Не только странный филин

У меня есть странный филин

1

Из всех динамиков корабля одновременно заиграла губная гармошка. Лейтенант Хве повернул голову и прищурился. От обычной полярной совы на вид он не отличался почти никак – такие же белые перья, такие же большие круглые глаза, такое же всё.

– Это что?.. – спросил он

– Сейчас узнаешь, – усмехнулся Егор.

– Опять какую-то гадость задумал… – проворчал Хве себе под клюв и оказался прав – вскоре запел мужской голос, и запел он: “Blues with a feelin’ that’s what I have today”.

– Сколько тебе повторять, – сказал Хве, – слово “филин” у нас считается расистским прозвищем.

– Ничего-ничего, я тебе целую подборку приготовил, – ответил Егор. Он любил подколоть сокурсника по академии. – Хватит до самой посадки на Землю.

– Ты меня для этого взял?.. Чтобы издеваться над наивным губусианином?..

– Конечно! – заулыбался Егор.

– Ну смотри, – Хве пригрозил ему крылом, – не забывай, мы – ночные охотники. Я бы на твоем месте спать теперь не ложился.

Егор притворно испугался. Хве всегда мстил однообразно – подкладывал ему в постель замороженное мясо из холодильника. А что он еще найдет на фактически двухместной шлюпке?.. На ней места едва хватало на пару движков, две койки и командную рубку с двумя креслами. Точнее, койка и кресло были одни – жители планеты Губус Фа спали на жердочке из священного (для них) дерева Катум. Кораблем управляли тоже на жердочке – только на специальной, с которой не свалишься даже при перегрузке в 8g. Вот в академии Хве действовал изобретательнее – находил местных слизней, какие-то вонючие грибы, от которых потом приходилось выбрасывать матрасы на всем этаже.

“Blues with a feelin’ that’s what I have today”, – продолжал петь голос из колонок, – “I'm gonna find my baby, if it takes all night and day”.

– О чем поют-то?.. – спросил Хве. Учить больше одного земного языка он считал ниже своего достоинства.

– Это Литтл Уолтер, старинный земной блюзмен. Он поет, что у него сегодня блюз с чувством...

– С филином, понятно, – кивнул Хве.

– Да-да, так и поет, – засмеялся Егор. – Блюз с филином сегодня у меня. Потом повторяет (в блюзе всегда так): “Блюз с филином сегодня у меня”. А третья строчка отличается. Переводится примерно так: “Я найду свою детку среди ночи, среди дня”.

– Какую еще детку? – не понял Хве.

– Ну, женщину, подругу.

– Цыпочку, что ли?..

Егор кивнул.

– Понимаю, – Хве знал толк в поиске цыпочек. – Неплохо.

И они заголосили на весь корабль: “Блюз с филином сегодня у меня, блюз с филином…”

Егор Копытин и Хве отправились в отпуск едва получили лейтенантские погоны. А, поскольку Егор прожужжал филину все уши, как здорово на Земле, как они будут ходить утром на речку, ловить на червя окуней, а потом мама накормит их борщом с настоящей говядиной, а если надоест, так и вовсе могут в Питер слетать в кунсткамеру.

– Там такие уродцы есть, – говорил Егор, – не хуже инженерного факультета!

Хве уродцы интересовали постольку поскольку. Да и рыбалка тоже. Говядина, вот говядину он хотел увидеть, конечно, вживую. И попробовать, и на источник говядины посмотреть. Потому что рагу из “говядины” им в академии давали, и даже от него у филина сорвало крышу – такого мяса у них на планете отродясь не водилось. Но Егор уверял, что принтерная говядина настоящей в подметки не годится.

Но больше всего, как ни странно, Хве хотел полежать на песчаном пляже и погреть свои птичьи бока в лучах летнего солнца. Откуда он взял эту идею – одному их совиному богу известно, может фильм какой-нибудь посмотрел или чемпионат по пляжному волейболу среди юниорок. Как бы там ни было, филин взял с собой ведро крема от загара – поди знай, как его белая сущность отреагирует на солнечный свет – купил солнечные очки последней модели и даже птичьи плавки в горошек.

И вот, они приблизились к Земле.

Первое, что их удивило – на околоземной орбите болталось чересчур много сухогрузов. Система распознавания показывала корабли и корпорации “Марсианская тушенка”, и консорциума “Ганимедский цинк”, и ассоциации “Титан с Титана” и даже несколько судов Сатурн-Алюминия.

Второй странностью было то, что корабли эти выглядели как-то запущено, словно капитаны позабыли о них, потеряли форватер и, вероятно, выпили весь коньяк, давно перейдя на тормозную жидкость для гипердвигателя.

Егор открывал одно увеличенное изображение за другим и качал головой. У кого-то хаотично моргали габаритные огни, у кого-то оказалась отломана мачта дальней связи, два корабля и вовсе крутились, слившись воедино в непреднамеренном космическом поцелуе.

Егор и Хве переглянулись.

– Странновато как-то… – сказал Хве.

– Угу...

Перья на голове филина встали дыбом:

– Егор, ну сколько можно дразниться?!

– А что я сказал?..

– “Угу”. Разве не знаешь – это известная дразнилка. “Филин”, “Уху-уху”. Расизм не пройдет, Копытин! Не пройдет! Я ж тебе бананы не предлагаю?..

– Мог бы и предложить… – вздохнул Егор. – Ну, извини.

Он протянул руку и нажал на экране вызов космодрома:

– Борт сто восемьдесят пять икс ай двенадцать. Класс судна – четыре. Говорит лейтенант Копытин. Просим посадки.

Механический голос с космодрома ответил:

– Борт сто восемьдесят пять икс ай двенадцать. В посадке отказано.

– В смысле?.. – Егор снял со спинки кресла лейтенантский китель, надел его, застегнул на все пуговицы и позвонил уже по видеосвязи. На экране появился сгенерированный диспетчер и снова отказал в посадке.

– Соедините меня с дежурным смены!.. – почти кричал Егор, но на это Земля вообще не отреагировала.

Тогда Хве спорхнул со своего насеста, подлетел к экрану и практически уткнувшись клювом в камеру зарычал:

– Слушай ты, мартышка недоделанная! Мы сюда трое суток по гиперпространству тряслись – давай посадку! А то!.. – Хве не смог придумать, что. Хотелось пригрозить флотилией разъяренных губусиан, но у них из флотилии всего пять кораблей было, три пассажирских лайнера, баржа без гипердвижка и яхта Их Императорского Величества Ииймуна Четвертого.

Но механический голос так же бесстрастно ответил:

– В посадке отказано.

Егор застучал пальцами по приборной панели:

– Ну, и что делать будем?.. Обратно полетим?..

Филин скосил на него круглую голову. В его желтых глазах читалось: “Только через твой труп!”.

– Вот и я так считаю, – кивнул Егор, – как думаешь от ПВО спрятаться?

– Да есть ли у вас это ПВО?..

– Должно быть.

Хве задумался:

– Можно стелс включить…

– Думаешь, земное ПВО этим обманешь?.. Да я и снял его на время отпуска, горючки много жрет.

Хве прошелся влево-вправо по жердочке, потом в пару махов крыла перелетел к холодильнику, открыл его когтистой лапой, потом закрыл обратно:

– А помнишь, как Вальцхоф от нас на учениях спрятался?..

Егор закивал:

– Да, это можно попробовать!..

Майор Вальцхоф, старый и опытный вояка, обтершийся еще в битвах на Рубеже, постоянно вдалбливал в них флотские инструкции “как патер ностер”. Но сам всегда действовал перпендикулярно им. Однажды на учениях он выпустил из баков облако гиперпространственного топлива. На кораблях курсантов системы обнаружения буквально с ума посходили, а он тем временем подкрался к ним и расстрелял учебными болванками всех до одного.

Оставалась одна проблема – хватит ли им горючего, чтобы потом вернутся из отпуска обратно в полк?..

– Да ладно, – сказал Егор, – что мы, топлива на Земле не найдем?..

Фокус Вальцхофа шел на удивление легко – они выпустили облако, прошли незамеченными мимо сухогрузов, мимо орбитальной станции, прошли вторую линию космической обороны. Но едва они вошли в земную атмосферу, горючее насытилось кислородом и вспыхнуло, как факел. Вокруг них бушевал пожар в несколько тысяч градусов, Хве кричал:

– Что ж ты сделал!.. Нас всех сейчас запечёт!.. – забыв при этом, что идею, вообще-то, подал он сам.

“Филин-гриль”, – грустно подумал Егор, но вслух говорить не стал. Вместо этого он врубил планетарный двигатель на полную мощь — чтобы хоть как-то оторваться от окружившего их ада. И постепенно маскировочное пламя отстало.

Со всего маха Егор практически уронил корабль в еловник в пригороде его родного Красноглушинска, опалив десяток деревьев и напугав пару белок.

– И кто тебя только садиться учил!.. – заворчал Хве, вращая головой во все стороны и проверяя, не сломал ли он что-нибудь.

2

До Красноглушинска они добрались только к ночи. Долго ждали автобуса на трассе, но автобус так и не пришел. Потом шли почти десять километров, точнее шел Егор, а филин сидел у него на плече и приговаривал:

– Огонь у тебя посадочка, просто огонь!..

А еще он постоянно требовал обещанного мяса и спрашивал, когда же они пойдут к цыпочкам.

– У тебя же вроде крылья есть, чего ты не летаешь?.. – весил Хве килограмм пять, если не больше. Егорово плечо уже начало ныть.

– Так ты мне перья опалил, лётчик-пулеметчик!..

Всю дорогу Егора не покидало какое-то странное чувство и только на подходе к городу он понял – за это время их не обогнала ни одна машина. Более того, навстречу тоже никто не проехал. Трасса была совершенно пуста.

“Перекрыли, может быть…” – решил он, – “мост через Глушинку давно пора отремонтировать”.

В ночном Красноглушинске всё было, более-менее, как обычно. Только как-то грязно и запущено – наверняка новый мэр на уборке экономил. Егор и Хве дошли до Третьей улицы Строителей, зашли в знакомый Егору с детства подъезд и поднялись на пятый этаж.

Мама, постаревшая и осунувшаяся, всплеснула руками:

– Егорушка, что ж ты не предупредил!.. – и кинулась, было, обниматься, но глянула на Хве и остановилась. – А она не кусается?

– Смотря как кормить будете, – ответил филин. – Добренького вечерочка!

Мама так и села в прихожей на тумбочку для обуви.

– Знакомься, – сказал Егор, – это Хве с планеты Губус Фа. Мы вместе в академии учились. А это моя мама, Светлана Викторовна.

– И вы тоже, получается, пилот?.. – сказала мама.

Хве наклонил голову:

– Я не тоже пилот. Я пилот с большой буквы! Вы бы видели, как Копытин наш корабль посадил – сты-до-ба!.. Я бы так никогда не…

– Что ж ты управление не взял?.. – встрял Егор.

– Ну ты же тут местный, не хотел тебя позорить.

Мама немного оправилась от первого потрясения и предложила:

– Пойдемте на кухню, я вам хотя бы по бутерброду намажу.

– А этот, – филин ткнул крылом в Егора, – обещал говядину. Настоящую. Из настоящей говяды.

– Из коровы, – поправил Егор.

– Или хотя бы такую, да.

– Вы меня простите, Кве… – сказала мама.

– Хве, – поправил филин.

– Вы меня простите, Хве, но у меня сейчас нет. Вот завтра утром сбегаю в магазин и приготовлю вам настоящей говядины, идёт?..

Филин вздохнул:

– Ну что с вас взять… Идёт.

На кухне, да и вообще в квартире, было как-то грязно. Словно несколько месяцев никто не убирался. Даже на табуретке лежал толстый слой пыли. Егор провел по нему пальцем, осталась глубокая колея:

– У тебя тут все в порядке?..

– Да все в порядке, конечно, – мама рассеянно взяла с полки тарелку и уставилась на въевшуюся в нее грязь, – сама не пойму, прихожу каждый вечер из поликлиники уставшая, и не до всего этого, а утром, вроде бы, убираюсь, мою всё, а тут все грязнее и грязнее…

Егор подхватил у нее из рук тарелку и встал к раковине:

– Не волнуйся, не волнуйся. Ты главное филина покорми!..

– Какой я тебе филин!.. – возмутился Хве. – Но да, главное покормить меня.

Мама вынула из холодильника хлеб и любительскую колбасу, понюхала:

– Надо же, свежая… – пробормотала она, – последнее время всё так быстро портится!..

Она порезала колбасу и положила перед филином на чистую тарелку три бутерброда. Белые кружки в колбасе смотрели на Хве. Хве смотрел на белые кружки:

– Это что?..

– Бутерброды, – ответила мама.

– А что это розовое?..

– Мясо. Вроде как.

– Хм… А белое тогда что?..

– Жир. Вроде как.

Филин наклонил голову, посмотрел на бутерброд в профиль. Снял с него когтистой лапой колбасу, глянул на просвет. Потом отщипнул клювом кусок, пожевал, вздохнул.

– Завтра будет говядина?..

– Да, конечно, – улыбнулась мама.

И филин в одно движение закинул в рот все три бутерброда:

– Форофо!

Вдруг мама вскочила:

– Федя же! Федя дома, пойду его разбужу. Вот он обрадуется!.. – и убежала, шаркая тапками по паркету.

– Фефя это фто?.. – спросил все еще воевавший с бутербродами Хве.

– Братец мой, – ответил Егор, – один из этих бутербродов, наверное, был для него. И один для меня…

– Нифефо, ефе найфете!.. – филин на всякий случай отвернулся к стенке и быстро дожевал еду.

Когда пришел старший брат Федя, Егор его сперва не сразу узнал. Они не виделись каких-то пару лет – в прошлый раз Егор прилетал на Землю на каникулах между третьим и четвертым курсами – но Федя изменился как-то катастрофически. Его лицо заросло клочковатой рыжей бородой, под глазами висели фиолетовые мешки, а, главное, из-под нечистой майки у него теперь торчало здоровенное пузо, литров на шесть пива. Он и так-то был старше Егора на десять лет, но на вид теперь годился ему в отцы. Если не в деды.

– Федя?.. – сказал Егор.

– Здорова, – Федя зевнул во всю пасть, – братан!..

И полез обниматься. Они сильно хлопали друг друга по спине – Федя, впрочем, заметно слабее.

– Другана привез?.. – и он повернулся к филину.

Хве на всякий случай отодвинулся на дальний край стола – вдруг и к нему полезут обниматься?.. А ведь у него хрупкие птичьи косточки – и оттуда кивнул:

– Здрасте, – бутерброды он, очевидно, уже успел дожевать.

Егор познакомил их, и Федя сразу полез в верхний шкафчик возле плиты и извлек оттуда бутылку водки:

– Давайте по маленькой?.. За знакомство?..

– А ты с этим делом не слишком усердствуешь?.. – спросил Егор и показал на братов живот, – вид у тебя что-то не очень здоровый…

– Веришь, – ответил Федя, – вообще не пью. Честное слово – только по праздникам. И ем по чуть-чуть.

Егор посмотрел критически.

– Я тебе клянусь! А оно, – Федя тряхнул пузо, – растет и растет!

Федя поставил на стол три рюмки.

– Ему из этой неудобно будет, – сказал Егор, – поставь ему лучше бокал для виски, чтоб без ножки и с широким горлом.

– Я слышал, – встрял Хве, – у вас в третьем лице неприлично говорить про присутствующих!..

– Бутерброды тоже неприлично все сразу сжирать, – парировал Егор.

– Да сколько там тех бутербродов было…

Федя налил – себе и брату в рюмки, филину в толстостенный бокал для виски:

– Мать, ты будешь?.. – крикнул он, но ему никто не ответил. – Заснула, поди. Устает она страшно в этой поликлинике. Сплошные отчеты, бюрократия. Проверки приезжают. А пенсионный возраст все не наступает и не наступает. Скоро уже и в гробу надо будет работать, а тебе все равно никакой пенсии не дадут!

Он поднял рюмку:

– Но ты молодец, что приехал. Да мы ж с тобой еще и звание не обмывали! Ты теперь кто, мичман?..

– Лейтенант.

Брат уважительно кивнул:

– Ну, давайте. За приезд и за звездочки твои! Я много не буду, мне завтра к десяти на работу.

– А рыбалка?.. Я обещал филину, вон…

– Сам ты филин, – перебил Хве.

– …я обещал филину, что мы сходим на реку!..

– Ой, не знаю, работы много. К нам вчера джип пригнали, весь перебитый. Там движок надо перебирать полностью… Вы ж надолго?..

Егор пожал плечами:

– Недели на две. Но я ему еще Питер хотел показать. Кунсткамеру там, Эрмитаж… На метро покатать.

Федя задумался, потом вспомнил про рюмку, быстро выпил и поискал на столе, чем закусить. На столе лежали только крошки от бутербродов.

– Ладно, давай так. Я вас часика на полтора завтра свожу, а потом в сервис поеду. А на выходных, если время будет, сходим на болото. Мужики говорят, там вот таких карасей вынимали!.. – Федя показал руками почти полуметрового карася, – ну, может, чуть меньше.

Хве тем временем пристроился на край своего бокала, опускал в водку клюв, а потом пил, запрокинув голову.

– Копытин!.. – сказал он, – колбаски еще порежь!..

Язык у него почти сразу начал заплетаться – да много ли птице надо?.. На его пять килограмм живого веса?..

– …только без этих белых точек, я им не доверяю. Плавки мои напоминают, ик, в горошек.

– Да, Копытин, в самом деле, – поддержал филина Федя, – организуй нам закусить. А мы с твоим приятелем… как там тебя?

– Хве.

– Хве. Еще по одной пока хряпнем.

Филина быстро развезло. Он, опасно заложив на крыло, взлетел на холодильник и оттуда пел народную губусианскую песню “Кюрка кюрка эмус кюрка”, что практически не переводилось на человеческий язык. По крайней мере, не переводилось пьяным Хве, а автоматические переводчики он не признавал.

После этого они с Федей спели “Черный ворон, что ж ты вьешься надо мое-е-е-ю головой”, и Федя пошел спать со словами:

– Хороший ты мужик, Хве!.. Обязательно завтра окуня поймаем вот такого!..

А Хве доел остатки любительской колбасы (вместе с белыми точками) и долго уговаривал Егора “пойти к цыпочкам”. Егор отвечал, что не знает, где они в темноте найдут подходящих для филина партнерш.

– Ничего страшного, – отвечал Хве, – я и с вашими земными справлюсь… ик… женщинами! Идем! Увидишь, что такое настоящий губусианский ритуал ух-ух-ухаживания!..

И Егор почти согласился. Полез на антресоль за своей старой записной книжкой, чтобы позвонить “цыпочкам”, но когда вернулся, обнаружил Хве спящим на столе в совершенно не-птичьей позе. Он распластал крылья в все стороны, под голову положил обертку от колбасы и храпел на всю кухню.

Егор убрал водку обратно в шкаф – такими темпами им до конца отпуска хватит – взял филина в охапку и пошел на гостевой диван.

3

Разбудило их утреннее солнце, безапелляционно бьющее в глаза через открытый балкон.

– Выключите свет!.. – возмущался Хве. – Я ночной охотник, мне днем спать надо!..

– Охотник, блин… – сказал Егор, вылез из постели и прошел по квартире.

Мамы и Феди нигде не было, кровати в их комнатах стояли застеленными, а на плите скучал почти остывший чайник.

– Не нравится мне все это, – поделился с другом Егор. – Федя обещал нас на рыбалку взять, а ушел будто шпион какой-то.

– Ниндзя, – весомо заявил Хве. – Они уходят бесшумно, я в кино видел.

Егор заново нагрел чайник, кинул в чашки по пакетику, залил кипятком. Хве ныл, что ему ничего не надо и он хочет спать или даже умереть. Но Егор все равно напоил его чаем.

Полчаса спустя они вышли на улицу, решив прогуляться по городу и дойти до реки. Вернее, решил это, конечно, Егор, разумно рассудив, что от свежего воздуха похмельному филину должно стать получше.

На улицах по-прежнему было пустынно – ни людей, ни машин.

– Куда все подевались-то? – нахмурился Егор.

Они двинулись вдоль проспекта. Город оставался точно таким же, каким Егор его запомнил. Будто время здесь замерло на долгие годы. Впрочем, это как раз было неудивительно – во всех маленьких городах такая история.

Гораздо тревожнее было видеть следы легкого запустения – на перекрестке не работал светофор, газоны оказались нестриженными, редкие урны – переполненными. Ветер гонял прямо посередине проезжей части пакет из “Шестерочки”.

В тишине они дошли до перекрестка. На углу здесь высилась единственная в их городке сталинка – здание в девять этажей, напоминающее по форме ракету. Хве уважительно крякнул, когда они подошли поближе.

Но затем они завернули за угол, и Егор остолбенел.

Он прекрасно знал это место – центр Красноглушинска, площадь Ленина. Но теперь площадь выглядела совершенно не так, как навсегда осталась в его памяти.

Памятник Ильичу отсутствовал, газоны и скамейки тоже. Не было теперь даже флагштока у районной администрации. Все свободное место между домами занимало гигантское сооружение, очертаниями похожее на зиккурат.

Семь террас шли ступенями вверх, каждая — немного уже предыдущей, словно какой-то титан построил для себя здесь странную лестницу. Материал зиккурата походил на что-то среднее между камнем и плотью. Что-то дрожащее в солнечном свете, будто капля ртути.

По поверхности стен плавно перемещались во всех направлениях непонятные знаки — не руны, не иероглифы, но что-то похожее по сложности и рождающее внутри тревожное ощущение.

Но не это было самым жутким. Больше всего Егора поразило, что вокруг башни, точно муравьи, бродили тысячи людей. Весь город был здесь. И под этим внешним беспорядком явно скрывалась четкая и понятная кому-то цель. Кому-то бесконечно чужому.

– Твою мать, – только и смог выдавить Егор.

– Ты чего ругаешься? Что-то не так? – Хве почесал макушку краем крыла.

– Этой херовины тут никогда не было, – пояснил Егор. – И люди обычно не собираются всем городом, чтобы ходить вокруг таких херовин.

– Ну, знаешь, я как-то видел ваш так называемый “концерт”, так там толпа людей тупо смотрела в одну точку, в которой какой-то дядька с балалайкой просто пел. Тоже было странно.

– Тут никто не поет, – Егор ткнул пальцем в зиккурат. – Похоже, они строят эту хренотень!

Егор и Хве рискнули подойти поближе. Теперь люди сновали между ними. Молча, будто роботы или муравьи. Кто-то нес в руках стройматериалы, кто-то – диковинные приборы. Почти у всех мужчин независимо от комплекции были хорошо заметны пивные животы.

Когда Егор встал на пути одного из таких любителей пива, тот просто отклонился в сторону и обошел его. Ни один мускул на лице не дрогнул, глаза смотрели прямо и спокойно.

– Жуть какая, – только и сказал Егор.

Тут он увидел в нескольких метрах от себя долговязого парня с крючковатым носом и копной черных волос на голове.

– Витя! Витек! – закричал Егор, и парень обернулся.

Это действительно был его школьный приятель – теперь уже не такой тощий, как раньше, но все еще такой же высокий. И тоже с животом.

– Привет, – сказал Витя и прошел мимо.

– Привет! – крикнул ему вслед Егор. – Что вы тут все делаете?

– Строим, – пожал плечами Витя и затерялся в толпе.

Егор тряхнул головой, но окружающая картина никуда не исчезла.

– Строят они, значит… Строят, мать их…

Егор и Хве подошли к зиккурату совсем близко. Люди стояли вдоль стен рядами, кто-то сновал-туда сюда, кто-то прижимался к ртутным стенам лбом. Часть конструкции отгородили старым бетонным забором с ромбами – вероятно, там находилось что-то важное.

К удивлению Егора, на заборе сидела девушка и пила кофе из бумажного стаканчика. Синие волосы, легкое летнее платье, кеды на ногах – занятный образ.

– Эй! – крикнул Егор, девушка посмотрела на него сверху. – А чего тут происходит?

– Строят, – девушка отхлебнула из стаканчика. – А я тут. Наблюдаю за ними. Забавные они!..

– Обхохочешься…

– Залезай, вместе поглядим.

Егор запрыгнул на лежавшее рядом бетонное кольцо, а с него добрался и до верха забора. Хве просто взлетел и сел рядом с Егором.

– Цы-ыпочка, – прошептал он на ухо за что получил дружеский тычок локтем под крыло.

– Меня Никки зовут, – представилась девушка и поправила упавшую на глаза челку. – А вы откуда?

– Из космоса, – гордо изрек филин.

– Это Хве, – показал на друга Егор. – А я Егор. Недавно прилетели в отпуск, пытаемся понять, что тут творится. Может, ты расскажешь?

– Я сама не знаю, – Никки свела брови на переносице, отчего стала выглядеть скорее мило, нежели сурово. – Я тоже недавно из космоса прилетела. Теперь вот смотрю и пытаюсь понять, зачем они строят эту штуковину. Спрашивала – молчат, отнекиваются.

– Чудеса какие-то, – Егор потер лоб, его взгляд упал на стаканчик в руке Никки, и он против своей воли на секунду-другую залюбовался пальцами девушки. – А кофе ты откуда взяла, кстати?

– Так тут за углом продают, – Никки повела плечиком, и с него соскользнула бретелька. – Хочешь, покажу?..

– Да я как-то даже… – Егор поймал себя на том, что не может отвести взгляд от ее обнаженного плеча, и нервно сглотнул. Спустя пару секунд до него дошло, что речь шла всего лишь о кафешке: – Давай, буду рад!

Они слезли с забора, и Никки повела их в незаметный переулок. Почти сразу же нашлась дверь в крохотное кафе на три столика. Хоть что-то в городе работало!.. Зиккурат скрылся за углом, можно было представить, что его вовсе нет.

– Мне нравится масала-кофе – с восточными специями. Обожаю этот пряный восток! – Никки даже облизнулась, отчего ее губы влажно заблестели.

– Можно мне тогда масала-кофе, – Егор сделал заказ, равнодушная женщина за прилавком начала колдовать у кофейного аппарата.

– Дашь попробовать? – Никки подошла совсем близко и смотрела теперь на Егора снизу вверх из-под своей синей челки. – Я чуть-чуть. Буквально слизну, честное слово!

Парень нервно сглотнул, отошел на шаг и решил расплатиться за кофе.

– Расскажи лучше, что тебе удалось узнать, – решил он немного сменить тему.

– Могу только сказать, что так вот уже несколько дней. Строят и строят, – задумчиво проговорила Никки. – Какой-то важный проект, наверное.

Егору отдали стаканчик, из которого он сразу же отхлебнул. Никки снова пододвинулась к нему. То ли от нее, то ли от масалы, шел пряный аромат, от которого чесалось в носу.

– Погоди, кипяток, – Егор отодвинул стаканчик, чтобы случайно не облить девушку.

– На твоих губах уже, наверное, немного остыл…

Лицо Никки оказалось совсем близко, Егор потянулся к ее губам своими и, уже представляя их мягкость и теплоту, прикрыл глаза…

Удар крылом отрезвил его.

– Ты совсем спятил? – Хве едва не сорвался на клекот. – Уходим отсюда, скорее!

– Филин, ты чё?!

А птица, не унимаясь, била Егора крыльями по голове, и тому не осталось ничего иного, кроме как выскочить из кафешки.

– Давай домой! Быстро! – кричал Хве.

– Да что случилось-то? – Егор ничего не понимал, но все равно бежал в сторону дома.

– У нее изо рта какие-то хрени к тебе тянулись.

– У кого?

– У Никки этой.

– Да иди ты?! Гонишь!..

– Я людей знаю – никакой зеленой дряни у вас изо рта лезть не должно!

Они вломились домой, и Егор первым делом налил себе полстакана водки. Выпил залпом.

– Чуть ведь не поцеловал! – выдохнул он, и его передернуло. – Бррр…

Хве тоже на всякий случай отхлебнул водки, его никто не пытался целовать, но дезинфекция никогда не бывает лишней.

4

Кухню залило оранжевым светом, затем в палитру добавилось больше и больше красного, пока наконец на улице не стемнело. На реку они так и не сходили – весь день провели в разговорах о том, что же теперь делать.

Улетать прямо сейчас? Но что тогда будет с Землей, с мамой, с братом?

Оставаться? Как тогда быть с тем, что тут строят? Кто главный на этой стройке?

Еще было очень интересно, вся ли Земля захвачена или так “повезло” только Красноглушинску.

Алкоголь сначала помогал снять стресс и генерировать новые идеи, но затем начал лишь мешать. Хорошо, что бутылка водки закончилась.

Вскоре на улицах зажглись фонари, и послышался шум отпираемой двери.

Егор взял пустую бутылку за горло и пошел проверить, кто на пороге. Хве с очень отважным видом выглядывал у него из-за спины.

В прихожей снимала обувь мать.

– Ох, вы ж голодные, наверное! – всплеснула руками она, заприметив их. – Сейчас я вам говядины натушу, борщ сварю.

Она прошла к холодильнику, попутно забрав пустую бутылку из руки сына и отправив ее в мусор.

– Как странно... У нас же была говядина!.. Совсем пустой холодильник, надо Федю в магазин отправить…

– Мама, – перебил Егор. – А где ты была?

– Как где? В поликлинике. Работы много. Очень устала, ноги отваливаются, голова уже совсем ничего не соображает.

Вскоре ввалился в квартиру и Федя. Он тоже выглядел уставшим и рассказывал все ту же историю про тяжелый ремонт джипа с перебитым движком.

От родственников ничего добиться не удалось, в магазин так никто и не пошел – мама и Федя выпили чаю и тотчас улеглись спать.

– Странные, – пожаловался Хве. – Обещают мне говядину и не готовят.

– Они не помнят ничего, что было днем... – кивнул Егор. – Как будто разные люди. Просветить бы их чем-нибудь…

– Мой птичий взор не видит ничего внутри, – сощурился филин.

– Тоже мне, рентген на ножках, – отмахнулся Егор. – Надо их в поликлинику отвезти и там проверить.

– Можно, – согласился Хве. – Чур, ты Федю тащишь. И маму тоже! А я буду проверять, всё ли чисто на пути.

Они еще некоторое время посовещались, и решили, что проще будет разбудить родственников. Пусть сами идут. Благо, поликлиника недалеко.

Усталые и сонные они шли до пятиэтажного корпуса поликлиники вдвое дольше обычного. На улицах было безлюдно и темно, поднялся холодный ветер, который гонял по двору небольшие мусорные торнадо. Хве отказался лететь, сел на плечо к Егору и распушил перья. Егор отлично понимал своего приятеля. Перьев у него не было, поэтому он засунул в карманы руки и поднял воротник.

Свет в здании горел только в некоторых окнах, да и то – дежурные лампочки. Хорошо, что они заранее позаботились об этом и взяли фонарик.

Мама открыла дверь своим ключом. Все прошли внутрь.

В пустых коридорах луч фонаря вырывал из темноты лишь слой пыли на полу и разбросанные бумаги.

– Как же так? – не переставала удивляться мама. – Только днем же все было нормально, откуда столько грязи?

– Где у вас кабинет ультразвука? – Егор не хотел тратить время на пустые разговоры, неизвестно, сколько продлится у родственников “нормальная” фаза. И неизвестно как долго продержатся в нормальном состоянии они с Хве.

Мама повела их на второй этаж. Они миновали два лестничных пролета, повернули направо и по полутемному коридору дошли до приоткрытой двери с надписью “УЗИ”.

Аппарат был автоматический, следовало лишь выбрать тип исследования. Егор попросил маму лечь на кушетку и, не долго думая, выбрал “Полную диагностику”.

Зажужжали сервомоторы, датчики принялись кружиться вокруг тела мамы, по монитору побежала статистика. Десять минут спустя аппарат вынес вердикт – ничего особенного обнаружить у пациента не удалось. Небольшой камень в левой почке не в счет.

Следующим на кушетку лег Федя. Снова зашумел аппарат, строчки данных заполнили экран.

“Неизвестный объект. Неизвестный паразит. Необходима срочная операция”, – возникла на экране ярко-красная надпись и раздался короткий писк зуммера.

Мать нажала пару кнопок и на экране возникло сгенерированное из ультразвука изображение. Внутри Феди, в его пивном животе находилось скрюченное существо с множеством суставчатых лап, крупной головой и растущими из нее жвалами.

– Что там такое? – спросил пациент. – Чего аппарат пищит? И чего вы все замолчали?

Никто не решался ответить ему. Тогда Федя вскочил с кушетки, отмахнувшись от датчиков, и полез к экрану сам.

– Может, не надо? – вяло попытался остановить брата Егор, стараясь, впрочем ненароком не зацепить рукой его живот.

– Да что такое-то! Что за детский… Аааааа! Ааааааа!!! Чё это за херня?? Оно у меня внутри?!

Еще некоторое время Федя приходил в себя. Он бродил по помещению туда-сюда, словно тигр в клетке, и что-то бубнил себе под нос. Потом останавливался, выкрикивал ругательства и снова метался из стороны в сторону.

– Нужно что-то делать с этим младенцем, – истерически рассмеялся Егор. – Не хочу принимать тут роды.

– Мог бы стать дядюшкой, – развел крыльями Хве. – Дядюшкой-муравьем.

– Да пошел ты!

Они посоветовались с мамой Егора, и рассказала, что следует доставить Федю в операционный блок. Он в поликлинике относительно новый, можно провести операцию в автоматическом режиме.

– Будет что-то вроде кесарева, – произнесла мама и посмотрела на старшего сына, в ее глазах стояли слезы.

Как ни странно, дальше всё прошло достаточно гладко – Федю завели в операционный блок, располагавшийся на четвертом этаже. Всю дорогу он продолжал сдавленно материться и постанывать. Никто не решался с ним заговорить.

В блоке Федя, по просьбе мамы, разделся и улегся на стол. Автоматы принялись за работу.

Все отвернулись от экранов. Не потому что настолько сильно доверяли роботам – просто смотреть за удалением “плода” ни у кого не было моральных сил.

Когда через двадцать с небольшим минут аппаратура издала мажорную трель, все бросились к информационным экранам. Зеленые надписи уверяли, что операция закончилась успешно. Более того – плод был жив и помещен в кувез, где автоматика начала кормить его и обеспечивать воздухом по обычной для недоношенных младенцев схеме.

На этом моменте Егора вырвало.

Он отступил ото всех, снес локтем филина, который от неожиданности взлетел и ударился затылком в кварцевую лампу, после чего упал на пол и запутался лапой в проводах.

Лампа зажглась.

В ее свете мама Егора выпрямилась и сложила руки вдоль тела. Лицо ее вмиг стало расслабленным, взгляд отрешенным. А еще секунду спустя она механически, точно андроид, направилась к выходу из кабинета.

– Мама! Стой! Куда ты? – Егор вытер рот тыльной стороной ладони и побежал за матерью.

Хве, кое-как выбравшись из плена проводов, полетел следом.

В темном коридоре мама остановилась, обхватила голову руками и села на корточки.

– Что со мной? – спросила она. – Так голова болит…

– Очнулась, – констатировал Хве. – Похоже, их от ультрафиолета клинит. – Посвети-ка сюда, Егор.

Егор послушно направил луч фонаря на мамины волосы, Хве внимательно вглядывался в кожу головы.

– Как будто тонкая пленка под волосами, – поделился он своими мыслями. – Типа шапки из латекса что ли.

Он попробовал зацепить пленку сначала когтем, затем, с некоторой опаской, даже клювом – но отодрать ее не получалось.

– Ладно, – остановил филина Егор. – С шапочками разберемся потом, сначала надо вернуться домой.

– Дома, кстати, у меня осталось ведро с кремом от загара! – вспомнил вдруг Хве. – Намажем им твоих родственников. Никакой ультрафиолет не пролезет – у меня там защитный индекс тысяча!

Они вернулись в операционную, выключили кварцевую лампу и под руки вывели в коридор Федю, уже стоявшего по стойке “смирно”.

“Обратная дорога будет долгой”, – вздохнул Егор.

5

Егор и Хве сидели на кухне и нервно поглядывали друг на друга. Солнце уже вовсю шпарило в окна, а мама и Федя до сих пор не выходили из своих комнат.

Хве вынул из холодильника любительскую колбасу, придерживал её лапой и пощипывал понемногу.

– Может, не будешь от общей кусать?.. – сказал Егор.

Филин уцепился в колбасу крепче и пододвинул ее к себе.

– Общая, общая. Никакая она не общая!.. – Хве сделал страшные глаза, – я – ночной охотник! Сам поймал, сам и съем!

– Вообще-то, это я ее “поймал” вчера в магазине автоматическом.

– Я – ночной охотник! – повторил филин и зашипел.

Наконец, дверь маминой спальни скрипнула, и мама в ночнушке, зевая, вышла:

– О, мальчики. Представляете, у меня все волосы в какой-то слизи непонятной, наверное ночью вспотела. Пойду голову помою.

– Не надо!.. – хором сказали Егор и Хве.

– Ну что значит – не надо? А как я на работу пойду?..

– Ты что, ничего не помнишь?!

– А что я должна помнить?..

Егор и Хве как могли пересказали ей ночные события – и заброшенную поликлинику, и гигантского муравья у Феди в животе, и кварцевую лампу, и зиккурат, и невидимую шапку для контроля сознания, и крем от загара.

– Ну вы меня что, совсем за дуру держите?.. – усмехнулась мама. – Какой зиккурат?! Какие муравьи?! Но, кажется, в поликлинику мы действительно вчера вечером ходили… Кому-то из вас было плохо? Феде? Феденька!..

И мама убежала и через полсекунды заколотила в Федину комнату.

Вернулись они вдвоем:

– Представляешь, какую хохму мальчики придумали!.. – сказала она.

А Федя смотрел на свою фигуру и не мог понять – куда запропастилось его пивное пузо литров на шесть?.. Какой-то живот еще оставался, но всего на пару банок, не больше. Но даже отсутствие живота и толстый слой крема на его лысеющей башке не убедил его в муравьино-шумерском заговоре.

– Ну вы меру-то знайте!.. – сказал он. – Чем вы меня таким обмазали, демоны?.. Мать, дай полотенце!

– Не-е-ет! – крикнул Егор.

В результате, договорились, что проводят маму до поликлиники, и они с Федей сами во всем убедятся. А на обратном пути в автоматический магазин зайдут, ведь филин под шумок умял всю колбасу.

И только пустые и заброшенные улиц, возвышающийся над площадью Ленина зиккурат, а, главное, отсутствие бабулек в очереди в регистратуру заставило маму и Федю прислушаться.

– …и что, внутри меня сидел муравей?! – практически взвизгнул Федя.

Егор мотнул рукой:

– Приблизительно. Больше всего похоже на муравья. Можешь в мусорке посмотреть в кабинете хирурга, сомневаюсь что его кто-нибудь вынес.

Но Федя не хотел смотреть – его выворачивало прямо на кафель поликлиники зеленоватой слизью.

– Мальчики, но надо же что-то сделать!.. Если они весь Красноглушинск зазомбировали…

– Я думаю, всю Землю, – сказал Егор.

– У меня столько крема нет! – каркнул Хве.

Они долго обсуждали, как же им заблокировать ультрафиолетовое излучение Солнца, но ничего на ум не приходило. Пока, наконец, Егор не вспомнил зависшие на орбите сухогрузы, и один из них – с цинком.

– Если опылить всех оксидом цинка, получится практически как с кремом от загара, – сказал он.

– Но сынок, у людей же от цинковой пыли может начаться лихорадка!

– Нет, лучше пусть муравейники строят и муравьиные личинки в животах вынашивают!..

Тут маме крыть было нечем.

Дело осталось за небольшим: добраться до орбиты, забрать там цинк, а потом распылить хотя бы над теми городами, где уже построили зиккураты. Что произойдет дальше, они не знали, но главное сейчас было – отключить эти невидимые шапки для промывания мозгов.

Они отвели маму домой и сказали дверь никому не открывать. Филин сперва тоже думал остаться “а то знаем мы, как ты летаешь!..”, но потом заглянул в холодильник и, не обнаружив там ничего интересного, вспорхнул Егору на плечо и сказал:

– Ну поехали, что стоишь!.. У меня там на корабле, между прочим, редкие консервы с родины остались. Из императорских запасов.

– Ну, если из императорских!..

Федина Нива стояла у подъезда. На капоте лежал толстый слой сухих листьев, веток и птичьего помета. Федя вздохнул, стряхнул весь мусор и сел на руль:

– Хоть бы аккумулятор не сдох!.. – и повернул ключ зажигания.

И двигатель затарахтел!

И только тут они поняли, настолько до этого в городе было тихо – шум от их машины отражался от домов, усиливался, заполнял собой все пространство.

– Не нравится мне это, – пробормотал Егор, озираясь по сторонам.

Но, кажется, никого в мертвом городе они не разбудили, а до зиккурата неблизко.

Егор сел на пассажирское сиденье. Филин посмотрел на него осуждающе.

– Что?.. – сказал Егор, – полезай назад, там полно места.

Филин не моргал.

– Ой, да черт с тобой, – Егор махнул рукой, нащупал под сиденьем рычаг, опустил спинку и пополз вглубь. – Важная птица, понимаешь…

Довольно быстро они мчали по городу, и вот уже вдалеке показался мост через Глушинку, а за ним – пригородная трасса.

И вдруг Федя резко дал по тормозам, так что Хве распластался по лобовому стеклу:

– Ясно, – констатировал он, – это у вас семейное. Водить не умеете.

Федя его проигнорировал, а просто показал вперед.

Со стороны моста к ним двигался, наверное, весь город. Они не мигая смотрели на Ниву и шли, не разбирая дороги – по клумбам, по лужам, по кустам даже. А впереди всех – прекрасная девушка с синими волосами, словно только что вышедшая из аниме-сериала. Никки.

Егор сглотнул.

“Красивая, стерва”, – пронеслось у него в голове, и он безотчетно представил себе, как ветер шевелит ее голубые пряди, а его, егоровы, пальцы касаются мягкой кожи ее идеального лица...

Но тут Федя врубил заднюю, Нива подскочила на очередной яме, и наваждение как рукой сняло.

Федя гнал назад, толпа Красноглушинцев бежала за ними, а в руках у Никки Егор разглядел какую-то рыжую коробочку, в которую она непрерывно говорила.

“Действия координируют”, – решил он.

– Федя, нам на ту сторону надо!..

– Не учи ученого, я тут каждую какашку знаю!

Федя доехал до светофора, со скрежетом переключил передачу и попытался свернуть на Зорге, но и там, со стороны дома пионеров на них надвигалась толпа.

– Ну всё, я сваливаю, – Хве выпрыгнул в открытое окно и в за несколько взмахов широких крыльев поднялся в небо и белой точкой исчез в облаках.

Федя выругался, закрутил руль, двинул обратно к мосту. Однако люди под управлением невидимых шапок совершенно не жалели себя, бросались под колеса, хватались за машину, вставали на пути.

Кое-как они смогли развернуться и поехать обратно к зиккурату, и вдруг оказались в самом центре толпы. И все красноглушинцы ломились к их машине, пытались открыть ее, вынуть их наружу. И Никки, там самая прекрасная Никки, пробралась к ним, сунула голову в открытое окно, из ее коралловых губ высунулись зеленые усики, похожие щупальца актинии, и потянулись к Егору.

– Твою ж мать!.. – Егор вжался в сидение, но из Нивы и без толпы безумных зомби во главе с инопланетной тварью не так-то просто выбраться.

“Хана”, – решил он.

Вдруг в небе что-то громко заревело. Никки на секунду отвлеклась и посмотрела наверх.

Егор и Федя кинулись прочь из машины.

А с неба к ним спускался борт сто восемьдесят пять икс ай двенадцать, за штурвалом которого сидел лейтенант Хве Объединенных космических войск.

Федя и Егор ухватились за сброшенные им тросы, и большая серебристая птица унесла их прочь.

Капитан с “Ганимедского цинка” упирался недолго — едва услышал, что шанс прервать блокаду и доставить, наконец, опостылевший груз на Землю, своими трясущимися от беспробудного пьянства руками нагрузил им полные бочки цинковой окиси.

Егор принял управление от филина и как заправский кукурузник облетел все города, о которых только мог вспомнить, и, если встречал там зиккурат, скидывал густое облако цинка, которое долго парило в воздухе и отражало, как пить дать отражало ультрафиолет. И в Европе, и в Азии, и в Африке, и даже в Америках Егор нашел эти проклятые муравейники и обсыпал их своего рода дустом.

А когда он закончил и приземлился возле родного Красноглушинска, все зиккураты, потеряв столь необходимое им излучение, оторвались от земли, поднялись в воздух и огромным роем улетели в неизвестном направлении.

– Фух, – сказал Егор, – кажется, получилось.

– Теперь к цыпочкам?.. – с надеждой спросил Хве.

– Ну, можно мне уже голову помыть?.. И побриться, раз уж на то пошло, – пробасил Федя.

Федя, Егор и Хве сидели на песчаном берегу Глушинки, скинув обувь, у кого была, и подставив лица теплым лучам солнца. В животах у них плескался мамин борщ с настоящей, самой настоящей говядиной. Удочки стояли на рогатинах, а красные поплавки едва трепыхались на тихой воде.

На филине были возмутительно-яркие птичьи плавки – красные в белый горошек.

Оставалось всего два дня отпуска, и их нужно было провести с максимальной отдачей.

6

В королевском ботаническом саду города Сиднея, неподалеку от знаменитого оперного театра, возвышалась башня песочного цвета. Башня, похожая не то на муравейник, не то на шумерский зиккурат. Миллионы австралийцев с улыбающимися загорелыми лицами сновали по башне и достраивали ее.

На траве под сенью пальмовых листьев сидела необычайной красоты девушка с фиолетовыми волосами.

Вид у нее был встревоженный. Она беспрерывно нажимала что-то на рыжей коробочке и говорила в нее на неизвестном языке, напоминающем больше стрекотание кузнечиков.

Но из коробочки ей никто не отвечал.

Фонтан тысячи цветов

Паровоз издал три коротких и истошный длинный гудок. Андрей вздрогнул и посмотрел в окно по направлению движения, наклонив все тело, точно пингвин, и прижав пухлую щеку к стеклу.

Поезд поворачивал вправо, первые два вагона уже заехали на высокий арочный мост. Из трубы паровоза валил пар, огромные колеса легко вращались под шатунами. Похоже, все было в порядке. Андрей отлип от стекла, с максимально возможной небрежностью поправил сюртук и перевел взгляд на окружающий пейзаж. Лазурная река рассекала тянущиеся до самого горизонта ржаво-зеленые холмы с редкими деревьями.

— Бервый раз в Султанате? — усмехнулся сосед по купе, поднимая голову от свитка. — Кхогда заезжаем на мост, баровоз всегда сигналит.

— Спасибо, — невпопад ответил Андрей. — А вы местный?

Сосед зашел на прошлой остановке — в небольшом городке Сааримат на границе изобильного приморского региона и сухих равнин Султаната. Высокий и крепкий мужчина носил бурый кафтан, в рукавах которого прятались широкие латунные браслеты, испещренные тонким и изысканным орнаментом. Андрей не видел их целиком, но подозревал, что они тяжелые и стоили огромных денег. На носу незнакомца сидели круглые очки на кожаном ремне, тоже явно недешевые и непростые. А из вещей у него имелась только плоская дорожная сумка, потертая и старая, с малозаметной серебряной вышивкой по бокам.

Едва обменявшись с Андреем стандартными для этих мест приветствиями, сосед выложил на стол стопку крахмальной бумаги и принялся быстро, но изящно и со знанием дела выводить на ней какие-то символы. Андрей не знал языка, но не мог не восхититься четкими и красивыми движениями тростникового пера. Кажется, местные называли это перо «калям».

И только на мосту, спустя полчаса пути, незнакомец заговорил. На русском, безошибочно определив национальность Андрея.

— Бравильно, я из этих мест, — кивнул сосед и свернул очередной свиток. — Думаю, бо акхценту легко обределить.

— Не стану врать, акцент у вас заметный, — улыбнулся Андрей. — Но удивительно, что здесь вообще кто-то говорит на русском.

— Я бывал в Санкт-Бетербурге, затем ездил бо Имберии. За несколько лет языкх можно освоить на должном уровне. Если бриложить все силы и толику магии. Только ваши согласные со мной до сих бор не согласны.

— Вы хорошо говорите, понятно, — Андрей едва не сказал “бонятно”. Акцент как простуда — его легко можно подхватить. — А я как раз в вашу столицу еду, в Джахарит. Давайте знакомиться, меня зовут Андрей Андреевич Рогожин.

— А меня — Хаким ибн Файзал аль-Джаири, можно бросто Хаким, — он протянул Андрею руку. — Вы отдыкхать или бо службе?

— По службе, к сожалению. Буду какое-то время при нашем консульстве. Но и достопримечательности очень хочу посмотреть, например Фонтан тысячи цветов.

— Обязательно босмотрите! Великхолепный, чистый кхак слеза девственницы, яркхий, кхак ангелы у брестола Аллаха! Возле этого фонтана я бросил рукхи моей невесты, восхитительной Лайлян, да благословит и набравит её Аллах!..

— Согласилась? — захлопал глазами Андрей, вспоминая об оставшейся в Петербурге Вареньке, дочери статского советника Грибовского.

— Невеста же такх и называется, ботому что согласилась, — рассмеялся Хаким, в его смехе тем не менее сквозила непонятная грусть. — Не согласилась бы — стала бы бросто... Ох, она брекрасна, моя Лайлян, точно соткхана из магии и ветра, лицо кхак фарфор, глаза цвета летней ночи, уста вкхуса щербета и горного меда…

Хаким мечтательно посмотрел в окно. Андрей проследил за его взглядом. В абсолютно чистом пыльно-голубом небе где-то у самого горизонта блестел на солнце серебристый цеппелин.

Андрея подмывало спросить про гарем, в Султанате, по его представлениям, у каждого второго мужчины имелось по десять, а то и по сто жен. Но он почему-то, чувствовал, что говорить об этом не стоило.

— Да что я расскхазываю, смотрите сами, — Хаким извлек из складок кафтана небольшую серебряную пластину, протянул Андрею. На дагеротипе затянутая в шелка девушка скромно поднесла руку к лицу. На тонких пальцах красовались изящные кольца.

— Чудесное качество, чудесная девушка! — восхитился Андрей. — Интересно, сколько была выдержка и чем закрепляли изображение?..

— Говорите кхак фотограф, — хмыкнул Хаким, забирая снимок. — У нас в Султанате лучшая фотографическая техника, самые лучшие кхамеры-обскуры, скхоро убедитесь. Бодробностей не скажу, сам я не фотограф, но за то, что техникха у нас брекрасна, кхак и наши женшчины, могу боручиться.

— У меня вот небольшая камера с собой, — Андрей кивнул в угол купе, где у деревянной полки стоял небольшой латунный ящик на металлической треноге. — «Азимут-Е», не самый новый, но приличный.

— Бростите великодушно, Андрей Андреевич, не могу бродолжить разговор, мне нужно начертать еще нескхолько свиткхов, а то скхоро моя станция, – и Хаким снова погрузился в каллиграфию.

За окном уже начинался какой-то городок, мимо проплывали разнообразные постройки — мечеть с высокими минаретами, низкие жилые дома, палатки торговцев. Как здесь все удивительно отличалось от Петербурга!.. И одновременно не отличалось — на базаре точно так же пытались выторговать побольше денег, девушки точно так же строили глазки мужчинам, дети точно так же бегали кругами, изображая планеры и дирижабли. Но здесь страшная жара, а в Петербурге еще каких-то две недели назад он катался на льду по Таврическому саду под ручку с Варенькой Грибовской. И Варенька, такая воздушная, в нежной голубой шубке, смотрела на скользящих рядом детишек, розовощеких и смешных, и вдруг сказала:

— Я мечтаю, что скоро и у нас с вами, Андрюша, будет множество таких милых и забавных малышей!..

“Множество?!” — ноги у Андрея сами собой подкосились, и он со всей своей пингвиньей ловкостью повалился на лед, чем вызвал бурный смех окружающих, а Варенька наклонилась к нему и с нежностью в глазах спросила:

— Бедный, вы не ушиблись?..

Всю ночь Андрей представлял это множество малышей, как они тянут к нему ручки и не выпускают из дому. А ведь он еще столького не сделал, столького не посмотрел! Даже Фонтан тысячи цветов, и до того не добрался!.. “Множество…”

Следующим утром Андрей пошел к своему дядюшке и попросил срочно направить его в Султанат, “ведь вы давно предлагали мне позицию там”.

Дверь в купе скользнула в сторону, на пороге показалась невысокая механическая девушка.

— Город Эль-Кибрат, остановка тридцать минут, — сказала она сначала на арабском, затем на русском, аккуратно артикулируя каждый звук, отчего на ее механических скулах неистово раскрутилась дюжина-другая разнокалиберных шестеренок.

Хаким свернул еще один свиток и спрятал в рукав, после чего поднялся, подхватил сумку, накинул на голову капюшон и направился к выходу.

— Всего доброго и хорошей вам боездки, — бросил он уже из коридора.

— И вам удачи!

— Сбасибо, бригодится, — усмехнулся Хаким, не оборачиваясь.

Андрей тоже решил выйти, размять ноги. Подхватил камеру-обскуру, сжав пухлыми пальцами треногу, и пошел вслед за Хакимом к выходу.

Автоматон-проводница довела их до тамбура, а затем элегантным жестом распахнула дверь. Как же Андрея завораживали эти автоматоны!.. Когда он только пересек границу и сел на местный поезд, долго ходил за механической проводницей с камерой, чтобы ее сфотографировать. Но потом она строго попросила его вернуться в купе и не мешать работать, и Андрей так и не получил нормального снимка.

Хаким выскочил и с невиданной прытью понесся по перрону в конец состава, а Андрей напротив вышел медленно и степенно, как пригревшийся на солнце пингвин, щурился на свету и раздумывал, куда лучше примостить камеру для того, чтобы сделать самоснимок. Самоснимки он традиционно делал во всех интересных местах, где ему доводилось побывать.

Прорвавшись через толпу торгашей, которые на ломаном французском предлагали ему разный бесполезный хлам – от хвоста саламандры до лукума из цветов дикой розы, он зашел за угол вокзала, раскрыл треногу и поставил камеру.

Вид был прекрасный — на горизонте горы, перед горами минареты, а прямо рядом с ним — новейшая механическая повозка, сверкающая в солнечных лучах покатыми металлическими боками. Идеальный фон!

Андрей вставил посеребренную пластинку в камеру, нажал кнопку для обработки пластины испарениями эфирных смол, затем выставил задержку в три секунды и экспозицию в четыре, после чего встал на фоне повозки и гор, придав лицу загадочное выражение.

Закрутились шестерни, тонко тренькнул сигнал открытия затвора.

— Уахид! Иснан!

Андрей услышал громкий арабский счет. “Один, два” – эти слова он знал. Низкий мужской голос выкрикивал числа с такой силой, что закладывало уши. К нему примешивались еще какие-то крики. Не то мужские, не то вообще нечеловеческие.

Андрей обернулся.

— Таласа! Арбаа!

“Три, четыре”. На улицу рядом с ним выскочило несколько человек — все в темном. Двигались они очень быстро, мельтешили, словно танцуя или диковинным образом сражаясь.

— Хамса! Ситта!

Время будто замедлилось. Воздух потемнел, стал плотным, точно гречишный мед. В оцепенении Андрей наблюдал, как над головой высокого мужчины, лицо которого скрывал капюшон, формируется огромная сияющая сфера.

Мужчина извлек из рукавов свитки – семь штук – и бросил перед собой. Свитки вспыхнули яркими молниями и будто бы напитали энергией сферу над головой.

— Саба!!! — особенно зычно прокричал колдун, а в том, что это был колдун, сомневаться уже не приходилось.

Переливающийся серебром и золотом, неистово яркий шар обрушился на замерших перед ним людей.

Вспышка!

Их тела распухли, а затем стремительно сжались, загорелись внутри и за долю секунды превратились в черный пепел.

Еще мгновение — и горячий ветер поднял пепел вверх и унес в небо, в сторону гор. Колдун обернулся и снял капюшон. Это был Хаким. Он коротко кивнул Андрею и в несколько прыжков скрылся из вида.

Андрей сполз по стене на песок. Руки и ноги тряслись. За минуту на его глазах погиб десяток человек, а то и больше. Не такого арабского колорита он ждал, направляясь сюда!..

Да и как же, черт возьми, тут жарко!

Он достал платок, вытер со лба обильно выступивший пот и вздохнул. И тут вспомнил сразу о нескольких вещах. Во-первых, нужно было проявить и закрепить снимок. Во-вторых, через пару минут поезд отправится в Джахарит. Возможно, без него. Ну а в-третьих, нужно было перекусить. У кого-то нервные переживания отбивали аппетит, но у Андрея все происходило ровным счетом наоборот.

***

Андрей стоял на перроне главного вокзала Джахарита, в одной руке сжимая треногу с камерой-обскурой, а в другой — необъятный чемодан с вещами.

На вокзале царил страшный бедлам, люди с тюками на головах, женщины в парандже, женщины без паранджи, попугаи, козы, механические слуги. Всюду носились запахи еды, слышались крики на арабском и на сотне других языков. Пар от паровозных котлов и дым из курительных трубок смешивались воедино. Голова у Андрея моментально пошла кругом и, как обычно, захотелось чего-нибудь съесть.

Вдруг из толпы где-то внизу отделилась тень, приблизилась к нему, и оказалось, что это крошечная механическая кошечка. Где-то внутри у нее булькал миниатюрный котел, и из непропорционально больших ушей выходили две струйки пара. Кошечка села на гранитный пол и, не сводя с Андрея стеклянных глаз, склонила голову набок.

Андрей решил непременно запечатлеть это чудо техники в серебре дагеротипа, осторожно поставил треногу, зарядил магний во вспышку, стараясь не делать резких движений установил в камеру пластину. И тут кошечка поднялась и неспеша направилась от него, едва помахивая бронзовым хвостом.

Андрей подхватил камеру и чемодан, зажал вспышку зубами и припустил за кошкой. Очень ему захотелось получить ее портрет.

Вскоре кошка опять села на гранитный пол вокзала и посмотрела на Андрея. И опять Андрей поставил камеру и прицелился, но механическое животное снова удалилось, на этот раз через высокую вокзальную дверь на шумные улицы Джахарита.

“Ну уж нет, не уйдешь!” — Андрей буквально побежал за ней, и даже вес чемодана и камеры не смог его затормозить.

Когда он наконец нагнал кошку, сидевшую на этот раз в песке привокзального переулка, и поставил треногу в третий раз, сзади его подхватили крепкие руки и быстро затолкали в крытую механическую повозку.

— Какого чёрта!.. — только и успел сказать он, как повозка сорвалась с места и увезла его неизвестно куда.

Напротив него сидели двое мужчин крепкого телосложения в черных кафтанах. На руках у одного из них, седого араба с усталым взглядом, пристроилась та самая механическая кошка, и мужчина гладил ей бронзовую спину, не сводя глаз с Андрея.

Говорить они не спешили, а у Андрея во рту так пересохло, что он мог только хлопать глазами и смотреть, как за окном пролетают бесконечные торговые палатки, верблюды, снедь, чай, пряности. А затем и вовсе начались современные улицы с красивыми фонарями и многоэтажными домами. Над мощеными дорогами по натянутым тросам скользили фуникулеры, называемые здесь джаджалами. Воздушные дороги связывали башни техномагов и высоченные здания делового центра с окраинами.

– С кем имею честь?.. – осторожно поинтересовался Андрей.

Седой мужчина резко ответил что-то на арабском, а механическая кошка открыла пасть и на чистом русском произнесла:

– Вопросы здесь задаем мы!

Андрей при всем его испуге поразился, насколько тонкой и сложной конструкцией обладает этот небольшой агрегат.

— Знаете ли вы Хакима ибн Файзал аль-Джаири? — перевела кошка следующую фразу. – Только не увиливать, рассказывайте все в подробностях.

— Он ко мне в купе подсел на одной остановке, а вышел на другой, — честно ответил Андрей. — Ну, перекинулись парой слов. Он сказал, что бывал в нашей Империи, в Петербурге…

— Хаким аль-Джаири — опасный преступник, — оборвал его собеседник, — он черный маг большой силы! Его следовало бы поймать и повесить на базарной площади. Но великий визирь аль-Зухал, да живет он вечно, намерен подарить ему прощение.

— Я-то тут при чем? Я же сказал — говорил с ним всего лишь раз, а потом стал случайным свидетелем…

— Что произошло в Эль-Кибрате, — прервал его араб, — мы и без вас прекрасно знаем.

Кошка поднялась с коленей, потянулась, как настоящая, и перевела дальше:

— Возможно вас удивит, но за последние несколько лет Хаким аль-Джаири не разговаривал ни с кем более чем двумя фразами. Ни с кем, кроме вас. Этот человек скрытен, подозрителен и по мироощущению – мизантроп. Непонятно, что побудило его раскрыть перед вами душу.

— Если по-честному, то душу он, конечно, не раскрывал…

— Неважно! Главное, что он вам доверяет. А с нами он на диалог не идет. О, пустынный скорпион, он перебил уже сотню наших людей, отправленных к нему на переговоры!..

— Какой кровожадный тип, — сглотнул Андрей, уже догадываясь, к чему клонит седой араб.

— Поймите, это дело государственной безопасности! От вас и требуется-то всего лишь передать ему перстень великого визиря аль-Зухала. В знак наших добрых намерений, в знак прощения и приглашения к сотрудничеству!..

— Ну… — протянул Андрей.

Тут повозка резко остановилась, дверь распахнулась, и за ней оказался никто иной, как Никита Евграфович Лыкомский, посол Его Императорского Величества ко двору султана.

Андрей попытался вытянутся по струнке, но арабы его остановили.

— Вот что, Андрюша, — сказал Лыкомский, — не сочти за труд, помоги этим господам.

— Ваше высокородие!..

Лыкомский приложил палец к губам:

— Не кричи. Помоги этим господам, от этого зависят наши добрые отношения с Султанатом.

— Слушаюсь!..

— Вот и молодец!.. — кивнул Лыкомский. — Вещи можешь у них оставить, они в посольство их передадут, — он захлопнул дверь, и повозка снова сорвалась с места.

Андрей поднял взгляд на арабов:

— Но где я найду его?.. Он же, наверное, прячется ото всех…

— Понятно где — в Аль-Бахра аль-Мауте. Мертвой заводи, если по-вашему. Там прячутся контрабандисты, черные маги и прочий сброд. Спросишь на рыбацкой пристани Хакима аль-Джаири — тебя сразу отведут к нему.

Араб протянул руку и положил Андрею в ладонь увесистый золотой перстень с арабской вязью и крупным изумрудом в середине.

— Чтобы вы его не потеряли и не потерялись сами, с вами пойдет наш сотрудник.

— Но Хаким же его убьет!..

Тут повозка окончательно остановилась, механическая кошка спрыгнула с коленей, подошла к двери, повернула голову и сказала:

— Идем.

Андрей подхватил вещи, потом вспомнил, что их можно оставить в повозке, и взял с собой только камеру.

***

Из столицы в Мертвую заводь тянулся бесконечный трос фуникулера. Андрей уселся в одинокий джаджал, поставил рядом камеру, посадил паровую кошку на соседнее сиденье, и махнул рукой старику в будке, чтобы тот отправил их в путь.

Сперва за окном тянулась каменистая земля, редкие пальмы и оливковые деревья, затем начался песок. Но потом из-за скал показалась голубая полоса соленого озера Гуруб. Подернутое дымкой небо незаметно переходило в водную гладь, точно невидимая лестница, по которой боги могли, не привлекая внимания, спуститься на землю.

Кошка сидела тихо, даже пар из ушей практически не шел. Вдали, над озером, кружились белые точки чаек, и крики доносились даже за несколько верст.

Сам рыбацкий поселок лежал перед Андреем как на ладони — всего каких-то пара десятков домов, совсем не таких богатых и ухоженных, как в Джахарите. Где там могли прятаться контрабандисты, черные маги и прочий сброд, Андрей понять не мог.

На воде качались небольшие суда, некоторые с гребным колесом, а некоторые и вовсе под ветхими парусами.

Наконец, джаджал дополз до платформы, старик — точная копия старика из столицы — открыл им дверь, кошка деловито выпрыгнула на настил и зашагала вперед, не оборачиваясь. Андрей припустил следом, едва не роняя штатив с камерой.

Кошка вела его по грязным улочкам. Вблизи поселок оказался не так уж и мал, они петляли довольно долго, пока, наконец, не вышли к озеру. Воздух был буквально пропитан запахом соли, а на берегу лежали целые белые барханы. Одинокая пристань довольно глубоко прорезала воду, а на самом ее краю поскрипывал крошечный рыболовецкий пароход. Туда и привела Андрея кошка.

Безразличный рыбак выглянул на стук.

— Мне нужен Хаким аль-Джаири, — сказал Андрей. Кошка перевела.

Рыбак, не говоря ни слова, закинул угля в топку и спустил Андрею трап. Через пятнадцать минут вода в котле закипела, пар задвигал колесо, и корабль отчалил.

Плыл он долго и нудно, сколько ни вглядывался Андрей вдаль, всюду тянулись серебристо-голубая вода и белые барханы соли — буквально не за что уцепиться взгляду. А потом и барханов стало не видно — только пересоленная вода, насколько хватало глаз.

В конце концов, пароходик куда-то причалил, и рыбак жестом предложил Андрею спуститься.

Андрей выглянул за борт.

Там оказался небольшой островок саженей двадцать в диаметре. На островке не было решительно ничего, только соленый песок. Андрей вопросительно посмотрел на рыбака.

Тот опять указал на остров:

— Хаким аль-Джаири!.. — сказал он.

Андрей пожал плечами, схватил кошку и камеру в охапку и полез по веревочной лестнице вниз.

Он проторчал на острове час. Два. Перебрал в голове все варианты. Решил, что рыбак над ним пошутил, и хотел уже плыть назад, но не понимал куда, во все стороны простиралась только вода, вода, бесконечная серебряно–голубая вода.

Солнце уже подкатилось к горизонту и, залив озеро земляничным соком заката, скрылось за гребнями барханов. Резко похолодало, у Андрея застучали зубы, а раскаты голодного грома в его животе отдавались, наверное, в самом Джахарите. Над водой поднялся густой непроглядный туман, и вдруг Андрей понял, что кошка, та самая механическая кошка, чудо арабской техники, перестала шевелиться.

Он подошел и потрогал ее. Пар из ушей больше не шел, внутри не булькало, а портативный котел остыл.

И именно в этот момент из тумана раздался знакомый голос:

— Бростите меня, Андрей, что заставил вас тут мариноваться, кхак селедкху!..

— З-з-здравствуйте, Хаким!..

— …нужно было дождаться, бока у кхошки-шбиона от тумана сработает брерыватель. Здравствуйте! Что бривело вас в Мертвую заводь?

— Меня попросили… Мне приказали передать вам перстень визиря с заверениями того, что вы прощены.

Хаким забрал перстень у Андрея усмехнулся:

— Значит, берстень… Самый настоящий… Вы же знаете, если у меня есть берстень визиря, мою волю надлежит исболнять неукхоснительно? Всё, кхроме свержения визиря и султана мне будет дозволено?

— Нет, я не знал.

— …интересно, чем я все-таки заслужил такое доверие…

В этот миг изумруд в перстне превратился в облако дыма. Дым уплотнился и собрался в сгусток, отдаленно напоминающий человеческое тело. Хаким уронил артефакт и отпрыгнул в сторону. Андрей тупо переводил взгляд с колдуна на облако и обратно.

— Джинн, забери его Аллах! Это джинн! — закричал Хаким, принимая боевую стойку.

Он стукнул браслетами друг о друга, и туман вокруг него окрасился багряным цветом.

— Уахид! Иснан! Таласа! Арбаа! Хамса! Ситта! — Хаким быстро и четко выкрикивал числа на арабском, попутно стараясь найти что-то у себя в рукаве.

Но джинн, в отличие от Андрея, не стоял как истукан, а невнятно хохоча принялся вращаться вокруг Хакима, поднимая ветер, закручивая в гигантскую воронку и туман, и соленую воду, и холодный ночной воздух.

— Саба! — закричал Хаким и бросил перед собой несколько только что извлеченных из рукава свитков.

Но джинн оказался быстрее, созданный им смерч выбил свиток из руки колдуна и отбросил самого колдуна, а заодно и Андрея, по колено в воду.

Джинн засвистел, запел и через мгновение на запястьях Хакима и Андрея возникли тяжелые чугунные кандалы.

***

Покинув Российскую Империю и въехав в горячий Султанат, Андрей ни за что бы не подумал, что будет здесь замерзать — в краю солнца и пара. Но вот уже третью неделю он каждый день коченел в подземном каменном мешке.

У них отобрали всё, чем можно сотворить волшебные свитки. Не оставили ни чернил, ни перьев, ни карандашей, даже острых камней в этом колодце невозможно было найти.

Сперва Андрей расчитывал: статский советник Лыкомский вот-вот вызволит его по дипломатическим каналам, но вскоре понял — посол не станет рисковать ради простого клерка. Потом Андрей надеялся на Вареньку, что она хватится его и начнет искать по всей Евразии. Но Варенька, скорее всего, на него крепко обижена за поспешный побег. И к концу второй недели Андрей впал в отчаянье и даже потерял аппетит, чего с ним не бывало никогда.

Несгибаемый Хаким продолжал зло смотреть на железную дверь и строить в уме планы побега, но и его начала пронимать ледяная сырость.

В череде одинаковых дней они уже начали терять счет времени. Но однажды железная дверь открылась. На пороге в сопровождении четырех охранников стояла девушка. Андрей видел ее раньше — на снимке, который Хаким показывал в поезде. Господи, как давно это было!..

— Ас-саляму алейкум, Хаким!

— Ва алейкуму-с-салям, Лайлян!

Какое-то время они смотрели друг на друга, не отводя глаз. Первой сдалась Лайлян. Она мотнула головой и быстро заговорила по-арабски. Хаким прервал ее и неожиданно перешел на русский:

— Хочу, чтобы мой товарищ тоже знал, бочему он сидит здесь со мной. Давай, расскхажи ему, Лайлян!

— Ты знаете, я билохо говорить русскхи!.. Не бозори меня.

— Хорошо, тогда я буду береводить для Андрея.

И Лайлян сказала, а Хаким перевел, что он, Хаким, совершенно напрасно метался по всему Султанату в поисках союзников для мести, ведь повода для мести не было. Лайлян по собственной воле вышла замуж за визиря, и Хакиму просто нужно было это принять, а не устраивать партизанскую войну на ровном месте.

Еще Лайлян поведала, что аль-Зухал на своей фабрике вот-вот достроит эскадру боевых дирижаблей, в каждый дирижабль посадит по разъяренному джинну, и с их помощью сметет с лица земли последнее сопротивление, не говоря уже о жалкой секте числовых магов. Визирь лично следит за производством, и уж точно никто не уйдет обиженным, ибо ничто не остановит возмездие Аллаха.

— А вам, Андрей, — Лайлян с трудом выговаривала каждое русское слово и опять перешла на арабский. Хаким перевел:

— А вам, Андрей, нужно бодбизать этот докхкумент, что вы никхогда и ни бри кхаких обстоятельствах не будете говорить, бисать или даже думать о числовой магии и обо всем, что здесь броизошло. Тогда вас немедленно вышлют на Родину.

И Лайлян бросила на пол камеры лист бумаги и карандаш, резко развернулась и вышла прочь. В воздухе еще долго стоял запах ее пряных духов и слышался шелест дорогих одежд.

Андрей поднял документ, где-то в груди зажегся едва заметный огонек надежды, но он встревоженно повернулся к Хакиму. Ему было неловко вот так взять и выйти из игры, и оставить его гнить здесь, в каменном колодце, до скончания веков.

К его удивлению, Хаким расцвел, словно только что любимый дядюшка оставил ему в наследство алмазную шахту. Он с трудом прятал ухмылку в бороду, а в глазах плясали не то черти, не то огненные ифриты.

— Брочитай внимательно этот докхумент, — сказал Хаким, — но не сейчас, дождись закхата.

Андрей захлопал ресницами. Все эти восточные иносказания, интриги и намеки явно были не для него. Он решительно не понимал, почему нужно ждать захода солнца — ведь в темноте он не сможет толком ничего прочитать!.. В довершении всего, ему зверски захотелось есть. Жирный гусь из ресторана “Медведь” буквально наяву явился перед его взором и поманил к себе хрустящим крылышком. А рядом с ним заплясали пышки, плюшки и печеные картошки.

Но Андрей был человеком волевым, если ему сказали ждать заката, он собирал себя в кулак и ждал, и никакие гуси не могли сбить его с пути.

Когда короткие южные сумерки, наконец, наступили, а за ними и вовсе настала непроглядная ночь, Хаким практически на ощупь пододвинулся к нему и забрал документ из рук.

— Ты тоже хочешь ознакомиться?.. — спросил Андрей и тут услышал звук, от которого всё его нутро сковал ледяной холод.

Хаким рвал бумагу.

— Что ты делаешь?! — не выдержал Андрей.

— Тихо! — безапелляционно остановил его Хаким, и он затих.

И спустя пару минут в полной темноте он услышал:

— Уахид! Иснан! Таласа!

Андрей машинально подался назад, подальше от колдуна. Он помнил, что произошло на станции, и не хотел попасть под раздачу.

— Саба!

Яркая короткая вспышка ослепила его. Кто-то схватил его за руку и повел, Андрей спотыкался и едва не падал, но глаза открыть не решался. Слышался шепот Хакима — он еще несколько раз считал до семи и что-то взрывал. Затем во тьме раздались крики охраны, звон оружия и звуки падения тел.

Наконец, все стихло. Андрей посмотрел вокруг.

Они стояли с Хакимом на голом холме, внизу где-то в полуверсте догорали развороченные остатки невысокого каменного здания. Андрей даже вообразить себе не мог раньше, что камень может гореть.

— Кхорошо болучилось, — довольно потер руки Хаким.

— Да, — кивнул Андрей. — Но что теперь?

Над ними светили незнакомые ему созвездия южного неба. Ветер доносил прохладу от журчащей неподалеку реки.

— О, у наз большие бланы! — широко улыбнулся Хаким.

***

За круглым, чуть выпуклым стеклом иллюминатора мерно двигались многослойные облака. В предзакатном розовом свете они казались диковинной сахарной ватой.

— Чудесный вид, прямо летим! — пробубнил Андрей, крепче сжимая камеру-обскуру с прикрученной к ней круглой вспышкой.

Ирония была в том, что гондола находилась не в воздухе, а ехала в кузове позовки, и более того — лежала там на боку, поэтому иллюминатор смотрел в зенит, в небо, где день распадался на все оттенки красного, медленно уступая место грядущей ночи.

Несколько суток они не покладая рук готовились к нападению в тайном убежище Хакима под озером Гуруб.

Хаким выводил на листах все новые и новые заклинания, и складывал свитки в корзину. А в свободное время ковырялся в перегоревшей кошке, которую оставил на соленом острове джинн, отключая шпионские устройства и возвращая ее к жизни.

Они, должно быть, тысячу раз проговорили план, так что даже Андрей его понял. Что их цель — огромный завод, собирающий и ремонтирующий дирижабли. И если визирь и правда днюет и ночует там, создавая армию, нельзя терять времени — нужно нанести удар, пока он не ждет.

Андрей, конечно, предлагал постоять снаружи, ведь он ничем не поможет Хакиму в битве на целой армией, но Хаким только отмахнулся.

— Ты мужчина, Андрей! Сильный и смелый. Верь в себя кхак я в тебя верю. Бери свою камеру и идем!

Так они оказались на дороге, ведущей к заводу, в куске гондолы от неисправного дирижабля. Погонщик всего за несколько серебряных монет пустил их внутрь и даже предложил одну из своих дочерей в жены как часть сделки.

Повозка некоторое время ехала по территории завода. В проем чуть приоткрытой двери Андрей видел разложенные аккуратными рядами части цеппелинов — латунные ребра и листы, опоры, тросы, рулоны материи.

Вскоре их путь закончился около большого ангара, рядом с ним уже лежали на песке другие куски гондол разного размера и формы. Все они выглядели не новыми и явно ожидали разборки или ремонта.

Хаким и Андрей осторожно выбрались наружу и спрятались за одной из полуразобранных гондол, механическая кошка теперь повсюду следовала за ними.

— Он там, — Хаким ткнул пальцем в возвышающийся рядом с ними купол. — Ты же бомнишь блан?

— Да, — Андрей кивнул.

Огромный ангар был собран из бронзовых арок, украшен мозаиками с изображениями летающих китов и, похоже, имел раскрывающуюся крышу. Массивные двери в обрамлении сложных орнаментов находились совсем рядом.

Хаким принялся считать. Андрей зажал уши.

В руках колдуна возник сияющий шар, он парил у самых ладоней, не касаясь их. Хаким быстро извлек из рукава свитки, стараясь не терять контроль над шаром. Свитки сгорели в воздухе, шар зажегся еще ярче. И тогда колдун бросил его в сторону дверей.

Вспышка, оглушительный взрыв — и на месте входа в ангар уже зияет дыра в три сажени шириной.

Не теряя зря времени Хаким рванул за угол огромного здания. Андрей и кошка побежали за ним. Завернув, они вломились в помещение через другие двери — поменьше и не настолько красиво оформленные.

Работа внутри ангара замерла. Многочисленные рабочие побросали инструменты и устремились на выход, чуть на затоптав Андрея с Хакимом.

Колдун застыл, пытаясь отыскать глазами визиря. По плану аль-Зухал и его охрана должны были искать Хакима и Андрея в только что проделанном ими проломе.

— Ас-саля́му ‘алейкум! — раздался вдруг голос откуда-то сверху.

Андрей поднял глаза и увидел стоящего на помосте коренастого человека с мощными руками и цепким взглядом, точно у хищной птицы. На голове аль-Зухал носил тюрбан с большим аметистом, а за спиной его висел бархатный плащ. В дорогой черный кафтан были вплетены золотые нити, на запястьях сидели золотые браслеты с драгоценными камнями и плотным витиеватым рисунком.

Аль-Зухал что-то затараторил на арабском то и дело показывая пальцем на Хакима, тот со злобой в голосе ответил ему. Механическая кошка прислушалась к их перебранке и мяукнула Андрею:

— Я не стану это переводить!..

Визирь поднял руки в воздух и запел. Тотчас же тени по углам сгустились, обрели форму и с разных сторон скользнули к нему.

Андрей попятился, прикрываясь камерой, считая возникших из ниоткуда существ. Семнадцать. Семнадцать джиннов. Ну что ж, удачи Хаким. Нужно действовать.

— Давай! — закричал Хаким, и Андрей зажег вспышку, заранее набитую магнием до передела.

Джинны тотчас же ринулись к нему, точно мотыльки на пламя свечи. А Хаким уже выкрикивал цифры на арабском и бросал свитки, создавая еще один огненный шар.

Мгновение — и маг швырнул им в визиря.

Шар развалился на тысячи светлячков, разбившись о магическую защиту.

Аль-Зухал улыбался, браслеты на его запястьях горели красным огнем. Вокруг мужчины явственно проступила столь же красная аура.

Джинны, осознав свою ошибку, разворачивались в полете, нацеливаясь на Хакима. Ведь именно от него исходила сейчас реальная угроза для их хозяина.

Тогда Хаким начал считать вновь. И достал из рукава еще несколько свитков, причем один из них казался значительно больше остальных.

Вокруг мага ткалось из тонких лучиков света что-то огромное и прекрасное. Андрей уже почти привык видеть в руках Хакима энергетические шары, но это было что-то совсем иное — изящное, живое, будто переплетения стволов сикоморы. Оно пульсировало, словно сердце и росло, росло, росло…

Аль-Зухал округлил глаза и попятился. Похоже, он понял, с чем имеет дело. Джинны, рыча и неистово крутясь, неслись к Хакиму, их разделяла уже буквально сажень, когда созданная магом структура взорвалась.

Взрыв был пугающим и прекрасным — столп огня всех цветов радуги фонтаном ударил в потолок ангара и, пробив его, устремился в темнеющее небо. От столпа, точно круги на воде, быстро расширялись семь разноцветных колец.

Одно за другим они ударяли в джиннов, отбрасывая их все дальше от мага. Кольца били и в визиря, сминая его красную ауру, разрывая магический щит на части. В итоге последнее кольцо ударило аль-Зухалу в грудь.

Старик упал на колени, хватая ртом воздух, схватился руками за сердце. Хаким легко вскочил на помост и почти ласково взял визиря за массивную голову. Тюрбан свалился с нее.

На лысом черепе в квадратном отверстии вертелись в разные стороны шестеренки, глаза аль-Зухала метались вправо-влево, наливаясь кровью.

— До встречи в аду! – прорычал Хаким и длинным тягучим движением свернул визирю шею.

Шестерни замерли. Тело аль-Зухала упало лицом вниз на помост.

Летевшие на помощь своему хозяину джинны тоже остановились, отрешенно уставившись перед собой.

Хаким грузно осел на пол.

Разноцветные струи огня все били и били из земли в небо, пока Андрей забирался к магу на помост. В конце концов, ему это удалось, и он приобнял Хакима за плечи:

— Ты как, Хаким?

— Брекхрасно… — заплетающимся языком произнес Хаким и кивнул на радужный светящийся столп. — Нравится новый Фонтан тысячи цветов?

— Он великолепен, — искренне сказал Андрей, а фонтан тем временем начал гаснуть, бледнея и уменьшаясь в размерах. — Жаль, что этот фонтан — весь твой магический дар…

— Жаль, но не отдав мой дар, мы бы не бобедили, — вяло улыбнулся Хаким.

Ворота ангара распахнулись, и в них вошла прекрасная Лайлян. На ней был расшитый золотом лазоревый кафтан. Она прошла к телу бывшего мужа, без сожаления посмотрела в его полумеханическое лицо, сняла с него золотые браслеты и надела их на себя.

Джинны включились обратно и все одновременно поклонились новой госпоже.

— Интересно, — пробормотал Андрей, — а если бы браслеты взял я?..

Лайлян услышала его и ответила по-арабски. Кошка перевела:

— Ты бы превратился в кучку золы. Джинны мои по праву!

Андрей сглотнул.

— Не бойся, — сказала Лайлян, — я не стану вас трогать. Вы помогли мне, и я вас непременно вознагражу.

— Но Лайлян, любимая!.. — приподнялся с пола Хаким.

— Твоя любимая Лайлян давно умерла. Твоя наивная Лайлян считала, что можно сбежать с простым колдуном, забраться на дно озера и заниматься там любовью до скончания веков. Но всегда найдется кровожадный маньяк с армией джиннов, который заберет себе всё, что только пожелает. Он забрал твою Лайлян и убил ее, он хотел забрать и этот мир и точно так же уничтожить его. Единственный способ не стать его жертвой — владеть армией джиннов самой.

— Но мы еще можем быть вместе!..

— Нет, Хаким аль-Джаири. Не можем. Для нас уже всё слишком поздно.

Она приблизилась к Хакиму, поцеловала его в лоб и направилась в выходу. По щекам и бороде колдуна текли соленые слезы, Андрей так и вовсе ревел белугой, а на лице Лайлян не дрогнул и мускул.

Когда они ехали в Джахарит на подаренной Лайлян серебристой механической повозке и каждый держал на коленях по шкатулке с драгоценностями, Андрей спросил:

— Как ты думаешь, магия чисел когда-нибудь вернется к тебе?

Хаким дернул плечом:

— Все находится в ладонях Аллаха. Но даже Он не может вернуть бролитое молокхо обратно в разбитую чашкху. Может быть, я найду новый буть и новую цель. Но не думаю, что в моей жизни осталось место магии.

— Но чем тогда ты будешь заниматься?

Хаким выглянул в окно на зависший в темном небе диск Луны.

— Аллах создал мир брекрасным и разнообразным, а я не видел и десятой его доли. Хочу бостроить стремительный летучий кхорабль на паровой тяге. Назову его… Лайлян. И отбравлюсь на нем вот туда, — он указал за окно, — на Луну.

***

Андрей возился с камерой-обскурой напротив величественного Фонтана тысячи цветов.

Разноцветные струи били в небо, переливаясь и разбиваясь в вышине на отдельные искры. В вечерних сумерках игра света в воде смотрелась особенно эффектно. Да и вода ли это была вовсе? Может быть, это звездный огонь с небес? Хотелось запечатлеть его так, чтобы вспоминать потом еще долгие годы. Что может быть лучше для этой цели, чем самоснимок?

Наконец все было готово, и Андрей поспешил занять свое место перед камерой. Варя прижалась головой к его плечу, на ее руках примостилась механическая кошка. Андрей улыбнулся и, задумавшись на миг, подхватил на руки детей — похожего на пингвиненка мальчика и изящную, точно балерина, девочку.

— Раз, два, три!

Вспышка!

Северное сияние

1

Под туркой загорелся синий огонь и запахло кофе. Стараясь, чтобы рука сильно не дрожала, Димон аккуратно добавил воду. Разогретый металл зашипел, и кухня наполнилась густым кофейным ароматом. Пена шапкой поднялась над туркой, и Димон резко перелил кофе в чашку. В чашке что-то щелкнуло.

“Твою мать, трещина!”, – подумал Димон. Казалось, что чашка цела, но сквозь почти невидимый дугообразный шрам сочились бурые капли, как кровь из свежего пореза.

Капли быстро собрались на столе в лужицу. “Битая посуда – плохая примета”, – заметил Димон.

Часы на смартфоне показывали без четверти семь. До звонка будильника оставалось время, можно подремать, нежась в пока ещё не прогретой июньским солнцем квартире…

Но какого черта Макс прислал в пять утра?! Голосовое?! Димон не мог вспомнить, когда Макс в последний раз присылал голосовое. Может быть, никогда. Макс известный раздолбай и ленивец, наверняка в пять еще не ложился. Кутил, мерзавец, всю ночь. Без него. Криво ухмыльнувшись, Димон запустил голосовуху.

“Короче, такой расклад, мы с тобой, по ходу, – Макс хрипел, словно тащил два мешка картошки, – не доживем сегодня до захода солнца!.. И передай...”

Тут звук резко оборвался, и Димон окончательно проснулся.

– Дебильные шуточки, лядь – мотнул он головой и набрал Максу в телегу, хотя и сам понимал, что это бесполезно. Макс никогда не просыпался раньше восьми утра, да и в восемь-то нечасто. “Кто близко к работе живет, тот последний встает” – такое было у него жизненное кредо.

Димон прокрутил запись еще пару раз. “Не доживем до захода солнца”. “Сегодня”. “Не доживем, лядь, до захода драного солнца”. “Сегодня, лядь”.

Он выругался, скинул трусы и залез в душ. Едва он намылился и попробовал рукой струю воды, накатило осознание: горячую воду дадут только двадцать пятого. А бойлер-то он не включил.

Димон выругался опять, потянулся к тумблеру, держась рукой за смеситель, а то мыльные ноги сильно скользили по ванной. Коснулся бойлера.

Шарах!

Мышцы в плече непроизвольно сократились и разорвали контакт.

“Повезло!” – подумал Димон чуть позже, когда поднимался с кафельного пола.

“Нет, лядь, хватит с меня”, – решил он и вытерся прямо так, без душа.

Димон вернулся на кухню за остатками кофе. Плечо все еще подергивало от полученного разряда.

На холодильнике полярный лис с магнитика “Привет из Бурильска!” смотрел на него с нескрываемой издевкой.

Димон взял чашку в другую руку, собрал остатки воли и кое-как сумел донести чашку до рта.

“Тьфу”. Кофе остыл и потерял последний вкус.

Димон вылил его в раковину и бросил чашку в помойку. Посмотрел ей вслед в последний раз, вздохнул – отношения с этой чашкой были самыми долгими в его жизни. И пошел одеваться.

Минут десять он стоял у открытого шкафа и никак не мог понять – что же здесь произошло?.. Как будто в шкаф запустили шального буль-терьера, и тот от нечего делать порвал Димону всю одежду.

“Может, Алиска?..” – подумал Димон, но у Алиски не было ключей. И потом, она бы скорее разорвала ему морду, к шмоткам она относилась более трепетно. “Кто же тогда?..”

Порывшись, он нашел на полу шкафа единственные целые джинсы, которые, вроде бы, протерлись между ног еще весной.

“Что за дебильное утро”, – подумал он.

На улице начинался омерзительно хороший июньский день. Прекрасный, чтобы сидеть где-нибудь в парке со смазливой блондинкой (в принципе, Димон бы согласился и на страшную брюнетку), потягивать пиво, греть лицо на солнце и рассчитывать на большее. Но абсолютно не подходящий для чертовой работы.

Димон окинул последним взглядом нормальную жизнь и полез во чрево подземного червя. Внизу его проездной не сработал, но на фоне всех остальных утренних приколов Димон даже не удивился. Он пристроился сзади к какому-то работяге и уже через минуту вдавливал себя в вагон.

В вагоне шатало и мотало, и гадостный кофе уже несколько раз попросился наружу. Димон болтался на поручне, как переспелая груша и несколько раз врезался в соседних пассажиров. Пассажиры, впрочем, не обращали на него никакого внимания. Они все смотрели куда-то в неизвестность, у всех у них были бледные неживые лица. Словно целый поезд мертвецов.

“Что, лядь, происходит?..” – подумал, было, Димон, но потом решил, что целый поезд мертвецов для утра понедельника совершенно нормальное явление. Ничем не отличавшееся от любого другого рабочего утра.

2

Димон подошел к проходной, вытянул из сумки пропуск и думал только об одном – как бы дойти поскорее до своего кубика, закрыться мониторами и как-нибудь отсидеться до обеда. А потом поймать этого юмориста Макса и оторвать ему голову. Придумал, тоже, шуточку – “до захода солнца не доживем”.

Но все его надежды на покой растворились, как лед в бокале мохито на солнцепеке. У турникетов торчала знакомая фигура.

– Дима! – новый менеджер проекта Емельянов ухватил его за локоть, – ты-то мне и нужен. Пойдем поговорим.

“Лядь!” – подумал Димон, но послушно поплелся за Емельяновым, как барашек на бойню.

Емельянов с его безграничной корпоративной позитивностью заливался соловьем о том, какое важное и нужное дело они все делают, как он лично и руководство ценят Димонов вклад, и все такое прочее.

“Уволить, что ли, хочет?” – предположил Димон. Но оказалось, что Емельянову позарез нужно отправить хоть кого-нибудь в Бурильск.

– Нам совершенно не интересно выяснять, кто именно запорол там внедрение…

“Это мы с Максом”.

– ...но нужно поехать и запустить систему. Причем запустить её позарез нужно до конца квартала. Точнее, до двадцать пятого, а то мы все без премий останемся. Поможешь?.. Я тебе суточные хорошие выпишу. В тройном размере…

– Саша, – Димон откашлялся, – Саша, ты же знаешь, я всецело за внедрение, да и премия не помешает. Но вот прямо сейчас никак не могу. У меня мама в больницу ложится с четверга.

– Да?.. Как жаль… А, если не секрет, что с ней случилось?..

“Не верит”, – понял Димон, – “давай, ври правдоподобнее!”.

– Плановая операция. Полипы в кишечнике, надо йогурты ей приносить и все такое.

– Ну тогда конечно, конечно, – закивал Емельянов, – здоровья маме!

И Емельянов вернулся на проходную искать новую жертву. А Димон, изо всех сил стараясь не улыбаться от того, какой он ловкий и хитрый, быстро зашагал к лифту.

Димон проскользнул через офис незамеченным, забился в свой кубик, выложил на стол телефон – вдруг Макс позвонит? – и только тут заметил: в офисе висела непривычная, какая-то вязкая тишина. Ни тебе постоянной трепотни, ни выяснения чей код правильнее на повышенных тонах, даже кулеры у компьютеров, казалось, попритихли.

Только издалека, со стороны эйчаров, доносились какие-то всхлипывания. Всхлипывания становились все громче и громче, Димон уже озирался и искал пути отхода, и даже думал, не спрятаться ли на всякий случай под стол.

И вот, перед Димоновым столом появилась она. Первопричина всхлипываний. Офисная пассия Макса, Лиза Шувалова. Их роман вспыхивал обычно под новый год, на корпоративе, потом разбивался об Максово раздолбайство, оживал к двадцать третьему февраля и разгорался к международному женскому дню, но потом Макса обычно посещала ностальгия по весеннему портвейну на крышах, и роман вместе с апрельскими ручьями стекал в сточную канаву. Несколько раз они уезжали вместе в отпуск на моря, но ничем хорошим это тоже не кончалось – Макс устраивал из гостиничных номеров свинарник и не ходил с ней ни на какие экскурсии, а Лиза таскала его на пляж и заставляла фотографировать ее на камнях в романтических позах. Говорят, Лиза однажды даже наглоталась из-за Макса таблеток, но Димон подробностей не знал, только офисные слухи.

Лицо у Лизы было бледное, с красными пятнами и разводами от макияжа.

– Дима, как он умер?.. – голос у нее звенел, как истеричный трамвай.

– Кто?!

– Максим! Как он умер?!

– В смысле?!

– Максим умер сегодня утром! Ты что, не знаешь?! – откуда-то изнутри Лизы опять полезли те самые всхлипывания.

Димон посмотрел на Лизу. Потом на телефон. Потом опять на Лизу.

“Короче, такой расклад, мы с тобой, по ходу…”

– Да ты гонишь!..

– Он позвонил мне ночью, нес какую-то ахинею. Бред полный. Какие-то шаманы, какие-то кладбища, какие-то олени… Я, конечно, назвала его пьяным идиотом и бросила трубку. А утром перезваниваю – а он в морге лежит!

“...не доживем сегодня…”

– Знаешь что, Елизавета, – Димон приподнялся со стула, – я о тебе был гораздо лучшего мнения!

Лиза перестала всхлипывать и посмотрела на него как на классового врага:

– Ты о чем?

“...до захода…”

– Да о том! Ладно Макс с его дебильными приколами. Но ты-то, лядь, ты-то!..

Нижняя губа у Лизы задрожала, она прошипела:

– Какой же ты мудак...

И убежала, едва сдерживая рыдания. Стук каблуков звучал как выстрелы.

“...не доживем...”

Дима посмотрел ей вслед. Потом сел. Выглянул еще раз из-за мониторов. Сел опять.

“Так, лядь, – подумал он, – что-то шуточка затянулась. И Лизка – никогда не подумал бы, что она такая хорошая актриса. То есть, она, конечно, манипулятивная тварь, но чтоб вот так – истерику по заказу – это чересчур… И макияж! Главное - макияж! Лизка б никогда не согласилась…”

“Мы с тобой, по ходу…”

“Да нет, не может быть!..”

Он взял телефон и позвонил Максу. Робот ответил ему:

– Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

“Ничего не доказывает, – сказал себе Димон, – Макс свои пранки доводит до конца. Сейчас стоят где-нибудь за углом с Лизкой и ржут надо мной”.

“...до захода солнца”.

“Ладно, лядь, ты меня подставляешь – и я тебя подставлю!” – решил Димон и набрал Марине Андреевне, Максовой суровой маман. Учительнице географии высшей категории. “Ух, она тебе вломит!”

– Дима, хорошо что ты позвонил, – голос Марины Андреевны звучал строго и спокойно. Как всегда. Как обычно. Потому что ничего не случилось. Потому что это просто тупой пранк, – отпевание завтра утром в Архангельской церкви. Ты сможешь прийти?

И у Димона внутри что-то тихо хлопнуло, и он сдулся, как воздушный шар.

– Отпевание?.. – пробормотал он.

– Да, в десять утра. Ты придешь? Я понимаю, работа, но он, всё-таки…

Марина Андреевна говорила что-то ещё, но Димон уже не слушал. Он осел на кресло и пытался набрать в легкие воздуха, но воздух не набирался. Как рыба на берегу, он хлопал ртом. Только кровь в голове гудела, как снежная лавина.

На каком-то автопилоте Димон поднялся с места, прошел в лоджию, провел пропуском по считывателю, вышел на лестницу, потом на балкон.

Сколько он там простоял, Димон не знал, но мимо него ходили коллеги, курили где-то там, справа, в месте для курения. Возвращались обратно. Но никто не трогал его – весь офис уже знал.

Он пришел в себя от того, что солнце нагрело ему лицо.

“Это ж мне сколько осталось до заката, часов десять?!” – подумал он, посмотрел на неминуемо ползущее вверх светило и мысленно пригрозил ему кулаком. “Если это какое-то проклятье – а все к тому, что это оно и есть, – я даже разобраться не успею”.

Он перебрал в голове варианты, что бы он непременно хотел сделать перед смертью – напиться в слюни, утрахаться до потери сознания, написать роман (“Какой, лядь, роман?!”).

“Где бы взять побольше времени…” – думал он, и в памяти, почему-то, всплыла прошлогодняя командировка в Бурильск. Они с Максом приняли хорошенько во Внуково, прилетели в Бурильск все еще пьяные, там добавили, а когда заселились в гостиницу, чертово солнце подняло их в три ночи. И как они с Максом не пытались задернуть шторы, свет все равно пробивался в номер.

“Полярный день, лядь! – понял Димон, – в драном Бурильске солнце зайдет только в июле!”

И он побежал к Емельянову.

На диване в его кабинете ревела Лиза, Емельянов стоял рядом и пытался как-нибудь подать ей стакан воды.

– Я передумал, – сказал Димон, – я поеду в Бурильск прямо сегодня.

– А как же твоя больная мама? – Емельянов поднял голову.

– Как-нибудь справится.

– …и похороны Максима… – на этих словах Лиза завыла громче.

– Так я из-за него и еду! – даже не соврал Димон. Неизвестно как, но Макс точно причастен ко всему этому.

– Да?.. – Емельянов поднял бровь.

– Надо закончить его любимый проект, он буквально бредил Бурильским внедрением!..

Лиза остановила на секунду рыдания и уставилась на Димона: “Что ты несешь?!”

Емельянов ему тоже, очевидно, не поверил, но других добровольцев на эту командировку у него все равно не было:

– Хорошо, можешь ехать, я распоряжусь.

3

Димон не мог усидеть в метро. Он считал в уме, во сколько ему нужно вылететь из Внуково, чтобы пролететь все часовые пояса и при этом нигде не оказаться после заката. Математика выходила сложная, он периодически сбивался, начинал все сначала. Когда он сбился в пятый раз, он встал, подошел к двери. Проверил в карманах телефон, паспорт, конверт с деньгами. Бухгалтеры, на удивление, вообще не сопротивлялись – видно, Емельянов хорошо всем смазал лыжи. Отсчитали внушительную котлету – на билет, на гостиницу недели на три, суточные, на такси из аэропорта, на такси обратно в аэропорт. “Главное, чеки не забудь привезти”, – сказали они.

Периодически Димон думал, что надо бы, всё-таки, попрощаться с Максом. Но, с другой стороны, ему-то теперь точно все равно, а у Димона часики тикают с бешеной скоростью и вот-вот начнут бить.

Димон опять сел, опять начал считать все эти часовые пояса, заходы солнца, зенит и надир, и угол над горизонтом. Ничего у него, конечно же, не получалось, но как только он оставлял арифметические потуги, в голову лез голос Макса:

“Короче, такой расклад…”

Наконец, поезд дополз до аэропорта. Димон пулей вылетел из вагона, рванул вперед, обгоняя других пассажиров, перепрыгивая через чемоданы и мелких собачонок. Он бежал по эскалаторам, траволаторам и просто бежал. А через окна время от времени ему подмигивало солнце: “Скоро встретимся, Димон!”

Весь мокрый, дышащий со страшным свистом, он буквально рухнул на стойку билетной кассы. В ушах его пульс отбивал бешеный ритм, как шаман в экстазе.

– До Бурильска… срочно… ближайший… рейс…

– Молодой человек, у вас всё в порядке?

– Нет, не в порядке!.. Срочно надо!.. В Бурильск!..

– Не кричите, я поняла.

Кассирша застучала пальцами по клавиатуре:

– Есть в пятнадцать десять с пересадкой в Ханты-Мансийске.

– И во сколько он, – Димон ухватил воздух ртом, – в Ханты-Мансийске?

– В восемнадцать двадцать, вылет в Бурильск в одиннадцать вечера.

Димон на секунду задумался – находится ли Ханты-Мансийск за полярным кругом? Решил, что нет. То есть в одиннадцать солнце там наверняка уже сядет.

“До захода солнца, такой расклад…”

Все аэропортовые часы уставились на Димона и затикали как бешеные, утягивая из него последние минуты жизни.

– Молодой человек! Вам плохо?

Димон глубоко вдохнул.

– А можете еще раз посмотреть? – спросил он как можно спокойнее, – это вопрос жизни и смерти. Буквально.

И кассирша поверила ему, потому что её пальцы застучали даже быстрее, чем все эти полчища аэропортовых часов.

– Есть прямой, вылет через сорок минут. Одно место, около туалета.

– Да хоть на самом толчке! Скорее только!

Кассирша кивнула, билетный принтер затарахтел.

“Медленно, медленно!.. Почему же так медленно!..”

– Вот ваш билет, десятый выход, счастливого пути!

В каком-то тумане Димон добежал до десятого выхода, сунул в руки стюардессе билет, прошел в салон, плюхнулся в, конечно же, самое неудобное место, через которое все, буквально все будут лезть в туалет. А потом шасси убрали. А потом самолет поехал на взлетную полосу. И Димон готов был уже молиться каким угодно богам – самолет взлетел, набрал высоту и пошел по курсу в Бурильск.

Димон обмяк в кресле и впервые за день расслабился.

Однако через пару часов лёта в один из иллюминаторов через пару рядов от себя Димон увидел бесконечное поле ватных облаков, а над ним белый яркий шар. И этот шар, вроде бы, спускался к облачному полю все ближе и ближе.

Димон подозвал стюардессу:

– Что это?

– Где?

Димон показал на белый шар.

– Это всего лишь солнце, не волнуйтесь.

– Но оно… Садится!

– С ним такое частенько бывает, не переживайте. Хотите, я вам ромашкового чая заварю для успокоения нервов?

– Я бы лучше водочки бахнул, – честно признался Димон.

– У нас не положено, – сказала стюардесса, посмотрела на Димона и что-то в его жалком виде тронуло ее сердце, она наклонилась к его уху и шепнула – я посмотрю, что можно сделать.

Она похлопала его по плечу и прошла в первый класс. Вскоре она вернулась со стаканчиком прозрачной жидкости:

– Вот ваша минералка, приятного аппетита, – и подмигнула.

– Спасибо, – Димон залпом выпил жидкость, это была текила. Тепло моментально разлилось по груди, и он почувствовал, что немного, не сильно, расслабился.

Весь оставшийся путь Димон следил, как солнце медленно ползет к горизонту, но никак не доползает. Ему хотелось выпить еще для успокоения нервов, но он понимал – больше ему ничего не светит. Кроме солнца.

4

Бурильский аэропорт чем-то напоминал гигантскую душевую кабину при бассейне. Его пол, стены и колонны были покрыты бело-серым кафелем, и Димона в его летней рубашечке пробирал холодок. Не хватало только голых мужиков, резиновых тапок и запаха хлорки.

Димон бодро прошагал мимо багажной ленты, мимо ларьков с газетами и кофе. На секунду задержался возле аэропортовой разливайки, но решил, что отметит приземление и легендарный побег от заката позже, когда заселится в гостиницу и купит себе уже толстовку потеплее, а может даже и пуховик.

Он вышел на улицу. Насколько хватало глаз тянулись серо-голубые бурильские холмы с редкими, похожими на небритость, кустами, из последних сил цепляющимися за вечную мерзлоту. В низинах все еще лежал грязный снег, а на прозрачном пепельно-голубом небе висело оно. Блестящее белое солнце. И оно никуда не собиралось заходить.

Только в этот момент Димон выдохнул со свистом:

– Лядь!

И почувствовал, словно у него из задницы вынули огромную ржавую арматурину. Его руки и ноги потяжелели разом килограмм на двести. Он себе буквально зубами вырвал еще целый месяц жизни. А может и больше, если разберется с Максовым проклятьем. “Черт, Макс, во что же мы…”

– Такси надо?.. – пробасил безразличный голос где-то за спиной.

Димон с трудом повернул чугунную голову. Там стоял дядька неопределенного возраста с пивным животом, в турецком свитере с нелепым узором. Димон повернулся обратно и глянул на серо-голубые холмы. Потом на свои покрытые мурашками руки. И согласился.

У дядьки была старая трехдверная Нива с какими-то половиками на сиденьях.

– Мне чек нужен будет… – недоверчиво пробормотал Димон и подумал: “А ты оптимист, планируешь писать авансовые отчеты по командировке… Солнце-то и тут когда-нибудь зайдет”.

– Не боись, – сказал дядька, – нарисую я тебе чек. Тебе куда?

– В гостиницу.

– В которую?

– Как будто их тут много!..

Дядька пожал плечами:

– Есть “Север”, есть “Центральная”, есть еще пара-тройка при комбинате.

– В Центральную, – сказал Димон.

Нива почти неслышно зашуршала по дороге. Димон смотрел, как проползают голые, покрытые редкими мхами камни, и эти жалкие березки не выше метра высотой, почти без листьев, и редкие пучки желтоватой травы. Краем глаза он заметил, что дядька потянулся к магнитоле, и внутри у Димона все сжалось: “Сейчас какой-нибудь хоп-мусорок запоет, или еще что похуже”. Но музыка, на удивление, оказалась довольно приличная – сначала застучал бубен и запели странно-низкие голоса, потом к ним присоединился приятный синтезатор и вступил “нормальный” вокал. Пели на непонятном языке.

– Это тувинцы, – пояснил дядька, – горловое пение. Хуун-Хуур-Ту. Мне нравится.

Димон кивнул.

Они ехали дальше. Тягучие холмы стали перемежаться редкими домами, а потом и вовсе превратились в тягучие грязно-белые хрущевки. Музыкой Димон проникся и даже застучал ритм по торпеде, но вскоре Нива остановилась, дядька достал из-под солнцезащитного козырька бланки и спросил:

– Тебе на какую сумму написать?

– Ну, на сколько наездили.

Дядька пожал плечами:

– Как знаешь, как знаешь…

Двухэтажное здание гостиницы Центральной выбивалось из однообразного пейзажа Бурильска как золотой зуб. Только зуб был не золотой, а обшитый разноцветным запредельно ярким сайдингом. Взрыв на фабрике Лего, а не гостиница.

Внутри, впрочем, это была стандартная постсоветская гостиница с узкими коридорами, линолеумом “под паркет”, подвесным потолком в бело-серый квадрат и скучающим администратором, который смотрел без звука детективный сериал на плазменной панели.

Не отрывая взгляд от телевизора, администратор взял Димоновы бумаги и паспорт.

– Как долго планируете остаться? – спросил он совершенно безразличным голосом.

– А когда кончается полярный день?

Администратор поднял глаза на Димона. Тот сглотнул:

– Ну, до конца квартала.

– Записываю, – администратор потерял к нему всякий интерес, – до тридцатого.

Наконец, он вернул документы и не глядя протянул ключ:

– Ваш номер двести пять. Добро пожаловать в Бурильск.

С Максом они жили почти в таком же номере, только тот был чуть больше и, понятное дело, двухместный. Но такой же коврик у кровати, такие же бежевые стены, такая же болотная штора, закрывающая только часть окна, и такая же убогая душевая кабина с желтыми подтеками.

Димон сбегал в магазин, купил худи и легкую куртку, а то лето за полярным кругом оказалось не таким уж летним, а еще бутылку водки и бутылку шампанского. Пришла пора выпить за упокой Максовой души, а заодно отметить его, Димоново, временное спасение от закатного рока.

Не то, чтобы Димон очень любил шампанское. Да и водку. Он больше по пиву был. Но пиво – как-то недостаточно торжественно. Да и последнее время в голове Димона крутилась мысль про коктейль “Северное сияние” – дед ему когда-то о таком рассказывал. И в связи со всем этим Бурильском, со всеми шаманами, о которых болтал пьяный Макс перед смертью, Димон решил – “Северное сияние” подходящий к случаю напиток.

Димон помыл единственный в номере стакан, смешал в нем на глаз грамм пятьдесят водки и сотку шампанского, открыл на телефоне Максову фотку, поставил телефон на тумбочку и поднял стакан вверх.

Вдруг кто-то громко заиграл на варгане, будто бы прямо у Димона над ухом. Димон даже обернулся, но в номере, конечно же, никого не оказалось. Тогда он открыл дверь и выглянул в коридор. В торце на ковровой дорожке скрестив ноги сидел ненец в потрепанной национальной одежде и выводил какую-то одному ему понятную композицию.

– Здрасте… – сказал Димон, но мужик не обратил на него внимания.

Тогда Димон закрыл дверь на ключ и оставил ключ в замке.

После пары-тройки коктейлей, Димон почувствовал, что комната шатается. “Это все вечная мерзлота, – подумал он, – начинает летом подтаивать, вот дома и плывут из стороны в сторону”.

Чтобы не упасть, когда гостиница в очередной раз поплывет, Димон лег на кровать. Потолок и люстра то приближались, то отдалялись. Димона начало от такой нестабильности мутить, он закрыл глаза и вскоре провалился в сон.

Во сне они шли с Максом по ночному Бурильску. Губы коченели от холода, пальцы промерзали даже в варежках, а ноги постоянно проваливались в снег почти по колено.

– Ты пойми, – говорил Макс, слова вырывались изо рта в облачке пара, – я, конечно, повел себя как мудак. Я признаю. Но разве это повод глотать таблетки?! Я всего-то за чужую жопу подержался, буквально долю секунды. И, более того, сразу за это получил от хозяйки этой жопы. Потом мне ещё и Лизка вломила, и что? Надо таблетки в себя запихивать? Да что, в конце концов, такого-то?! Ну, жопа. Ничего, кстати, выдающегося.

– Просто, ну… – Димон уже с трудом формулировал мысли, они изрядно приняли на банкете, – ...ну, бабы!..

– Да! Вот именно!

Вдруг перед ними на дорогу вышел ненец и начал наяривать на варгане, а Димон, почему-то, закричал:

– Макс! Тормози! Тормози, лядь!

Они сидели в баре. Димон соскальзывал с высокого стула, и Макс его периодически поправлял.

– Да это и не коктейль даже, – сопротивлялся бармен, – так, пойло советское. Разве ёрш – коктейль? Так, чтобы балдыкнуло посильнее. И сияние это ваше – не коктейль. Давайте, я мохито сделаю нормальное, у меня как раз мята свежая есть.

– Нет! – Димон поднял указательный палец, – только северное сияние! Мы ж на севере или где?!

– Ну, в самом деле, – поддерживал его буквально и фигурально Макс, – тебе что, сложно?..

Бармен пожал плечами и отвернулся.

А Димон соскользнул со стула и полетел в бесконечною черную яму. Мимо него летели комки снега, замерзающие на ходу брызги крови, черепа оленей, шаманские бубны, мужик с варганом, а Димон падал и кричал:

– Макс! Тормози! Тормози, лядь!..

5

Если бы не дикое похмелье, Димон ни за что не пошел бы к заказчику. Сидел бы в гостинице, вынашивал планы, как победить проклятье и тому подобное. Но голова его работала туго, на автопилоте он встал, залез под душ, постоял пару минут под вялой ржавой струйкой. Оделся. Взял документы. Забился в маршрутку. Доехал до проходной. И только когда к нему вышла женщина с пропуском, Димон окончательно проснулся и подумал, что мог вообще никуда не ехать: “Солнце рано или поздно зайдет, лядь!”, но было уже поздно.

Его отвели на третий этаж в сотую лабораторию. Начлаб – лысоватый высоченный мужик в очках – протянул мохнатую лапу:

– Шапошников.

Димон пожал ее, представился и спросил:

– А вроде бы раньше другой начальник был, когда мы приезжали… Кириллов?.. Константинов?..

– Не говори ерунды, я тут тридцать лет.

– А, ну, может это я путаю, я вчера немного… расслабился после самолета.

– Бывает, – кивнул Шапошников и указал на рабочее место, – вот твоя машина, когда все настроишь, мы проведем испытания на внутренней лабораторной сети. Если все пройдет нормально, переедете со своей системой на общеинститутский сервак.

Димон кивнул и уселся за компьютер. Пока он прилаживался, входил в систему, проверял настройки, скачивал обновления, Шапошников принес ему дежурную чашку и пакетик кофе три-в-одном.

– Столовая с двенадцати, – сказал он.

Димон проверял систему и не мог понять, почему сорвалось внедрение. Практически все работало, несколько незначительных модулей не взлетело, но ничего такого, что нельзя было бы починить за пару часов. И Димон сперва ринулся в бой и практически все поправил, но внезапно понял: ему не нужно, чтобы система работала. Система должна лежать еще недели три. Потом, ближе к полярному закату, можно и испытания, и внедрение, и прочее. Но пока – ни-че-го! Не хватало, чтоб командировка успешно завершилась, и его отправили обратно “на материк” вместе с проклятьем!

Димон встал, потянулся и вопросительно посмотрел на Шапошникова.

– В конце коридора налево! – махнул рукой начлаб.

Димон вышел в коридор. Почерневший паркет, алюминиевые двери с древними кодовыми замками по обе стороны. Причем на замках можно безошибочно определить код – нужные цифры стерты до белизны. Типичный такой запущенный НИИ.

“Странно, что компы у них нормальные, – думал Димон, – “новые, я бы даже сказал”.

Вдруг он увидел в коридоре какое-то движение.

Моргнул.

Наверное, показалось.

Моргнул еще.

Нет, что-то идет на него. Словно…

“Лядь, что это?!”

Словно кусок коридора сам собой смешивался в пространстве, собирался в хаотичную воронку и закручивался прямо на него.

Димон отшатнулся и прижался спиной к двери.

Хаотичный, совершенно беззвучный вихрь медленно двигался. На секунду показалось, что в нем можно разглядеть оленьи рога, потом – кричащую в ярости девочку, потом – снежный буран, но все эти фрагментарные образы затягивало в воронку, а на их место прилетало что-то ещё.

Димон боялся шелохнуться, кое-как за спиной нащупал ручку двери и нырнул обратно в лабораторию.

Шапошников глянул на него:

– Что, не нашел?..

Димон с трудом проглотил ком в горле:

– Перехотел.

Дальше все шло на удивление спокойно. Димон выходил в коридор и добрался, таки, до туалета, но больше никаких воронок и беззвучно кричащих девочек по пути не встречал. Шапошников показал ему столовую, там Димон с удовольствием навернул курицу с макаронами, салат и компот, причем за какие-то смешные по московским меркам деньги.

Сытый и довольный, Димон поднялся обратно на этаж, постоял немного у окна и посмотрел на серо-зелёный бурильский горизонт.

Но едва он выдвинулся в лабораторию – опять увидел в коридоре ЭТО.

Кусок хаоса двигался на него, выплевывая и затягивая внутрь всё новые образы, из которых ничего невозможно было понять.

– Пару недель уже здесь бродит, – сказал голос за спиной.

Димон повернулся. Там стоял ненец в косухе и майке Гражданская Оборона. Точно определить его возраст Димон не мог, но волосы, убранные в конский хвост, были с проседью.

– Коля, – представился он.

– Димон.

– Из Москвы?

Димон кивнул.

– Странно, что ты ее видишь, – сказал Коля, – во всем институте только я заметил, но я-то табедя.

– Кто?

– Табедя. Шаман, то есть.

– А… И как она, опасная?

– Для меня – нет, – Коля поднял какой-то зуб, висевший у него на шее.

– Это что?

– Клык медведя. Мощный амулет.

– Настоящий?..

Коля глянул на него как на идиота.

– Ага, понятно… А мне такой можешь достать? Мне очень надо.

Коля осмотрел его со всех сторон, почему-то понюхал, сплюнул на институтский паркет и сказал:

– За два пузыря.

– Водки?..

– Нет, буратины. Конечно, водки. В полночь приходи в Гагаринский парк, организую тебе амулет.

6

Парком, конечно, это было трудно назвать. Там была огромная лестница, дорожки. Трава. Местами зеленая. Памятник космонавту (очевидно, Гагарину). И несколько огроменных булыжников. Деревья, как и везде по Бурильску, скорее напоминали кусты, а кусты скорее напоминали ощипанные ветки. Парк весь просматривался как на ладони, и Димон сразу заметил Колю у одного из булыжников.

– Слушай, а зачем парк? – спросил Димон, передавая непрозрачный пакет. В пакете что-то призывно звякнуло.

– Место подходящее.

– Тут что, старое ненецкое кладбище? Они передвинули надгробия, но не трогали останки, так что ли?

– Ты дурак? Тут же вечная мерзлота, какие останки. Начитаются фантастики всякой… Камень видишь?

– Вижу, конечно, вот же он, – Димон протянул к камню руку.

– Не трогай, – остановил его Коля, – ты Кастанеду знаешь?

– В смысле?..

Коля вздохнул:

– Короче, московский. Этот камень – хэсе. Кастанеда такое называл “место силы”, но ты и этого не поймешь, потому что ты дебил.

– Вот только обзываться не надо! У меня, между прочим, высшее образование! Техническое!

– Не аргумент по нынешним временам. Впрочем, не важно. Вот, держи зуб.

Коля вынул из кармана не очень чистый клык.

– Это что, медвежий?.. – осторожно протянул руку Димон.

– Ну да.

– От настоящего медведя?!

Вместо ответа Коля закатил глаза.

– Держи крепко, я сейчас камлать буду.

Непонятно откуда Коля достал бубен – почему-то пластиковый с надписью “Latin Percussion”. Застучал в него и запел:

Бум-бум-бум-бум

Соль растворилась в моем стакане,

Бум-бум-бум-бум

Во мне не растворяется эго,

Бум-бум-бум-бум

Размешайте его во мне…

– Это что, ненецкая песня?! – удивился Димон.

– Это Летов, деревня. Не сбивай меня, не важно что петь. Главное, чтоб работало.

И он застучал еще, но на этот раз запел что-то по-ненецки. Наверное, чтоб Димон не задавал дурацких вопросов.

Димон от этой песни быстро заскучал и начал клевать носом – встал-то он рано, да еще и работал, еще и воронка эта хаотичная, и солнце светит в полночь, и шаманы, и место силы, и соль в стакане…

Вдруг зуб резко вырвался из Димоновых пальцев и как пуля улетел куда-то прочь.

– Ой, – пискнул Димон.

Коля перестал камлать:

– Так, – сказал он, – вот это уже интересно.

Коля привел его в свою однушку на последнем этаже хрущевки. Внутри квартира скорее напоминала чум – мебели не было, на полу лежали ковры, а все вещи висели на стенах. В центре стоял столик для китайской чайной церемонии с глиняным чайником и маленькими чашечками, кальян и ноутбук.

Они сели за столик, Коля включил на ноутбуке какой-то авангардный джаз “чтобы отгонять злых духов”. Саксофонист надрывался там во все легкие, на месте злых духов Димон бы тоже десять раз подумал.

Они выпили по чашечке водки и занюхали чайным листом.

– Молочные улуны прекрасно для этого подходят, – заметил Коля.

Еще после одной чашечки Димон рассказал всю историю про голосовуху, про заход солнца, про смерть Макса, про побег в Бурильск. И даже про гостиничного варганиста.

– Нда, ясно... – подытожил Коля.

– Что ясно?

– Проклятье на тебе, что.

– Это я и так знал. Снять-то его как?

Коля пожал плечами:

– А я почем знаю?.. Вот у Макса своего спроси, он же откуда-то про заход солнца взял.

– Так умер Макс-то…

– Ну, для нас, табедей… табедю… тьфу. Для нас, для шаманов, это никогда не было проблемой. Посиди минутку.

Он вернулся с углями для кальяна, бубном Latin Percussion и изношенным ненецким костюмом. Костюм он бросил Димону:

– На вот, надень.

– А поприличнее нет?.. Этот, вон, дырявый весь...

– Надо такой.

Коля раздул кальян, сунул туда какую-то подозрительную смесь, выключил музыку и вооружился бубном:

– Готов?

Димон кое-как засунулся в костюм:

– Вроде бы.

– В общем, смотри. Сейчас я буду бить в бубен, а ты курить кальян…

– А что там?

– Тебе лучше не знать, магическая смесь. Помогает общению с духами. Так вот, я буду камлать, ты курить. В какой-то момент ты почувствуешь, как твоя душа отделяется от тела. Не сопротивляйся.

“Легко сказать – не сопротивляйся”, – подумал Димон.

– Так вот, – продолжал Коля, – душа твоя отделится от тела и полетит в царство мертвых. Мы, ненцы, верим, что в царстве мертвых все абсолютно так же, как в царстве живых, только наоборот. Все что здесь сломано, в царстве мертвых целое, если здесь день – там ночь, если здесь лето – там зима. Если твой Макс здесь мертв, там он будет жив, и ты сможешь спросить у него – какого хрена он имел в виду?.. А потом, когда захочешь вернуться обратно, найди моего папаню. Он тоже опытный табедя, он тебе поможет. Его тоже зовут Николай Комаров, это у нас семейное имя. Все понятно?

Димон замотал головой:

– Ничего не понятно.

– Это нормально, – сказал Коля, – тебе надо оставить рациональное эго, в наших делах оно только мешает. Еще водки?

– Пожалуй, – кивнул Димон.

Коля налил по чашечке, они залпом выпили, и Коля без предупреждения начал бить в бубен и петь:

Там та-ра-рам та-ра-рам та-та-ра-ра-ра,

Там та-ра-рам та-та-ра-ра-ра там.

Димон втянул в себя дым из кальяна. Дым пах грибами, мхом и какой-то влажной пылью. А Коля пел:

Ходит дурачок по лесу, ищет дурачок глупее себя,

Идет смерть по улице, несет блины на блюдце…

Димон почувствовал, как его тело обмякло, ноги словно в болото погрузились в ковер.

Он решил не сопротивляться, его тянуло все ниже и ниже, и вот уже несло куда-то вглубь, сквозь хрущевку, под землю, через слои песка, через вечную мерзлоту, через семь кругов подземного мира...

7

Очнулся Димон на булыжнике. Вокруг в промозглой черноте полярной зимы раскинулся заснеженный парк имени Гагарина, с заметенными дорожками, скрытыми в сугробах жалкими березками и больше похожим на снеговика космонавтом. По парку, с трудом продираясь через снег, жители загробного Бурильска выгуливали своих загробных собак.

Димон встал и отряхнулся. На нем оказался совершенно новый ненецкий национальный костюм из оленьих кож. Несмотря на это, мороз почти сразу залез за шиворот, ухватил за ноги, обутые в рваные кроссовки.

“Надо найти Макса, – думал он, – надо найти Макса, лядь!..”

Он пошел по парку и решил спросить у кого-нибудь телефон – вдруг загробный Макс ответит и все расскажет так, без экивоков?.. Но едва он приближался к собачникам, их подмерзшие псины щерились и рычали на Димона. Какой-то особенно злой чи-хуа-хуа, тоже в ненецком костюме, залился таким лаем, что практически лопался на чи-хуа-хуовые ошметки.

– Не бойтесь, он не кусается, – сказала неуверенно хозяйка.

Димон вяло улыбнулся и побрел к выходу.

Но и вне парка, на улицах Бурильска, у него тоже ничего не получалось. Озабоченные прохожие шарахались от него, как от прокаженного. Такая-то девица в сиреневом пуховике взвизгнула:

– Бухой, что ли?!

Димон уже оставил всякую надежду и прокручивал в голове варианты, как же еще ему найти в (очевидно) огромном загробном мире умершего Макса?.. Обратиться в загробную справочную службу? Или пойти в загробное отделение полиции?

И тут он услышал:

– Классная малица, где взял?

Димон повернулся. Перед ним стоял пьяный молодой ненец без шапки в расстегнутой куртке.

– Малица?..

Ненец ткнул пальцем в Диманову одежду.

– Знакомый один дал, – ответил Димон,– Коля.

– Комаров? Да, это его рисунок. Не знал я, что у него осталась такая классная малица, а то бы купил… Жуть, конечно, что с ним случилось…

– Да уж… – на всякий случай согласился Димон, – слушай, а можешь телефон дать позвонить?.. Очень надо.

– Да не вопрос! – с этими словами ненец выудил из кармана телефон. Телефон кувыркнулся в пальцах и улетел в снег.

– Вот ведь крыса юркая!.. – ненец наклонился и едва сам не завалился в снег.

– Ничего, я найду, – остановил его Димон, выловил из сугроба телефон и отряхнул.

– Один восемь три семь, – сказал ненец.

– Чего?..

– Один восемь три семь. Год смерти Пушкина. Пин-код.

– А-а-а…

Димон разблокировал телефон и по памяти набрал Максов номер.

Тетенька-робот ответила:

– Неправильно набран номер.

Димон проверил еще раз. Вроде все верно. Но робот не согласился:

– Неправильно набран номер.

Димон вздохнул и вернул телефон хозяину. В конце концов, никто не обещал, что номер останется за тобой и после смерти.

Он бродил по улицам, заходил в магазины погреться и слонялся из стороны в сторону. “Макс может быть в загробной Москве, – размышлял он, – но как я туда попаду? Загробного паспорта у меня нет, обычного, впрочем, тоже. На самолет меня не пустят, на перекладных тоже сомнительно”.

В конце концов он решил – если Максов след где-нибудь в Бурильске и есть, так это в институте. Загробный Макс, как и настоящий, наверняка будет внедрять плохонькую систему управления в отсталые районы. Такой уж у него характер.

Возиться с пропуском и доступом Димон не стал – в конце концов, он дух бестелесный или кто? Не совсем, правда, бестелесный – в телефон-то он чем-то тыкал… Тем не менее, духу пропуск не нужен, решил Димон, дождался, когда работники вернутся с обеда, нырнул в толпу и вынырнул уже возле лифтов.

В коридорах института было холодно, местами на стенах выступал иней. Димон нажал на вытертые кнопки кодового замка и зашел в сотую лабораторию.

– Вы кто? – сказал начлаб, – это режимное предприятие! Что вы здесь делаете?!

Загробным начальником сотой лаборатории оказался высохший седой мужчина с внушительными бакенбардами.

“Это же Константинов! – узнал его Димон, – он умер, оказывается?..”

И Константинов узнал его, страшно побледнел и перекрестился.

– Это ты?! – закричал он, – Нет! Уходи! Я не при чем! Это всё Захаров!

– Что – Захаров? – спросил Димон. Захаров – это как раз Макс. Значит, он был тут, в загробной лаборатории!

– Захаров стащил у меня ключи от снегохода! Я ему ничего не давал, ничего не разрешал!

– И где он сейчас?

– Там же где и ты! Уходи! Я не виноват! Вы всё сами, сволочи, вон что вы от моего снегохода оставили, а я за него еще кредит не отдал!

И Константинов поднял со стола брелок для ключей. Желтого резинового утенка.

8

В тот день они запустили систему. Запустили с шумом и фанфарами, раскатали на институтский сервак. И главный инженер даже провел в ней первую транзакцию.

Институтские устроили банкет, а банкеты они устраивать мастера. Макс наворачивал салатики и водку, а уж за Димоном и вовсе было не угнаться. Но ровно в семнадцать тридцать институтские поднялись, помыли тарелки и рюмки и разошлись по домам.

– Режим, – сказали они, – нельзя перерабатывать.

Димон и Макс, вроде бы, и выпили неплохо, но душа просила большего. По замерзшим улицам, проваливаясь по колено в снег, они, почти уже протрезвев, дошли до бара.

Они с трудом взгромоздились на высокие барные стулья, и Димон словил ностальгическую нотку, вспомнил покойного деда и заказал коктейль “Северное сияние”.

– Ребят, ну зачем вам это, возьмите лучше “Куба либре”.

Димоновы джинсы соскальзывали со стула, и Макс ловил его за рукав.

– Да это и не коктейль даже, – продолжал бармен, – так, пойло советское. Разве ёрш – коктейль? Так, чтобы балдыкнуло посильнее. И сияние это ваше – не коктейль. Давайте, я мохито сделаю нормальное, у меня как раз мята свежая есть.

– Нет! – Димон поднял указательный палец, – только северное сияние! Мы ж на севере или где?!

– Ну, в самом деле, – поддерживал его буквально и фигурально Макс, – тебе что, сложно?..

Бармен пожал плечами и снял с полки несколько бутылок.

И тут Макс показал ключ. С черным пластиковым держателем и брелком – желтым утенком.

– Знаешь, что это?

Димон замотал головой и опять едва не свалился со стула. Макс придержал его.

– Константинов дал, – заговорщически шептал Макс, – говорит, раз вы такие молодцы, и раз главный инженер так нами всеми доволен, можете, говорит, на моем снегоходе покататься.

– Лядь! А ты умеешь?

– Что там уметь! Не сложнее, чем на мотоцикле.

Димону эта идея показалась не самой удачной. Напился – за руль не садись. А тут еще и лыжи какие-то, еще и темно как у собаки в заднице, да и холодно, как в аду.

– Ну, как знаешь, – сказал Макс, и они выпили по “Северному сиянию”.

Потом выпили еще. И еще.

И не заметив как, Димон обнаружил себя на снегоходе, вцепившимся в Максову спину и орущим во всю глотку.

Они неслись по темноте, не разбирая дороги. Как включается фара Макс так и не нашел.

– Макс, тормози, тормози, лядь! – кричал Димон.

Они ломились через кусты, прыгали по ямам, зацепили что-то мягкое в темноте, и это что-то вскрикнуло.

– Тормози! Мы кого-то сбили!

– Да олень это! – повернулся Макс, – ничего страшного!

И они на всех парах влетели в бетонную стену.

9

Димон бродил по темному зимнему Бурильску и пытался осознать: это что же он, умер уже что ли?.. Зимний Бурильск, что ли, настоящий, а летний был загробным?..

Информация никак не укладывалась в голове. “Слишком все это сложно, – думал он, – может, прав был Коля, может я действительно дебил”.

Он даже нашел в снегу смятую газету Советский Бурильск, в которой их с Максом рожи на целый разворот напечатали и озаглавили “Летальные выходки пьяных инженеров из Москвы”. А внизу на том же развороте искали пропавшего ненецкого ребенка лет десяти.

К утру – хотя утро обозначилось только незначительным просветлением на небе и людьми, бегущими на работу – Димон вышел к хрущевке Коли Комарова, поднялся на последний этаж и надавил на звонок.

Дверь открыл мужчина, очень похожий на Колю, только без длинных волос и косухи. Мужчина посмотрел на Димонову малицу и молча пропустил его в квартиру.

– Меня ваш сын прислал, найди, говорит, Николая Комарова, он тебе поможет.

– Ну я Николай Комаров, но у меня нет сына и никогда не было. У меня дочь Маяне. Была…

– Ну, сын, Коля. Волосы длинные, майка Гражданская оборона, он мне еще этот костюм выдал…

– Ты подумай! – воскликнул Николай, – папаня нашелся! Надо же, долго его по подземным мирам мотало…

Николай усадил Димона за стол – в этой квартире обстановка была обычная, со шкафами, телевизором и кухонным гарнитуром – налил чаю с бергамотом и заговорил:

– Ты пойми. Если человек умирает, но потом его не хоронят как положено, он слоняется по подземному миру. И при этом совершенно не понимает, что умер. Он воспринимает загробный мир как нормальную жизнь. Вот папаня мой, панк чертов. Напился лет двадцать назад и ушагал в тундру. Поди знай, что ему в голову пришло. Замерз там наверняка. Тела так и не нашли.

– А как понять, что именно этот мир – настоящий?..

Николай пожал плечами:

– А я почем знаю?.. Будда, говорят, пятьдесят тысяч жизней в различных мирах прожил. Но по нашей ненецкой традиции миров всего два – этот и загробный. Живешь тут, после смерти попадаешь туда. Умираешь там – и энергия твоей души подпитывает вселенную.

– В смысле?..

– В смысле, все. Умер так умер. Ты вот что, подожди десять минут, мне тут одно дело сделать надо. Попей чаю, печенье вон бери овсяное. В холодильнике есть колбаса, но тебе я бы ее есть не советовал – ты, все-таки, не принадлежишь этому миру настолько, чтобы переварить краковскую.

Николай ушел, Димон налил себе еще чая, сделал пару глотков и тут услышал варган. Такой же точно варган!

Димон вскочил и выбежал в гостинную.

Там стоял тот самый ненец из гостиницы Центральной!

И играл на варгане!

И это был Николай!

– Лядь! – вскрикнул Димон, – а как ты там-то оказался, в загробном мире?!

Николай перестал играть и странно посмотрел на Димона:

– Ты меня там видел?

– Да…

И Николай выхватил откуда-то нож и одним ударом перерубил Димону горло. Тот только и успел подумать: “Да как же так, я же, лядь, умер уже!..”

Димон очнулся на булыжнике. Он все еще был в зимнем Бурильске, над ним висело черное небо с зелеными перьями северного сияния и Николай Комаров. Тот самый, с ножом.

– Так и знал, что ты тут появишься, – сказал он и показал нож, – вот, думал опять тебя зарезать.

– Не надо… – промямлил Димон.

– Да вот и я думаю – надо или нет... После того, как я тебя прирезал на пару минут, вроде, полегчало. А потом – нет. Ты мне скажи, вы что с ребенком сделали, уроды?

– С каким ребенком?.. – не понял Димон.

– С девочкой моей, с Маяне.

– Да ничего мы не делали, честное слово… В глаза ее не видели!

– Вот ты вроде дух из загробного мира, а врешь, как!.. Я же проклятье насылал на тех, кто мою девочку убил. Я не знал кто, не знал как – но я точно знал, что девочки в живых больше нет. Мне Нум рассказал. И, раз ты меня в загробном мире видел... – Николай поднял нож.

– Ну, не надо, пожалуйста…

– Тогда не ври мне и рассказывай все.

И Димон рассказал. Больше всего Николая заинтересовала хаотичная воронка из “летнего” института и олень, которого они с Максом сбили.

– Показывай оленя, – сказал он.

Димон и Николай пошли по маршруту от бара до эпического столкновения со стеной. След снегохода петлял, разрезал сугробы, оставлял глубокую гряду.

– Скажи, а если это была девочка… – спросил Димон, – что она тут делала так поздно?

Николай зыркнул на него:

– Ты совсем, что ли, берега попутал?! Хочешь сделать виноватой ее?!

– Ну, просто интересно...

– С занятий она шла, – буркнул Николай.

И тут он вдруг упал на колени и начал разгребать руками небольшой снежный бугорок.

Там оказалась Маяне. Десятилетняя девочка с проломленным черепом и футляром от скрипки.

“Лядь!”, – подумал Димон, но говорить ничего не стал.

Николай смахнул с глаз слезы. Слезы тут же замерзли на рукаве.

– В общем, так, – сказал он, – убивать тебя, конечно, весело, но у нас тут ребенок. Вернее, у тебя там, в загробном мире. Ты когда про воронку рассказал, я сразу все понял. Маяне застряла между мирами и пыталась достучаться до деда. Но дед, хотя и шаман, но ещё и придурок, поэтому ничего не понял. Я тебя отправлю обратно, а Маяне похороню по всем правилам. И когда она материализуется в том мире, ты, пьяный подонок, о ней позаботишься. Иначе я на тебя такое проклятье нашлю – небо задрожит!

– Хорошо, хорошо! Понял я. Да я бы и так, что я, зверь что ли…

Николай вздохнул и покачал головой.

Бубен у Николая был настоящий, из оленьей кожи. А не какая-нибудь китайская поделка из набора детской перкуссии. И пел он, как Димону показалось, аутентичную ненецкую песню. Вот только курительная смесь у него была один в один как у Коли – с запахом грибов, мха и влажной пыли.

10

Солнце висело наверху, словно гвоздями прибитое. Короткое лето в загробном Бурильске ускользало сквозь пальцы, и нужно было ценить каждую секунду.

Димон и Маяне играли на траве в бадминтон, а Коля в своей вечной косухе раздувал угли в мангале. Если за несколько оставшихся теплых дней не поесть шашлыка – потом целый год насмарку.