Не жизнь, а мечта

Глава 1

Не жизнь, а мечта

Ночь, лес, огонёк страшно далеко прыгает в ветвях. Звёзд в небе нет, да и самого неба – тоже. И всё равно местность освещена по неровному кругу, хотя непонятно откуда выливается свет.

Тамара сообразила, что засмотрелась. Она держала медведя в руке перед самым лицом вот уже минуту. Разве есть что-то странное в том, что взрослая умная женщина любуется своей детской игрушкой? К тому же, глаза медведя сделаны здорово. Если бы в них имелись зрачки и всякие анатомические подробности, они бы не взывали к воображению с такой силой.

Тамара усадила медведя на круглый стол возле никогда не угасающего экрана семейной реликвии – дореформенного Отзвука. Самое забавное, что он и сейчас работал. Было нечто трогательное в том, как охотно он принимался ловить информацию в молчащем пространстве, где уже не сыщешь старинных частотных централей.

Дом, впрочем, нельзя обвинить в том, что он захламлен или старомоден. Именно потому музейная машинка и привлекала взгляд. Так же как предмет на спинке новёшенького кресла, которое за минуту справлялось со смещёнными позвоночными дисками и головными болями. Всего лишь сумочка со стёртой вышивкой: в этом добродетельном мешочке с инициалами Тамара некогда приносила в школу сменную обувь. Хорошая гигиеническая традиция, теперь отмершая за ненужностью – антиэнтропийные полы переводят в минус пыль и грязь.

В кухне, куда направилась Тамара, со вздохом отлепившись от медведя, её ждала в воздухе чашка с огненным разгневанным кофием. Но она посмотрела на подоконник – там стояла другая чашка. Летать она не могла, ибо фарфоровые чашки не летают. Но зато она надколота в том месте, где когда-то её сжали мальчишеские пальцы. Тогда девятилетняя, кажется, Тамара впервые угощала гостя в родительском доме. В чашку налили молоко, и в этот белый кружок она, повинуясь духу озорства, плеснула из красивой бутылки, которую мама преподнесла отцу в знак годовщины.

С гостем всё обошлось…разве что чашка треснула, а Тамара обзавелась первым из череды бесценных для всякой женщины воспоминаний.

Сейчас, как и во всякое утро, она полюбовалась чашкой, хотя Мишель и говорила ей, что посуду с трещинами дома держать не годится. Да, но ведь это не посуда! Это не просто вещь, рухлядь. В голове сразу начинает крутиться кино из того далёкого дня…и ярчайший, как потёк масла, луч света на столе, и незнакомое восхитительное ощущение в кончиках пальцев, непохожее на обычное чувство удовольствия от удачной каверзы.

Но сегодня что-то помешало воспоминанию. Как гроза в былые времена мешала передаче информации. Тамара легонько нахмурилась и автоматически взяла чашку из воздуха.

Большинство взрослых умных людей с нежностью относятся к приметам прошлого. Они умиляются, когда им попадается под руки вещица из детства, вызывающая в памяти памятные моменты вроде первой любовной записки в начальной школе.

Даже такая прозаическая деталь, как детский горшочек, выкопанная где-нибудь на чердаке, становится волшебным сосудом, в который впору сажать самую дорогую луковицу из цветочного магазина.

Но в том-то и дело, что речь идёт о людях, которые случайно находят эти вещицы. О людях, вернувшихся в дом детства в качестве туристов или бродяг с большой дороги.

А если ты живёшь в этом доме всю жизнь, с первого до нынешнего дня – кстати, скоро день рождения, хотя свечки на торт чёрта с два я вам поставлю, - все эти штуки не меняются, окружают тебя и лезут под руку. Они не становятся реликвиями – ими они станут для следующего поколения. Которого не будет.

Впрочем, никакого драматизма это мысленное замечание не означало.

Тамара прожила всю жизнь на Восьмёрке – сдвоенном острове в Далёком океане. Жизнь её была вполне ничего себе – во всяком случае, она не тосковала по какому-то другому варианту.

Правда, она не вышла замуж и детей у неё нет. С неё довольно её собственного детства, которое лезло из всех углов.

И всё же, неполноценной её жизнь назвать нельзя.

Ни в коем разе!

Она любила готовить по сложным рецептам, вылавливать в Реке забавные истории и переделывать их так, что они становились ещё смешнее, ухаживать за городскими животными, возиться в саду и водить старенький самолёт над океаном, иногда довольно далеко, развлекаясь всякими воздушными несложными фигурами.

Кроме того, она всю жизнь каждый третий день отправлялась на государственную службу. Она работала в архиве Восьмёрки – скорее, он выполнял функцию информационного порта двух островов. И в буквальном смысле – там фиксировалось самое мощное течение Реки, и в переносном – жители весьма ценили это общественное заведение. Несмотря на то, что, в сущности, Река текла повсюду. Надо только не забывать свой код, и в любой момент можно в неё войти или поудить, сидя, так сказать, на берегу.

Но им нравилось заходить в архив, чтобы насладиться видом идеально организованной информации. Здесь потоки ощущались явственно, всей кожей. Иной ручеёк даже забирался за воротник. Извлечённые данные в виде белых камушков шелестели и перекатывались, а течение приносило всё новые.

Тамара как раз собиралась на службу, но по дороге она зайдёт в цветочный магазин. Шутка насчёт горшочка ей понравилась, словно это не её собственная мысль прошмыгнула, а кто-то шепнул на ушко.

С порога она зачем-то оглядела свой дом – из прихожей в открытую дверь видна гостиная с мрачным медведем и, если податься вперёд, кусочек спальни. Тамара улыбнулась мишке и вышла. Закрывая дверь, нахмурилась и сделала протестующее движение – таким здравомыслящий человек отметает вздорную мысль.

Ей показалось, что натянулся угол покрывала, будто кто-то сел с той стороны на кровать. Всякое может показаться. Тамара считала себя очень уравновешенным человеком и не сочла нужным вздрагивать, или, тем паче, возвращаться.

Над океаном, который на островах виден отовсюду, громоздились пухлые тучи, похожие на мягкие игрушки. Сам величественный отец жизни выглядел доброжелательно и надёжно.

Да и вообще, сколько себя помнила Тамара, мир вокруг не хотел понапрасну тревожить людей. Природа вместе с человеком потеплела душой.

После несостоявшейся войны и эволюционного прыжка, который никто толком не смог объяснить, многое изменилось. Канули в прошлое политические системы в стиле кукольного театра, самоуправление не постепенно, а как-то сразу в один год, после нескольких международных скандалов и громких переворотов, изгнало из общественного организма дурную хворь коррупции.

Великую Реку отправили в странствие в те первые годы. Плотные Отзвуки сразу перешли в разряд музейных экспонатов.

Тамара поднималась по лестнице среди деревьев. С парапета спрыгнула дракошка и, шипя от удовольствия, побежала к Тамаре, привскакивая и зависая в воздухе на коротких крыльях. Животинок кормили все жители островов, считая это своим долгом по умолчанию.

Тамара вытащила из пакетика горсть универсальной еды. Пока дракошка подбирала с земли катышки, менявшие форму перед самым носом обжоры, Тамара без церемоний намазала ей уши мазью от кусачих бабочек. Мазь копеечная и безотказная, её ничем не заменишь. Мельком глянула: комочки пищи приняли облик мышей – ненастоящих, понятно, а то слёз не сдержишь при виде кровожадной трапезы дракошки.

Над кронами деревьев зашумело небо, пролетел самолёт с грузом для островов. Дракошка не обратила внимания, а Тамара усмехнулась. Это посещение предназначено для неё.

Жителям, как и любым гражданам, полагался социальный минимум – деньги, еда, одежда, набор вакцин, техника для дома. Предполагалось, что предыдущие поколения, безжалостно обираемые с помощью системы социальной кражи, заработали всё это. И даже больше, как ворчали некоторые.

Но жить на минимум считалось не совсем приличным, а почему – никто толком не понимал. Наверное, это остаточное чувство вины, которое внушали людям на протяжении поколений. Так или иначе, большинство людей предпочитало работать. На заработную плату они покупали особенно красивые облака над домом и яростно отыскивали в Реке всякую милую древнюю чушь, вроде сковородок-вафельниц. Значительная часть доходов уходила на сторону – люди обихаживали на своё усмотрение и за свой счёт городские клумбы и оплачивали расходы в приютах для животных.

Восьмёрка была территорией специфической – они и сами это понимали. Очень далеко от материка, очень мало людей, никаких особенных рекреационных ресурсов, открыточных ландшафтов и инфраструктуры для туристов. Эти последние появлялись на Восьмёрке до того редко, что можно и вовсе не учитывать заезжий фактор. Разве что как психологический. Да и то – психика у островитян крепкая и здоровая. Никаких вам самоубийств и прочего.

Здесь не удосужились даже выстроить полицейский участок – как ни ужасался этому нынешний материковый парламент.

В цветочном магазине, выбирая луковицы, Тамара услышала:

- На днюху позовёшь?

Когда цветочница Мишель улыбалась, она становилась похожа на рисунок Бёрдслея, если бы мастер решился раскрасить свой лаконичный шедевр детскими красками.

В посёлке жили люди с именами, свидетельствующими о том, что их предки вроде как происходят из разных стран. Отец Мишель был лётчик-дальнобойщик, и уверял дочь, что нашёл её в воздухе.

- Тебя ветром надуло.

Мишель не страдала, что растёт без матери. Но и не сердилась, когда отец влюбился в почтмейстершу. Мишель тонкокостная, рыжая, с белой кожей. Лётчик смуглый, коренастый, с бритой закоптелой от загара головой. Почтмейстерша чёрная до синевы. Она единственная на Восьмёрке отметилась в большом мире – в юности завоевала первое место на какой-то математической олимпиаде.

Мишель втайне ценила это обстоятельство, хотя и делала вид, что ей всё равно. Всякий раз, когда ей по молодости казалось, что родители её ущемляют, она говорила: конечно, для провинциальной швали сойдёт, я на олимпиады не ездила.

Вообще, появление Реки изменило представление о том, кто знаменит, а кто безвестен. Любой мог сказать или сделать что-то этакое…и вся Река начинала шуметь о нём и повторять его слова, отражать в волнах его лицо.

Хотя по-прежнему, как и в былые времена, чтобы прославиться надолго, следовало сделать что-то более значительное.

Построить особо удобный порт для речного информационного потока, высечь из камня скульптурный портрет мифологического героя, причём, точнейшим образом воспроизвести складки его джинсовой куртки…ну, придумать тысячу вариантов салата, где обязательно должны фигурировать горошек и кукуруза, сочинить историю настолько увлекательную, что для неё срубят дерево – символически, конечно – чтобы издать на бумаге, вернее, на веществе, которое стараются делать похожим на неё.

Тамара ничем подобным не отличилась, поэтому она с пониманием относилась к гордости Мишель. Та ведь тоже не блистала. Зато у неё в лавке всегда водились отличные семена – семена, которые действительно всходят и грунт в пакетах, в который можно посадить хоть камень. Осторожно, гном в саду заведётся, говорила Мишель. И она обожала беззлобные сплетни, и никогда не злилась, если кто-то долго копался на полках.

- Ты кормила акул? – Спросила хозяйка магазина, заворачивая покупку в свою знаменитую «пелёнку» - этот невесомый материал растает, если его уронить на землю.

- Нет, я не купила корм. Почему-то у Дана не нашлось обычного сорта.

- Тебе не показалось, что появилась новенькая?

Тамара хотела пошутить совершенно невинным образом, как всякая бюргерша над холостяком - хозяином магазина. Но это была бы слишком лёгкая добыча, как рыба у причала для акулы.

- Та рыжая?

- Нет, серенькая косоротая.

Тамара подумала.

- Не видела такую. – С некоторым удивлением признала она. – Я с причала не свешиваюсь. Куда мне, толстой.

Старая шутка всех островитян, на удивление стройных и ладных. Те из редких туристов, кто удосуживался это приметить, ласково завидовали. Она сама недавно слышала, как Река негромко шелестела и с прибоем вынесла обрывок разговора: «их словно в одном гнезде высидели».

- Насчёт толщины. – Оживлённо заговорила Мишель. Она что-то вспомнила. – Видела этих приезжих? Ну, тощую дамочку с ребёнком? Я, конечно, за бодипозитив, но это уже чересчур. Мода у них на материке такая?

Тамара недоумённо слушала.

- Приезжие?

Обычно, все, кто посещал Восьмёрку, шли на пересчёт у местных перемывательниц материковых косточек.

- Ну да брось. Хочешь сказать, ты их не видела?

Мишель даже рассердилась.

- Тощая, извилистая…а ребёнок в капюшоне и какой-то неповоротливый, неуклюжий. Не подумай, что я вроде тех речных кумушек, которые часами обсуждают других, но…

- Нет, конечно. Ты самодостаточная красавица средних лет, монопольная владелица цветочного бизнеса…зачем тебе?

Мишель взвизгнула от негодования и вцепилась в покупки, которые Тамара, смеясь, зажала под локтем.

- Я отменяю тебе скидки! Говорю, видела уже несколько раз. Ты вовсе зарылась у себя в архиве, если пропустила таких персонажей.

Тамара продолжала посмеиваться, хотя слегка раздражилась. Ей хотелось отправиться на работу, не потому что там ожидало что-то срочное – Река отменила срочность. Просто надо, чтобы всё шло по заведённому порядку…всё…

Она провела ладонью по лбу и Мишель примолкла.

- Что это с тобой, голубушка?

Свёрток упал, но не развернулся. Мишель на него и не посмотрела.

- У меня голова побаливает. Я спала не очень хорошо. – Спокойно объяснила Тамара и в эту минуту поняла, что так и есть. Как она могла забыть.

Да, она спала скверно, проснулась посреди ночи и ворочалась, а в окне не увидела ни одной звезды.

Внезапно она побледнела, но причиной была не головная боль.

- Мишель, ты любишь сны?

Хозяйка, яростно вытаскивающая из Реки упаковку таблеток, так и воззрилась. Тамара поискала правильные слова:

- В смысле, тебе снится что-то хорошее…или не очень хорошее?

Мишель огрызнулась:

- Что здесь приземлилась белая летающая тарелка и из неё вышел мой бывший, только без второго подбородка, да и первый ему кто-то приделал побольше?

Всё же она смотрела на Тамару с тревогой. Та опомнилась, с благодарностью взяла таблетки и проглотила одну по настоянию цветочницы. Когда обе вспомнили про упавший свёрток, оказалось, что знаменитая упаковка Мишель уже растворилась и луковицы принялись прорастать.

- Я тебе верну деньги.

Тамара возмутилась:

- Это я тебе за порчу полов должна.

Огромные тюльпаны густо-голубого цвета в белых пятнышках прорастали сквозь паркет и уже пытались распутаться. Один энергично пихал остальных, чтобы пристроиться на свободном местечке. Как странно, ведь пелёнка только на земле растворяется. Или нет?

- Зато луковицы проверили. – Мишель задумалась, присела возле цветов на корточки.

Такой её и запомнила Тамара, но, когда она вырвалась наконец на воздух, в голове шумело от запаха цветов, головной боли и страха.

Это последнее оказалось неизведанным ощущением. Ничуть не похожим на обычные виды тревоги или житейского беспокойства. Когда Тамара переворачивала самолёт вверх тормашками над гребнем волны, она испытывала совсем иное.

Дело в том, что ей вспомнился сон. То есть, не подробно, но что-то в нём казалось очень знакомым. Рассказ Мишель… нет карты, и компас совсем не поможет, пропел кто-то в голове.

Она увидела, что сжимает в кулаке клочок бумаги. Это оказался ярлычок от упаковки. Она прочитала – «…растворяется на любой поверхности. Не ронять».

В архив она только заглянула, задумчиво перебрала новые камушки и отправилась в библиотеку. Там хранились все книги Восьмёрки - две тысячи триста пятьдесят девять счётом.

Она задержалась и нашла на полке растрёпанный томик. Книга сама раскрылась на пожелтевшей странице, драгоценную реликвию кто-то когда-то оставил на солнце.

Тамара знала, что произойдёт, если она позволит чёрным буквам сложиться в слова. Она окажется в сказке – про страшную войну с непоправимыми последствиями. Такое могло бы произойти в реальности, сказала она себе. И чуть было не произошло…

Редко она размышляла на эту тему. Мысли о войне и другом варианте до крайности неуместны, даже непристойны. Что сказала бы королева Виктория?

Она решила подклеить некоторые книги. Вернулась домой позже обычного.

Когда она закрыла за собой дверь, сразу послышался шум вертолётного двигателя. Она вздрогнула. Самолёт снижается. Это налёт… Лес, огоньки, по опушке бредёт медведь. Она перевела дыхание. Кажется, теперь понятно, откуда наваждение. Ну конечно. Бьорк. Она ведь живёт на острове? Та славная песенка, помню.

В памяти мелькнуло деревце на опушке – тоненькое, белое в чёрных крапинах. В ветвях запутался обрывок мелодии – тревожной, похожей на прыгающий по стенам свет и одновременно на громыхание консервных банок.

Банки развешаны по периметру, в качестве системы первого оповещения.

Тамара поняла, что уже давно против воли читает книгу и текст рождает в беззащитном сознании незапланированные образы. Она забыла, что прихватила её с собой и открыла ещё на пороге, обласканная светом поторопившегося зажечься ночничка.

Возможно, её мучает тайное чувство вины – за безмятежное детство, которое выгрызла из жизни сказочных героев злобная ведьма. Она уже сидела в своём любимом кресле, внезапно осознав, что устала. Книга дремала на коленях. Да, это вина…но почему?

Только она это подумала, как язык у неё похолодел, кончики пальцев закололо…она не шевелилась и медленно поворачивала глазные яблоки. Ей мерещилось, что даже это движение сопровождается шумом.

Который мог её выдать.

В спальне что-то зашевелилось и показалось на пороге. Это был ребёнок в бесформенном плаще и низко надвинутом капюшоне. Но почему он вызвал у неё такой ужас? Какой-нибудь соседский сорванец забрался в дом, подумаешь.

Когда визитёр вошел в гостиную, стало ясно почему. Ну, и ребёночек. Во сне бы такой явился, спать бы не ложилась больше. Он откинул капюшон, и Тамара увидела, что он похож на Шалтая-Болтая, с одним большим водянистым глазом.

Воздух зашевелился и пошёл складками. Может, что-то случилось с Рекой, в панике подумала Тамара. (Да ни в жизнь…)

Немедленно всё исчезло. Тамара смотрела перед собой и заставляла себя рассмеяться. Как это можно вообразить себе такого нелепого призрака? Я была лучшего мнения о твоём воображении – сказала она себе, и строчка текста проехала в голове, под лобной костью, как новостная лента, отвлекающая внимание от репортажа.

Подсознательные упрёки за отсутствие детей? Шито белыми нитками, вот что. Тем не менее, досада не проходила. Она поднялась, но кресло ей не помогло. Спина у неё одеревенела, голова клонилась набок, как у её верного медведя.

Придумать себе другую жизнь, что ли? Она подошла к столу и взяла медведя на руки.

Внезапно её начало мутить, качнуло как на борту лодки, и она увидела свою жизнь со стороны. Натурально – даже не как фильм на быстрой прокрутке, а колоду довольно засаленных карт, которые тасует опытная рука. На картах картинки – она в самолётике, задравшем нос…сосредоточенно поливает деревце… с гигантским ножом на кухне и куча других.

И все такие жалкие, предсказуемые.

- До чего скучная эта жизнь. – С отвращением проговорила она, удивляясь звуку своего голоса. – Это не моя!

У неё закружилась голова. Она опустила глаза и увидела, что по колено в каком-то сером тумане, как наивные поп-звёзды восьмидесятых, вскрикнула и попыталась шагнуть, но не смогла.

Падая куда-то вбок, она на сей раз увидела вполне реальную картинку - своё отражение в зеркале.

Её всегда радовало отражение. Она слышала от друзей, что похожа на Сару Сиддонс, великую актрису с привлекательными и резкими чертами лица. Вернее, на тот портрет, который рассердил актрису. Вы мне нарисовали преогромный нос, маэстро…

По зеркалу водили невидимым ластиком, варварски стирая портрет. Ах, это точно что-то с великой Рекой. Кто-нибудь неверно ввёл код, и всё перепуталось… надо позвонить, сказать кому-то.

Но в зеркале воцарилась пустота. Степь или штилевой океан. Она подняла к самым глазам руку с часами, которые остановились на без одной минуты двенадцать, но рука растаяла.

Медведь упал, бедняжка, на пол.

Гостиная осталась без хозяйки, но с медведем. Голоса отодвинули звуковой барьер, послышался треск, запахло как после грозы.

В гостиной стояли двое – высокая, очень худая женщина, напоминавшая гусеничку, взволнованно привставшую на стебле, и перепугавшее Тамару создание. Именно это создание и заговорило первым, очень мягким и выразительным взрослым голосом:

- Нет, опять ничего.

Женщина оглядывалась.

- Спасибо, что уговорили главкома, доктор. Я так хотела посмотреть…

Голос её прошелестел еле слышно, усилитель для людей с искусственными связками и лёгкими работал плохо. Она приблизилась к подоконнику и жадно уставилась на выжженную равнину. Кое-где виднелись дома, как из учебника истории. Остров в кольце застывшей лавы вместо океана засыпан голубой и мертвенно белой пылью, неподвижной под защитным куполом. Этот меридиан до сих пор запрещён к заселению, купол здесь жидковат. Экспедиции сюда отправляются редко. Она так благодарна профессору, что позволил ей, обычной студентке, совмещающей службу с учёбой, побывать здесь.

Она посмотрела на него и подумала, какой он классный… Ей нравился его облик. До войны все рождались такими, как она. Только со всеми причитающимися подробностями. Она мельком заглянула в зеркало, подробно отразившее тёмно-серую полоску кожи над маленькими часто моргающими глазами, походную маску, которая хуже фильтрует воздух, и бледный рот, похожий на шрам. Очень перспективная внешность для человека, собирающегося совмещать научную деятельность с трудами на великое общее дело. Ей даже говорили, что она похожа на богинь древнего искусства Ки Но Шка. Это, конечно, слишком, но слышать такое лестно и забавно.

Профессор огляделся. Ловко просеменил на великолепных металлических ножках вдоль стен, выгоревших от ядовитых испарений, бережно потрогал остов оплавившегося ящика. (Похож на персональный сейф в общежитии. Однокурсники хранят там, в основном, запасные маски, а те, у кого хорошие зубы, как у неё – морковь и яблоки. Задумывались эти сейфы в эпоху прощения предков для того, чтобы студенты собирали туда всё, что найдут о своих корнях.)

Она в сомнении отвела взгляд. Трудно не поддаться соблазну и не сопоставлять историю с реальностью. Профессор всё ей рассказал про эту местность, пока они добирались сюда в старомодном подземнике под высохшим океаном.

Не каждый бы понял, о чём, собственно, вещает эта учёная голова, но она, в самом деле, отменно училась. Узкая специализация на феномене довоенной психологии сделала своё дело: каждая интонация его тёплого густого баса (вот повезло ему вылупиться с двумя парами отличных лёгких) заставляла её вздрагивать от полноты чувств. Ей давно пора сделать инъекцию, а она слушает, приоткрыв рот.

Здесь располагалось поселение учёных всех стран мира. Перед самой войной, когда люди погрузились в разнообразные ксенофобии, жители острова далеко не сразу поддались новейшей моде. Они ведь жили здесь вдали от заразы, целыми поколениями и радовались каждому новому лицу как манне небесной.

Но на сей раз лицо оказалось вполне себе зубастым рылом, хотя с виду оно выглядело очень даже прилично: ну, две руки, две ноги и прочее, как у всех до войны.

(Сказав это, профессор хмыкнул, и она потупилась.)

Не знаю, какого качества он был учёный, - заметил профессор, - но живчик тот ещё. Он сразу внёс коррективы в межнациональные отношения и принялся объяснять, с кем нельзя общаться представителям высшей расы, а с кем можно. Заодно он прояснил, кто относится к высшей расе.

К чести наивных учёных обоего пола, они долго не могли понять, что к чему. К сожалению, дети соображают быстрее взрослых и в результате они решили, что многие обиды теперь получают идеологическое обоснование. Конечно, они не хотели доводить до крайности, а всего лишь напугать одну свою сверстницу… а может, и хотели. Не хочу ханжить, задумчиво добавил профессор. Они заманили её в лес и действительно здорово напугали. Когда родители всё это обнаружили, разразился страшный скандал и милейшее зубастое рыло с трудом спаслось на последнем отошедшем от пристани корабле.

Девушка вспоминала все эти подробности, разглядывая пустую комнату. Ей показалось, что кто-то смотрит на неё из угла. Она пригляделась: игрушка в виде какого-то мифического животного. Теперь тоже стали делать игрушки. Профессор даже сказал ей однажды, что подарит ей такую, если её генетический материал даст всходы в мировой лаборатории Реабилитации. Она тогда почувствовала, что зарделась – это всем приятно слышать.

Ей очень хотелось подойти и потрогать предмет в углу, но она знала правила. Профессор вновь заговорил:

- Когда началась война, союзники на свой страх и риск решили полностью эвакуировать население. Не хочу быть циничным, но всё это были блестящие учёные – мужчины и женщины. Кроме того, за неимением особых вариантов, они там все запутались в любовных тенётах – в свободное от открытий время, понятно.

(Девушка прекрасно поняла, что такое «любовные тенёта», так как в свободное время изучала семантический курс.)

- Вся эта команда уместилась на корабле. Он отошёл от берега, и немедленно в него угодила одна из тех отвратных штук. Чересчур ядрёная, чтобы оставить их в живых, и недостаточно сильная, чтобы убить сразу. От акульих плавников продыху не было.

- А потом? – Спросила девушка, не сводя глаз с медведя.

Профессор повёл своим единым оком.

- Спустя две тысячи триста пятьдесят девять лет, в эпоху преображения начали розыски, но родственников у островитян не нашлось. Из этических соображений остров запретили заселять, пока здесь всё не разрушится само собой и все вещи не истлеют. Но время идёт, наш мир изменился… того и гляди, все обзаведутся двумя ногами… А здесь всё по-прежнему, дома не рушатся, зеркала не тускнеют, а вещи и не думают тлеть. Ну, пошли.

Они стояли на пороге, когда она решилась. Поправив свой дешёвый студенческий усилитель, она сказала громче, чем хотела:

- Такое ощущение, что вещи соскучились. В них такое напряжение. Если бы они могли, они бы сочинили другую историю и других хозяев.

Профессору это понравилось. Он взглянул на неё снизу вверх, будто она была его собственным генетическим материалом. Этот взгляд стоил дороже любой отметки за практику, а ведь отметка даст ей возможность учиться дальше… жить дальше, хотя каждый день – это чудовищная морока и путаница.

Профессор не стал говорить ей, что она неправа только в одном – во множественном числе. Нет, не вещи, конечно. Разве вещи что-то могут? Разве что если человек их любит. Очень любит.

И вещь начинает любить…о да, тогда она может. Настолько, что её присутствие способно спасти испуганного ребёнка. Нет, все вещи подряд не могли соскучиться.

Он пропустил за дверь длинную, как молодое деревце студентку, и в последний раз посмотрел в тёмные глаза плюшевого медведя. И закрыл за собой дверь цапучей костяной лапкой.