинкли. – Я не могу ждать до вечера. У меня дел полно.

– Я не рассчитывал на твое сочувствие, – ответил Паскаль. – Я пришел за советом.

– Хорошо, ты его получишь. Так вот, теперь ты, хочешь того или нет, – теперь ты женатый человек и должен заботиться о своей жене. Вот этим и займись. И хватит себя жалеть.

– Но брак никогда не входил в мои намере…

– Чепуха, – перебил Бинкли. – Ведь ясно же как день: Господь не хотел, чтобы ты стал монахом и запер себя в монастыре. Господь хочет, чтобы ты применил свои таланты здесь, в миру. Поэтому он и направил тебя на угодный Ему путь. И именно поэтому ты теперь здесь, с нами. И ты ничего не сможешь изменить.

– Как странно… – пробормотал Паскаль. – Ведь ты сейчас сказал то же самое, что и Дом Бенетард, настоятель аббатства Святого Кристофа.

– Не знаю я никаких Бенетардов, но я точно знаю, что в монастыре тебе не место. И будь у меня такая возможность, я бы так и сказал твоему настоятелю.

– Меня никто не удерживал в монастыре против воли. Я просто работал там, и тебе это прекрасно известно. Деревья и кусты сожгли во время революции, и я поставил перед собой задачу вернуть садам прежний цветущий вид. На это ушел год. И еще год на то, чтобы убедиться в том, что все растения прижились и задуманное воплотилось в жизнь. Если честно, то я задумывался над тем, не принять ли постриг, но в конце концов пришел к выводу, что не чувствую к этому особого призвания.

– Неудивительно, – кивнул старик. – Если бы Господь хотел призвать тебя к себе, не стал бы Он выбрасывать тебя из моря прямо на наш порог. Значит, ты нужен Ему здесь, в миру. – Бинкли вновь принялся барабанить пальцами по столу. – Кто-то должен вправить тебе мозги, а лорд Рейвен слишком деликатен, чтобы помешать тебе «себя искать», как вы, нынешняя молодежь, это называете.

– Вот как?… – пробормотал Паскаль.

– Да, именно так. Знаешь, иногда мне кажется, что Господь, наделяя тебя дарами, забыл снабдить тебя здравым смыслом. Лорд Рейвен, добрая душа, официально тебя усыновил, а ты из глупого упрямства отказываешься взять его фамилию и хоть фартинг его денег. Мог хотя бы принять в дар Роуэнз-клоуз, который тебе столько раз предлагали. Да-да, я все об этом знаю, так что не удивляйся.

Паскаль раскрыл рот, но так ничего и не сказал. А старик тем временем продолжал:

– Я могу понять, почему ты так себя ведешь, и лорд Рейвен тоже все понимает. Но понимать – не значит оправдывать. А теперь ты говоришь, что не возьмешь ни фартинга из приданого жены – твоей жены, а не чужой!

– Это так, Бинкли, – сквозь зубы процедил Паскаль. – Так какой же вывод?

– А вывод такой, что ведешь ты себя как баран. Как баран, раздувшийся от гордости. Разве что слепой этого не увидит. И перестань катать по столу крошку, – в раздражении добавил старый дворецкий. – Ты вотрешь ее в стол, а мне потом неделю ее оттуда выскребать.

Паскаль вздохнул и положил хлебную крошку на тарелку.

– Ты спрашиваешь, что тебе следует делать со строптивой дочкой герцога, а сам понятия не имеешь, куда тебе податься и чем зарабатывать на жизнь. И при этом у тебя – ни гроша за душой! К тому же ты еще заявляешь, что не можешь тут остаться! Только дурак может так говорить.

– Да, я знаю, – кивнул Паскаль. – И в этом – корень всех моих проблем. Я и впрямь дурак, но, возможно, не настолько, как тебе кажется. Потому что за моим решением стоят кое-какие соображения. Ведь если у Элизабет – да и у меня тоже – еще не все потеряно, то мы ради собственного же спасения должны бежать как можно дальше от светских салонов и ото всей английской аристократии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге