NЕА

Глава 1

NЕА

Силуан спал. И сон этот не был похож на привычные нам смутные, гипертрофированные или перемешанные сны. В этом сне он был сгустком чистой энергии, который полностью осознавал себя. Это были и сон и явь одновременно. Сон – потому что Силуан лежал в новой, персонифицированной кровати, которая следила за положением его тела и подзаряжала недостающей энергией. А разве ее может доставать, когда Лаврентьев уже третью неделю поглощал новомодную диетическую снедь, специально разработанную для сотрудников Министерства Новизны. Ну а явь, потому что, как и у всего честного люда планеты Нэа, наночип в его голове обеспечивал устойчивое и бесперебойное подключение к NЕА – интерсеребральной социальной сети «Настоящее, Единственное, Актуальное».

«Старые слова загружены на утилизацию. Вы – чисты», вкрадчиво сообщил мягкий женский голос NЕА, так органично возникший прямо в его голове, а перед глазами на фоне ярких образов новой НэаNЕАнской архитектуры и природы потекли строки с результатами обновления: «Старое выражение лица: удалено. #Улыбка№7 активна», «Новая лексика установлена. Паузы между репликами сокращены», «Сегодня вы забудете: медлительность, тень, тоску». . . Последнее слово будто прозвучало дважды. С эхом.…тоску… тоску… Голос NЕА немного замедлился, словно на миг задумался. В этот самый миг в комнате – почти стерильной, амортизированной согласно протоколу сна #Valeriana№4 с мягкой звукоизоляцией и температурой +19,7 по норме NЕА» – Силуану послышался аромат невозможного: подгоревшая корка бородинского.

«Бородинского?» - неуверенно, беспамятно прошептали губы Лаврентьева,, он едва повел подбородком в поисках источника.. как NЕА выдала: «Вы использовали слово, не зарегистрированное в текущем обновлении», [КОММУНИКАТИВНАЯ ОШИБКА 404: УПОТРЕБЛЕНИЕ УСТАРЕВШЕЙ ЛЕКСИКИ].

Щелчок - всё исчезло, подобно ускользнувшему сну.

Потом всё пошло по привычному сценарию: толчок, укол, щипок аккурат над темечком - и Силуан распахнул глаза навстречу новому дню, новой мысли, новой версии себя.– Какой прекрасный новый я – подумал Лаврентьев.

NЕА зафиксировала мысль, пост в интерсеребросети опубликован.

«Улыбка №7 активна. Продолжайте, Ваш МОЦ повышен до уровня 7.1».

Nekonформ

Величественное здание, раскинувшееся на все 65 с лишним тыс. кв. м. прямо посреди Новой площади Нэа, представляло собой уникальное сочетание НеонэаNЕАнского постконструктивизма.

«Вы культурно ориентированы. Это вдохновляет. +0.2 МОЦ».

#ЭстетическаяОсведомлённость, затегировала твое фото на фоне Министерства Новизны, Силуан. В верхнем правом углу возник предпросмотр. Одно едва уловимое движение глаз – и пост был опубликован.

– Великолепие в бетоне, – пробормотал Силуан. – Чистая мощь формы.

Он стоял с поднятой головой, - а внутри всё будто ждёт команды замереть, встать в строй рядом с самим временем. Затем он медленно спустился по ступенькам в подземный переход, увлекаемый потоком спешащих на работу нэаNЕАнцев.

На последней ступеньке он чуть не споткнулся, увидев впереди себя нечеткую женскую фигуру. Память дрогнула. Образ проступал – робко, но неотвратимо. Будто вытаскивали занозу изнутри, медленно, наощупь.

Фигура не шла, но плыла по воздуху, покачиваясь из стороны в сторону и мерцая от 100%-й четкости до 40%-го видимого спектра, в котором расплывался сам фокус. Он вспомнил, как эти локоны касались его плеча. Это была она.

Силуан, охваченный тревогой, ускорил шаг, им овладело непреодолимое желание остановить её, ухватить за локоть, развернуть к себе, как вдруг она возникла прямо перед ним, лицом к лицу: синие губы, стеклянные глаза, бледное и до боли знакомое лицо, тонкие брови и безжизненный взгляд. Силуан машинально отшатнулся, налетев на прохожего. В голове звучала какофония сообщений: об уровне адреналина в крови, дезориентации, помутнении сознания - NЕА буквально буйствовала, выдавая ошибку за ошибкой. Звуки в голове накатывали. Сердце выбивалось из ритма. Видимый спектр сузился до одного единственного силуэта - только она.

Невозможная. Нереальная. Архивная.

Как будто внутри него что-то отключили.

Как будто это слово знало его лучше, чем он себя. Он уже не шёл – он падал вглубь себя.

– Аня… – выдохнул он.

- Анечка, - вновь услышал он свой голос.

Щёлк! NЕА выдала предупреждение: «Незарегистрированное имя. Подозрение на архивный след».

- Куда, спешишь, новейший, посмотри, что ты наделал, испортил мой нео-блейзер.

«Вы использовали имя, не зарегистрированное в текущем обновлении. Снижение МОЦ: -0.4. Возможен архивный след. Зачистка запланирована на ближайшее время отдыха».

- Ты меня слышишь, нуэво? Я сказал, что ты налетел на меня. Отдавай 1,5 МОЦ компенсации.

– Вы… – голос сорвался.

– Девушка. Она… была. Сейчас. Здесь…

- Сбрендил, Ноэль?

Мужчина тщетно отряхивая мокрые пятна от новокофе на своём блейзере пошёл прочь, по ходу публикуя фото сидящего на полу в переходе Силуана.

Контакт зафиксирован. Столкновение с субъектом. Вы небрежны. Понижение 1,5 МОЦ.

Поведение нестабильно. Обновление рекомендовано внепланово.»

NЕА отступила и мир ворвался гнусавым нетерпеливым голосом студентки, тянувшей его за воротник.

- Поднимайтесь, новейший?

- Благодарю Вас, я справлюсь, хорошего дня, - пожелал ей вслед Силуан.

«Вы продемонстрировали доброжелательность и стабильность. Повышение 0,2 МОЦ., обновление произведено. Вспомнил? Забудь. NЕА заботится, NЕА с тобой».

Обновление явно затянулось. Только сейчас до него дошло: он опаздывает. Рванул к выходу. Но едва приблизился к главному входу в Министерство – красный сигнал, и в голове ожила NЕА: «МОЦ ниже допустимого для этого маршрута. Статус Nekonформ. Обход по внешней дуге, со стороны переулка. Расчётное отклонение от нормы: 11 минут».

– Твою ж мать, – прошипел Силуан и плюнул под ноги.

«Нарушение лексического протокола. -0.3 МОЦ.»

Он замер.

Мимо, не замечая, проходили фигуры – обтекая его, как баг, как сбой.

Поток не остановился. И никто не оглянулся.

Он не спорил. Он просто пошёл.

По дуге, к переулку - Ко входу для тех, кто Nekonформ.

Архив

«Версия дня активна. NЕА – с вами.»

«Ваше состояние – допустимое. Воспоминания – обработаны.»

Толчок, укол, щипок…

Сознание возвращалось вязко. Силуан словно протискивался сквозь плотную завесу сна, будто через живую пелену. Что-то липкое, душное тянуло его назад, как память, которую забыли отрезать.

Едва Лаврентьев открыл глаза, как рассеянный белый свет полоснул по ним. Он прищурился и поморщился. «Пальцы, как ватные отростки, тщетно цеплялись за синтетическую простыню.»

– Я… я высушен? – пробормотал он, не узнав своего голоса. …и вдруг губы прошептали: «Тутанхамон». Он вздрогнул. Это слово не значило ничего – и слишком многое. Возникшие в голове образы сочетали в себе песок, старость, матерчатые ленты, цивилизация - все сливалось, теряя смысл.

{«Выражение “Тутанхамон” отнесено к архивным и визуально-деформирующим метафорам.

Допустимая альтернатива: “переживаю временную заторможенность”. Ожидается полное лингвосогласование. NЕА заботится.]

Силуан затих и стал ждать других воспоминаний. Всплыло что-то про “всё смешалось”, какой-то дом, Облонские, как в той древней…» – и сразу соскальзывает., да короткий разговор в Министерстве Новизны и полученное назначение: сегодня в 10:00 ему нужно спуститься в Архив Министерства Новизны.

- NЕА, покажи параметры задачи на сегодня.

- {Зачитываю предписание Министерства Новизны Документ №С/0778–ПР/ARV/21 Объект: Лаврентьев Силуан Д.А. Статус: MOЦ = 4.8 / допуск уровень III

Назначение: гражданин Лаврентьев направляется в сектор ARCHIVE.

Задачи: провести систематизацию, сверку и маркировку документальных носителей доактуального периода. Классифицировать и каталогизировать доактуальные данные, внести предложения по утилизации или реинтеграции.

Обеспечить отчётность в форме кодированного описания с соблюдением речевого протокола (РП-9.5). Срок исполнения: до 13.06.2132. Замечание: архивная экспозиция может содержать архаичные формы речи. При выявлении эмоциональной девиации – инициировать локальную перезагрузку. NЕА заботится.}

Он поспешно сел и приказал памяти вернуться. Но мозг не слушался. Он вспоминал не то, что нужно, а то, что хотелось забыть. Нехотя он проглотил утренний пищевой концентрат №4, и медленно, путаясь то в штанинах, то рукавах надел на себя костюм архивного работника тип №8, уже висевший за небольшой гардеробной панелью, после чего, запнувшись на пороге, вышел на улицу.

Добравшись до места по дуге, как и в прошлый раз, Nonkonформ Лаврентьев вошёл в Министерство с «тыльного входа». Лифт для Nonkonформов доставил его на шесть этажей вниз, после чего, еще предстояло пройти несколько пролётов пешком. Воздух здесь сгущался, становилось труднее дышать. С каждым шагом Лаврентьева пыль шевелилась под ногами, лезла в нос, шуршала на зубах. Чем глубже он опускался в утробу этой свалки времени, тем звонче вгрызался в тишину визг крыс – серых падальщиков забытого.

На тусклой двери с облупленным слоем старой краски ещё держалась перекошенная табличка: «АРХИВ». Буквы поблёкли, но отказывались исчезать – как если бы сама дверь сопротивлялась обновлению. Ручка была опечатана вручную – нитяной пломбой, с которой свисали сухие пучки серой пыли, даже не пыли, а осадка времени.

Силуан сорвал пломбу и медленно протиснулся в тёмную глотку архива. Пальцы шарили вдоль холодной стены в поисках выключателя – и, наконец, щелчок. Мерцающие полосы жёлтого света одна за другой вспыхнули над покосившимися рядами металлических стеллажей. Папки лежали криво, будто их бросали в спешке. Некоторые раскрыты, с выдранными листами, бумаги валялись рядом на полу, как выброшенные воспоминания. В дальнем углу стоял потертый деревянный стол с зелёным сукном и пыльной лампой в тон. В воздухе пахло старым клеем, железом и временем.

Лаврентьев сел за деревянный стол, старое сукно хрустнуло под локтями, будто ожило от долгой тишины. Он провёл ладонью по поверхности – пыль слетела, как прошлое, сдутое вздохом. Лампа включилась не сразу, но всё же ожила – мутноватым, тёплым светом, между жёлтым и зелёным спектрами, словно выбирала эпохами. Свет выхватил из тьмы забытый фрагмент текста:

«Рабочее государство уже имеет свои праздники, свои процессии, свои смотры и парады...свою новую государственную театральность.Красное знамя. Серп и молот. Товарищ.Это не образы – это боевые контуры новой реальности.»

Лаврентьев коснулся страницы – тонкой, почти хрупкой. Под ней лежали пожелтевшие цитаты с пометкой: архивный лидер, запрещённый контекст.

«Пока есть государство – нет свободы. Когда будет свобода – не будет государства».(утеряно: автор – В.У.)

На полях, карандашом, кем-то добавлено от руки: «Символы живут дольше структур» .«Некоторые слова не поддаются зачистке.»

[Вы находитесь в зоне ограниченного доступа. Воздержитесь от восстановления архивных связей. МОЦ может быть скорректирован]

Глаза забегали по строчкам. Мозг сканировал, как автомат. Он шевелил губами – беззвучно.

Будто текст мог его услышать. Или… он сам был текстом:

«Кто контролирует прошлое – контролирует будущее. Кто контролирует настоящее – контролирует прошлое.»– из: O.W. // запрещено в текущем словаре

«Память – это сопротивление. Даже если ты не знаешь, что помнишь.»– (архивная гравировка на стене 12го депо).

Эти цитаты чередовались с голосом живых людей, исчезающими символами проступавшим на ветхой бумаге: – Не верь им, Григорий. Даже у “будущего” есть дедушка.(пометка от руки, 2076 г.).

Будь готов, пионер! Всегда готов (надпись на плакате на фотографии газеты)

Он должен был каталогизировать – а вместо этого, почувствовал.

В нём ожило это слово. “Товарищ”. Оно не подлежало утилизации. Оно вызывало дрожь, как будто обращалось лично к нему.

Силуан не знал, почему дрогнул на слове товарищ. Может, из-за запаха металла от разбитой губы после потасовки за место «царя горы» среди дворовых ребят. Или оттого, что в детстве, жмурясь на солнце, он сидит на плечах отца, запустив руки в чёрные кудрявые волосы.

– Что со мной? – Силуана бросило в пот. – Я нарушил протокол? Меня… сотрут?

Голова не болела – она пульсировала, как чужой орган, не принятый телом. Сигналы NЕА больше не различались: всё смешалось в шум. Давление сдавило виски. Мозг будто готовился взорваться – и в этот момент… отпустило.

Слишком резко.

Как будто кто-то извне отключил сигнал к его уничтожению.

– Серёжа… ты ведь меня помнишь?.. Посмотри... – ласковый и в то же время очень знакомый женский голос окликнул его.

Силуан вздрогнул: перед ним словно проступил силуэт – как голограмма, всплывающая из сбоя изображения. Мерцание, смазанный контур...

- Я… я не понимаю, - меня зовут Силуан, - он и сам уже знал: не Силуан. Но всё равно цеплялся – хоть за звук, хоть за роль. Хоть за хоть что-то..

NЕА – тишина. Ни одного сигнала. Как будто не заметила. Или – сделала вид.

Фрагменты памяти

Голограмма Ани сидела на стуле рядом с ним. Не абстрактная фигура, не сбой – она. Настоящая. Узнаваемая.

Силуан узнал её сразу. Хотя… не мог понять, откуда. Кто она? Откуда этот голос?

Сознание плыло. Архивные лампы моргали, будто сговорились: пульсировали в такт, фотоэлементируя память. Каждый всполох – как вспышка вспоминания. Каждое мерцание – будто кто-то пытался включить его внутренний проектор.

– Серёжа…ты ведь помнишь меня?

Он замотал головой. Словно пытался вытрясти голос, как воду из ушей.

– Неет… – он зажмурился, будто от боли. – Я не… Да. Переход. Министерство. Ты была… там. Ты тянула меня за воротник…

Мерцание усилилось. Лампы гасли – и вспыхивали снова. Свет нес с собой осколки воспоминаний, хрупкие, режущие, как треснувшее зеркало.

«…мы тогда смеялись и грустили, проводили время вместе. Вспомни ту весну, когда мы впервые…»

В голове – запах сирени, неожиданно и сильно. Так, будто цветы вдруг зацвели где-то глубоко в чердаках его разума. Легкий ветер. Лестница. И солнце – теплое, живое.

Память захлестнула – живая, теплая, до боли личная. Они сидят на балконе. Её каштановые вьющиеся волосы щекочут его шею. Она шепчет. А её дыхание – тёплое, родное. Смешанный с черным перцем ветивер кружит голову.

– Как назовём нашу дочку? – Аня отстраняется, смотрит в глаза.
– Может быть… НЭА? – Они смеются. Силуан вспоминает её смех и печальные глаза.

Снова архив, лампы, слеза катится по его щеке.

А голограмма всё смотрела, не мигая, смотрела прямо в его душу.

Он не хотел вспоминать, но свет на потолке мигнул – и память не спросила разрешения.

Весенний день. Безликий кафель больничной палаты и запах фенола. Он сидит на жёстком пластиковом стуле, то гладит, то сжимает маленькую подростковую ручку, в которой уже почти не осталось жизни. Аппарат ИВЛ опутал его девочку, кусочек его плоти и жизни. Аня стоит у окна палаты, обхватив себя руками. Волосы ее спутались, кофта и юбка измяты. Она молча смотрит во двор на белый холодный снег, покрывающий улицу. Не плачет - больше нечем. Слёзы закончилось, остались только злость, пожирающее чувство несправедливости, безысходность.

На стене – абстрактный рисунок «Сад будущего». Деревья без листьев, небо без солнца. Только схема. Контур. Сухие коряги, вплетающиеся в память мгновений.

- Элеонора, доченька, ты слышишь меня?

Но дочь молчала. Наркотик, который ей дали «подружки», чтобы повеселиться «раскрыть мозг», сжёг нейросвязи в её мозге. Он сжёг всё. Синапсы разрушены. Глаза девочки смотрят в пустоту: синие, глубокие, уже не её. Медицинская машина - предвестница смерти - подала ровный голос продолжительный писк, в тот момент, когда голубка, до этого сидевшая на подоконнике сорвалась с него и полетела прочь. Сердце девочки остановилось.

- Я пыталась, Серёжа, помнишь, я просила её - NЕА. Нашу… То, что мы создали. Он помнил, как Аня билась над кодом NЕА.

Как, не спав ни минуты, пыталась выжать из железа душу.

Как создавалась новая версия чипсета прямо на её коленях.

Как она била его кулаками в грудь – не из злости, из отчаяния.

И всё равно продолжала.

Надеялась.

Но алгоритм ответил:

{“Реконструкция невозможна. Субъект утрачен. Идентичность – не подлежит восстановлению.”}

Аня кричала, рыдала. Стучала по терминалу, пока не выбилась из сил и не упала в обморок.

Аня медленно подошла к уже бездыханному телу дочери. Небрежно стянула с неё нательный крестик и бросила его в сумку с ноутбуком.

Силуан видел, как в её глазах в тот момент угас человек – и появилось что-то другое.
Он пытался остановить её.
– Я не могу просто жить дальше, как будто…
– Аня…
– Я не прошу прощения. Ни у них, ни у тебя.
– Это месть?

– Они забрали её. Теперь я заберу всё, что им дорого, заберу их память.

Тотальный сбой

NЕА – молчит. Уже несколько минут. Ни скрипа, ни поправки протокола. Ни "NЕА заботится", ни строчки, ни пиктограммы.

Ватные ноги не без труда подняли его по ступенькам до лифта для Nonkonформов, голова кружилась, мысли роились.

В голове звучал слова Ани:

– Я не просто в системе, Серёжа. Я – часть её. А она часть меня. После того, как мы потеряли её… я пошла дальше, туда, куда ты не смог. NЕА – это не просто код. Она жива. Потому что я – в ней, а она во мне.

Затем, Аня настойчиво вбивала в его память одну важную мысль – Каждое слово – это нейоякорь. Оно тащит за собой память. Память заражает. А заражение – первый шаг к свободе от NЕА. Ты оживить всех этих людей, оживишь их память, вернёшь им то, что забрала я.

- Ты должен ослабить когно-контур NЕА, через внедрение эхо-глифов.

- я понимаю.. я понимаю тебя, ты дала мне семантический вирус

- у меня не было выбора, только так мы можем зациклить NЕА в контуре Логос-ошибки.

– А что станет с тобой. Нет, нет… Аня, я не смогу.

– Ты должен это сделать, ради меня, ради НЭА. Загрузи себя в NЕА и мы разрушим её.

Сколько прошло времени, он потерял ему счет. День, два. Сколько он провел в архивных застенках? Голова, гудела, желудок тянуло, подступала тошнота.

Силуан остановился подле информационного терминала, синхронизировали с ним и, как и просила Аня, начал постить:

«Архивный, шайб, мир - товарищ! Верь взойдёт она.. и на обломках.. напишут наши имена», «Вся власть - советам!», «Вставай, проклятьем заклейменный, Весь Мир голодных и рабов!»

Он дошёл до площади, свернул в сторону столовой – привычной, стерильной, кафельной. Пока шел, Силуан видел, что-то происходило, люди блуждали по улицам хаотично - прежний порядок нарушен. Он наткнулся на прохожего, который, неожиданно, присел на корточки и спросил его:

- есть чё по мелочи, уважаемый?

-нет, ответил смятённый Силуан.

- А если найду?

В столовой царил гам и хаос - собралась огромная очередь на раздаче унифицированных ланчей:

Силуан подошёл к раздаче, взял поднос.– Борщ будет? Со сметаной и пампушками? – спросил кто-то громко.– А заливную рыбу с укропом подаёте?
– Какая гадость… – сказал третий, почти нежно. – …какая гадость эта ваша заливная рыба…

Он узнал голос. Это была его фраза.Он бросил взгляд на экран раздачи: на фоне блюд – "МОЦ нестабилен. Речь рассогласована."Пиксели дрожали. А потом исчезли.

К нему подошёл человек в сером. Без опознавательных знаков.
Смотрел внимательно, слишком внимательно – будто читал не лицо, а текст.– Почем опиум для народа? – спросил он негромко, даже скрытно.

Снаружи уже начиналось.Люди шли по улицам. Не строем – потоком. И вдруг кто-то берёт кого-то за руку. Неловко. Неумело. Как в детстве. Потом – ещё. И ещё. Рука тянется к руке. Ладонь – к ладони. Все встают. Плечо к плечу. И начинают петь.»– Вставай, проклятьем заклеймённый… …весь мир голодных и рабов!

На фасаде Министерства Новизны кто-то фломастером написал:

«Мы – не нули, а единицы!» и «Здесь был Паша Двоечник!»

Цитаты обретали плоть. Плоть памяти. Молодой человек в разодранной рубашке схватил ближнюю к нему девушку за плечи и тряс её :– Вы привлекательны, я – чертовски привлекателен. Чего время терять?

Другой подошёл к посту охраны и кинул в офицера пыльной книжкой.– Может, тебе дать ещё ключ от квартиры, где деньги лежат?!– Пасть порву, моргалы выколю! – завопил охранник, но уже не как офицер, а как актёр. Толпа захохотала. Они больше не боялись.

Силуан стоял в центре этого всего.Он был не лидером, не пророком – передатчиком.
Он вспомнил Анины слова, как будто шёпотом сквозь лампы:

Ты не обязан кричать. Достаточно – помнить. И он вспоминал. Вспоминал за всех.

Конвергениция

Силуан шёл среди людей и они расступались. Люди пропускали его вперёд. Он нёс в себе память.

Девочка лет двенадцати, в огромной, явно чужой куртке, встала на скамейку и подняла над головой лист картона. На нём размашисто, криво, будто детской рукой было выведено

„ТОВАРИЩ НЭА, ПОМНИМ!“

Кто-то захлопал. Кто-то рассмеялся. А кто-то – впервые за долгие годы – заплакал. Плакал и Силуан. Слезы сами катились по его лицу, но шёл вперед к зданию Главного ядра.

Он больше не узнавал фасадов, которые проходил. На них будто бы старое время проступало. По улицам, где люди уже не стояли в очередях, не кивали в такт, не ждали указаний. Они двигались. Или, наоборот, замирали – будто вдруг начинали слушать себя.

Перед входом в здание Главного Ядра стоял охранник. Сигарета в зубах, пустой взгляд. Смотрел не на лицо, а сквозь.

– О, ты этот… который фразы кидает, – сказал он. Вытащил из кармана зажигалку.– Есть огонёк? А, неважно.Он кивнул в сторону двери:– Заходи. Если не мы, то не мы хе-хе-хе..

Силуан вошёл.

Стены внутри были белыми – слишком белыми. Огромный зал был увешан тачпанелями, а центре зала стояла капсула, в которой была Аня. От Капсулы расходились проводки и шланги. Рядом стояли еще несколько пустых капсул.

Силуан подошёл к главному терминалы. На экране возникло:

{Ожидается пользователь: Лаврентьев Силуан. Идентифицировано: когно-уровень 4.8. Разрешение на синтез – подтверждено.}

Он приложил ладонь.Тепло – и гул. Где-то в глубине себя он снова услышал её:

– Я – в системе. Я – система.Мы вместе потеряли её, Серёжа. Но я не смогла потерять всё. NЕА – это я, и я – в ней.

Он колебался. Рука дрожала. Он заполнил свои параметры и выбрал уровень интеграции -тотальная конвергенция», лёг в капсулу.

Силуан провалился внутрь – в чистый код. Или в пустоту между словами. Внезапно возникло лицо Ани, но тут же пропало, затем дочка, охранник, клерк из Министерства новизны. Калейдоскоп образов, запахов, чувств, проносился перед Силуаном. Они причудливым образом переплетались, давили на него, пытались вынудить его отсоединиться. NЕА отчаянно сопротивлялась.

В этом хаусе ему удалось отсеять и ухватить сигнал Ани. Два сгустка энергии, две строчки кода встретились и объединились в непреодолимую силу.

В отчаянной попытке NЕА обратилась ЭЛЕОНОРОЙ.

- Мама, мамочка, - кричала она, - верни меня.

Казалось, что Аня дрогнула, но Силуан вмешался:

- Она давно умерла, Анечка, нашей НЭА нет очень давно. И они вместе подавили NЕА.

– Архив… заливная… Товарищ… Моргалы… Семантический сбой… Элеонора…– Вы привлекательны… Какая гадость… НЭА…– Память… Память… Память…

Фразы шли волнами. Как будто сам язык восставал.
Метафоры падали, как зеркала, разбиваясь на вспышки. Всё смешалось: лозунг, анекдот, песня, молитва. Цитата. Шёпот. Крик.

NЕА в последней отчаянной попытке спастись инициировал перегрузку. Чипсеты Ани и Силуана успели послать самый мощный сигнал на зачистку памяти, на который только были способны до того, как отключиться.

{Идентичности: не распознаны.Архив сброшен.Субъекты: удалены.Память: обнулена… лена… на. .критический сбой, NЕА деактивирована}

Капсулы открылись одновременно с гулким шипением. Свет в зале главного ядра погас. Главный терминал дымился. Однако сквозь подпотолочные окна пробивались первые утренние лучи НеэNЕАнского солнца.

Он открыл глаза первым.Медленно поднялся, будто выходя из слишком долгого сна.

Из соседней капсулы поднималась женщина. Она была очень тощая и бледная, а волосы спутались в комки. Она не могла самостоятельно выбраться из капсулы.

Их взгляды встретились. .

– …Кто вы? – спросила она тихо.

- Я? - мужчина задумался, - я не знаю, а Вы? Вы помните, как вас зовут? – Не знаю, ответила, женщина хриплым голосом.

Мужчина подошёл к другой капсуле и помог женщине выбраться.

- Мы могли раньше встречаться, - спросил он.

- Не думаю… не уверена…

Пауза. Неудобная. Странно теплая.

– Простите, – сказала она. – У меня странное чувство… будто я кого-то потеряла. – У меня тоже, – сказал он. – Прямо здесь. В груди. Как будто… вырезали. Она кивнула. Они стояли, не зная, что делать. Вокруг – мягкий свет, пустые терминалы, воздух, пахнущий разогретым пластиком и… чем-то ещё. Сиренью?

Женщина оглядела зал, взгляд у неё всё ещё был мутный, усталый.

– Что это за место? – спросила она.

– Понятия не имею, – ответил мужчина. – Здесь пусто.

– Как будто кто-то только что ушёл, – сказала она.

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно. Что-то в ней тянуло. Не лицо, не голос – жест, пауза в дыхании, обрыв в интонации.

– Вам… куда? – спросил он.

– Не знаю. – Она пожала плечами. – Хочу на улицу. Просто… выйти.

Он кивнул. В груди что-то дрогнуло – туго завязанный узел, слишком глубокий, чтобы добраться до него словами.

Силуан придерживал её, пока они выходили из зала. Затем, они сели на ступеньки и смотрели как буйствовал город. Только сейчас он заметил, что Аня сжимала что-то в руке.

- Что у Вас?

- Не знаю, - ответила она нерешительно, ладонь не разжимается.

- Давайте я помогу.

Пальцы не слушались, но теплота рук Силуана разомкнула их. На Ладони лежал маленький почерневший от времени серебряный детский крестик.