Не пришей кобыле хвост

Волосатый

В сентябре двухтысячного мой профессор отправил меня на полторы недели... понятия не имею, как это правильно перевести... пусть будет летняя школа. В общем, небольшой курс лекций во время каникул. Отправил в Потсдам. Хорошо хоть, не одного, а в компании парочки аспирантов - совсем без компании я бы зачах сразу же, потому что первое впечатление было самым удручающим. Дворцы всё реставрировали и реставрировали, словно трупы реанимировали, смотреть противно. Парк Сан-Суси, который я видел зимой и про который думал, что летом-то он должен выглядеть значительно лучше, ожиданий не оправдал. Во дворец Сан-Суси не попасть: только с экскурсией, а они распроданы на два с половиной часа вперед, так что я даже комнату Вольтера не посмотрел. И все недоумевал, откуда столько туристов, если смотреть-то нечего. Разве что в голландском квартале вишневого пива выпить, да и то если успеешь до полуночи, потому что после полуночи и пивные уже не работают. А если про жизнь вообще, то после шести вечера пустые улицы и темные витрины. Проходишь, к примеру, мимо какого-нибудь магазинчика в полседьмого, видишь на дверях табличку "Работаем до 19:00", а они уже закрыты.

Я праведно негодовал. Мне, конечно, аспиранты объяснили, что это все потому, что раньше Потсдам граничил с Западным Берлином, поэтому тут не то чтобы комендантский час был, но, скажем так, шастание по улицам вечером без документов не приветствовалось. (Граничил с Западным Берлином, правда, скорее Бабельсберг, но все пригороды со временем переплелись так, что уже и не отличишь.)

Но я все равно праведно негодовал: ну нельзя же так, чтобы всего пятьдесят километров от Берлина, а такое болото.

Потом оказалось, что все не так плохо и надо просто знать живописные места. Просто в Потсдаме мне, похоже, не нравится центр, вот и все. А окрестности очень даже вполне. Мелкие озера, большие озера, речушки между озерами, Глиникский мост между западной и восточной зонами как заключительное звено круговорота шпионской жизни (да-да, как в том фильме, "Мертвый сезон", кажется, назывался).

И в Сан-Суси, как выяснилось, центральная часть вовсе не самая приятная. Да и, пожалуй, парк Цецилиенхоф симпатичнее. Я даже зашел во дворец (в ту часть, где музей Потсдамской конференции), потому что в него - в отличие от Сан-Суси - пускали без проволочек. И казалось бы, для осмотра открыты лишь четыре помещения (рабочие комнаты делегаций и Большой зал), а все равно любопытно. Уже само расположение комнат: по одну сторону от Большого зала комната советской делегации, по другую сторону в соседних кабинетах англичане и американцы. Символический такой "раздел жилплощади".

Пока ждал, когда пройдет испанская группа, разговорился со словоохотливым смотрителем, вывалившим на меня кучу подробностей. Что, к примеру, формально хозяином конференции была советская сторона, поскольку Потсдам находился в советской оккупационной зоне, и мебель собирали из окрестных вилл и дворцов советские офицеры, разве что большой круглый стол привезли из Москвы. Что в Цецилиенхоф во время конференции никто не жил, и для гостей был приведен в порядок тот район Бабельсберга, в котором до войны жила арийская фешенебельность. Что конференция началась на два дня позже запланированного срока - у Сталина вроде как прихватило сердце. Что Сталин панически боялся летать и в Потсдам из Москвы ехал на бронепоезде, которых - береженого Бог бережет - было несколько, и никто не знал, в каком именно он едет. Я тут же спросил, как же Сталин добирался до Тегерана в сорок третьем. Ну не поездом же? Смотритель лишь пожал плечами, а я через несколько лет прочел где-то, что и в Тегеран Сталин отправился на бронепоезде. В общем, взял реванш за Сан-Суси: посмотрел все фотографии, прочитал все на стендах, изучил корешки книг в шкафах, ощупал глазами рабочий стол Черчилля-Эттли и разве что только в сталинском кресле не посидел (впрочем, оно мне особенно удобным не показалось).

Полный реваншистских настроений вернулся в Сан-Суси и поднялся на мельницу, которую Фридрих Великий хотел остановить, чтобы жернова не скрипели над душой. Мельник же говорил, что его семья владеет земельным участком вот уже несколько поколений и что он сам себе хозяин, и грозился подать на короля в суд. Мельницу восстановили после войны и с девяносто третьего года она снова на ходу, правда, на холостом - оказывается, жернова можно отсоединить от тяги. И спор короля с мельником из буржуазно-эпического превратился в кухонно-коммунальный, потому как выходит, что король просто просил гасить свет, а мельник упорно отказывался.

На пик злорадного реваншизма пришлась организованная устроителями школы экскурсия в башню Эйнштейна - небольшую обсерваторию для наблюдений за Солнцем, построенную, кажется, в двадцатые, чтобы проверить, отклоняются ли световые лучи в гравитационном поле Солнца или Эйнштейн всем голову морочит. И хотя я сильно сомневаюсь, что в Потсдаме много солнечных дней, но обсерватория по-прежнему в рабочем состоянии, и экскурсовод (сотрудник астрофизического института) гордо утверждал, что они принимают участие в международных программах по изучению Солнца. Ну что же, попутного им солнечного ветра, но уж больно условия для работы экзотические. Здание объявлено памятником архитектуры и находится под охраной государства. Туда экскурсии водят, в перерывах между которыми сотрудники пытаются работать. Кроме того, у них постоянные споры с министерством охраны памятников. К примеру, хотели поставить небольшой стеллаж, хранить журналы с наблюдениями. Министерство уперлось рогом - после реставрации (в конце девяностых был капитальный ремонт, в процессе которого ненароком устроили пожар) все должно выглядеть так, как в двадцатые. А этот стеллаж вроде бы и был частью обстановки, но поставлен в тридцатые. Впрочем, подробностей я не разобрал - языка не хватило. В любом случае министерство было против, поэтому институт обратился в одну малярную фирму, которая покрасила стеллаж в тон остальной мебели (то ли темно-темно синий, то ли темно-темно зеленый, то ли темно-темно сине-зеленый). Покрашенный стеллаж в обстановку прекрасно вписался, и на него никто не обращает внимания. Единственное, что не вписывается в тщательно воссозданную атмосферу двадцатых годов, - это два компьютера...

После экскурсии делать особо было нечего и я подумал перекинуться парой слов с аспирантами, вот уже несколько дней ни на шаг не отходившими от бразильской студентки, приехавшей в Потсдам из Дрездена. Мне она как-то не показалась, но аспирантов от нее было не оторвать.

А они как раз обсуждали феминистские темы. Она рассказывала, что в Германии есть общество женщин-физиков. Они периодически устраивают съезды, на которые даже приглашают мужчин, которые даже иногда приходят. И на последнем съезде она слушала замечательный доклад про сверхпроводимость в исполнении профессора-женщины, и была прямо счастлива, что профессор-женщина сделала такой хороший доклад. "Интересно", - подумал я, - "у нее что, комплекс неполноценности? Если радость вызывает тот факт, что женщины тоже могут что-то делать хорошо..." Вслух я ничего не сказал, но эта тема заинтересовала одного из аспирантов, который осторожно высказался в том ключе, что он не совсем понимает, зачем делать доклады про сверхпроводимость на съезде физиков-женщин. Если специально собираются физики-женщины, то было бы логично, если бы они обсуждали, как тяжело женщинам пробиться в науке и т.д. и т.п. Но если обсуждается сверхпроводимость, то зачем устраивать отдельные женские съезды? Я со свойственным мне глупым максимализмом ляпнул, что это прямой путь к сепарации, аспирант сказал, что я перегибаю палку, а она перевела разговор на тему, как тяжело женщинам пробиться и что мир мужской и что печальная женская доля - это сидеть с детьми. Аспирант мягко возражал, приводил в пример своих знакомых, которые оставались дома с детьми, пока жены защищали докторские. Она говорила, что это исключения. Через некоторое время второй аспирант не выдержал и заявил, что никто не заставляет рожать. Она тут же принялась обвинять общество и сложившиеся стереотипы и что мужчины рассматривают женщин как объект.

- А причем здесь общество? - спросил я. - Мужчинам нравятся женщины. Это естественно. Причем тут стереотипы?

- А ты знаешь, как тяжело женщине работать в мужском коллективе? - набросилась на меня она. - Вот представь себе, что ты вынужден каждый день приходить на работу в женский коллектив, как бы ты себя чувствовал?

Я улыбнулся счастливой улыбкой:

- С удовольствием работал бы в женском коллективе...

- Это ты только говоришь так! Вот представь себе, ты приходишь с утра на работу, и каждая тебя оглядывает с головы до ног...

- Мне бы нисколько не мешало...

- Да, конечно, тебе легко, у тебя много волос на голове... - Она замялась, подбирая предлог. Сперва сказала im Kopf, потом auf dem Kopf. Тут поспешно вмешались аспиранты и развели нас по разным углам ринга. Впрочем, я все равно уже в нокауте был: лохматость у меня тогда действительно повышенная была, но почему это должно помочь в женском коллективе? Сочтут за свою? Или в Латинской Америке каноны красоты такие? Или непереводимое идиоматическое выражение? Мне даже спросить не у кого...

Разговор с немцем о политике

Когда я учился в лейпцигском университете, был у меня хороший знакомый из маленькой-премаленькой северной деревушки - всего-то сто пятьдесят человек народа, коров больше, чем жителей. Там у домов даже номеров нет, у каждого дома собственное имя, как у какого-нибудь загородного поместья из романов Джейн Остин. Школы тоже нет, Арне - такое вот у него было на первый взгляд совершенно не немецое имя, но на севере вообще имена забавные - так вот, Арне ездил в какой-то городок в тридцати километрах. Хотя я и город-то этот городом не назвал бы - всего-то восемь тысяч. Впрочем, подружку там он себе нашел - Катарину, которую он иначе как Екатериной Великой не называл (она под метр девяносто, а то и под два). Они женаты уже лет пять, кажется.

Себя он, бывало, в шутку называл крестьянским сыном, но крестьянством от него не пахло ни капли. У родителей высшее образование (правда, несколько непривычное: специалисты по сельскому хозяйству), оба защитили докторские работы (которые в русском понимании отвечают кандидатским). Соответственно, они оба доктора сельскохозяйственных наук. Ее докторская о каких-то там химических удобрениях. Его докторская о применении и переработке свиного навоза. В Шлезвиг-Гольштейне у них десять гектаров - как говорил Арне, "это очень мало, сегодня нужны минимум семьдесят, чтобы жить на доходы с полей, и то если никого не нанимаешь, а сам работаешь". Куплены были в свое время, чтобы самим прокормиться в случае чего, - то поколение было напугано войной и послевоенным голодом. Сейчас засажены в основном лесом - "папа в теннис не играет, а присмотр за лесом прекрасно держит в форме". Еще у них сад и сорок яблонь. Яблок так много, что уже стоят поперек горла (мне почему-то это напомнило "Вишневый сад", где меня, когда заставляли читать в школе, больше всего огорчило, что вишни пропадают). Они делают из них сок, выжатые яблоки продают какой-то свиноферме, сок, вроде бы, тоже продают, потому что самим столько не выпить, хотя семья большая (у Арне два брата и сестра - "у нас на севере длинные холодные ночи"). Скотину не держат. Есть, правда, несколько овец - "чтобы газоны не стричь". Отец тогда работал на государство, консультировал мелкие хозяйства в рамках очередной правительственной программы. Даже открыл под эту марку курсы. Мать родом из Саксонии-Анхальт, где ее отцу до войны принадлежало полторы сотни гектаров. Хочет получить землю обратно. Обратно ничего просто так не отдают, надо выкупать у государства. Государство землю продает только после двадцатилетней аренды. Она арендовала полторы сотни гектаров в Саксонии-Анхальт, наняла людей, выращивает злаки какие-то - дохода никакого, небольшой минус. По закону обязана жить там, где арендует землю, но неофициально живет дома. Такие вот у людей проблемы.

Как-то к Арне собрался приехать на выходные его друг, которого он знал еще с детского сада. Друг тогда учился в университете в Киле на теологическом, там же училась его подружка, и вот они на пару решили проведать Арне и Катарину. Собирались побродить по окрестностям, а вечером посидеть в пивной в Голисе (район Лейпцига из тех, что поцентральнее). Уж не знаю, зачем он позвал меня, и теперь уж точно не вспомню, зачем я согласился, хотя особого желания у меня не было. Наверное, исключительно в целях интеграции - я тогда вообще многое делал исключительно по этой причине.

Помню, спросил, почему выпивать едем именно в эту дыру (лет десять назад Голис еще не был таким вылизанным, как сейчас). Там, говорит, замечательная пивная, на которую он наткнулся, когда ездил проверять, все ли в порядке с домом тети (сестры его матери). Оказывается, до войны дед по материнской линии владел не только землей в Саксонии-Анхальт, но еще и доходным домом в Лейпциге. С домами несколько проще, чем с земельными участками - можно сразу выкупать. Правда, мама и тетя судились из-за дома лет восемь, дом в конце концов достался тете, она выгнала всех жильцов и улетела обратно в Штаты (в Новый Свет она переселилась, кажется, сразу после войны - в некотором смысле типичная немецкая биография). С тетей отношения у Арне хорошие, он пару раз бывал у нее в Америке, а когда учился в Лейпциге, по ее просьбе поглядывал, на месте ли дом.

Мы встретились в центре, сели на трамвай, поехали в окрестные парки, долго бродили, промерзли, поехали к Арне, пили глинтвейн, вместе готовили, поели и поняли, что в Голис никто не хочет. Поехали вчетвером - Катарина осталась дома - в центр, зашли в какую-то студенческую пивнушку, и разговор как-то незаметно скатился на политические темы (знакомое дело - выпить и спорить о политике). О политике я говорить избегаю, а если и говорю, то несу всякую чушь. А тогда я был еще совсем молодой и глупый. И по-немецки говорил коряво.

То ли Арне, то ли его приятель упомянул заявление Ельцина, который тогда как раз был с официальным визитом в Китае и в пятницу, акурат накануне нашей встречи, сказал, что Клинтону следует попридержать язык, потому что у России есть ядерное оружие. В вечерних новостях (я тогда еще время от времени смотрел телевизор) это была тема номер один - а долбанут ли действительно или нет? Уж не знаю, чего они больше испугались - атомной бомбы или того, что Россия сопьется, тьфу, споется с Китаем, но заявление наделало шуму.

Ельцина, ясное дело, Арне осудил. Сказал, что угрожать ядерным оружием нецивилизованно. Я про себя подумал, что цивилизованно, наверное, бросать атомную бомбу без предупреждения, но мысль озвучивать не стал и задал вместо этого риторический вопрос:

- А кто говорит, что Россия страна цивилизованная?

- Но существуют же какие-то нормы в международной политике. Кричать угрозы на весь мир неприлично.

Может, и неприлично, подумал я, но все это делают. И задал следующий риторический вопрос:

- А что он такого сказал? Всего-то, что у России есть атомное оружие. Разве он сказал, что завтра бомбу на кого-нибудь сбросит?

- Когда заявляют о наличии ядерного оружия, то имеют в виду именно то, что бомбу можно сбросить хоть завтра.

И, видимо, из-за сидевших за столиком двух студентов-теологов в голову пришла мысль, что есть время собирать атомные бомбы и есть время разбрасывать атомные бомбы.

В общем-то тут с Арне тяжело было не согласиться, он вообще много чего интересного знал про атомные бомбы. Узнал от него, к примеру, что подземный ядерный взрыв регистрируется сейсмографами; чем больше заряд, тем сильнее "землетрясение". А от центра землетрясения в литосфере распространяются упругие волны, и чем выше балл по шкале Рихтера, тем дальше эти волны распространяются. Я уже плохо помню детали, но там в какой-то момент происходит, кажется, чуть ли не переход количества в качество, и волны от землетрясения где-нибудь в Армении можно ловить в Южной Америке. И по спектру и всяким прочим научным штукам можно писать доклады о том, как оно в литосфере все устроено. Короче, советская атомная программа дала обильный материал для западной геофизики.

Так вот, в принципе с Арне вполне можно было бы и согласиться, но в спорах о политике (да и вообще в спорах) я никогда ни с кем не соглашаюсь.

- Ты знаешь, почему никто не вмешивается во внутренние дела Китая? Потому что их много и у них есть атомное оружие. В последнее время многие страны считают, что они имеют право вмешиваться во внутреннюю политику России. Ельцин напомнил, что не надо этого делать, потому что у России есть атомное оружие.

- Если где-то убивают людей, то это перестает быть внутриполитической проблемой. Война в Чечне - это уже не внутриполитическая проблема.

Не знаю, что сейчас в Чечне, но тогда тема была в очередной раз популярна. Всякий раз, когда речь заходила о России, рано или поздно упоминали и Чечню. И если при таких разговорах присутствовал русский, то его мнение спрашивали обязательно. Мол, не содрогается ли он сам от бесчеловечности происходящего, не осуждает ли режим и т.д. и т.п. Подобные вопросы раздражают чрезвычайно, буквально доводят до ручки, особенно если тебе их задают чуть ли не каждую неделю. Отвечая, я постепенно заработал себе репутацию человека с крайне правыми политическими взглядами. К примеру, спросят, что я думаю о последних новостях из Чечни (а там опять кто-то кого-то убил). Пожимаю плечами и говорю, что ничего из ряда вон выходящего не происходит, такое было до, есть сейчас и будет после, просто сейчас показывают Чечню. Или кто-нибудь с историческим уклоном поинтересуется, а как оно в России было при Сталине. Не знаю, говорю, не застал, но, наверное, как у вас при Гитлере, только Сталин успел побольше. Или кто-нибудь из тех, что поинтеллектуальнее, спросит, а как оно было при Брежневе. А, наверное, говорю, как у вас при Генрихе Любке, только вы вашего идиота дважды демократически выбирали. В общем, через некоторое время меня перестали терзать вопросами, и слава Богу... Вообще, заметил, что по мере улучшения немецкого меня все реже спрашивали о том, как оно было, есть или будет в России. По-видимому, знание языка у многих отождествляется с интеграцией, а интеграция - с потерей всех связей со страной, где родился и вырос.

Но в тот раз я придумал ответ покруче (как мне самому тогда казалось).

- Ситуация в Северной Ирландии - это внутриполитическая проблема Англии или нет? И как насчет смертной казни?

- Англия не бомбит Северную Ирландию. И в Германии нет смертной казни.

- Я знаю, отменена конституцией сорок девятого года, если я не ошибаюсь. - Это чтобы меня прописным истинам не учили. - А что с Америкой?

(Про Англию и Северную Ирландию я не нашелся, что возразить.)

- Америка тоже нецивилизованная страна, - ответил Арне без колебаний.

Уверен, при внимательном рассмотрении Германия оказалась бы единственной цивилизованной страной.

- Тогда почему американцы вмешиваются в чужие дела?

Тут уже Арне не нашелся, что ответить и вернулся к Чечне.

- Хорошо, что, по твоему мнению, будет с Грозным?

- Думаю, они не оставят камня на камне.

- А население будет полностью уничтожено?

- А почему бы и нет?

- И ты считаешь это нормальным?

- Мне все равно. По поводу этой войны я могу сказать только одно: хорошо, что я сейчас в Германии, а не в России, потому что если в Чечне начнется что-то по-настоящему серьезное, то им понадобится пушечное мясо, а я не хочу бегать с "калашниковым" по горам.

- Но ты ведь не думаешь, что все чеченцы террористы?

- Нет, не думаю. Но я могу понять тех людей, которые так думают. Есть люди, у которых друзья и родственники погибли из-за взрывов в Москве. И жителей Ставропольского края будет тяжело убедить в том, что чеченцы хорошие.

- Взрывы в Москве были их ошибкой, с этого момента они проиграли войну.

Тут я подумал, что такие войны нельзя ни выиграть, ни проиграть, в них важен сам процесс. Помню, первый раз что-то там случилось на Кавказе, когда я еще то ли в десятом, то ли в одиннадцатом классе был. И вот с тех пор что-то там постоянно случается. В чистом виде дзен-буддистская церемония, подумал я... Все-таки теологи на меня странно влияли.

А Арне тем времнем продолжал:

- Но ведь это дело рук экстремистов, нормальные люди не имеют к этому отошения.

Просветленный дзен-буддистским ходом мыслей, я ответил даже миролюбиво:

- Согласен. Но не надо так серьезно к этому относиться. Рассматривай войну в Чечне, как борьбу с исламом. - И добавил ехидно: - А с исламом борются даже Штаты. Значит, это хорошо.

- А что конкретно ты имеешь в виду?

- "Бурю в пустыне".

- Я как раз в то время был в Америке, и там говорили не о борьбе с исламом, а о нападении Ирака на Кувейт, который был не в силах оказать сопротивление, поэтому Соединенные Штаты выступили на стороне Кувейта, чтобы защитить страну и ее население.

- А бомбежки, когда Ирак отказывался впускать инспекторов ООН?

- Да, согласен, это дико. А что ты думаешь о бомбардировках Чечни?

Сработала ассоциативная цепочка "бомбежки - Чечня". Ни секунды не сомневался, что этот вопрос последует.

- Обычное дело, - пожал плечами я. - Технически развитые страны время от времени бомбят другие государства. Вот, например, НАТО бомбило Косово.

- Момент, с чего все началось: два народа отрывали друг другу головы. Что мы должны были делать? Смотреть и не вмешиваться?

Мы постепенно набрали градус, разговор становился все оживленнее, Арне уже начал отождествлять себя с народом, а теологи робко отмалчивались.

- Почему бы и нет? Построить железный занавес и ждать, пока они там друг друга прикончат.

- Железный занавес фактически построен. Только предварительно в Косово ввели войска.

- А бомбардировки?

- Если бы НАТО не начало бомбить сербов, то они перерезали бы всех албанцев.

- Тех самых албанцев, которые поставляют в Германию кокаин, а потом на вырученные деньги покупают оружие для Армии Освобождения Албании? Я слышал, бедные албанцы не хотят сдавать оружие миротворческим силам.

- Согласен, половина из них террористы, но дело в принципе: мы не можем позволить, чтобы люди убивали друг друга. Существуют права человека. НАТО считает, что права человека действительны повсюду и для всех. И если где-то в мире эти права нарушаются, то мы должны выступить в их защиту. То, что происходило в Косово, переходило все границы. Сейчас по крайней мере там никто никого не убивает.

- Позволь уточнить: если где-то есть люди, для которых права человека недействительны, то мы просто уничтожаем их стратегическими бомбардировщиками, после чего права человека снова действительны для всех живущих на этой прекрасной планете?

"На этой прекрасной планете" у меня вырвалось, потому что я за неделю до этого посмотрел первую часть "Людей в черном" в немецком переводе. Там в сцене, где Уилл Смит стреляет среди бела дня из своего пистолетика, ему напарник потом выговаривает. Он, правда, сказал "на этой жалкой планете"... Моя речь тогда пестрела украденными отовсюду цитатами, которые я комбинировал и перевирал... И, если вдуматься, то и сейчас речь состоит из сплошных цитат, только цитаты стали посложнее, и перевирать я стал изящнее.

- Но ты согласен с тем, что права человека являются высшей ценностью? В их основе лежит право на жизнь. Если мы ничего не предпринимаем в защиту этих прав, то они теряют смысл.

На это сходу было тяжело что-нибудь возразить. Это как с уголовным кодексом: либо по нему сажают, либо это не уголовный кодекс.

- Я согласен с тем, что права человека являются высшей ценностью западноевропейской цивилизации. Но права человека - это продукт развития общества. Возможно, есть общества, которые еще не осознали, что жизнь неприкосновенна. Что мы должны делать в этом случае? Ускорять процесс эволюции бомбардировками? Кроме того, есть другие цивилизации, которые придерживаются других взглядов. Права человека и вся заподноевропейская цивилизация в целом очень тесно связаны с христианством. Ислам, например, смотрит на многие вопросы совсем иначе.

- Согласен, права человека - это продукт эволюции, но мы по мере возможности должны способствовать их распространению и повсеместному признанию. Естественно, не силой оружия. Но если речь идет о защите жизни людей, то НАТО должно попытаться решить конфликт, применяя оружие, если нет другого выхода. Косово. Да, с Югославией ничего сделать нельзя. Эту страну мог держать в руках только Тито. Умер Тито, начались проблемы. Никто не может предложить хоть какое-нибудь решение для этого региона. Но речь в данном случае идет о людях, которых уничтожал существующий режим. НАТО начало войну, защищая этих людей. Войну против режима, а не против гражданского населения страны.

Знакомая песня. Только вот до сих пор не понимаю, как воевать против режима, но при этом не убивать людей. И попробовал перевести разговор на более интересные темы.

- Из чистого любопытства: не считаешь ли ты, что НАТО очень повезло, что конфликт удалось решить исключительно бомбардировками? Представь себе, что они отбомбили бы два месяца, а потом еще два месяца, а потом наступил бы момент, когда надо было бы вводить войска. Это было бы очень интересно. Для Америки это был бы второй Вьетнам, а для Германии - Вторая мировая война. Шредер до выборов не досидел бы.

- Участие немецких войск во всей этой затее - полный идиотизм. Уж кому там точно делать нечего, так это немцам. Не знаю, что было бы, если бы надо было вводить войска.

В общем, пусть грязную работу выполняют нецивилизованные страны вроде Америки.

- Просто интересно, кто бы первым решился. Что меня поражает во всем этом деле, так это действия Шредера. Коль шестнадцать лет работал над созданием единой Европы, а Шредер чуть было не уничтожил все это в один момент. Я не верю в войны в защиту прав человека. Не знаю, зачем Европе нужна была эта война, но Америка в ней точно выиграла. Курс евро упал, и это напрямую связано с войной. И эта война в Чечне - все дело в нефти.

- Ты считаешь, что будь на месте Шредера Коль, он бы повел себя иначе?

- Думаю, что иначе.

- Коль очень любил поговорить о правах человека. А говорил он всегда только то, что готов был сделать. Если бы сейчас канцлером был Коль, то я уверен, что бомбардировки все равно были бы.

- Хорошо, рассмотрим следующий пример: два племени или государства в Африке - там это одно и то же - начинают воевать друг против друга. Вопрос: должно ли НАТО вмешиваться?

- Да, должно. Чтобы защитить гражданское население.

- Таким образом, мы считаем, что западноевропейские страны стоят на более высокой ступени развития, что дает им право вмешиваться в дела других стран. Западная Европа как воспитатель в детском саду. Если дети дерутся, то воспитатель вмешивается. Так?

- Да, так. Я действительно считаю, что западноевропейская цивилизация стоит на более высокой ступени развития. И если где-то люди отрывают друг другу головы, то НАТО должно вмешаться.

Миссионерская роль белого человека. Я, признаться, такого даже не ожидал. И от неожиданности сам вернулся к теме Чечни.

- Ладно. Война в Чечне. Что должно делать НАТО? Начать войну против России? С применением ядерного оружия?

- Нет, ни в коем случае.

Угу, кишка тонка, подумал я.

- Хорошо, что тогда?

- Я бы поехал в Москву на переговоры с Ельциным.

- А он не дает тебе визу. - К этому моменту мы уже неплохо взяли, поэтому разговор принимал все более "интеллектуальные" формы.

- Я ему позвоню.

- А он бросает трубку.

- Предположим, я с ним все-таки встречаюсь.

- А он говорит тебе: "Проваливай!"

- Да, это он действительно говорит. Хорошо, можно сказать ему, что если он не прекращает войну, то Россия больше не получит денег от МВФ.

- Тогда России тем более понадобится кавказская нефть.

И на этом дискуссия завяла сама собой. Стороны выяснили позиции друг друга и поняли, что говорить больше не о чем. Два мира - два детства, типичный пример. Он верит в справедливость и мир во всем мире. Я верю в то, что миром правят деньги. Он родился в ФРГ, а я - в Советском Союзе.

Правый радикал

Когда я учился в Лейпциге, был у меня немецкий приятель, Арне, с которым мы хоть и регулярно спорили на политические темы, но как-то умудрялись оставаться в хороших отношениях, хотя, как правило, самый верный способ поссориться с человеком - это поговорить с ним о политике.

Он даже как-то предложил мне съездить к нему домой - в смысле, не в лейпцигскую квартиру, а в крохотную деревеньку на севере Германии. Сказал, покажет мне север. А что же не поехать, поехал... Дело было то ли в марте, то ли в апреле, Арне с утречка сдал экзамен, потом за ним заехали родители, потом все втроем заехали за мной, потом заехали в Берлин (отцу нужно было в министерство сельского хозяйства), и где-то во второй половине дня тронулись в Шлезвиг-Гольштейн.

Родители, помню, легкие в общении люди. По дороге Арне с отцом обсуждают, доедут они до дома, или все-таки надо заправиться. Мать им говорит: "Вы конечно, можете и не заправляться, но я машину толкать не буду". Отец ей в ответ: "А кто же тогда? У Арне сегодня был экзамен, ему отдыхать надо, гостя просить неудобно, я должен быть за рулем, так что кроме тебя больше некому". Тут подключается Арне: "А давайте все-таки попросим гостя, он из вежливости не сможет отказаться". На что я сказал, что "мерседес" еще ни разу в жизни не толкал, но с детства мечтаю... Все-таки решили заправиться.

Приехали, ужинаем. Отец спрашивает, а что же все-таки лучше, русская водка или немецкий "корн"? Говорю, что лучшая водка на свете - это "Absolut", а про "корн" впервые в жизни слышу. То есть знаю, что это "зерно" по-немецки, но в контекст как-то не вписывается, да и артикль не тот. Отец, человек с научным складом ума, тут же проводит эксперимент: достает бутылку с "корном" и стопки. И объясняет мне, что корн - это та немецкая водка, которая не из картошки, а из зерна. Только в нем не сорок, а тридцать восемь оборотов. Хорошо, спрашиваю, а что же тогда такое шнапс? Сходу у него ответить не получилось, но после второй рюмки мы выработали следующее определение: шнапс - это собирательное название бесцветных крепких алкогольных напитков немецкого производства. Это, во-первых, немецкая водка из картошки, во-вторых, немецкая водка из зерна (то есть "корн"), в-третьих, можжевеловая водка, которую в Англии назвали бы джином, но считается, что у немцев свой рецепт, в-четвертых... забыл уже, что там "в-четвертых" и дальше было... Да, а разницы между "корном" и водкой нет - все гадость редкостная...

Они тогда строили дом в городке по соседству с деревней. Достроили почти, остались только внутренние отделочные работы. Плюс плитку перед домом положить, цветочки посадить, оградку каменную невысокую сделать, как на севере принято. Отец с двумя старшими сыновьями собирался в субботу копошиться. Я, ясное дело, напросился помогать. Напросился, потому что мать была против (мол, не для того человек в гости приехал), а отец обеими руками "за". Арне его еще подначивал: "Ну вот, хоть раз в жизни поработаешь с русским бок о бок". - "А я работал. Клеил однажды обои с советским офицером". - "И как, - спрашиваю, - хороши советские офицеры в поклейке обоев?" - "Да". Хотел узнать детали, да разговор перескочил на другое.

Составили план на субботу: Арне с братьями винтит к стенам гипсовые плиты, девушка самого старшего брата разбивает клумбы на заднем дворе, а я с отцом Арне делаю фундамент для ограды. Для фундамента нужен бетон, для бетона нужен песок. Поэтому с утречка Арне, отец и я едем за песком к соседу. Во избежание недоразумений про соседа, Ульриха, мне заранее подробнейшим образом рассказали. Он воевал (ему тогда было лет двадцать), был радистом, побывал на восточном фронте, но долго там не задержался, был переброшен на западный, попал во французский плен. Когда всех гнали на принудительные работы, как-то умудрился устроиться трубочистом, предварительно узнав, что работа легкая. Но потом кто-то вычислил, что Ульрих значительно лучше соображает в полевых работах, чем в чистке труб, и на этом сладкая жизнь в плену для него закончилась. Французов ненавидит до сих пор, поливать их грязью может бесконечно. Еще очень любит рассказывать о своих подвигах на войне, и подвигов, понятно, с каждым годом все больше. Помимо французов со страшной силой ненавидит негров и не перестает повторять, что эти твари совершенно распоясались во Флориде. Почему именно во Флориде? Никто не знает, так уж повелось. Проповедует ортодоксальное мужское учение о несовместимости машин и женщин. Мол, даже самое безобидное на вид прикосновение женской руки к автомобилю вызывает необратимые нарушения ходовых функций. Дочерям и жене строжайше запретил даже приближаться к его машине, и все не может понять, почему мужья дочерей позволяют им водить.

Приезжаем к нему. Одеты соответствующе. Потертые джинсы, куртка в пестрых кляксах, рукавицы, которые, как я думал, бывают только на стройках в России. Ульрих выходит встречать, одет под стать нам. На голове кепи - прямо как у рядовых вермахта в советских фильмах про войну. Мы с Арне вооружаемся совковыми лопатами, кидаем песок в прицеп небольшого трактора. Накрапывает дождь. Рядом курит Ульрих. Отгороженная металлической сеткой немецкая овчарка заливается лаем. И мы кидаем песок. Раз-два, раз-два. Я, помню, подумал: "Вот так оно, наверное, все и было". И тут Арне, который долго молчать не может, говорит:

- Вот видишь, немецкая сторожевая собака.

- Ага, - отвечаю, - я по концлагерю знаю.

И мы оба заржали.

Приехали с песком. Арне пошел винтить гипсовые плиты, отец ковырялся в подвале, а мы с Ульрихом, который увязался с нами, копали канаву глубиной сантиметров так шестьдесят, возились с бетономешалкой, вкапывали тяжеленный каменный столб. Отец Арне периодически прибегал помогать и контролировать. Доделывали уже под проливным дождем.

С моим немецким меня за немца по-прежнему принять тяжело, а тогда уж тогда иностранца во мне за версту было слышно. Ульрих, естественно, через некоторое время спрашивает, откуда я. Ответил. Он помолчал немного, потом сказал задумчиво, что иностранцев обычно очень быстро по акценту распознаешь, вот, французов, например, или англичан. Ну, думаю, вот оно. И спрашиваю, чтобы расшевелить его чуть-чуть: "А какой у французов акцент? Какие у французского акцента особенности?" Он еще немного помолчал, пожевал губами и изрек: "Интонации у них неправильные". И на этом, к сожалению, разговор закончился.

А так, если не считать постройки дома, все остальное время мы с Арне ездили по окрестностям. Побывали на Балтийском море. Безуспешно искал янтарь. (Одна моя калининградская знакомая сказала мне потом, что янтарь в прибое ищут только безнадежные романтики.) Съездили на Северное море. У них там в одном из курортных городков на побережье квартирка. По дороге догнали армейскую колонну, не обогнать. Пристраиваемся в хвост, наслаждаемся пейзажем на скорости тридцать километров в час, за нами насколько хватает глаз вытягивается очередь таких же счастливчиков. Арне вслух себя утешает: "Да, конечно, они раздражают, но зато они защищают нас от русских! Да... Только куда же они уезжают?!" И, высовываясь из окна, орет: "Эй, русские уже здесь, у меня в машине!"

Перемываем косточки бундесверу. Разговор заходит об альтернативной службе. Я как-то наивно полагал, что всякий гражданин может воспользоваться правом на альтернативную службу. Но не тут-то было! Сперва надо доказать, что ты абсолютный пацифист и не приемлешь насилия. Кому и как доказывать? Устраивают в призывном пункте собеседование с психологом, и не одно. Задают вопросы типа: "Вы утверждаете, что отвергаете насилие. Представьте себе, что Вы идете по темному парку с девушкой, и на Вас нападают хулиганы. Неужели Вы не защитите девушку?" Это из самых простых вопросов, для разминки, так сказать. Тем не менее, человек неподготовленный может попасться в самом начале, брякнув, что защищать он, конечно, будет. На что ему тут же скажут: "Так Вы признаете насилие в целях самообороны?" Написаны целые тома о том, как правильно отвечать, чтобы тебя не замели. К примеру, от прямого ответа на вопрос о хулиганах надо уходить всеми силами. Мол, это чисто умозрительная ситуация, на основании которой нельзя делать далеко идущих выводов практического характера, что куда важнее каждодневная активная гуманистическая жизненная позиция... - и все в таком духе. В конечном итоге все решает настырность психолога. А от чего зависит настырность? А от того, сколько надо призвать в этом сезоне. В общем, спускают сверху план, по нему и набирают. От бундесвера, кстати, впечатления у знакомых самые разные. Кто-то отзывался, как о бессмысленно потерянном времени (дулись в карты и пили на какой-то радиолокационной станции у черта на куличиках), кто-то, напротив, в восторге (один знакомый российский немец очень хотел водить танк и был счастлив, когда дорвался), кто-то чему-то научился (получил права на управление грузовиком с прицепом), кто-то съездил в Америку (совместные учения, катали в вертолетах над пустыней в Неваде). Все как один сходятся в том, что уставы бундесвера (как, наверное, и уставы любой другой армии) можно публиковать в юмористических журналах. Вот, например, яркий образец стиля: "Bei Einbruch der Daemmerung hat der Soldat mit der Dunkelheit zu rechnen". Наткнулся как-то на замечательные слова то ли Маршака, то ли Чуковского: "Перевод что женщина. Если она верна, то некрасива, а если красива, то неверна". Моя вымученная корявая женщина и некрасива и неверна: "С наступлением сумерек солдату следует считаться с темнотой". Или вот еще: "Начиная с определенной глубины солдат должен самостоятельно начать выполнение плавательных движений". Я, честно говоря, не сразу понял, о чем речь. Оказывается, если отдан приказ перейти реку в брод, и кому-то вода дошла уже до глаз, а приказа "плыть" не поступало, то солдат должен начать плыть, не дожидаясь команды старшего по званию. К похожей ситуации относится и следующая инструкция: "При влезании на дерево на определенной высоте солдат должен самостоятельно принять решение о продолжении или прекращении движения". В общем, со времен Клаузевица изменилось немногое. (В предисловии к "О войне" он пишет, что ему не хотелось бы написать книгу, изобилующую общими местами, как, к примеру, правила по тушению пожаров некоего Лихтенберга: "Когда загорается дом, надо прежде всего стараться оградить от огня правую стену дома, стоящего налево от горящего дома, и левую стену дома, стоящего направо от него. Ибо если бы, для примера, мы захотели защитить левую стену стоящего влево дома, то, так как правая сторона дома стоит вправо от левой стены и так как огонь в свою очередь находится вправо и от этой стены и от правой стены (ибо мы условились, что дом стоит влево от огня), правая стена оказывается расположенной ближе к огню, чем левая, и, следовательно, правая стена могла бы сгореть, если ее не защищать от огня раньше, чем огонь дойдет до левой, которая защищена; следовательно, кое-что могло бы сгореть, что не защищено, и притом раньше, чем загорится нечто другое, даже если бы последнее не защищалось, а потому надо оставить последнее и защищать первое. Чтобы точно запечатлеть все это в памяти, следует твердо усвоить одно правило: когда дом расположен вправо от огня, то защищать надо левую его стену, когда же дом расположен влево от огня, то правую".)

В общем, перемыли косточки бундесверу, приехали. Заносим вещи, Арне показывает квартиру. Я застреваю у стеллажа с книгами. Он мне с загадочной улыбкой говорит: "Подожди! Я тебе сперва должен кое-что сказать. Тут у нас составлены книги, которые мы не можем держать дома. Их собирал дедушка, он служил в СС, поэтому гости думают, что мы неонацисты. А выбросить не можем - вроде как память о дедушке". После такого вступления я прямо прилип к этому стеллажу. Правда, ничего особенного не нашел. Небольшая книжечка-тест "Настоящий ли Вы немец?" да пара книг о правильном воспитании детей - вот и все, что более-менее привлекло мое внимание. Проходить тест на "немецкость" я не стал, уже первые мои ответы были абсолютно неправильными (к сожалению, забыл все вопросы). Понял, что на себе как на немце я могу поставить крест, и плюнул на это дело.

Погуляли по берегу, вернулись, сидим, болтаем. И уж не помню, как речь об этом зашла, но только он сказал: "Ты знаешь, моя бабушка не была ярой сторонницей режима, но симпатизировала ему... Эх, если бы она только знала, что в двухтысячном году ее внук будет вот так вот болтать с евреем..." Что бы тогда стало с бабушкой было уже неважно, потому что мы снова дружно заржали.

И, конечно, проведя вместе столько времени, мы не могли не вернуться к разговорам о политике. Он как-то внезапно, что называется, без объявления войны, сказал, что его шокирует, что у меня нет активной гражданской позиции, и он отвергает мое "пусть люди живут, как им хочется, моя цель - пробиться в этом мире, принимая его таким, каков он есть". И пожаловался, что ему непонятно, почему все хорошие физики относятся к жизни именно так. Я, конечно, тут же спросил, про кого это он. Он польстил, что, во-первых, про меня, а, во-вторых, есть у него приятель в Киле, золотая голова, но политические взгляды, как у меня. Мол, пусть они там делают что хотят, а у меня свои заботы. А как, спрашиваю, правильно. Правильно - это менять мир в соответствии со своими убеждениями. Используя, естественно, только законные методы. В частности, обязательно голосовать. Я заявил, что не играю в игры, в которых не могу повлиять на результат, и разговор перекинулся на тему выборов. Он не понимал, как можно игнорировать выборы. А то так и очередной Гитлер победит. На что я не мог не заметить, что если бы проблема была только в том, что он победил на выборах, то это было бы лишь полбеды. Многие думали так же, как он, вот в чем беда-то. Он поспешил перевести разговор на другую тему. Верю ли я, что выборы в России могут что-нибудь изменить? -- Нет. -- Почему? -- Правительство живет своей жизнью, народ своей. Какая разница, кто у власти? Вот, например, какая по большому счету разница, кто в Германии у власти: ХДС или СДПГ? Задавая этот по большому счету риторический вопрос, я не ожидал, что нападу на такую жилу. Основная идея его выступления: жизнь обывателя в Германии действительно не меняется со сменой руководства страны, но важен сам факт наличия выборов. Если есть выборы, то есть и демократия, поскольку выборы -- это возможность непосредственно влиять на политику страны. Возможность, которая есть у каждого. Я аж обалдел слегка: "То есть до тех пор, пока мы ставим спектакль под названием "демократические выборы", в стране демократия?" Он мне, конечно, стал возражать. Возражения его были в том ключе, что это вовсе не спектакль, но ничего конкретного я сейчас вспомнить не могу. Ну и, естественно, логическим развитием темы выборов стала тема ответственности перед страной, перед обществом и перед людьми. Он мне, к примеру, сказал, что ожидает помощи от других в кризисной ситуации. Ожидает в том смысле, что он прямо-таки на нее рассчитывает. То есть если он попал в аварию, то кто-нибудь просто обязан затормозить и помочь. И такое желание вполне можно понять, и, слава Богу, люди действительно останавливаются. Другое дело, что существуют соответствующие статьи уголовного кодекса, что-то вроде "оставления человека в опасности", и Арне доказывал мне, что их следует ужесточить. Короче говоря, если ты кому-то не помог, то тебя сажают.

- То есть если ты ведешь себя аморально, то тебя отдают под суд? - переспросил я.

- Да.

- Но ведь тогда теряет смысл само понятие "мораль". Нет больше места понятиям "моральный" и "аморальный", на их место поставлены "законный" и "противозаконный".

И с этим утверждением он почему-то очень легко согласился. Мораль, мол, и должна быть законом. Конечно, в пылу спора мы оба, бывало, ляпали и не такое, но тут я, честно говоря, выпал в осадок. И поскольку меня к тому моменту уже понесло, я высказался в том ключе, что мораль должна быть осознанной, а если мы, скажем, не убиваем лишь потому, что так написано в какой-нибудь книге, то грош цена нашей морали. Как мы можем утверждать, что мы моральны, если даже в мыслях не пытались быть аморальными? На это он мне ответил непробиваемым аргументом: если человек должен сам прийти к осознанию необходимости морали, то изначально для него не существует ни морали, ни правил. А как может жить в обществе человек, не придерживающийся правил? И добавил, что я асоциален, потому что кроме налогов ничего обществу отдавать не хочу, то есть фактически сижу у общества на шее. Тут уж я возмутился. Если я исправно плачу налоги и соблюдаю законы, то не сидят ли на моей шее те, кто получает социальную помощь? Он мне в ответ что-то в духе, что мало просто платить налоги, надо приносить обществу пользу. И, мол, безработный, занятый на общественных работах, может принести обществу больше пользы, чем исправный налогоплательщик. А что, спрашиваю, старики? Он мне в ответ, что работал в доме престарелых, и общение со стариками многому его научило, и в этом смысле старики приносят обществу огромную пользу. И так меня этот утилитаризм во имя общества покоробил, что я уж совсем ернически спросил, а что же с детьми? Ни налогов не платят, ни молодежь не наставляют, ни активной гражданской позиции не имеют, да еще и на общественно-полезных работах не заняты. В общем, поставил все с ног на голову. Он сказал, что общество никогда не станет преследовать людей вроде меня, но люди вроде меня никогда не будут приняты в общество полностью. И поскольку он к тому моменту уже тоже разошелся, я услышал от него, что я законченный правый радикал. Я парировал: "Так, может, тогда и к лучшему, что у меня нет активной гражданской позиции?"

В конце концов мы угомонились. Я сказал, что его позицию я понимаю и признаю, но разделить не могу. Он сказал, что мою позицию он понимает, но признать не может.

Такие вот дела... Нет, ну это надо же - евреем уехать из России в Германию, чтобы оказаться в Германии правым радикалом.

Интеграция

В Лейпциге я периодически подрабатывал репетиторством, меня ей порекомендовал один из моих учеников. Она только-только поступила на химфак, там на первых двух семестрах физика с математикой, у нее был полный швах и с тем, и с другим.

Нам было тогда, кажется, по двадцать пять, уехали чуть ли не в одно и тоже время (может, она чуть пораньше), в Питере оба ездили в институты на Петроградскую, но не сталкивались не разу.

Она ходила ко мне то ли раз в неделю, то ли два, исправно платила десятку за занятие. Потом как-то призналась мне, что даже и не пыталась понимать, а сидела и глазами хлопала. Сказала, что ходила, чтобы на меня посмотреть. Не знал, что мог бы подрабатывать манекеном в витрине.

Я стал иногда провожать ее домой, потом стал засиживаться допоздна за чашкой чая, потом стал засиживаться так допоздна, что она не отпускала меня домой, а стелила в соседней комнате (она жила с сестрой, но жила как кошка с собакой, и сестра пропадала у родителей). Мысли о романе у меня не возникали: она не совсем в моем вкусе, да и нет во мне гусарского напора.

Но общаться с ней тогда было интересно. Это потом темы для разговоров исчезли, а тогда, в самом начале, было интересно сравнить впечатления от страны и от публики. В общем, все протекало мирно и платонически, пока она не заглянула ко мне в Институт теоретической физики (звучит гордо, а на самом деле тогда это был просто этаж в одном из обшарпанных бетонно-блочных университетских зданий, у меня там был стол в кабинетике на троих, я там диплом писал), - зашла забрать решение какой-то там очередной задачки по механике. Заглянула не одна, а вместе со Штефани. Училась с ней на химфаке, и Штефани увязалась за ней от нечего делать.

Отдал ей задачу, объяснил решение по-немецки. Вся процедура заняла максимум минут десять, но Штефани начала одолевать ее просьбами познакомить, хотя у Штефани кто-то был, причем не то что именно на тот момент, а уже давно. Так что она на требования Штефани отреагировала в том ключе, что у тебя, мол, уже есть один, а играть с моими друзьями не надо. На что Штефани клялась и божилась, что у нее самый что ни на есть серьезный интерес, что с прежним у нее сейчас полный разлад, что они фактически расстались и т.д. и т.п. Услышав все это в ее пересказе, я начал отплясывать прямо на улице (я ее в очередной раз провожал). Я прыгал, скакал, вертелся вокруг фонарных столбов и кричал на всю улицу, что люблю Штефани, - после двух с хвостиком лет в стране наконец-то забрезжил роман с немкой. Пусть эта Штефани и внешне не очень, и родом из провинциального городка, если не сказать деревеньки, - меня все это абсолютно не смущало. Главное, произношение у Штефани было шикарное.

Кончилось тем, что я вырвал номер мобильного. Позвонил, договорились встретиться. И так как я был совершенно не уверен в том, что смогу свободно поддерживать непринужденную светскую беседу с девушкой на немецком, то решил совместить нашу первую встречу с каким-нибудь событием, где мы будем не одни, а в немецкой компании. Так и мне будет легче, и ей не так скучно. Благо событие как раз подворачивалось. Мы с приятелями собирались отправиться за город смотреть в телескоп на какую-то из планет (не помню уже, на какую именно), а она видна ровно одну неделю или где-то так. То есть если бы погода подыграла, то мы огромной толпой с двумя телескопами ехали бы на природу. Что я Штефани и предложил. Мол, как она относится к тому, чтобы подглядывать в телескоп за звездами ориентировочно с такого-то по такое-то. Штефани согласилась, так что оставалось только ждать, когда светила встанут как надо.

Она была в курсе моих приготовлений и все никак не хотела понять, почему я предпочитаю встретиться со Штефани в компании. Уж не помню, сколько раз я ей сказал, что немецкий у меня нестабильный и частенько барахлит, вот и перестраховываюсь. Кроме того, она была в курсе другой моей проблемы. Штефани я видел минут десять, и в памяти она совершенно не отложилась. То есть я буквально не помнил, как Штефани выглядит. А под расплывчатый словесный портрет попадала каждая четвертая.

И вот тут-то - в перерывах между разговорами о внешности Штефани - у нас как-то все и началось.

Я как обычно проводил ее домой, и получилось так, что мы пришли, сели рядышком на диван и вслух задумались, стелить мне на ночь или я все-таки пойду. Идти, честно говоря, никуда не хотелось, в январе вообще лишний раз на улицу выходить не хочется. И вот так мы сидели, болтали, а потом я взял ее за руку... В общем, закончилось все поцелуями; начали сидя на диване и как-то плавно перетекли на пол. Сам не знаю, что это меня вдруг понесло, на почве общего душевного подъема, наверное.

И тут - несколько некстати, надо заметить, - мы вспомнили о Штефани. Что называется, как-то с человеком неудобно получается.

Она хотела все рассказать. Мол, прости, подруга, молодой человек уже занят. Я говорил, что это ее полное право, что она может поступать, как считает нужным. Она спрашивала, а как бы я хотел, на что я отвечал, что я бы ничего не стал говорить. У нас со Штефани все равно ничего не выйдет, ей будет со мной скучно, так что все заглохнет само собой после первой встречи. Ей, естественно, сама идея, что я собираюсь встречаться с другими, была, как бы это сказать поделикатнее, не по душе. (Позже выяснилось, что она тогда уже прицеливалась на замужество. Промахнулась, правда, но в очередной раз чуть было не оправдалась народная мудрость, что женщины как трамваи - все маршруты ведут к кольцу.)

В ответ на ее возражения я объяснял, что у меня впервые за два года такой шанс, что мне просто безумно любопытно и что о романе со Штефани я и думать не думаю, и дураку понятно, что дело дальше первой встречи не пойдет.

Этот тезис она не принимала абсолютно. Мол, что такого в том, что ты иностранец. Штефани же, мол, в конце концов, тебя видела и слышала, и, если хочет встретиться, ты ей подходишь. В ответ на это я пускался в объяснения, что одно дело - это слушать, как я объясняю задачу по физике на немецком, и совсем другое дело - это слушать, как я говорю по-немецки на свободные темы. У меня же языковая практика в общении на темы, не связанные с образованием, почти что ноль.

В общем, обещала ничего Штефани не говорить. Но добавила, что я сильно недооцениваю интерес Штефани ко мне. Что Штефани, мол, младше ее лет на шесть и видит в ней что-то вроде старшей сестры. И когда они болтали пару дней назад (а день нашей со Штефани встречи неумолимо приближался), Штефани стала описывать планов громадье. Что она, мол, шикарно оденется и т.д. и т.п. Перечислила в мельчайших деталях и чуть ли не одобрения спросила. (В пересказе этот момент был прокомментирован пожатием плечами и снисходительным "Ну, если это шикарно...") В общем, с той стороны намечались большие маневры, и с совершенно другими мыслями я самым что ни на есть занудным голосом отвечал, что в этом ничего особенного нет, просто девушка готовится к очередному свиданию, вот и все.

На звезды посмотреть так и не получилось - слишком облачно. Я позвонил Штефани и предложил встретиться без звезд, а просто выпить вместе чашечку чая, кофе или пива.

Мы встретились в спокойном и уютном ирландском пабе неподалеку от моего дома, потягивали пиво, болтали, и у меня как-то легко шло, пусть не очень грамотно, не очень правильно, но без напряжения, и даже шутить получалось, что у меня тогда по-немецки получалось не так уж и часто.

Потом я провожал ее до студенческого общежития чуть ли не на самом краю города. Помню еще, она извинялась, что не может пригласить меня наверх из-за соседки. Потом она провожала меня от дверей общежития до трамвайной остановки. Еще помню, как ехал домой, окрыленный успехом. Нет, мы не договорились встретиться завтра. Более того, мы даже не договаривались о следующей встрече. Скоро заканчивался семестр, она собиралась уезжать к себе домой на север, но вот было чувство, что мы еще увидимся.

Через пару дней я снова давал урок - уже более-менее по инерции. По дороге к ней (а потом у нее на кухне) говорили почти что исключительно о Штефани, которая появилась на следующий день вся сияющая и принялась пересказывать подробности. Она стоически мыла посуду после лабораторной и думала, что оставалась совершенно невозмутимой. Но когда Штефани, вертясь на табуреточке, стала рассказывать, что обязательно со мной переспит, она так сильно сжала пробирку, что та треснула...

Все это она пересказала мне, прокомментировав так, что она же ведь говорила, что надо было сразу сказать Штефани, что у нас начинается роман. А уж теперь-то тем более надо сказать. На что я поинтересовался, как же она теперь расскажет. Ведь, если я не ошибаюсь, Штефани в самом начале интересовалась, есть ли у нее со мной что-нибудь. Штефани тогда заверили, что ничего нет, а теперь вдруг выясняется, что таки есть. И вообще я не хотел открывать карты. Намечался бурный роман с немкой. Причем с немецкой стороны был самый что ни на есть сильный интерес. Все это было настолько ново, открывались такие возможности для развития языка, что было просто жалко загубить все в самом начале. Все это я и сказал. Она отвернулась и бросила:

- Если бы мне когда-нибудь кто-нибудь сказал, что мой недостаток будет заключаться в том, что немецкий у меня не родной... Бред какой-то!

Я принялся ее утешать:

- Зайка, ну было бы из-за чего переживать. У нее это просто короткая девичья влюбленность. Вот увидишь, она переспит со мной разок, и у нее тут же все пройдет...

- Так ты с ней действительно собираешься спать?

- Да, если это будет необходимо.

- Что значит "будет необходимо"?

- Ну пойми же, эти отношения мне нужны для развития языка, для интеграции в языковую среду. Если для того, чтобы поддерживать отношения, мне надо будет с ней спать, то я буду с ней спать.

- Ты говоришь об этом, как о чем-то таком... как о тяжелой работе... Ты же говорил, она тебя не привлекает?

- Вот и я тебе о том же. Мне наплевать, как она выглядит, я с ней встречаюсь не для того, чтобы спать. Но если спать с ней придется, то я это сделаю, потому что я очень заинтересован в этом романе. Просто потому, что впервые у меня есть такая потрясающая возможность изучения языка. Да я за один вечер с ней узнал четыре слова из северного диалекта! А какое у нее произношение! Чистый Hochdeutsch! Ты знаешь, многие северяне иногда излишне растягивают или говорят мягче, чем нужно, а у нее, насколько я могу судить, абсолютное соответствие орфоэпической норме...

- Как ты себе все это представляешь? Ты собираешься спать с нами обеими?

- Зайка, говорю тебе совершенно откровенно: если мне надо будет выбирать, то я выберу ее...

- Отлично! Бред какой-то! А я что, по-твоему, должна делать? Слушать каждый день, как она мне рассказывает, как с тобой хорошо в постели? А самой спокойно кивать головой? Или что?.. И ведь, главное, я ведь сама дура, сама своими руками дала тебе ее номер. Это же надо же быть такой идиоткой! Я когда подруге рассказала, так она даже обалдела, что я тебе номер дала.

Тут выяснилось, что ее лучшая подруга в курсе всей этой эпопеи. Причем консультируется она с подругой уже давно, потому что засомневалась, все ли с ней в порядке. Парень регулярно провожает до дома, регулярно остается ночевать, но ложится всегда в соседней комнате и еще ни разу не предпринял ни одной попытки. Она перепробовала уже все варианты юбок и блузок, а рыба все не клевала и не клевала. Выслушав все это несколько раз, лучшая подруга сказала ей, чтобы она не забивала себе голову всякой ерундой, что все с ней в порядке, а не в порядке, может, что-нибудь с парнем. Короче, как выяснилось, я уже давно был под колпаком у всех. Штефани консультировалась с ней, она консультировалась с лучшей подругой, и я даже не удивлюсь, если и лучшая подруга с кем-то консультировалась.

Я, честно говоря, порядком устал от всех этих бесед, поэтому попытался поставить точку, но совсем уж жирную, как слон в посудной лавке, так что в результате нас трамплином подбросило на следующий уровень выяснения отношений:

- Я тебе говорю, что максимум, что между нами будет, это одна ночь. Если она со мной хочет переспать - пожалуйста, хотеть не вредно. Правда, сначала ей еще придется придумать, как меня в постель затащить, потому что сам я инициативы проявлять не собираюсь. А если она меня в постель затащит, то я тебя уверяю, что все ограничится одной ночью, потому что скажу тебе откровенно: в постели я никакой. Ни-ка-кой, понимаешь?

- Послушай, кто тебе рассказал эту ерунду? Что ты себе вбил в голову? Если ты думаешь, что я со всеми мужчинами так завожусь в постели, то ты ошибаешься!

- Ты знаешь, это не мое собачье дело, но вот скажи мне честно, как давно ты последний раз была с мужчиной?

- Да при чем здесь это?!

- Да при том, что это просто реакция после долгого перерыва!

- Я в этом отношении спокойная, мне не нужно каждую неделю с кем-то. И если я говорю, что мне с тобой хорошо, значит так оно и есть!

- Так, это все беспочвенные беседы. Вот увидишь, даже если мы со Штефани и переспим, то второй раз ей уже не захочется. Вспомни мои слова, когда она тебе будет пересказывать, насколько плохо все было.

- Ты знаешь, если у вас действительно будет роман, то я сомневаюсь, что она мне будет пересказывать все до мелочей, она все-таки умная девочка. А если она вдруг когда-нибудь начнет, то я сама ее остановлю.

И тут она вдруг повернула тему Штефани другим боком. Мол, жалко девочку. Ведь нехорошо получается. Если у меня будет роман сразу с двумя, то она все равно оказывается в привилегированном положении, потому что она-то будет знать все, а Штефани будет думать, что она единственная. Выслушав это, я стал цинично развивать следующую теорию.

- Подожди, это почему это она бедная? Можешь быть уверена, что я буду заботиться о том, чтобы у нее была масса положительных эмоций. Я в этом как-никак лично заинтересован. Я даже готов с ней переспать, если ей так хочется. То есть буквально готов выполнить любое ее желание...

- Ага, получается, с ней ты будешь просто золотым, а со мной ты будешь ссориться?

- Я ни с кем не собираюсь ссориться. Я тебе просто еще раз скажу, что мне жизненно необходима немецкая подружка. У меня иначе никакого прогресса в языке. И я тебе скажу откровенно и честно: давай, пока мы еще не зашли слишком далеко, просто расстанемся. Потому что повторю еще раз: мне нужна немецкая подружка, я хочу в немецких компаниях появляться с немецкой девушкой. Хотя бы просто для статуса!

- Да в глазах любого мужика я твой статус значительно выше поднимаю, чем эта девочка!

- Да ты же ведь не хочешь интегрироваться. Тебя же ведь немцы раздражают.

На это она не нашлась, что ответить. Они вообще уезжали как-то странно, словно сами все никак не могли решить, ехать или нет. Отец остался в Питере, так и жили двумя домами, постоянно в Питер наведывались. Да и от Германии она была не в восторге. Любила повторять, что если бы ей сейчас предложили в Питере работу за пятьсот долларов, то тут же вернулась бы.

Разговор заглох сам собой. Она сказала, что пусть я делаю, как хочу, она Штефани ничего не расскажет.

Через неделю начались каникулы, Штефани уехала в свою деревню, а она еще через пару дней улетела в Питер. Я подождал две недельки - по моим расчетам, Штефани как раз должна была вернуться - и позвонил ей на мобильный. Безрезультатно, никто не подходил. Послал несколько SMS, но тоже безрезультатно.

Каникулы закончились. В университете Штефани появлялась, но на практику ходить перестала, потому что собиралась менять направление. Со "старшей сестрой" общалась редко.

Она у меня как-то спросила, жалею ли я, что ничего не получилось, я честно сказал, что да, на что она ответила, что клянется, что она здесь не при чем. Я сказал, что и не думаю ее подозревать. Потом как-то сама собой появилась официальная версия: Штефани за две недели на севере успела помириться со своим прежним парнем.

Где-то поздней весной или даже в середине лета (уже совершенно не помню дат, помню только, что погода была ужасная, было холодно и лил дождь) я случайно столкнулся со Штефани во дво

Эдмон Лайонел Ниакам Дзиатам

Тогда, сразу после университета, я работал в небольшой немецкой фирме. Платили, как сперва казалось, хорошо, потом стало казаться, что платят все хуже и хуже (как оно обычно и бывает, когда долго задерживаешься на одном месте), да и Германия, поначалу казавшаяся страной возможностей, как-то подрастеряла свою привлекательность... Впрочем, моя нелюбовь к Германии, развившаяся из робкого чувства в полноценную страсть, - это отдельная история... В общем, чтобы не зацикливаться на не относящихся к делу деталях, скажу, что я сменил место работы, уехал в Швейцарию, теперь вот опять думаю переезжать, затеял генеральную уборку квартиры и чистку электронных архивов и наткнулся на старые письма, в которых писал про свое житье-бытье, которое в то время состояло в основном из работы. Впрочем, с тех пор существенных изменений не произошло, жизнь проходит практически исключительно в офисе... Так вот, с интересом перечитав старые письма, решил, что кое-что можно и выложить на всеобщее обозрение.

Проницательный читатель сразу заметит, что имя в заглавии явно не немецкое. Очень проницательный читатель скажет, что Ниаакам Дзиатам попахивает Африкой (менее проницательный ткнет пальцем в Таиланд). А уж какой-нибудь матерый человечище без труда определит, что это не просто Африка, а Камерун. И, естественно, матерый человечище окажется прав.

Имена у него, кстати, забавные. Первое явно французское. Второе может произноситься как на французский (Лионель), так и на английский (Лайонел) манер. Камерун был в свое время поделен на два протектората - английский и французский, - поэтому у них теперь два государственных языка, помимо которых существуют еще около двух сотен местных диалектов, так что, со слов Эдмона, камерунцы из соседних деревень вынуждены общаться друг с другом по-английски или по-французски. Из-за такого обилия имен и вариантов произношения многие немцы терялись и не знали, как же к нему обращаться. Однажды он сказал одному такому растерявшемуся, что его можно называть просто господином Ниакамом.

Пришел я в фирму, когда мне было то ли двадцать пять, то ли двадцать шесть (у меня сохранился договор, но мне лень его искать в бардаке генеральной уборки, да и не так уж это и важно), он был то ли на год, то ли на два старше меня (кажется, все-таки на год, но и это совершенно неважно), жил к тому времени в Германии уже пару лет, отучился пару семестров в штутгартском университете и то ли планировал начать писать кандидатскую (которую в Германии, если переводить дословно, называют докторской), то ли уже начал писать, но по-немецки говорил ужасно. Его сестра, которую я как-то мельком видел - она училась в Штутгарте, - говорила по-немецки несравненно лучше и даже его жена, которая тогда еще была всего лишь официальной подружкой, - а неофициально он был завсегдатаем одного стрип-клуба в центре города, а я еще не слышал о немецких стрип-клубах без лицензии на, скажем так, расширенную работу с посетителями - так вот, даже его жена говорила по-немецки на порядок лучше, хотя и училась в Париже, а в Штутгарте бывала редкими наездами. Однако скудный словарный запас не мешал общительности, что в сочетании с постоянной улыбчивостью (с такими шикарными зубами и я бы постоянно улыбался) и какой-то детской жизнерадостностью превращало его в хрестоматийный пример африканского менталитета в представлении европейского обывателя.

Меня он временами занимал чрезвычайно. Он, к примеру, души не чаял в сборной Камеруна по футболу. Естественно, считал ее лучшей командой в мире и искренне не понимал, как я могу считать сборную Нигерии лучшей командой Африки. (Я как-то полез в энциклопедию и выяснил, что часть Камеруна на пути от протектората к независимости побывала под юрисдикцией Нигерии. Может, Эдмон поэтому не мог меня, некамерунца, понять?) Как только речь заходила о футболе, он принимался расписывать на не слишком складном немецком (родной для него, кстати, французский - он родился на территории бывшего французского протектората), что сборная Камеруна почти что стала чемпионом мира. На вопрос "это когда же?" начинал возбужденно говорить, что Камерун стал бы чемпионом мира в Италии (1990 год), если бы англичане не подменили мяч на заколдованный. На всякий случай напомню подробности матча. Итак, итальянский чемпионат, в четвертьфинале встречаются сборная Англии и сборная Камеруна. Камерун ведет 1:0, потом мяч меняют (не помню уже, почему и зачем, но эпизод был), англичане забивают два гола - кажется, оба с пенальти - и побеждают. Камерунцам не помог даже Роже Милла, который тогда еще играл. Впрочем, если не ошибаюсь, гол забил именно он. Словом, команда Камеруна лучшая в мире, потому что они почти что стали чемпионами в девяностом году, если бы не проиграли англичанам в четвертьфинале из-за того, что те заколдовали мяч. И на это мне было нечего возразить вплоть до ранней весны 2002 года, когда Камерун стал чемпионом Африки, а моя любимая Нигерия заняла лишь четвертое место. Это послужило поводом для многочисленных подколок со стороны Эдмона: мол, теперь-то ты видишь, кто в Африке лучшая команда. Но у меня на это уже был готов ответ. Перед, если я не ошибаюсь, полуфинальной игрой был арестован тренер вратарей сборной Камеруна при попытке заколдовать футбольное поле. Эту новость раскопал в Интернете один немецкий коллега и принес мне в клюве со словами: "Нет, это все-таки Африка!" Так что в ответ на словоизлияния Эдмона я смело заявлял, что Камерун выиграл только потому, что у них тренер колдовал. Он, конечно, сей позорный факт отрицал и твердил, что Камерун все равно лучше всех.

А вот после чемпионата мира 2002 года он сник - Камерун даже не вышел из группы. Все повторял, что не знает, как ему теперь представлять свою страну, если национальная сборная так плохо выступила на чемпионате мира. (Нигерия, правда, тогда тоже не вышла из группы.) А к вопросам, скажем так, своей роли в международной политике и политике вообще он относился серьезно - видать, готовил себя к будущей должности.

Каждый новый сотрудник должен был черкнуть о себе пару строк на страничке новостей в сети фирмы. Я как-то случайно наткнулся на эту страничку, к которой прилагался обширный архив, в котором я от нечего делать нашел, что писали о себе соседи по офису. В заметочке Эдмона стояло примерно следующее: он рад той ответственности, которая на него ложится... Это, надо сказать, стандартная фраза - по мнению современного отдела кадров люди, судя по всему, работают исключительно потому, что прямо-таки жаждут, чтобы их придавило ответственностью, или чтобы трудовая жизнь ставила перед ними денно и нощно нестандартные задачи (причем желательно именно по ночам часов так около трех), или чтобы качественно и количественно расти в профессиональном плане (видимо, чтобы уйти на пенсию великим бухгалтером или, скажем, гроссмейстером делопроизводства), или ради еще какой-нибудь совершенно неестественной глупости. В общем, при устройстве на работу можно называть какие угодно причины идеалистического характера, но не дай Бог заикнуться о материальной стороне дела, потому что, согласно господствующим на данный момент теориям управления, человек, ставящий на первое место зарплату, не может работать с душой ("с душой" - в понимании начальства - это когда работаешь без выходных по четырнадцать часов в день, но ничего взамен не требуешь, а, более того, сам готов был бы платить фирме за то, что тебе позволяют заниматься такой интересной работой). А когда, скажем, говоришь, что это уже до боли напоминает Советский Союз, где официально все работали исключительно потому, что очень любили работать и ну прямо жить без работы не могли, то натыкаешься на стену непонимания.

Так вот, в заметочке Эдмона стояло, что он рад ответственности и что опыт работы здесь пригодится ему потом, когда он займет пост министра экономики Камеруна. Вот так вот незатейливо.

Я, естественно, не мог не поинтересоваться, насколько он уверен в том, что станет министром экономики. Из последовавших объяснений... эх, жаль, что я не говорил (и по-прежнему не говорю) по-французски, его немецкий был подчас просто ужасен... Тут, впрочем, общавшийся с африканцами читатель может заметить, что знание французского мне не помогло бы ни капли, потому что французский в африканском исполнении можно смело назвать самостоятельным языком. Так оно, наверное, и есть: я сталкивался с английским в исполнении уроженцев бывших английских колоний и протекторатов - бывает, что без пол-литра их, бедолаг, ну совсем не понять. Предполагаю, что в массе "африканский французский" ничем не отличается от "африканского английского" (в том смысле, что для европейского уха они звучат как один незнакомый язык), но то ли Камерун такая удивительная страна, то ли Эдмон был личностью в языковом плане уникальной, то ли все дело в образовании, но по-французски он говорил, вроде бы, довольно чисто. Он время от времени болтал с уборщицей, женщиной предпенсионного возраста, которую в свое время (я не умею угадывать женский возраст, особенно если под и за шестьдесят, когда большинство, если подходить с мужской утилитарной меркой, уже и на женщин-то не тянут, но если очень приблизительно, то дело, наверное, было в самом начале сороковых) угораздило родиться в немецкой семье в Эльзасе, который, если выпендриться в поисках сравнения, можно смело назвать переходящим красным знаменем франко-немецкой дружбы. Эльзас тогда как раз в очередной раз был немецким, но ненадолго, и детство у уборщицы, как следствие, не сложилось (семью чуть ли не Францию угоняли), в чем она винила французов, но язык тем не менее выучила и с годами за ненадобностью не забыла. И вот, прямо как в каком-нибудь толстенном романе девятнадцатого века, в котором автор сопровождает героя с пеленок и до гроба, французский, который жизнь заставила выучить в детстве, пригодился ей на старости лет, чтобы, махая тряпкой, болтать с камерунцем о... уж не знаю, о чем именно, мне никто не переводил. Но понимали они друг друга без труда (разговор тек плавно и без заминок) и звучали примерно одинаково.

Хотя, с другой стороны, на мой слух особо полагаться нельзя, он у меня немузыкальный совершенно. Помнится, мне как-то на работе (уже на второй моей работе, швейцарской) переписали сборник Далиды, а потом смотрели на меня большими глазами, когда невзначай выяснилось, что я не знал, что она не француженка, а выросшая в Каире итальянка. Отец у нее был первой скрипкой в каирском оперном - том самом, где в конце декабря 1871-го состоялась премьера "Аиды", про которую любят рассказывать, что Верди написал ее на открытие Суэцкого канала, который, правда, закончили копать двумя годами раньше, но это недостойные внимания мелочи. Еще любят рассказывать, что, да, версия с Суэцким каналом не выдерживает строгой критики, что Верди начал писать "Аиду", когда еще копали, но докопали быстрее, чем он дописал, поэтому Верди не оставалось ничего иного, как приурочить окончание "Аиды" к открытию каирского оперного. Еще говорят, что, хоть премьера "Аиды" действительно была в Каире, все же не надо затыкать "Аидой" все дыры египетские, и что с какой вообще стати выросшему под пятой наполеоновских оккупационных войск композитору воспевать открытие французского канала, и, что, мол, надо бы знать, что на торжествах по поводу открытия Суэцкого канала давали "Риголетто" - и "Риголетто" же открылся каирский оперный (открывшийся, кстати, на пару дней раньше Суэцкого канала). Как бы то ни было, подытоживая все версии, можно с уверенностью утверждать, что Верди в Египте пользовался спросом и что спрос на европейскую классику там, судя по всему, не ослабевал на протяжении десятилетий, так что понятно, как в Каире оказался папа Далиды, которая в результате говорила по-французски с заметным североафриканским акцентом, что, собственно, и оказалось для меня новостью, а меня недоверчиво спрашивали, неужели я действительно не слышу, как жестко она произносит... (дальше перечислялись звуки, но они у меня в одно ухо влетели и тут же вылетели в другое). Так что вполне возможно, что французский был у Эдмона вовсе даже не в полном ажуре, но тогда, слушая, как он болтает с уборщицей, я не слышал ничего жесткого или, наоборот, излишне тягучего. В общем, говори я по-французски, я, несомненно, мог бы рассказать об Эдмоне значительно больше, но поскольку, повторюсь, я по-французски не говорю, о чем уже неоднократно жалел, особенно однажды, когда на затянутой в туман набережной Сены мне навстречу из белесой пелены - в чистом виде импрессионистский сюжет - вынырнула очаровательная парижанка в бордовом плаще и что-то спросила, а я, идиот, растерявшись, рефлекторно ответил по-немецки, что, к сожалению, не понимаю ни слова, а она в ответ бросила что-то короткое и пошла дальше в туман, а воображение с тех пор все так и рисует интересные картины, которые наверняка воплотились бы в жизнь, если бы я ответил если не по-французски, то хотя бы по-английски...

Так вот, по-французски я, значится, не говорю, поэтому объяснения Эдмона про его политическое будущее я слушал на корявом немецком. Понял я примерно следующее: в стране в принципе демократия, в чем он видит большую заслугу нынешнего президента, пригласившего в парламент представителей всех племен, что в принципе явно оговорено в конституции, но не соблюдалось предшественником президента... Путано получилось. Попробую еще раз: в конституции сказано, что в парламенте должны быть представлены все племена, но предшественник президента отошел от конституционных принципов. Хотя, честно говоря, я не уверен, что все правильно понял. Вполне возможно, что в конституции открытым текстом не говорится, что все племена должны быть представлены в парламенте, а заслуга демократического президента как раз и состояла в том, что он привлек старейшин к управлению страной. (И в этом месте мне стоило больших усилий не заржать в полный голос.) Что же касается его министерского кресла, то хоть в стране в принципе и демократия, но министерские портфели расписаны. Как сказал Эдмон, происходит это просто потому, что нет желающих работать министрами. (Да, такая вот Камерун утопическая страна.) К сожалению, вразумительного ответа на вопрос, а почему же совсем нет желающих работать министрами, я добиться не смог, но хотя бы договорился, что, когда он станет министром, я приеду к нему в Камерун, где он примет меня с государственными почестями. Я, правда, уже давно ничего о нем не слышал, не осталось ни мэйла, не телефона, так что боюсь, что не судьба мне пройтись от трапа самолета к лимузину по красной дорожке.

Он, кстати, когда его увольняли из фирмы (тогда многих увольняли - была очередная большая чистка, которые принято называть красивым словом "реструктуризация"), пригласил меня на свадьбу в Яунде (тамошняя столица). Не из-за какого-то особого ко мне отношения - он всех пригласил, даже начальника, который его уволил. Выслушал начальственные сожаления и соболезнования - мол, нам с тобой было так хорошо, но придется расстаться... Отношения фирм с работниками, надо сказать, временами смахивают на взаимоотношения полов. Если уходишь ты, то фирма трогательно делает большие глаза и начинает причитать-перечислять, сколько всего она для тебя сделала, что потратила на тебя лучшие годы своей жизни, что нигде больше ты не сможешь дорасти до таких высот, до каких мог бы подняться здесь (ну и пусть, что только к самой пенсии); уходят тебя, то сетуют, что вот как-то не срослось, и уверяют, что в большом и гостеприимном мире за порогом ты обязательно найдешь что-то, что подходит именно тебе... В ответ на потоки заученного начальственного красноречия Эдмон улыбнулся белоснежно и пригласил его на свадьбу. Начальник, правда, не поехал. Вообще никто из фирмы не поехал. Я, правда, одно время всерьез подумывал, пока не приценился к билетам, - не то чтобы безумно дорого, но и не так чтобы уж прямо совершенно доступно. Не знаю, как сейчас, но тогда из Германии прямых рейсов в Яунде не было как класса, все летали через Париж. Опять-таки сперва пришлось бы ехать в Берлин в камерунское посольство - я тогда был еще российским гражданином, мне требовалась виза. Впрочем, немцам тоже требовалась, но там, кажется, была облегченная процедура. В общем, в результате влетело бы в копеечку. Не говоря уже о том, что, посмотрев на сайте посольства на перечень прививок, справочки о которых надо было приложить к заявлению с просьбой о визе, я, честно говоря, слегка струхнул и подумал, что, пожалуй, как-нибудь в другой раз съезжу к нему на свадьбу. У них там многоженство, может, свадьба и не последняя. Правда, он сам собирался заводить только одну жену (по примеру родителей), но у его дедушки (не помню уже, по какой линии) было, кажется, четыре. Впрочем, дедушка был человеком, скажем так, деревенским, а, с точки зрения Эдмона (а он, как и полагается будущему министру экономики, концентрировался на материальных аспектах), полигамия оправдывает себя на селе, где в хозяйстве важна каждая пара рук, в городе же многочисленные жены становятся обузой: работает только мужчина, а пять человек на одну зарплату не просодержать. Надо сказать, эти его рассуждения пользовались неизменной популярностью у немецких коллег. Мужчины валялись от смеха, женщины, правда, относились весьма прохладно. Особенно когда Эдмон позволял себе высказывания в совершенно домостроевском духе: "Зачем слушать женщин? Они говорят только о тряпках и покупках. И, если подумать, так и должно быть".

Но вот тема полигамии вызывала активный интерес даже у женской части общества. Интерес этот выражался в основном в том, что они каверзными вопросами пытались показать Эдмону несостоятельность его взглядов и внутренние логические противоречия его теорий, и, может быть, они бы даже добились успеха, но, наверное, из-за того, что Эдмон вырос в стране с таким вот укладом жизни, таран немецкого язвительного красноречия не достигал глубин его души - это я так, чтобы литературой повеяло. А если человеческим языком, то он просто улыбался от уха до уха и на лице у него было написано, что он прямо-таки наслаждается этими попытками его цивилизовать.

Вот спросят его, почему же не послать жен работать и в городе. А он в ответ, что счастье в городской семье возможно, лишь если женщина не работает. Не то у супругов не остается времени друг для друга. В этом месте нашу разведенную начальницу (которая к тому моменту уже давно жила с другим, кстати, тоже работавшим в штутгартском отделении) обыкновенно слегка перекашивало. И поскольку стерву-начальницу я тайно и безответно ненавидел всеми фибрами души, эти разговоры имели для меня особую прелесть.

Это был стандартный дебют. Продолжение могло следовать такое: если жен, скажем, четверо, то можно всех послать работать, вариант-то беспроигрышный, потому что хотя бы у одной из четырех время для мужа да найдется. На это Эдмон отвечал, сбиваясь на французский, что это в чистом виде мужской шовинизм, ставящий во главу угла мужское счастье и совершенно игнорирующий женские потребности. И подчеркивал, что проблема не в том, что в городской семье у работающей жены не остается времени для работающего мужа, а в том, что у работающих супругов не остается времени друг для друга.

Но, как правило, наступавший немец так просто не сдавался: зачем же, мол, всем вкалывать, как ломовые лошади, ведь если в семье работают пятеро, то можно ведь работать и по полдня на полставки - и денег на жизнь хватит, и времени будет хоть отбавляй. На это он отвечал, что экономические реалии таковы, что всем женам не подыскать работу на полставки, но даже если это было бы возможно, то это неграмотный способ ведения хозяйства. Ведь, скажем, для фирмы важен не оборот сам по себе, а прибыль. То же самое и с семейными финансами. Да, если все будут работать по полдня, то оборот возрастет, но возрастет ли и прибыль? Ведь всем женам надо будет регулярно покупать вещи, чтобы ходить на работу (и неважно, на полдня или на целый день), всем надо будет оплачивать проезд до работы и обратно и так далее и тому подобное. Так что в результате все зачем-то будут ходить на работу, тратиться на то, чтобы ходить на работу, раздражаться из-за того, что нужно ходить на работу, денег особо не прибавится, но времени для домашних дел будет оставаться меньше, и счастливее в результате никто не станет.

Тяжело сказать, говорил ли он все это всерьез или просто дразнил белых гусей. Я, надо сказать, довольно часто не понимал, шутит он или нет. Например, как-то он сказал, что никогда не полетит в Америку, потому что не умеет плавать. Коллеги у него спрашивают, а какая, собственно, связь. Ну как же, отвечает он, если самолет рухнет в Атлантический океан, то он не выплывет. Его, конечно, тут же заверили, что умение плавать не поможет ему совершенно, на что он серьезно кивнул: мол, спасибо, принял к сведению. И вот что хочешь, то и думай. Или, к примеру, всякий раз, когда мы выпивали в рабочем кругу (в России это, сейчас, кажется, называется корпоративными вечеринками), он, сделав пару глотков полусухого, говорил, что "вино сегодня очень крепкое". Над этой его стандартной фразой все стандартно смеялись, но, когда мы пили у него дома (а пил он исключительно красное), он никогда на градус не жаловался.

Как бы то ни было, чувство юмора у него было потрясающее, правда, он, как мне казалось, об этом не всегда догадывался. Помню, сидели мы как-то в субботу под рождество в бюро и программировали. Ну и болтали попутно. Он полувопросительно говорит (я облагораживаю его речь): "Но ведь когда Россия еще была Советским Союзом, она ведь все равно не играла заметной роли на дипломатической арене. Советский президент ведь ни разу не был с визитом в Камеруне". (Он так и сказал: "советский президент". Очаровательно.)

Я засмеялся и поинтересовался, как часто Камерун посещали американские президенты. Выяснилось, что тоже ни разу, но зато постоянно приезжали американские советники.

На рождество он уехал в Париж, чтобы, вернувшись, озадачить меня вопросом: "Скажи, а многие русские евреи?"

Я не стал объяснять, почему смеюсь. Все равно бы не смог. Но он не обиделся и тут же задал следующий вопрос: много ли у евреев власти в России? Выяснилось, что этой темой он вдруг заинтересовался потому, что кто-то ему сказал, что хозяин отеля, в котором он останавливался, еврей. Вот ведь как оно в жизни бывает: уедет негр в Париж на рождество и вернется с ворохом черносотенных вопросов. Честно говоря, не помню уже, как я выкрутился (ну не мог же я сказать ему, что вся власть в России на самом деле принадлежит мне, а работа в Германии для меня нечто вроде хобби), но зато помню, что где-то через пару месяцев я поинтересовался у него, а много ли евреев в Камеруне. На что он просто ответил, что не знает. Его это никогда не интересовало. Он вообще о еврейском феномене впервые узнал в Европе. Я не сразу понял, что он имеет в виду, и переспросил:

- То есть ты только в Европе узнал, что есть евреи?

- Нет, я и раньше знал, что они есть, но не знал, что у них так много денег и власти.

Переселиться, что ли, в Камерун? Если уж будущий министр экономики не знает, есть ли в стране евреи, то антисемитизма там точно нет. Но стоит ли ехать в страну, в которой нет даже евреев?

Иногда Эдмон откалывал отличные шутки совершенно сознательно. Сижу как-то осенью на работе и пишу что-то на awk. (Будь я человеком компьютерным, то тут последовало бы небольшое, но насыщенное чувством собственного превосходства лирическое отступление, объясняющее непосвященным, что такое это самое awk и каким я был в этом деле непревзойденным джигитом, но поскольку с точки зрения современной биологической социологии я типичный представитель офисного планктона, а компьютерами занимаюсь лишь потому, что надо же чем-то заниматься, чтобы как-то жить, то лирических отступлений не последует, потому что я уже сам успел подзабыть, как это awk выглядит. В памяти отложилось только, что каждое утро я вставал и тащился на работу, сидел за компьютером, барабанил по клавишам, ехал домой, чтобы на следующее утро встать, поехать на работу и так далее.)

Так вот, сидел я себе тихенько и писал что-то на awk. Он заходит, выглядывает в окно и говорит:

- Уже подняли.

- Что подняли?

- Грузовик.

- Какой грузовик?

- Ты что, ничего не заметил?

- Нет, а что такое?

Выясняется, что под окнами столкнулись два грузовика с прицепами, один из них перевернулся. Все это прошло мимо меня (все-таки четвертый этаж, окна закрыты, я как раз ошибку в программе искал). Он говорит:

- Ты очень концентрируешься на работе. Это опасно. Знаешь, что стало с людьми, которые так концентрировались на работе в World Trade Center?

На этом фоне совершенно блекло смотрелись некоторые его африканские истории, так явно рассчитанные на белого человека, что, подозреваю, он их выдумывал на ходу. Его брат якобы устроился учителем в школу. (Я не стал спрашивать, с чего вдруг человек из совсем не бедной семьи вдруг ринулся в народ.) А в школу идти через пустыню. (Очень напоминает "я в твои годы по двенадцать дней в неделю по пояс в сугробах на шахту бегал".) Но брат Эдмона ходил на работу все-таки с некоторым комфортом - по дороге. (Семья живет в центре Яунде. Там за час пешком до окраины не доберешься. Хотя, может, пустыня - это африканский эквивалент каменных джунглей.) Идет однажды Эдмонов брат один-одинешенек по пыльной дороге через пустыню и видит льва. (А в далекой России по улицам гуляют медведи и дикие крестьяне летом пьют из самоваров теплую водку.) Испугался брат, убежал. И учительство бросил. К кульминационному моменту у меня на лице аршинными буквами проступило "не верю! ни единому слову не верю!" - и Эдмон поспешил добавить, что про льва брат, наверное, выдумал, ему, наверное, просто на работу надоело ходить.

А раз собрался брат прилететь в гости (я выслушал столько историй про брата, что, сильно сомневаюсь в его существовании). Эдмон ему советует одеться потеплее, потому что в Штутгарте холодно (брат собирался прилетать, кажется, в ноябре). Глупый брат отвечает, что, мол, он любит холод. И, конечно, прилетает, не захватив даже свитера...

В общем, истории про брата были явно слабоваты... Может, это он так психологические эксперименты ставил на европейском обывателе. Собирал расхожие штампы, превращал их в похождения брата, а потом смотрел, как народ реагирует. Я однажды от него услышал замечательную фразу, после которой я как-то вообще стал внимательнее к нему прислушиваться и по-новому взглянул на "опыт работы здесь пригодится мне, когда я займу пост министра экономики моей страны". Фраза (которую опять-таки придется сильно облагородить) звучала примерно так: "Разница между Европой и Африкой в том, что в африканском общении действует презумпция невиновности, а в европейском, наоборот, виновности". И разжевал: "В Европе незнакомец плохой, пока не докажет обратное. В Африке незнакомец хороший, пока не докажет обратное". Так он меня пронзил этой презумпцией невиновности, что я по горячим следам начал рыскать в Интернете в поисках чего-нибудь такого... сенсационного о Камеруне, прямо приспичило раскопать что-нибудь... Сам не знаю, что именно искал, но не удивился бы, если бы открылось, что Эдмон сын нынешного министра экономики Камеруна (с его слов, у отца свой бизнес, у матери тоже, в детали он вдаваться не желал)... Имя министра экономики я так, правда, найти и не смог, зато я разобрался с их демократическими и недемократическими президентами. Оказалось, их всего-то два и было. Первый, Ахмаду Ахиджо, ушел с поста в 1982 году по, скажем так, настоятельной просьбе Миттерана, уступив насиженное место Полю Бийя. На мой обывательский взгляд, разницы между ними особой нет, если не считать вероисповедания. Первый - мусульманин (помер уже между делом где-то в изгнании, то ли во Франции, то ли в Сенегале, не помню), второй - католик. Учился, кстати, в Париже. И, если судить исключительно по имени, то француз французом... А политическим строем, как мне показалось, что при одном, что при другом в стране была - то есть при первом была, а при втором продолжает быть - тоталитарная демократия, когда большинством голосов на выборах побеждает единственный кандидат (а это не так уж тривиально, когда выборы многопартийные). Это, несомненно, объясняет, почему Эдмон был так уверен в завтрашнем дне. А что касается политических симпатий, то не удивлюсь, что ему, выходцу из французской части страны, приятнее видеть наверху "француза" (диктатором нынешнего демократического президента называют преимущественно уроженцы английской части страны). Опять-таки прежний президент Эдмона даже не знал, а нынешний собирается сделать министром экономики...

А, может, тут не без религиозных мотивов. На тему религии Эдмон, правда, не распространялся совершенно (и любитель экзотики, наверное, заподозрил бы, что он справлял в ванной кровавые ритуалы вуду, основательно загадив кафель), но он мне показывал видео своей свадьбы, - вуду там и не пахло. Церемоний было, кстати, аж три штуки: в ЗАГСе, в церкви и в племени. И большой банкет после ЗАГСа.

Первой мне показали церемонию в деревне - правильнее, наверное, было бы назвать эту процедуру сватовством, но Эдмон перематывал огромные куски, поэтому представление у меня сложилось осколочное.

Коротенькая, секунд двадцать, сценка: Эдмон подводит к какому-то старику козу. Комментирует: "Подарок". Потом долго перематывает пленку (остается только догадываться, что сделали с козой). Потом какое-то полутемное помещение размером со школьный класс. Стулья рядами. Камера где-то в углу, где в школах обычно висит на гвоздике наглядное пособие "Мир в разрезе". Какое-то шевеление позади, где из-за занавески появляется процессия из четырех женщин: трое с накинутыми на голову платками (не в том смысле, что они их небрежно повязали, а в самом прозаическом смысле накинутыми - как на клетку с попугаем платок накидывают, чтобы помалкивал) и поводырь. Гусиным шагом пробираются по оставленному в центре проходу. Справа от камеры появляется Эдмон. Он поясняет, что задача узнать невесту, не видя лица. Узнаешь - забирай. Не узнаешь - все равно забирай. На какую пальцем указал, та и твоя. С пустыми руками не уйдешь.

Ясное дело, предварительно договориваются, что невеста, скажем, пойдет последней. Они договорились, что она пойдет в середине, но за портьерой у них возникла заминка, все смешалось в доме Облонских, и в результате она оказалась первой, то есть сразу за поводырем. Эдмон на автомате сказал, что моя вот эта, ткнул в среднюю и потянул с нее платок. Невеста, не сомневаясь, что опознали именно ее, скинула платок сама. Эдмон тут же сообразил, что дал промашку, и сказал, что ненароком промахнулся и стянул платок не с той, а собирался брать именно первую.

В публике началось довольно оживленное бурление. И я подумал, что правильно сделал, что не поехал к нему на свадьбу, - я бы выделялся в толпе бледностью эмоций.

Эдмон объявил, что самое интересное посмотрели, и собрался ставить следующую кассету. "Ну и как вы выпутались?" - спросил я. Как оказалось, элементарно. Он настаивал на том, что сразу же узнал невесту под платком, просто случайно указал не на ту. И пояснил для глупого европейца: "Формальность". Формальность формальностью, говорю, но там были люди, у которых на лицах было написано, что они очень серьезно относятся к соблюдению формальностей. Он, пожав плечами, уточнил, что да, старики, конечно, могли бы настоять, но так никто не делает, потому что все прекрасно понимают, что через отведенный срок жених придет еще раз, ошибок прежних он уже не повторит, так что в итоге та, которую забрали первой, окажется на положении нелюбимой жены-служанки, а зачем племени отдавать девушку в дом, где ей не будут рады? И поставил следующую кассету.

Церемония в церкви. Что-то христианское, в конфессиях я не разбираюсь... Не удивлюсь, если у них что-то свое, как, скажем, у тех же эфиопов, "крышующих" Храм гроба Господня в Иерусалиме... Никакой экзотики, все скучно и стандартно: вышли вперед, повторили за священником-суфлером, что обязуются любить друга друга до гробовой доски, обменялись кольцами и поехали в ЗАГС. (Меня позабавила последовательность действий или, как сейчас менеджеры любят говорить, расстановка приоритетов: сперва уладили все с племенем, потом со священником, а напоследок поехали к государственному чиновнику. Где-то в антрактах этой эпопеи они успели попозировать в свадебных нарядах на фоне городских достопримечательностей. В памяти остался только один кадр в парке перед особняком, похожим на американский Белый дом. Эдмон пояснил, что это президентский дворец и что там не всякий может сфотографироваться, - временами он любил напоминать о своем высоком предназначении.)

Церемонию в ЗАГСе мне не показали (полагаю, еще раз обменялись теми же кольцами), и я не узнал, играют ли в Африке Мендельсона. Показали лишь, как праздничная толпа родни вытекает из дверей ЗАГСа, потом Эдмон снова перемотал кусок (вечер, блестящие машины одна за другой останавливаются у дверей отеля), потом еще перемотал (молодые в сопровождении родителей петляют по бесконечным гостиничным коридорам), и, наконец, все собрались в огромном банкетном зале. Потом он мне кусками показывал, как народ ест, танцует и веселится - в общем, очень скучно, если сам там не был. Из этой нарезки мне запомнился только один момент: приглашенное трио столичных комиков (а там была обширная культурная программа) травит анектоды, Эдмон старательно переводит:

- Летят в самолете трое: американец, француз и камерунец...

Да-да, как в тех анекдотах, которые рассказывали во дворе. Только третий не русский, а камерунец... Так вот, летят в самолете трое. Самолет начинает терять высоту. Пилот требует срочно избавиться от всего лишнего. Американец достает набитый долларами чемодан и выбрасывает его со словами, что ему не жалко, у него в Америке долларов навалом. Самолет продолжает падать. Француз достает набитый косметикой чемодан и выбрасывает его со словами, что ему не жалко, у него во Франции косметики навалом. Самолет продолжает падать. Камерунец достает китайца и выбрасывает его со словами, что ему не жалко, у него в Камеруне китайцев навалом. (Китайцы добрались уже и до Камеруна и прочно там осели.)

Интересуюсь, какие у Эдмона, теперь женатого человека, планы на жизнь. Он отвечает, что планы не изменились. Первое: завершить европейское образование (он на момент разговора то ли уже защитил, то ли вот-вот должен был защитить немецкую докторскую), потому что в Европе образованным считается только человек с европейским дипломом. Интересно, что учиться он решил в Германии. Неожиданный, как мне показалось, выбор для человека, собирающегося заниматься политикой в Камеруне. Помню, он сказал как-то: "Телесно французы ушли, но на самом деле остались". (Он так сказал - "телесно".)

Второе: поработать в Европе. Когда его уволили, он моментально нашел новое место. Я удивился даже не тому, что он нашел, а как-то не ожидал, что он станет искать. Казалось бы, пункт программы выполнен, опыт работы в немецкой фирме есть, можно начинать карьеру на родине. Но у него, наверно, все было распланировано, а может, он ждал, пока жена доучится в Париже, или присматривал за сестрой, пока та учится в Штутгарте. Как бы то ни было, он мигом нашел работу в фирме, которую можно было бы назвать нашим конкурентом, будь фирмы были покрупнее, а рынок поменьше.

Третье: собственное дело в Яунде. И не абы какое абстрактное дело, а SAP для малого и среднего бизнеса. Он говорил, это рынок с потенциалом.

Ну а потом уже и пост министра экономики. Прямо как у Цоя: "Тот, у кого есть хороший жизненный план, вряд ли станет думать о чем-то другом"...

Сейчас весна 2010-го. Если в немецком google набрать Niakam, то его имя будет первым в списке - линк на страничку Математического института Штутгартского университета, где он защитил докторскую (что-то из финансовой математики). Докторскую можно даже купить на amazon.de, где она имеется в единственном экземпляре за пятьдесят евро. Где-то между линками на институт и на amazon стоит линк на фирму "PIS" ("Partners for Information Systems"), владельцем и генеральным директором которой Эдмон является с сентября 2007-го. Если зайти к ним на страничку, то, разгадав ребусы французских слов с латинскими корнями, узнаешь, что фирма, как Эдмон и собирался, в Яунде и что они являются официальными партнерами SAP в Центральной Африке. А лоснящаяся девушка на фотографии, по-моему, сестра владельца и генерального директора.

В общем, если так пойдет дальше, он действительно станет министром экономики Камеруна. Полю Бийя, правда, уже семьдесят семь лет, но в следующем году он намерен участвовать в президентских выборах... Опять-таки Эдмон никогда не говорил, что собирается стать министром экономики именно в команде Бийя...

И вот как-то все равно не укладывается все это в голове. Послушаешь всяких менеджеров или, скажем, почитаешь объявления о приеме на работу, так начинаешь верить, что в наше время самое востребованное качество в людских ресурсах - это мобильность. Не только географическая, а вообще мобильность. Сегодня здесь, завтра там, сегодня то, завтра се, сегодня так, завтра этак. И вот так уже вживаешься в эту современную философию мобильности-лабильности, что практически перестаешь что-либо планировать. Говоришь себе, что как будет, так будет. Переходишь от принципа "мой дом - моя крепость" к "все свое ношу с собой". Не выписываешь газеты, потому что все равно все время либо в офисе, либо в разъездах, а информацию удобнее искать в Интернете. Не ставишь дома телефон, потому что пользуешься все равно только сотовым. А встречаешь невзначай успешного человека с последовательно осуществляемыми планами - и прямо представления о мире переворачиваются. И думаешь, что ведь можно же, черт возьми, жить по-человечески, а не метаться, как оно самое в проруби, - были бы деньги. Были бы деньги, мда-а-а... Достаешь "Закат Европы" Шпенглера, читаешь: "Характерно, что ни один текст конституции не знает деньги как политическую величину. Конституции содержат лишь чистую теорию. В теории, а значит и конституциях можно быть принципиально свободным. В реальной личной жизни в городах можно быть независимым лишь с помощью денег". Засыпаешь, начитавшись на ночь шпенглеровских страшилок-пророчеств, которые все никак не хотят сбыться, в полшестого встаешь, совершенно машинально умываешься, одеваешься, идешь на работу, работаешь, приходишь с работы, раздеваешься, умываешься, ложишься спать - в общем, ведешь жизнь собаки Павлова, которая хоть и понимает, что никогда не заработает на свободу, но рефлекторно облизывается при слове "зарплата".

Если бы Верди дергали каждый день ("маэстро, уже почти докопали, балетную сцену дописали?", "маэстро, будет не канал, а оперный, как у Вас продвигается?"), он бы, наверное, "Аиду" не написал. Хотя, раз давали "Риголетто", то его, наверное, каждый день и дергали. И то ли Верди тоже не мог послать работодателей подальше, то ли дергают всех без разбора. И только диву даешься, как кто-то умудряется планировать вперед лет на десять. Как будто про жизнь Эдмона написали книгу, где все подробно с пеленок и до гроба, а он прочел и знает, что на сто двадцать шестой странице второго тома сядет в правительственное кресло... А, может, такую книгу пишут про каждого, но как все вещи, издающиеся в единственном экземпляре, мне она не по карману...

Мариа Амалиа Ольмос Эрвас

В фирме, куда я устроился сразу после окончания университета, иностранцев было немало - в одном только нашем отделе трое. Все-таки иностранцы подешевле будут, пусть и ненамного, но копейка рубль бережет. Или, может, у нашей начальницы-стервы была тайная любовь к иностранцам.

В отличие от камерунского коллеги, которого местами и непонятно было, как звать, с испанкой все было ясно: она желала зваться Амалиа Ольмос, хотя, как по мне, Мариа Эрвас звучало колоритнее. Знал я о ней немного, да и не было желания узнать поближе. Из Валенсии. Отчаянно болела за одноименный футбольный клуб. Когда "Валенсия" стала чемпионом после тридцатисемилетнего перерыва, на работу Амалиа пришла совершенно разбитая - праздновала выходные напролет. Вечно ворчала по поводу штутгартского климата, говорила, что поработает тут еще немного, а потом вернется с мужем (немец, учился в Испании, но познакомились они уже в Германии) в Валенсию, где, с ее слов, на улицах растут апельсины. По-немецки говорила, как мне пытались объяснить немецкие коллеги, как типичная испанка, то есть очень эротично: с такими, как им казалось, сексуальными придыханиями и возбуждающими грудными звуками. Я, признаться, так и не понял, о чем они, но мне медведь на ухо наступил, так что, наверное, что-то такое там действительно было, просто я не расслышал. У меня вот теперь в коллегах француз с марокканскими корнями, утверждающий, что нет ничего эротичнее говорящих по-французски итальянок и что успех Далиды зиждется на том, что пела она с итальянским акцентом. Приходится верить ему на слово...

Мы с Амалией сидели друг напротив друга в одном немецком профсоюзе, который нашей фирме приходился многолетним клиентом и в котором пасся фактически весь наш штутгартский филиал. Собственного компьютерного персонала у профсоюза почти не было, и Амалия готовила меня на роль четвертого системного администратора. Правда, неясно было, зачем столько обслуги, потому что профсоюз как раз объединялся с четырьмя другими профсоюзами, и у каждого был свой многолетний партнер для компьютерных дел со всеми отсюда вытекающими. Впрочем, тогда я был совсем молодой, только-только начал работать, очень боялся, что выгонят, если не выкажу надлежащего усердия, и вопросами "зачем" и "почему" не задавался. Велели делать - делаю.

Когда профсоюзы совсем уже слились в один, нас всех повыкидывали, потому что в новом большом профсоюзе - назвавшемся ver.di (именно так, с точкой по середине) - одеяло перетянули на себя конкуренты. Сам же ver.di, помимо названия, интересен разве что тем, что одно время арендовал в Берлине здание на Потсдамской площади и поэтому попал в "Превосходство Борна": примерно в начале фильма на панорамном кадре можно заметить у правого края здание с их эмблемой (поставленный на угол красный квадрат с белыми буквами "ver.di" понизу). Да разве что еще страничка у них забавная: старательно работая над образом самого объединенного профсоюза, они выставили в сеть свой то ли устав, то ли программу в переводе на несколько языков, в том числе и на русский, но не сочли нужным отредактировать перевод, поэтому текст западает в душу таким вот перлом: "При распределении функций в органах и при выборах количество женщин учитывается в соответствии с их долей членов".

Сперва у нас с Амалией отношения были распрекрасные, но постепенно накапливались неприятные моменты. К примеру, звонят мне и спрашивают какую-то техническую заковыристость - я аж слова такого до этого ни разу в жизни не слышал. Спрашиваю Амалию, она отвечает, что тоже ни разу о таком не слышала. Говорю, что спрошу немецкого коллегу. Она говорит, что он, наверное, тоже не знает. Говорю, что все-таки спрошу на всякий случай, и иду спрашивать. Немецкий коллега тоже никогда про такое чудо техники не слышал, но делится предположением, что звонивший на самом деле имел в виду одну довольно-таки заурядную мелочь, просто назвал ее неправильно. Возвращаюсь, перезваниваю, пересказываю чужую мудрость, вешаю трубку, и тут Амалиа устраивает мне натуральную сцену (разве что без громких криков): ведь она же все объяснила, а я иду спрашивать коллегу, который ответил то же самое. У меня легкий стресс на почве первых дней в новой роли, поэтому я не сразу извиняюсь, а говорю, что оба мы иностранцы, слова этого ни разу не слышали, вот я и пошел к человеку, для которого язык родной. На это она мне отвечает (уже на слегка повышенных тонах), что она же мне сказала, что он этого, наверное, не знает.

- Совершенно верно, - парирую я, - ты сказала, что он наверное не знает, то есть наверняка не знала. Если бы ты сказала, что он наверняка не знает, я бы к нему не пошел.

На самом деле все равно пошел бы, потому что она наверняка не знает, что именно коллега знает наверняка, а что нет.

- Хорошо! В следующий раз я скажу, что он наверняка не знает!

Тут я решил, что хватит этих игр в песочнице, извинился, что устроил ей лишний стресс и все такое, а про себя подумал: "Ну кто бы мог подумать, что эта сучонка так ему завидует". И только через пару месяцев заметил, что со всеми серьезными проблемами обращаются к нему, а не к ней. Она иногда высказывалась, что это, мол, мужские предрассудки. Я согласно кивал головой и вспоминал начальницу, к которой люди за технической консультацией в очередь выстраивались, пусть она и стерва.

Еще через пару месяцев я узнал от того самого коллеги, что испытательный срок у Амалии был аж целый год вместо положенных шести месяцев, что он жалеет, что не сказал в свое время открытым текстом, что она ни на что не годится и т.д. и т.п. Что касается того, кто на что годится, то тут чья бы корова мычала, а моя могла только стыдливо в тряпочку помалкивать, но постепенно Амалиа довела меня до ручки. Несомненно, тот факт, что она раздражала меня своими "эротическими" интонациями, был моей личной клинической проблемой, но полное отсутствие сослагательного наклонения в речи нельзя было списать на мою немузыкальность. Конструкции "мог бы ты" или, скажем, "не мог бы ты" отсутствовали начисто, вместо них повально использовалось "должен". "Ты должен сделать". И точка. Другой коллега, на которого я как-то выплеснул накипевшее, пояснил, что в испанском сослагательное наклонение используется значительно реже, чем в немецком. И, к примеру, в испанской парикмахерской посетитель без светских обиняков приказывает парикмахеру: "Постригите меня!" - ведь парикмахер для того в парикмахерской и сидит. Такие экскурсы, несомненно, расширяли кругозор, но я, когда, скажем, ругаюсь в немецком обществе, говорю "Scheiße", а не "твою мать", хотя в России так принято.

В общем, когда она внезапно засобиралась уходить (с загадочной официальной формулировкой, что фирма и сотрудник пришли к обоюдному решению расторгнуть контракт), я тихо радовался. Впрочем, работы тогда было невпроворот, так что мелкая грызня отступила на второй план. Под марку объединения профсоюз разродился интересной комбинацией с недвижимостью: продать огромное здание в центре города и переехать в два поменьше (с дальним прицелом, что вскоре в одном из них необходимость отпадет, потому как всех разгонят). "Электронную" часть переезда (серверы, компьютеры, провайдеры, телефоны) отдали нашей фирме. Я (в силу моего глубочайшего профессионализма) был на подхвате: паковал, сортировал и все такое прочее. Неделю перед переездом мы втроем (менеджер проекта, немецкий коллега, в свое время пожалевший Амалию, и я) работали каждый день до полуночи, в пятницу перед переездом ушли около половины первого, в субботу встретились в шесть и пахали часов до восьми вечера. Было весело: грузчики перепутали часть вещей, и то, что должно было оказаться в одном здании, оказалось в другом. И как назло это были тяжеленные коробки, заботливо поднятые на третий этаж (лифта не было). Не помню, чтобы до этого хоть раз в жизни работал так, что пот буквально тек с лица, - с кончика носа срывалась капля за каплей. Где-то в начале девятого мы прервались, чтобы встретиться на следующее утро, потому что работы был еще непочатый край.

В понедельник пришла Амалия. К ее появлению я успел организовать ей рабочее место в хаосе переезда. Она, правда, задержалась, поэтому я успел организовать рабочее место и себе, потому что переезд переездом, но и рутиной кто-то должен заниматься. Во вторник она начала ныть, что ей чего-то там не хватает для нормальной работы и что ее заранее не предупредили, что не хватит места. Повернуться действительно было негде: в комнатушке в одиннадцать квадратных метров мы сидели втроем, опутанные проводами, да еще один угол занимал здоровый несгораемый шкаф.

Амалия капала мне на мозги, я кипел, но держался, нордический немецкий коллега сидел с каменным лицом, а с интересом за нами наблюдавший менеджер повторял, что мы в силах изменить ситуацию, если наконец-то скажем ей прямо, что нас не устраивает. Мои возражения, что характер человека в двадцать восемь лет не поменять, он с усмешкой отметал.

Развязка наступила в четверг. Сигналом с "Авроры" стала фраза, брошенная тоном вздорной соседки на коммунальной кухне:

- Я не знаю, сколько у вас стресса с переездом, но у меня очень много стресса с моим компьютером, и я так работать не могу!

Тут уж меня прорвало:

- Знаешь, Амалиа, у нас вообще никакого стресса с переездом. Мы вообще ничего не делаем, у нас никаких проблем, мы уходим каждый день в пять, наслаждаемся жизнью и вообще классно развлекаемся.

Началась громкая оживленная дискуссия, в которую интеллигентный коллега-немец изредка тихим голосом вставлял фразы с подтекстом "Амалиа, ты не права".

В пятницу утром нас без объявления войны навестила стерва-начальница, побеседовала с Амалией около получаса, после чего мы были оповещены, что фирма решила подарить Амалии месяц оплачиваемого отпуска (то есть что уходит она de facto на месяц раньше).

В понедельник на следующей неделе Амалия со мной мирилась. Говорила, что ее вымотал переезд. Показала мэйл, который послала начальнице в четверг, что она не может работать, потому что коллеги не хотят тянуть лишний кабель, что она этого не понимает, но что, мол, взять с этих коллег. Недоумевала, с чего бы это вдруг поднялась такая буря в стакане. Сказала, что мне еще многому надо научится, потому что когда она уйдет, мне придется работать самому. Заявила, что немецкий коллега поступил неприлично, сказав, что ей следовало в понедельник придти пораньше и самой заняться своим рабочим местом.

Я слушал, поддакивал и думал, что характер человека в двадцать восемь все-таки не изменишь.

Начальница

В фирме, куда я устроился сразу после университета, была у меня начальница-стерва в том неопределенном возрасте между тридцатником и сороковником, в котором работающая западная женщина никак не может решить, пора ей уже рожать или время еще не поджимает. Одевалась она с распространенной среди немок кричащей небрежностью - мол, я мыслящее существо, а не сексуальный объект, так что марафет наводить незачем. У клиента (фирма занималась - впрочем, по-прежнему занимается, только уже, слава Богу, без меня - консультациями в области информационных технологий) появлялась в джинсах. Ей, с ее внешностью и грацией крестьянской девки, даже шло. Органично как-то смотрелось. Косметикой, естественно, не пользовалась. Мылась регулярно, и на том спасибо.

Уже не помню, как у нас вся эта нелюбовь-морковь началась. Первое время все было без эксцессов. Она пропадала у клиента в Берлине, я сидел у клиента в Штутгарте, друг друга неделями не видели. Потом она взяла меня с собой в Берлин, мы стали видеться чаще, и такой вот скачок интенсивности общения нас, похоже, и подкосил. Люди, бывает, разводятся, когда начинают жить вместе, - вот у нас был почти что аналогичный случай. Она мне, когда на нее находило, пыталась передать свой передовой опыт. Пусть и в час по чайной ложке, но пыталась, а я, наверное, воспринимал без должного энтузиазма. Нет, в профессиональном плане она была в полном порядке, но компьютеры ей не то чтобы поднадоели, но она, полагаю, считала, что выросла из всей этой технической дребедени. Душа, видать, хотела чего-то другого, хотела руководить, и фирма, как это сейчас принято говорить, ее потенциал увидела и сделала начальницей отдела и менеджером проекта. Но клиента доили несколько фирм, нас оттуда потихоньку выдавливали и в конце концов благополучно выдавили. А отдел, которым она руководила, расформировали. А ее непосредственного начальника, который ей благоволил, перевели. И то ли потому, что карьера как-то не задалась, то ли еще почему, но она родила, уволилась вместе с хахалем (тоже работавшим в штутгартском филиале) и укатила на ПМЖ на родину хоббитов - в Новую Зеландию. Но тогда она еще была на пике своей менеджерской карьеры (то есть это потом оказалось, что это был пик, а тогда казалось, что это прямо отвесный старт ракеты) и любила учить меня жизни с высоты, как ей, наверное, казалось, обширного практического опыта.

Доводила буквально до ручки разговорами о том, что я должен правильно расставлять приоритеты. Что это такое, правильная расстановка приоритетов, она не объясняла, это, видимо, нужно было самому понимать. "Умом начальство не понять, аршином общим не измерить", - думал я и кивал, соглашаясь, что приоритеты расставляют или хорошо или никак. У одного моего знакомого шеф с такими же речами носился. Я тогда считал, что это такое сиюминутное поветрие в менеджменте - мотать подчиненным нервы правильной расстановкой приоритетов, но при этом ни в коем случае не открывать страшную военную тайну, что же это такое. И как-то пожаловался на мою стерву одному психологу, которая хоть и числилась любителем, но в душу при желании гадила вполне профессионально. И, спасибо, просветила меня, откуда это загадочное искусство на мою голову. Это, оказалось, один из фундаментальных постулатов американской прикладной системы менеджмента, поэтому начинающий руководитель, только-только вернувшийся с подготовительных курсов для мелкого начальства... Крупное начальство, кстати, обходится без курсов, в них, видать, руководящий дар закладывается небесами в момент зачатия. А свежеиспеченное мелкое начальство, особенно совсем плюгавенькое, что-то вроде ефрейтора... - так вот, свежеиспеченное мелкое начальство, вернувшееся с курсов и ажно изнемогающее от желания руководить, хватает барабаны, трубы и транспаранты с революционным "Приоритеты - подчиненным!" и строит всех, до кого может дотянуться. А женщины, как добавила психолог, очень плохо - так по крайней мере, считается, - расставляют приоритеты. И моя начальница, мол, проецирует на меня свои страхи по этому поводу... В общем, это была довольно логичная - в рамках логики Фрейда - теория, но с практической точки зрения совершенно бесполезная, потому что сказать моей начальнице "сама сперва научись, трусиха"... - естественно, исключительно ради ее же собственного блага, чтобы она наконец-то лицом к лицу встретилась со своими подсознательными фобиями и превозмогла их... - в общем, быть ее психотерапевтом мне было слабо. Поэтому в периоды обострений она мне компостировала мозги, а я слушал и запоминал новые слова, а там было много новых слов, потому что языком менеджеров она владела в совершенстве и могла раздуть концепцию из любой мелочи. Помню, мне как-то рассказали анекдот про мужика, который приходит к врачу, жалуется на жуткие головные боли и говорит, что это наверняка из-за работы.

- А что у вас за работа?

- Чуть ли не ежесекундно вынужден принимать ответственные решения в условиях нехватки информации.

- И где вы работаете?

- Апельсины на конвейере сортирую на большие и маленькие.

Это про мою начальницу. Я, конечно, тоже со временем насобачился. Вот, к примеру, говорит она мне, как важно чутье в вопросах расстановки приоритетов. А я ей в ответ: "Чутье - это квинтэссенция опыта". И в глаза смотрю с умилением, чтобы ее, значится, проняло, как я боготворю ее стаж. Ее, бывало, действительно пронимало, но все как-то не тогда, когда я ей жопу лизал. Какие, помню, нотации она мне читала, когда начальство клиента вдруг начало давать указания напрямую мне, а не через нее. Я, говорит, в таких случаях должен отсылать к ней, чтобы она решала, чем я буду заниматься. А мне что? Посылал потом всех к ней. И думал: "А иди-ка ты..."

Психолог мне потом говорила, что начальница моя вела себя типично для женщины-начальницы... - а современные специалисты проводят четкую грань между женским и мужским менеджментом, потому что разница в огромном ряде случаев бросается в глаза... Похоже, я был жертвой огромного рядового случая... Так вот, психолог говорила, что поведение моей стервы якобы было типично для женщины-начальницы, которая боится, что ее не считают начальницей. И еще говорила, что начальница, скорее всего, меня слегка побаивается. И что тревожность от присутствия Другого не всегда рационально объяснима. И что если она цепляется ко всем, то это пресловутый комплекс женщины-начальницы "они думают, что я не справлюсь", а вот если она цепляется только ко мне, то и причина во мне. И поинтересовалась, а не апеллирую ли я к коллегам (а то, может, начальница за свой авторитет переживает).

К коллегам я не апеллировал, но, устав от придирок, стал подсовывать коллегам все, что писал, - исключительно в корректорско-редакторских целях, разумеется. Правда, это были не совсем чтобы коллеги, а больше конкуренты, но поскольку паслись они не на нашем лужке, а на соседнем (мы специализировались на операционных системах и сетях, а они на базах данных), то палки в колеса мы друг другу не ставили и сидели все в одном офисе (за исключением начальницы, сидевшей вместе с мелким начальством клиента). А люди подобрались все до единого пассионарные культуртрегеры. И охотно читали и правили документацию... Начальница временами требовала написать документацию к какой-нибудь программке и всегда отметала первую версию со словами, что получилось неясно, потому что нет структуры. Что такое структура в ее понимании, для меня так и осталось загадкой. Она от меня требовала переделывать, пока не становилось, на мой взгляд, совсем уж заумно. Я, в общем-то, был не против написать документацию, чтобы только запутать клиента, но раздражался, почему мне об этом не скажут открытым текстом с глазу на глаз. Психолог говорила мне потом, что вот я в свое время скептически отверг идею разных логик (в смысле, мужской и женской), а теперь лично сталкиваюсь с этим на практике. Она, мол, не понимает того, что я пишу, пока не перепишет по-своему. И что сама психолог давно уже привыкла, что окружающие мужчины постоянно твердят об отсутствии структуры и последовательности.

Это, конечно, очень привлекательный взгляд на жизнь (мол, что с бабы/мужика - нужное подчеркнуть - взять), но я читал написанную начальницей документацию - совсем как мои первые варианты. Так что, может, женская логика и существует, но то ли у меня у самого женская, то ли начальница была сволочью с мужской.

Но коллеги-культуртрегеры ни о чем таком не подозревали и прямо-таки вкладывали душу в вычитку и правку. А всякий грамотный (или считающий себя таковым) человек чрезвычайно трепетно относится к собственным текстам. Корректорскую правку еще более-менее благожелательно терпят, потому как самомнение не страдает от найденной "случайной опечатки", но не дай Бог корректор поднимет руку на святое - авторскую пунктуацию. Что же касается правки редакторской, то всякая галочка на полях есть злокозненный акт дискредитации писательского таланта, ведь редактора, ясное дело, хлебом не корми, лишь дай унизить автора: мол, рано тебе еще, гениальный ты наш, бумагу марать, сперва родной язык выучи. Некоторые любят даже оголтелых критиков, но совершенно не выносят редакторов, потому что первые хотя бы читают, а вторые переписывают, а это не всякая ранимая психика вынесет. Бывает даже мнение, что редактор - это литературный импотент, мелко гадящий активным участникам творческого процесса... Не знаю, какой именно точки зрения на редактуру придерживались немецкие коллеги, но их явно задевало, что документация признавалась никуда не годной даже после их трудов, и в нашем небольшом компьютерном коллективе тлел типичный издательский конфликт. Поэтому мое предложение отмечать в календаре дни, когда начальство совсем не в духе, чтобы наконец-то вычислить цикл и перестать сдавать рукопись в дни, когда организм в целом настроен критически, было встречено с воодушевлением, но до дела у нас так и не дошло. (Конечно, коллеги-культуртрегеры не опустились бы до обсуждения женской физиологии, поэтому задачу я ставил в обобщенном естественно-научном ключе: у меня, мол, такое чувство, будто смена начальственных настроений, доставляющая всем нам пропасть неудобств, следует определенным закономерностям, которые надо досконально изучить, начав со сбора статистических данных. Я долго фразу на бумажке составлял, а потом заучивал.)

В общем, к коллегам я не апеллировал, но боролся с начальственным произволом партизанскими методами. А вот мужика, который был третьим в проекте и соображал в технике, пожалуй, даже получше начальницы, она так достала, что он апеллировал к ее начальнику, но тот всегда был на стороне нашей стервы, так что попытка была заведомо обречена на провал. Схватились они из-за пустяка - она заглянула в его программу и придралась к строчке, заявив, что это хакерский стиль. Он был с севера, характер спокойный, нордический, но не стойкий, а мягкий, возражал редко, в споры не ввязывался, но тут, похоже, чаша терпения переполнилась. Он сказал ей, что не видит причины менять код, потому что программа работает, а стиль клиент не оценит (и, следовательно, не накинет сверху). В общем, если угодно, у них случился все тот же конфликт автора и редактора, но в переложении для компьютера. Они пошли разбираться к ее начальнику, который подтвердил, что да, интересы клиента во главе угла и что в данном случае клиент - это руководитель проекта, то есть наша стерва, потому что работа сдается ей. Я спустя пару месяцев этот "хакерский прием" нашел у программистов IBM и стал активно использовать в надежде, что рано или поздно она придерется и ко мне, а я сделаю невинное лицо и скажу, что я же не знал, что это хакерство, я у IBM подсмотрел. Но в мои программы она, похоже, не заглядывала, хотя в профессиональном плане мне ну совершенно не доверяла. Бывает, велит мне написать программку, я напишу, протестирую, она пять раз переспросит, убедился ли я в том, что программа работает, а потом все равно напишет свою. Помню, как-то она в своей программе, оттестированной и отлаженной, изменила мелочь. Я ее запустил в присутствии начальницы сразу на нескольких серверах (не тестируя, потому что начальница уверяла, что в исходной версии она не поменяла ничего существенного), и программа понаделала таких дел... Она мне тут же прочла лекцию, как важно, чтобы я понял, что нужно обязательно тестировать программы, даже если изменили пустяк. Я потом до трех часов ночи сидел, чтобы все вернуть в исходное. А начальница, естественно, убежала принять чокушечку на ночь и завалиться на боковую. (Без чокушечки на ночь она заснуть не могла, голова не хотела отключаться, и эта деталь даже делала мою стерву ближе и человечнее, потому как такая фаза у меня тоже была, но это было единственное, что нас роднило.) Психолог мне сказала, что эта история - типичный пример классического "я же говорила", и что мужчины тоже не любят признавать свои ошибки, просто женщины набрасываются первыми.

Что же, не знаю, может, все оно и так, но женского в моей стерве было маловато. Как-то чисто автоматически подал ей пальто. Впервые в жизни увидел женщину, которая не знает, что с этим делать. Я с тех пор, правда, уже много таких навидался, но тогда это было прямо-таки откровением. Я-то, наивный, думал, что с пальто, как с сексом, все инстинктивно знают, чего и как, но вот в ее позе было что-то такое... даже не знаю, как сказать... Женщина, когда ей подают пальто, стоит в момент подачи оного (ух, как на канцелярщину потянуло, но тут иначе и не объяснишь), отведя руки самую капельку назад. А она стояла, как бревно, руки по швам. И покраснела аж, словно я что-то интимное предложил. Совершенно дикая женщина.

Или вот возвращались как-то с делового ужина. Нам в Берлине фирма снимала квартирки в одном доме, такой типовой блочный дом, каких много понастроили на скорую руку, когда в Берлин из Бонна переезжал чиновничий аппарат. Подходим к такси. Я, естественно, направляюсь к задней обращенной к тротуару двери... это уже даже не канцелярщина, а милицейский протокол; человеческим языком ее уникальные поведенческие реакции не описать... Так вот, собираюсь открыть перед ней дверь. Она:

- А, хочешь сидеть с этой стороны?

И идет к двери, смотрящей на проезжую часть. Дикарка, натуральная дикарка.

Нашел как-то у Паркинсона такой вот пассаж: "Женщины получили полное право носить брюки, но это им не вменялось в обязанность. Им было дано право голоса, право занимать государственные должности и овладевать любой профессией, но вместе с тем им разрешалось сохранять привилегии, оставшиеся в наследство от их прежнего подневольного положения, и это даже поощрялось. Они были приняты как равные в тех областях, где некогда вынуждены были подчиняться, но в тех областях, где им издавна предоставлялось первенство, они и теперь сохранили главенствующее положение. В этих крайне сложных взаимоотношениях прежнее чувство равновесия было утеряно".

Подумал тогда, что вот ведь старик Паркинсон голова. Как он точно все сформулировал еще в шестидесятые (или уже даже в пятидесятые?.. неважно...), что женщины осваивают новые социальные роли, а мужчины нет. Вот ведь прямо как в воду глядел, что вид спорта не может быть олимпийским, если нет его женского эквивалента, а вот мужского синхронного плавания или мужской художественной гимнастики нет, хотя в наши дни аншлаг был бы обеспечен.

Поработав с моей стервой, я, однако, решил, что со времен Паркинсона мир на месте не стоял: женщины уже не знают, что делать, когда им подают пальто, а мужчины увлекаются альтернативной сексуальностью. Похоже, равновесие восстанавливается потихоньку.

Сдал!

Школьные сочинения за меня всегда писала мама, потому что работала редактором и была ближе к литературе.

Первое (и пока последнее) в жизни собственноручно написанное сочинение на заданную тему я выдавил из себя лет в тридцать, когда захотел получить немецкое гражданство. Канцелярских справок оказалось мало, требовалось и душу на анализ сдать - представить на рассмотрение инстанций развернутый ответ на вопрос о причинах, побудивших меня залезть в самое, как им мнится, сердце объединенной Европы.

Набросал на выходных черновик, прилетел на работу в Берлин, поднял пассионарных немецких коллег-культуртрегеров на мозговой штурм и в Штутгарт вернулся уже с чистовиком.

Еще в школьные годы благодаря интенсивным занятиям под руководством носительницы языка я познакомился с подтянутой элегантностью немецкой речи. Получив основательные знания о культуре, искусстве, литературе и истории Германии, я уже тогда хотел поближе узнать страну. Мое желание осуществилось в 1996 году в ходе трехмесячной практики в брауншвейгском филиале Германского центра авиации и космонавтики. Этот визит произвел на меня неизгладимое впечатление, и в 1998 году я вместе с родителями уехал в Германию.

Обучаясь в лейпцигском университете, я в числе прочего совершенствовал знание языка, что позволило мне обзавестись множеством знакомых среди сокурсников, контакты с которыми я поддерживаю по сегодняшний день.

После успешного окончания университета я поступил на работу консультантом по информационным технологиям и имею дело исключительно с немецкими фирмами, так что мой "экономический центр тяжести" определенно находится в Федеративной Республике Германия.

Мои родители живут в Лейпциге, у меня широкий круг немецких друзей, владение языком дает мне возможность ощущать в Германии всю полноту жизни. Я считаю процесс моей интеграции завершенным, и не хватает лишь формального подтверждения - гражданства, о получении которого я настоящим ходатайствую.

Гражданство я получил года через два, а еще через девять месяцев переехал в Швейцарию.

Стресс

Работаю вот уже года три на одну швейцарскую фирму - название не привожу, потому что хоть и начал подыскивать новое место, но к увольнению пока морально не готов. Фирма эта, как всякий большой концерн, считает себя лучшим на свете работодателем и не жалеет сил на внутреннюю пропаганду, хотя, на мой взгляд человека из Союза, дело у них поставлено слабовато. Примерно раз в год устраивают трехдневные агитационные посиделки - ссылают наш отдел в отельчик в горах и насилуют психологическими тестами, диаграммами и лозунгами типа "We passionately create enthusiastic Customers and build a better future!". "Customer" всегда пишут с прописной, но это, судя по всему, не графический знак уважения, а имя собственное - все стены увешены фотографиями Клиента. Суровый такой мужик, в белой каске, воротник куртки поднят, руки сложены на груди, смотрит с прищуром.

Первым делом выдают записную книжку фирмы "Moleskinе" - Хемингуэй с такой по парижским кафешкам шатался. Хемингуэй, правда, если быть до конца точным, ходил с настоящим "молескином" - их чуть ли не вручную делало захолустное французское семейное предприятие, как это теперь принято называть. К середине восьмидесятых прошлого века семейка перемерла, но в конце девяностых предприимчивые итальянские художники открыли фирму заново, и теперь "молескины" делают вручную в Китае, но новые владельцы фирмы клянутся, что производство развернуто в Китае не из-за дешевизны, а из-за тамошнего многовекового опыта изготовления бумаги. Наша фирма тоже что-то производит в Китае, но, конечно же, не чтобы заработать побольше, а потому, что в Азии делают самые лучшие в мире винты и шурупы... Прямо-таки диву даешься, сколько всего самого лучшего на свете делают в Китае за смешные деньги.

В общем, выдают записную книжку - мысли записывать, чтобы руки при деле были. И просят для разминки ответить на письмо, написанное якобы твоим закадычным другом. Добавляют, что будут рады, если мы потом поделимся нашими ответами друг с другом, но, мол, можно и не делиться, личное дело каждого. Вручают каждому по конверту. Имя получателя выведено загогулистым крупным почерком, но письмо начинается безличным "Dear friend", и остается только догадываться, то ли письмо написано героиней Джейн Остин своей подружке, а тебе в руки попало случайно (хотя героиня Джейн Остин не поленилась бы написать "My dear friend"), то ли в отделе кадров (который, естественно, на современный американский лад называется HR, Human Ressources) не знают, что в Microsoft Word есть функция, которая в русской версии называется, кажется, серийным письмом. Текст, однако, не оставляет сомнений в том, что наш отдел кадров не пересылает сотрудникам чужих писем, а сам не чурается эпистолярного жанра, потому что следующий пассаж может придумать только специалист по человеческим ресурсам: "I sometimes find it hard to take care of myself through managing the stress, taking care of my body etc. I am interested in knowing what causes stress in your life and how you handle all these demands in your life or do you find yourself struggling and finding it difficult too?" Мда-а-а-а...

Дают час времени. Я успеваю набросать коротенький ответ.

Привет!

Получил от тебя какое-то неживое письмо, будто повестка из суда, а не весточка от старого знакомого. Похоже, твои шефья таки доконали тебя назойливой начальственной опекой. Тогда в самом деле стоит поговорить о стрессе, хотя, боюсь, ничего толкового я тебе сказать не смогу, сам не знаю, где найти работу с такой же зарплатой, но чтобы без стресса. Думаю, я и деньги-то получаю исключительно в качестве компенсации за растрепанные нервы. Вот, помнишь, раньше в типографиях молоко давали за вредность? Вот так же и у меня с зарплатой. То есть, может, кто-то в отделе кадров и верит, что оклад мне определен по способностям, и я даже не удивлюсь особо, если окажется, что есть идеалисты, не сомневающиеся, что эти деньги я с лихвой отрабатываю. Ничего не могу сказать, работаю много, очень много, совсем как Сизиф. Я вот думаю, Сизиф, кстати, стресса не знал; монотонный физический труд - лучшая на свете профилактика всяких неврозов. Шеф мой, прибалт, любит повторять, что у рабов не было синдрома burn out (уж прости, не знаю, как перевести). Били их, бывало, до смерти, что было, то было, а вот burn out у них не наблюдался. И стресс не наблюдался. Такая жизнь была поганая, что не было предпосылок для стресса. Шеф мой, в общем-то, прав - сперва сами себя накручиваем, а потом места себе не находим. Но тут, видимо, некий психологический закон сохранения действует: нет реальных проблем, так найдутся выдуманные. А выдуманные проблемы важнее настоящих, ведь реальность потому и неинтересна, что она есть.

Вернемся, однако, к нашим баранам. К шефьям, то есть. Вот как я получаю зарплату за вредность, так и они ее за вредность получают. Я прихожу на работу, чтобы мне мотали нервы, они приходят на работу, чтобы мотать нервы мне, их шефья приходят на работу, чтобы мотать нервы шефьям помельче - мы колесики вечного двигателя, связанные приводными ремнями из нервов. Движущиеся части надо регулярно протирать спиртом, вот и весь мой тебе совет. Местное пиво я, правда, пить уже не могу - разбавленная вода. Перешел на мартини. Говорю себе, что от него не толстеют. По крайней мере не так, как от пива. И то ли на меня мартини так странно действует, то ли швейцарская деревня, то ли стресс, то ли... - в общем, начал учить японский. Успехов никаких, но хоть голова чем-то занята. Так что мой тебе совет: пей мартини и учи албанский, тьфу, японский.

А если ты мне скажешь, что это не тебя, а меня шефья довели до радостного "а я сошла с ума! а я сошла с ума! ах, какая досада", то тут интересно вспомнить князя Мышкина, вроде как оклемавшегося в Швейцарии, съездившего в Россию и вновь потерявшего душевное равновесие. Думаю все-таки, что это Швейцария его до ручки довела, хотя, конечно, он, бедолага, был предрасположен.

Когда мы собрались через час, я cказал, что мой ответ получился "for internal use only", и читать не стал.

Люблю я макароны

Ему тридцать пять, родом из Рима, работает у нас чуть больше полугода. Невысокий, пузатенький, бородатый. Когда я прохожу мимо его стола, а он, точно бюст римского императора, пребывает в незрячей задумчивости, обещаю ему написать портрет "Грустный итальянец смотрит на Windows".

Терпеть не может Берлускони (за то, что тот довел страну до ручки), и мы его подначиваем. Потихоньку учит немецкий, но мы болтаем с ним по-английски. Случаются языковые недоразумения. Коллега-чех говорит, что на Пасху собирается к родителям.

- Когда? - переспрашивает он.

- На Пасху.

- ?

- Убили вы, римляне, Христа, - встревает наш шеф-прибалт, - и думаете, история на этом закончилась?

У него TOYOTA YARIS, которую он с гордостью называет "power of Japan", потому что в нее влезла купленная в IKEA кровать.

Ему нравится готовить, и он критикует наше потребительское отношение к еде. Для нас, мол, поесть - это долить бензина в бак.

Как-то коллега из бывшей ГДР упомянул при нем макароны с кетчупом как национальное блюдо стран Варшавского договора. Как мы тут же выяснили, кетчупа как такового в той же, скажем, Чехословакии не было. Продавалась томатная паста в стеклянных банках. В Италии, напротив, пластиковые бутылки с кетчупом продавались сколько наш римлянин себя помнит. Он даже признался, что как-то попробовал, хотя вообще химию не ест.

- Зато вкус всегда один и тот же, - ехидно говорит чех. - Не то что итальянское вино, которое каждый год другое.

- Макароны должны быть мягкими, - невпопад вспоминает гэдээровец.

- И с маслом, - добавляю я.

- Не, - мотает головой чех, - с маслом уже слишком...

- Если на упаковке стоит "варить восемь минут", то я варю восемь, а не делаю пюре из макарон! - кипятится итальянец.

- Очень по-немецки, - замечаю я. - Точно по инструкции.

- Я варю семь! - тут же говорит итальянец.

- Получаются чипсы со вкусом макарон, - комментирует чех.

- А холодные макароны с кетчупом... - Гэдээровец опять невпопад.

- Классика, - киваю я.

- И зачем есть дерьмо? - риторически спрашивает итальянец.

- Пойми, не было ничего, - объясняет чех. - Отец бананы в Праге покупал...

- Я понимаю, что вы вынуждены были есть дерьмо, но зачем называть его вкусным? Моя бабушка помнит времена, когда варили суп с во-о-о-от таким кусочком мяса...

- Потому что вкусно, - безапелляционно перебивает чех.

- Ну, в некоторых странах едят червей, - пожимает плечами итальянец.

- Ты про вермишель? - уточняю.

Он махнул на нас рукой, дискуссия заглохла, и тема, казалось, совсем забылась. Пока молчаливо присутствовавший при разговоре коллега-швейцарец не улетел на две недели в отпуск с женой-японкой в Японию. В середине второй недели прислал нам мэйл: зашли, мол, поесть в ресторанчик, а там макароны с кетчупом. Он заказал и даже сфотографировал (фото к мэйлу прилагалось). Просил рассказать, какое лицо было у итальянца.

Тот, собрав на себе все взгляды, с театральным презрением воскликнул:

- Варвары! Вы варвары! Прошло две тысячи лет, а вы такие же варвары!

Там было много новых слов...

нас тут глухая дыра, и в командировку к нам едут, как в ссылку, но все-таки едут, благодаря чему я и узнаю международные новости, потому что мы тут все почти что и невыездные. Редко-редко отправят кого-нибудь на курсы повышения квалификации, но таких случаев было на моей памяти ровно три, потому что работодатель наш придерживается мнения, что пользы от курсов никакой - разве что узнать, как правильно называются вещи, которые и так уже умеешь. Так что если бы не тоненький ручеек краткосрочных ссыльных, то совсем бы потеряли связь с миром.

Приехали к нам как-то из Москвы, и так вышло, что меня позвали вечером выпивать, а я согласился, хотя в больших компаниях выпивать не люблю. Но на мое счастье общий разговор не клеился и разбился на группки, и на нашем конце стола мы втроем уже и не вспомню о чем говорили, пока в речи московского гостя не проскользнуло незнакомое слово, а до новых слов я охоч. Я переспросил, и тут передо мной открылся огромный культурный пласт, прямо-таки языковое измерение "П". Один вопрос потянул за собой другой, и остаток вечера меня дуэтом знакомили с российскими реалиями лет, наверное, десяти. Посмотрят так озорно и спросят, а знаю ли я, что значит "занести". Чую подвох, но вопрос ставит в тупик, и я говорю, что занести можно, скажем, шкаф на четвертый этаж, - и мне с довольной улыбкой объясняют фразу "Дима у нас специалист по заносам". Слово за слово они понимают, что я не знаю вообще ничего (и даже никогда не слышал о рейдерских атаках), и рекомендуют в качестве учебного пособия фильмы "Бумер" и "Бригада". И им тут же приходится объяснять мне, что такое "бумер" и что его не следует путать с "бэхой", потому что носитель языка скажет "убитая бэха", но не скажет "убитый бумер". И что еще говорят "бимер", но "бимер", вроде как, употребляют реже "бумера", но все-таки чаще "бомбы", на которой вовсе не обязательно "бомбят", хотя на ней тоже можно.

Дома полез в Интернет - этимология слова "бумер" не давала покоя. "Наверняка американские корни", - думал я, но раскопал лишь, что бумерами в заокеанском военно-морском сленге называют подводные лодки с баллистическими ракетами. Наутро спросил коллегу с BMW. Он, подумав, сказал, что это из репертуара гангста-рэперов. И тут у меня даже зажегся свет в конце тоннеля - не такой уж он непонятный, этот новый русский, нужно просто хотя бы капельку интересоваться современной культурой. И на гребне прихлынувшего энтузиазма я пишу одному из вчерашних собеседников в ответ на вопрос о планах на следующий квартал не "обсуди с начальницей", а "перетри с центровой чиксой". Через некоторое время он звонит, и я говорю, что он мог бы и похвалить, какой я способный ученик. И слышу:

- Видишь ли, так не совсем по-русски...

Total recall

Все-таки удивительно, как быстро все забывается. Обидно даже. Помни я все, чему учили в школе, был бы эрудированнейшим человеком. А если бы еще осталось хоть что-нибудь из институтских времен, то я бы... не знаю, что точно, но я бы точно что-то. Хотя ничего удивительно в том, что судорожно зазубренное выветрилось сразу же после экзаменов, в общем-то нет, куда удивительнее, что заодно выветрились и воспоминания о жизни вообще. Или, может, наоборот: забылась жизнь, а вместе с ней и все остальное. Бывает, споткнешься о какую-то мелочь, и она все зудит и зудит в голове, словно камушек в сандалии, и ты вроде и помнишь, что что-то такое когда-то было, но что и когда - никакой силой не вспомнить... А потом приезжаешь в Минск в отпуск на полторы недели, и словно плотину прорывает.

Очень плохо с поиском эпитетов. Лучше всего подходит "точно такой же, как тогда". Точно такой же квас в бочках (с неизменным "не пей, один мой приятель/знакомая видела, как их моют, - все дно в червях"), такие же глазированные сырки, такое же мороженое за двадцать копеек (которое даже называется "Пломбир за двадцать", только стоит не двадцать), такое же крем-брюле в мягких вафельных стаканчиках, такое же шампанское, такое же песочное печенье (попадаются, правда, и новшества вроде песочного печенья в форме мобильного телефона, но в остальном торжествует приверженность традициям), такой же, наверное, березовый сок в трехлитровых банках (я его тогда не пил и сейчас не стал), такие же банки с частиком мелким в остром томатном соусе (и про частиков этих я так и не могу вспомнить, ел я их хоть раз в жизни или нет, но попробовать желания как-то не возникло) и, говорят, такие же ромовые бабы, которые, как и тогда, бывают далеко не всегда. (В утешение мне сказали, что ромовые бабы все-таки не такие, как тогда... Все-таки какие-то вещи уходят безвозвратно...)

Такие же названия: Фрунзенский район, Советский район, улицы Маркса, Ленина и Энгельса. Такие же памятники: Ленин в своем любимом демисезонном и бюст Дзержинского в обычном чекистском. Такие же "волги", "жигули", "москвичи", которые, наверное, старше меня и которые уж точно меня переживут, потому что по-прежнему действует сеть СТО (станций технического обслуживания, - слова-то какие давно почившие), куда, как и полагается, приезжаешь со своими деталями. И даже машины скорой помощи точно такие же, только почему-то звонить им не "03", а "103".

Такие же доски почета и доски "Их разыскивает милиция" (и немного выбивающиеся из гаммы доски "ЖЭС информирует", потому что тогда, кажется, были ЖЭКи). Такие же таблички "Берегись автомобиля". Такие же листочки "Санитарный день" на магазинных дверях (и непонятное "Технический перерыв", про которое я так и не могу вспомнить, было оно в советские времена или нет). Такие же клумбы перед зданиями всяких исполкомов (которые, конечно же, по-прежнему называются исполкомами) - стандартные такие клумбы, из темно-красных цветочков и такой серебристой травки, которую раньше сажали перед всяким уважавшим себя присутственным партийным местом и которая, похоже, хиреет без флюидов официоза, потому что в дикой природе мне не встречалась. Такие же школьные тетради и прописи - тоненькие такие, бледно-зеленые, с алфавитом и таблицей единиц измерения. Правда, продаются и несколько выбивающиеся из ряда тетради серии "Манга". Продаются, кстати, в ГУМе, где "М", конечно же, Минск, а не Москва, но все эти ГУМы, ЦУМы, МКАДы на фоне декораций того времени создают иллюзию прошлой Москвы, в которой я, правда, ни разу не был, отчего, впрочем, иллюзия только реалистичнее. ГУМ, кстати, очень напомнил мне ДЛТ. Нет, не так: ГУМ напомнил мне, что был ДЛТ. Зашел в минский ГУМ, а там прямо как в том магазине на Невском неподалеку от Адмиралтейства, где мне как-то перед началом учебного года покупали школьную форму. (Но название "Дом ленинградской торговли" я так вспомнить и не смог, мне подсказали...)

Такие же плакаты "Не забудьте выключить бытовые электроприборы". Правда, они почти теряются между новеньких "Дети гибнут во взрослом огне", "Вы - герой, Вы - победитель, Вам помог огнетушитель", "СПИД также забота церкви" (хорошо что хоть забота, а не дело), "Соблюдайте правила гостеприимных минских дорог" (дороги, кстати, мечта любителей оперативного простора - у типичного минского проспекта четыре полосы в каждом направлении), "БЕЛАЗ - большая машина для великих дел" (и для тамошних широченных дорог), "Работа за границей может стать рабством" (очень верно, работа она рабство и есть, сижу тут в глухой швейцарской деревне в оковах трудоустройства), "Даже младенец должен знать, как огнетушитель применять" (если судить исключительно по социальной рекламе, то Минск ну прямо безумно пожароопасный город). Сильнее всего запал в душу транспарант на какой-то церкви: "Господь ждет тебя". Поди, заждался уже. Ничего, пусть еще немного подождет.

На рынке такая же кабинка контрольного взвешивания, в магазинах такие же таблички "Контрольные весы находятся в овощном отделе", и даже попадаются такие же магазины, где сперва взвешивают в отделе, а потом идешь к кассе и говоришь: "Пробейте в третий, пожалуйста".

В минском метро пахнет точно так же, как когда-то давно пахло в ленинградском (я был в Питере года полтора тому назад - в метро попахивало мочой, чего раньше, если память не подводит, не было), а в Гомеле даже ездят точно такие же троллейбусы. А вдоль шоссе точно такие же выложенные белыми камнями напоминания "Огонь - враг леса" и "Берегите лес". А вот дорожные знаки несколько обескураживают. Очень распространен один довольно странный предупреждающий знак с жирной черной точкой посередине, как будто взяли знак "Прочие опасности" и стерли палку восклицательного знака. Как правило, сопровождается табличкой "УВАГА". И, конечно, в этот момент ты кажешься самому себе великим филологом, потому что комбинируешь "опасность" и "уважение" и делаешь вывод, что в языках братьев-славян уважение этимологически проистекает из страха. А потом находишь в сети, что "увага" означает "внимание", и приступ мании величия проходит. (А знак, кстати, называется "Аварийно-опасный участок дороги".)

По вечерам, в девять, показывают программу "Время", про которую я на самом деле даже не знаю, как она правильно называется, потому что ни разу не успел на самое начало, но она просто обязана называться "Время", потому что показывают точно такие же репортажи про битву за урожай. Единственная, пожалуй, разница... не считая, конечно, довольно симпатичной ведущей, которой та мымра, что в далеком прошлом вещала во "Времени", - как же ее звали?.. - проигрывает по всем статьям... Так вот, единственная, не считая мымры, разница: добрососедские до ехидности упоминания о помощи России. Мол, у соседей как-то не ладится, так мы им послали тридцать наших лучших комбайнеров; вот наши комбайны пересекают границу, и их даже не досматривают - "в России понимают, что убрать хлеб нужно как можно скорее". Или, скажем, живописуют помощь белорусских пожарных, тушивших леса в Рязанской области, - эту тему растянули на несколько дней. А российская программа "Время" (если она, конечно, по-прежнему называется "Время") снимала в Рязанской области польских пожарных.

В учреждениях такие же таблички о льготах, но временами на современный лад: в филиале Беларусбанка на доске объявлений рядом с гимном банка (кто бы мог подумать, что бывают банки с гимнами) вывешено, что процент по вкладам выше для ветеранов ВОВ и узников фашистских концлагерей.

Такие же дома, отстроенные пленными немцами после войны (любишь кататься, люби и саночки возить), даже квартиры с такой же планировкой: коридорчик буквой "г", две комнаты, рядком идут туалет, ванная и кухня, над дверью в кухню антресоли. И точно такие же, "елочкой", паркетные полы с похожими на сливные отверстия дырками по углам, про которые я все никак не мог вспомнить, зачем они (спасибо напомнили - чтобы пол "дышал"). Такой же сталинский ампир. И совсем не такие новостройки. То есть днем почти совсем такие: блочно-панельные, но только не серые, а пестрые. А ночью, с шикарной подсветкой (а подсвечивают в Минске все, к чему электричество подведено), совсем не такие. Вот прямо, что называется, день и ночь... Минск, кстати, оставляет очень приятное впечатление. Такое уютное и совершенно не столичное очарование - я, к примеру, не ожидал увидеть голубятни во дворах домов-кораблей. Когда его восстанавливали после войны, то двумя кольцевыми дорогами (внешняя словно крепостная стена - за ней не строят ничего) в городскую черту включили окрестные села, которые как-то законсервировались и так и стоят: ушедшие в землю домики, деревянные заборы, колонки. Плюс огромные лесопарки, по вечерам по-южному трещат какие-то сверчки-цикады, повсюду модно раздетые (держалась сухая жара за тридцать) напедикюренные женщины - в общем, совершенно курортная атмосфера. При этом ощущения провинции не осталось совершенно - русская речь на улицах без всякого налета местечковости, и это, видимо, и определило мое восприятие. Что же до белорусского, то в Минске он, кажется, встречается только в письменном виде, приобретая какой-то тепличный, что ли, колорит, - язык, на котором только пишут, все равно зверь, который водится только в зоопарке. Первая ассоциация, навеянная белорусским письменным (штамп пограничного контроля "РЭСПУБЛIКА БЕЛАРУСЬ"): белорусский - это русский в исполнении грузин из анекдотов. На следующий день новая идея (когда оказалось, что "жи-ши" можно очень даже писать через "ы", по крайней мере в Белоруссии): белорусский - прототип языка падонкофф. И сразу еще одна мысль (киоски Белсаюздрук): белорусский нахватался немецких корней (скажем, из идиша, почему бы и нет). Потом было много еще идей и ассоциаций, но ни одна не помогла мне дословно понять "Правила пользования метрополитеном", висящие в каждом вагоне. То есть когда слышишь "наступная станция", то вроде бы и понятно (пусть и сам там никогда не догадаешься сказать), а вот когда мусолишь текст, то спотыкаешься чуть ли не о каждое слово.

Точно такие же меню и прейскуранты с печатью и подписью директора и бухгалтера. И в чем-то почти такой же сервис, то есть даже не сервис, а, как это раньше называлось, сфера обслуживания. Правда, доброжелательнее, чем в моих воспоминаниях о совершенно другой стране и совершенно другом времени.

Единственный диссонанс - это обменные пункты, которых даже больше, чем в России девяностых. А основная валюта, судя по разговорам на улице, доллары. Как-то не вписываются в общий антураж, но в остальном полная идиллия, так что остается лишь упомянуть символический (или, как принято теперь говорить, знаковый) плакат на въезде в Гомель: "Не хвались отъездом, а хвались приездом".

Тяга к прекрасному

Все-таки в человеке сильна потребность в литературе, а если и не в литературе вообще, то в повествовании с сюжетом уж точно.

Я тут пару недель назад летел из Амстердама в Цюрих, но не прямым рейсом, а через Копенгаген, потому что так получалось в три раза дешевле, а ждать в Копенгагене надо было всего часа два. И вот сижу в Копенгагене, пью что-то совершенно отвратительное местного разлива и слушаю стандартные "Не оставляйте багаж без присмотра" и "Просим пассажира А немеделенно пройти в пункт Б". То есть не то чтобы слушаю, а так, нахожусь рядом с этими звуками. И из белого шума этой говорильни совершенно машинально вылавливаю объявление по-английски, тут же продублированное по-русски, с просьбой к двум дамам (одну, кажется, звали Ольгой) срочно появиться там, откуда вот-вот улетят в Москву. Подумал, что распространенье наше по планете делается все заметнее, сделал еще пару глотков, решая, допить все-таки или бросить, как тут опять это объявление, сразу по-русски.

Если подходить с точки зрения статистики, то, пожалуй, большинству пассажиров хватает одного предупреждения - их имена промелькнут разок в эфире и тут же исчезнут. Есть пассажиры, которых выкликают дважды, их меньше, и они вызывают невольное уважение: вот ведь у людей нервы, если они сразу не срываются с места, а спокойненько доделывают свои дела. Ну а люди, которых выкликают три раза и больше, уже запоминаются. Не как люди запоминаются (имена-то влетают в одно ухо и тут же вылетают в другое), а как персонажи истории, про которую мы так и не узнаем, улетели они, или улетели без них. И вот тут, собственно, и проявляется предрасположенность к литературе, любовь к сюжетности, потому что ведь любопытно же, что там с ними стало.

Дам, ясное дело, позвали и в третий раз. Когда их позвали в четвертый, я, решив, что сдохну, но пиво все-таки допью, как-то невольно начал прикидывать варианты. Может, они тоже сидят и давятся местным пивом, но не могут оставить, потому что привыкли доедать и допивать.

Этот вариант я сразу отверг, потому что я бы на их месте использовал любой предлог, чтобы не допивать местное пиво. Опять-таки, с точки зрения все той же статистики, женщины пьют пиво реже мужчин. В общем, пивная версия не давала достоверной картины, а достоверность в наше время ценится в литературе, особенно в литературе популярной, превыше всего, причем именно не как достоверность фактов и персонажей, а как достоверность сюжета (то есть антураж может быть каким угодно, но логику событий подавай, как у нас на кухне/во дворе/в конторе - нужное подчеркнуть).

На смену пивной версии тут же пришла магазинная, с точки зрения все той же статистики очень правдоподобная, но совершенно нелитературная именно в силу своей статистической тривиальности. Тут как с путевыми заметками: чем они точнее, тем скучнее их читать; чем они литературнее, тем ниже их практическая ценность.

Когда их позвали в пятый раз, то добавили, что начинают выгружать в багаж. Напряжение, так сказать, детективно возрастало, поэтому следующая версия была авантюристко-приключенческой: дамы либо ввязались в авантюру, либо нашли на свою голову приключения. И поскольку - вездесущая статистика! - первое свойственно скорее мужчинам, то оставалось второе, причем самым очевидным в тот момент почему-то казался вариант, что дам похитили наводящие ужас своей маниакальной невозмутимостью датские моряки, чтобы жить с ними шведской семьей. Но тут я как-то забуксовал - сюжет отчаянно требовал деталей. А детали в развлекательном повествовании вещь не то что необходимая, а просто неизбежная: сплетни, к примеру, сами собой обрастают деталями до тех пор, пока не достигают литературной заверешенности. С деталями же у меня был полный швах: про шведские семьи я знал только, что, по примеру Индии, где правительство, озабоченное демографической ситуацией, несет в массы лозунг "Нас двое - нам двоих", в Швеции, тоже озабоченной демографической ситуацией, активно пропагандируют жизненное кредо "Нас трое - нам троих".

Пока я чесал лоб в поисках деталей, их позвали в шестой раз, не заикнувшись ни словом про багаж. Ясное дело, подумал я, заглянули в багажное отделение, и им расхотелось разгружать. Ну а где багаж и самолеты, там заговоры и бомбы - опять-таки чисто статистически. И следующая версия стала конспирологической, то есть в основе своей очень литературной, потому что самая суть конспирологии в том, чтобы объединить совокупность случайностей в закономерный сюжет. А поскольку отпуск мой начинался в Минске, откуда я броуновским движением добрался до Амстердама, чтобы оттуда вернуться в Цюрих через Копенгаген, у меня - вот так вот странно сказалось знакомство с белорусским языком - родилась теория лингвистического то ли заговора, то ли розыгрыша. В Минске мне как-то сама собой бросилась в глаза некоторая схожесть белорусского (существующего в Минске исключительно в виде надписей) и языка падонкаф (тоже в известном смысле существующего исключительно в виде надписей), поэтому, добравшись до Голландии, я посмотрел, что думает по этому поводу Википедия. В статье о языке падонкаф Википедия белорусский упоминает, но не как источник вдохновения, а как пример языка, в котором пишется, как слышится. И конечно же, в статье объясняется происхождение слова "олбанский". Приводится ссылка на комментарий одного якобы американского пользователя, спросившего, а что это тут за непонятный язык такой. Якобы русский пользователь ответил ему, что это албанский. Якобы американскому пользователю при слове "албанский" вдруг попадает вожжа под хвост, и одним-двумя комментариями ниже он пишет, что сайт американский, а не албанский, и добавляет заведомо провокационное: "Plus, being an American means that the rest of the world should have to cater to me". И эти вот ну совсем неоригинальные слова, каких по сети раскидано, как навоза на весеннем поле (причем на всех языках мира и применительно ко всем странам), вдруг делают его безумно популярной фигурой. А ведь всякий конспирологически одаренный человек (а даже и просто параноик) тут же заподозрил бы таинственную подоплеку, то есть, попросту говоря, сюжет. Более того, Википедия сама намекает на сюжет, упоминая футуриста Илью Зданевича, написавшего аж в 1916 году пьесу "Янка круль албанский", в которой были, к примеру, такие вот слова: "Здесь ни знают албанскава изыка". Более того, Википедия словами, что это, мол, случайное совпадение, делает все возможное, чтобы мимо намека не прошли мимо. Конечно, тут каждый волен думать по-своему, совпадение это или нет, но и название пьесы каждый волен понимать по-своему, то есть, к примеру, толкование "Янки, король албанский" тоже имеет право на существование. Поэтому само собой напрашивается совершенно логичное объяснение: за всей этой историей стоит либо сам чудом сохранившийся Зданевич, либо его дети.

И вот когда я пришел к этому конспирологически, а следовательно, и литературно безупречному выводу, дамы пропали навсегда: то ли все-таки выгрузили багаж и улетели без них, то ли они нашлись в последнюю секунду. А я остался пусть и со стройным сюжетом, но мало того что совершенно из другой оперы, так еще и без намека на источник дальнейшего вдохновения, поэтому не поймите следующий мой вопрос превратно.

Ольга, которую в субботу, 28-го августа, где-то между одиннадцатью и часом дня в Копенгагене искал весь аэропорт, - что случилось-то? Поверьте, я спрашиваю из самых высоких литературных побуждений.

Турист

В детстве, когда времени хватало на все, а денег, наоборот, ни на что не хватало, поэтому остается только пожимать плечами, почему это время деньги, если жизненный опыт говорит, что время не равно деньгам, а обратно им пропорционально... Так вот, в детстве, которое я почти что и не помню, и потому теряюсь, когда со мной делятся воспоминаниями... Вот так, бывает, слушаешь воспоминания о детстве и киваешь в такт словам, а подробности все сыпятся и сыпятся, как будто там после детства и не было ничего, а ты все киваешь и киваешь, а там все говорят и говорят, и ты понимаешь, что свое и не вспомнить - то ли оттого, что уже напичкан чужим под завязку, то ли потому, что и не было ничего примечательного. А потом, прожужжав все уши, тебя спрашивают, как оно у тебя было, а ты говоришь, что уже и не помнишь, и с той стороны вроде как обида и непонимание...

Итак, в детстве, когда времени хватало на то, чтобы читать чужие глупости, а не только на то, чтобы читать свои (ведь сам себя не прочтешь - никто и не похвалит), я аж несколько раз прочел написанную неким Вильямом Сибруком художественную биографию Роберта Вильяма Вуда, про которого я еще лет пятнадцать тому назад точно знал, кто он такой, но со временем, к счастью, забыл. Помню (и это, пожалуй, одно из немногих сохранившихся детских впечатлений), меня тогда неприятно поразил один эпизод: в конце девятнадцатого века Вуд работал в Берлине, где доводил до кондрашки полицейских, садясь во второй класс берлинской надземки, показушно размахивая желтым билетом третьего класса (а сезонный зеленый билет второго класса лежал в кармане). Тогда я считал, что так поступать нехорошо, что люди ведь не виноваты, что работа у них такая. А потом стал замечать, что сам нет-нет да и дразню гусей, так что Вуда я теперь очень даже хорошо понимаю, потому что, как оказалось, все работы хороши, но только, как бы это сказать, для их субъектов, а не для объектов. И еще оказалось, что множество профессий (а бывают дни, когда кажется, что вообще все) созданы с единственной целью вывести меня из состояния неустойчивого душевного равновесия, поэтому совесть не видит ничего зазорного в том, чтобы в ответ помотать госслужащим нервы, пусть они, бедолаги, и не виноваты ни в чем, а сами ни свет, ни заря встают на работу, как на каторгу.

Осенью две тысячи девятого, в начале сентября, мне дали отпуск на целых три недели и я совершенно спонтанно напросился к родне в Израиль. Купил четвертого сентября билет из Мюнхена в Тель-Авив (да-да, в один конец, знающий читатель уже может начать предвкушать), шестого сел в моей швейцарской дыре на поезд (который по дороге сломался), добрался до аэропорта и суетился в бетонных пространствах, пока искал зал отлета, - он на отшибе, и там только немецкие полицейские и международные евреи, так что, если рванет, люди не пострадают.

Полоса препятствий началась прямо на входе - полицейский в будочке попросил предъявить билет. Предъявить электронный билет мне было слабо, но я, слава Богу, догадался распечатать и взять с собой мэйл, что билет я купил. Пропустили в зал. Получил билет, сдаю багаж - сиротливую сумку, которую можно было бы и не сдавать, да только я никак не могу запомнить, считает ли современная криминалистика гель для бритья взрывоопасной жидкостью или еще нет. Прошел рентгеновскую просветку ремня, часов, бумажника и кед. Дал полапать себя бесцеремонному мужику в хирургических перчатках - я бы предпочел, чтобы меня лапала его напарница, но они не говорили по-английски да и вообще были мрачнее тучи. Сел в самолет, прилетел часов в одиннадцать вечера.

Поднимаюсь вместе со всеми по эскалатору, и тут меня отлавливает девчушка, увешанная причиндалами для поддержания порядка, то есть сотрудница службы безопасности, а вовсе не уборщица. Просит показать паспорт. Показываю. Немецкий, естественно, потому как не баловать же первого встречного некрасивого ребенка в форме российским паспортом. Опять-таки приятно помучать человека разговором по-английски (а мне как-никак дополнительная практика), потому как я не удивлюсь, если в Израиле люди с ружьем могут уже и по-русски, а вот язык немцев-живодеров они точно не учат. Она спрашивает, первый ли у меня визит в Израиль, и уже в этот самый момент во мне начинает закипать типичное для компьютерного человека недовольство бестолковостью пользователей: сперва плешь на голове проедят, что базы данных не работают, а когда вдруг заработают, то ими демонстративно не пользуются, а пристают вместо этого к уставшим путешественникам, у которых по дороге в Израиль сломался поезд и вообще... Да, сознаюсь, был, но очень давно. Когда, спрашивает. Бытие (потому что жизнью это назвать нельзя) определяет сознание, и этим вопросом она меня посылает в привычный для Windows нокаут. Мозг повис, потому что было как минимум два варианта ответа: пятнадцать лет назад и семнадцать лет назад (правильным ответом, как мне потом напомнили, была золотая середина). У меня вообще такое часто: когда требуют точный ответ, начинаю сомневаться, даже если уверен. Летел как-то из Цюриха в Дюссельдорф, купил очень заранее билет на прямой рейс, а "Люфтганза" взяла и разбила его на два: из Цюриха во Франкфурт и из Франкфурта в Дюссельдорф. Во Франкфурте иду по зеленому таможенному коридору, в руках полиэтиленовый пакет. Меня останавливают, спрашивают, что внутри. Швейцарский шоколад, говорю. Заглядывают. Там действительно плитка шоколада формата А4. Пахнет шоколадом, сообщают мне. И я до сих пор собой горжусь, что никак не прокомментировал. Интересуются, везу ли драгоценности. Совершенно, казалось бы, проходной вопрос, но он мигом отвлек на себя все думательные мощности. Моментально выстроилась такая вот умозаключительная цепочка: драгоценностей у меня вообще нет - не употребляй кванторы общности всуе - проверь, есть ли исключения, а потом уже "вообще" - ну разве что запонки - а относятся ли запонки к драгоценностям? И вот на последнем вопросе (представлявшем чисто академический интерес, потому что запонки лежали дома) я и завис. И, чтобы поддержать разговор, брякнул: "У меня багаж отдельно следует... Но можно посмотреть..." Он на меня глянул странно, пожелал счастливого Рождества и отпустил.

В общем, таможенник убогого не обидит, но то в Германии, где все перебесились еще в прошлом веке, а тут, в казарме народов, даже и боязно. Говорю ей, что был то ли пятнадцать, то ли семнадцать лет тому назад, точно не могу сказать. Она между делом пролистала паспорт, в котором на первой странице стоит, что выдан он четвертого января две тысячи седьмого года, и задает мне такой вот вопрос: "Вы приезжали не с этим паспортом?" И в голове начинают роиться мысли, что либо вопрос с двойным дном, либо она не умеет читать и поставлена искать в паспортах привычные визы-пиктограммы, либо я сошел с ума и брежу Тель-Авивом, а на самом деле я в Кащенко и меня пытает лечащий врач. Отвечаю, что приезжал с другим. "Почему с другим?" Застрелиться и не встать. Вот буквально совсем рядом море и вобла (две вещи, которых мне так не хватает в Швейцарии), а тут такой коленкор. Ну вот жизнь так сложилась, что тогда приезжал с паспортом унесенного ветром государства!.. Говорю, что тогда был гражданином то ли Советского Союза, то ли России, а теперь гражданин Германии. И подумал, что если она спросит, почему, поменяв гражданство, я не оставил прежний паспорт, то я брошусь к немецкому самолету с криком "Сионисты убивают!" - и пусть хоть одна сволочь попробует прицелиться. "К кому вы приезжали?" К родственникам, отвечаю, приезжал. "Где были?" Твою мать, пятнадцать лет прошло! Но сдерживаюсь. В Тель-Авиве был, говорю, в Иерусалиме был. Пожимаю плечами. Не помню. "Цель нынешнего визита?" Опять к родственникам, говорю. "Как их зовут?" Ну, думаю, выходим на финишную прямую. И закладываю всех, даже племянницу, тем самым преднамеренно заводя следствие в тупик, потому что даже в гестапо от двухлетнего ребенка не добились бы ничего. "Где собираетесь остановиться?" У родственников. "Где они живут?" В Тель-Авиве. "Вас встречают?" Встречают. И меня наконец-то отпускают. (Интересно, отпустили бы, если бы не встречали?..)

Выхожу, а там лето высшего качества и мечети в елочных гирляндах по случаю Рамадана. И, как возвращающийся на место преступления детективный злодей, еду в Иерусалим, чтобы опять ходить кругами по лабиринту и не посмотреть ничего, кроме разве что местного населения, навязывающегося в проводники. Сперва отвечал вежливо, потом нацепил черные очки и прикинулся глухонемым, за что меня и обругали на выходе из Гефсиманского сада. Там на входе жители Восточного Иерусалима (это если "арабы" уже неполиткорректно) отлавливают туристов, чтобы проводить их до церкви... забыл, да и какая разница - пройти метров пятьдесят я пока и без посторонней помощи могу. Пробираюсь между торгующих собой арабов, заглядываю в церковь, про которую и не вспомню уже, как выглядела, стою минут пять у оградки Гефсиманского сада, про который тоже уже ничего не помню, если не считать большого ящика для садового инвентаря точнехонько в центре. К нему еще грабли были прислонены. Наверное, когда ищут персонал, расклеивают по папертям объявления: "Волею Его открылась вакансия Гефсиманского садовника. Просим обращаться мужчин в возрасте от тридцати четырех лет, регулярно проходящих утреннюю, дневную и вечернюю службы". Подумал еще, что платят, наверное, копейки, потому как великая честь, зато от богомолок отбоя нет. И вот с такими вот мыслями в высотах горних я выхожу, и тут передо мной, как чертик из табакерки, выскакивает араб, домогавшийся меня на входе, и орет: "When I speak to you, speak!" "Раскомандовался, - подумал я. - То же мне, Uebermensch нашелся". А он: "Fucking tourist! You are worse than a Jew!" "Куда уж хуже-то?" - спрашиваю сам себя. И получаю в спину: "They don't speak to us too!" "Может, with us было бы удачнее?.." - засомневался я и буквально тут же столкнулся с американским евреем из Оклахомы, который, обменявшись со мной парой фраз, уверенно заявил, что я швейцарец, сказал, что его бывшая жена из Швейцарии, и похвастался, что может даже определить на слух, из какого я кантона. Кантон он, конечно же, назвал не тот, а я подумал, что надо срочно что-то делать с английским. А он, встретив соотечественника своей бывшей, все тараторил и тараторил, пересказывая еврейскую историю в лицах. "И когда римские легионеры ворвались в Масаду, мы все уже были мертвы, понимаешь?" Кивал в такт шагам.

- Слушай, - вдруг спрашивает он, - а сколько вообще швейцарцев?

- Семь с половиной миллионов.

- Всего-то?

- Угу.

- А почему, куда ни приедешь, всюду вы?

"Распространенье наше по планете..." - думаю я и только пожимаю плечами в ответ.

Следующим был пожилой благообразный араб. Стою, отдыхаю от американца, а раз человек стоит, то он не знает, куда идти, то есть надо вцепиться и проводить. Предлагает довести до Стены Плача. Хорошо, говорю. Идем. Он спрашивает, откуда я. Из Швейцарии. Он переходит на немецкий и первым делом объясняет, почему он им владеет в совершенстве. Я тут же забываю. Ругает евреев. Очень хочется зевнуть, но я держусь. Останавливаемся в каком-то проходном дворике. Стена Плача за углом, говорит. Просит вознаградить за труды. Лезу в карман. Там у меня два шекеля мелкими монетками как раз на такой случай. Протягиваю на ладони. Он сперва улыбается. Это, мол, не деньги. А то я не знаю - деньги в другом кармане. Больше нет, говорю. Глаза у него становятся злые-злые, меня, признаться, пробирает, потому как я совсем не Джеймс Бонд, а абориген того и гляди покусает. А мимо снуют белые люди, и один раз даже проходит патруль, что, однако, от удара в морду не спасет, и я, как умная Эльза, заранее расстраиваюсь, что если мне в самом начале отпуска выбьют зуб, то весь отпуск пойдет насмарку. Он говорит, что это десять пфеннигов. В Германии уже давно евро, а в Швейцарии пфеннигов отродясь не было, но я не поправляю. Больше нет, повторяю. У него восемь детей, сообщает он. Ему хорошо за семьдесят, так что дети могли бы уже и сами зарабатывать, думаю я, но ничего не говорю, только киваю сочувственно. Мол, мои соболезнования. Десять шекелей, говорит он. Требовательно так. И добавляет, что он же меня проводил. Отвечаю, что при заключении устного договора о предоставлении эскортных услуг пункт об оплате не обсуждался (у меня третий день отпуска, и еще не отпустило). Замечаю, что его превосходный немецкий дает сбой, и поясняю, что он мне не сказал, что захочет денег. Если бы сразу сказал, я бы сам нашел дорогу. Он мне отвечает, что я должен был знать. (И меня, ясное дело, предупреждали, иначе я два шекеля мелочью не отложил бы.) Я турист, говорю, в Иерусалиме всего несколько часов и не знаю ровным счетом ничего. В противном случае мне бы не потребовался проводник. Он ничего не говорит, брезгливо выбирает пару монеток и уходит. Дохожу до Стены Плача - опять хотят денег. Молоденький религиозный. Пожертвуйте, мол. Ссыпаю ему остатки и возвращаюсь в Тель-Авив, по полной программе хлебнув местного колорита всего за два шекеля.

Без всякого злого умысла беру билет в один конец до Мюнхена на одиннадцатое сентября, совершенно не задумываясь о возможных осложнениях. Рейс вечерний, даже почти что и ночной, меня загодя везут в аэропорт, и, увидев блок-пост на въезде, я вспоминаю, что еще шестнадцать лет назад экспериментальным путем установил, что значительно проще прилететь в Израиль, чем из него улететь, хотя, казалось бы, в Ветхом Завете ясно сказано, что это попасть в Землю Обетованную тяжело. Первый барьер, правда, взял быстро - к машине подошли две девушки, чуть поодаль стоял мужик с автоматом. То ли это эмансипация такая, то ли высшие тактические соображения, то ли их вперед послали, потому что страшные... Даже не помню, заглянули ли они в багажник - в общем, легко от них отделались.

Проехали метров двести. Выхожу из машины, прощаюсь, иду ко входу. На входе рама металлоискателя и охранник, который, наверное, в современных уставах зовется оператором автоматического поиска подозрительно звенящих предметов. Просит паспорт и спрашивает, когда самолет. Мне даже захотелось спросить, а с каких это пор служба безопасности беспокоится о таких мелочах, улетит человек или нет. Но общий душевный настрой пока очень даже ничего, и я протягиваю ему паспорт с улыбкой и говорю, что самолет через два часа. Он медленно что-то там переписывает в журнал и задает вопрос, который мне в память врезался дословно, благо слов в нем всего два:

- What passport?

Бывает, разговор заходит в тупик, а бывают разговоры, начинающиеся в тупике. На языке вертится русское "А что паспорт?".

- I beg your pardon? - Это я нехемульскими усилиями задавил русский.

- What country?

Вспоминаю старый советский анекдот, что милиционеры ходят парами, потому что один умеет только читать, а второй только писать. Еще вспоминается чукча-писатель. И уже потихонечку начинаю закипать; то есть не чтобы бурлю, а вот как чайник - уже шумит, но на кухню идти еще рано.

- Germany.

И меня как-то вдруг пропускают. Может, в школе на уроках истории предупреждают, что с немцами лучше не связываться.

Попадаю в хвост очереди к слабо различимой на горизонте стойке регистрации. Но сперва надо, как в пэкмене, пробежаться по загогулистому коридорчику, ускользнув от... даже не от кого-то конкретного, а просто ускользнуть.

К очереди пристают с вопросами двое: парень лет так двадцати и отцветающая стерва где-то примерно в середине своих роковых сороковых. Парень у нее в подмастерьях по классу "добрый следователь".

Добрый следователь подходит ко мне первым, берет паспорт, задает стандартные "что делал?", "где был?", "к кому приезжал?", "куда лечу?", и разговор, в общем-то, развивается, то есть я даже наивно верю, что быстренько проскочу, получу место у окошка и посмотрю сверху на ночной Тель-Авив. (У меня, надо сказать, припадки наивной глупости регулярно случаются.)

Потом он спрашивает, во сколько самолет, и убегает с моим паспортом за консультацией к стерве, у которой на него времени нет, потому что она вцепилась в пожилую пару и сосет из них нервы. Я стою, жду, тоскливо посматриваю на стойку регистрации - как к ней тоненьким ручейком просачивается народ и расхватывает мои места.

Парень наконец-то возвращается, получив, видимо, от стервы указания помурыжить меня светской беседой. И спрашивает с места в карьер, говорю ли я на иврите. И вот тут я совершаю непростительную ошибку резидента, отвечая ему следующее (хотя, наверное, даже ответь я иначе, он бы все равно нашел, как меня подкузьмить):

- К сожалению, не говорю.

- Почему "к сожалению"?

У него это получилось даже с вежливым таким участием, но Штирлиц тут же подумал, а не сболтнул ли он лишнего. Наверное, надо было сразу сказать, что на иврит мне плевать с высокого минарета, а "к сожалению" я добавил исключительно в силу претенциозного желания произвести впечатление интеллигентного человека. Такие вот у меня амбиции, хотя на самом деле быть интеллигентным человеком удовольствие маленькое - даже в носу не поковырять.

Я, ясное дело, пытаюсь выкрутиться, говорю, что, мол, всегда жаль, когда не понимаешь языка, потому что многое проходит мимо. "То есть вот буквально орут на тебя, а ты и ухом не ведешь", - подумал я, но озвучивать не стал, но не потому, что сдержался, а из-за пробелов в английском ("и ухом не вести" мне никогда в жизни не перевести).

Он кивает и спрашивает, отмечаю ли я еврейские праздники. Я, говорю, даже не знаю, когда они. То есть вот сейчас, кажется, скоро Рош а-Шана, но если бы мне два дня назад не сказали, я бы и не знал. Впрочем, праздновать все равно не собираюсь.

- Вы ходите в синагогу?

- Нет. Я атеист.

- А как зовут раввина Вашей общины?

- Не думаю, что в моей деревне вообще есть община. - И тут уже можно было бы остановиться, но меня по инерции понесло. - Я живу в небольшой швейцарской деревне. Думаю, я там вообще единственный еврей. Но с уверенностью сказать не могу.

(Все-таки у нас с ним не просто треп, а серьезный разговор, в котором не место досужим домыслам.)

- Вы читаете израильские газеты?

- Вообще газет не читаю. У меня даже телевизора нет. И радио тоже.

И это, кстати, была чистая правда, но он мне, кажется, не поверил и завел по новой:

- Почему Вам хотелось бы говорить на иврите?

Это вот как едешь в автобусе, а рядом ноет по кругу чужой ребенок, и его даже не ударить.

И тут ведь, главное, сразу даже и не найдешься, что ответить. Повторяться вроде как глупо, а вариант "мне, кстати, жаль, что я по-арабски не говорю" могут совсем не понять, а надежда сесть у окна еще не померла, поэтому отвечаю уклончиво-дипломатично:

- Туристу в Израиле иврит пригодился бы.

- Зачем?

Читал как-то, что японские то ли ниндзя-террористы, то ли самураи-антисемиты лет тридцать-сорок назад затеяли пальбу в здании аэропорта Тель-Авива. Напрочь забыл официальную версию событий, но предполагаю, что это был нервный срыв.

- Читать указатели, - отвечаю.

- А Вы не читаете на иврите?

И тут я понял, что можно забыть о месте у окна, погрустнел и совершенно механически сказал:

- Нет, я не читаю на иврите.

И уже ни о чем не жалею.

- И у Вас нет желания его учить?

- А зачем?

- Но ведь Вы бываете в Израиле?

- Раз в пятнадцать лет.

Он попросил меня подождать и побежал консультироваться со стервой. Стерва уже отпустила пожилую пару и пытала парня с рюкзаком, который все пытался объяснить, что приехал в Израиль посмотреть уникальные ландшафты, а она ему не верила и настойчиво переспрашивала, а почему все-таки именно в Израиль. Парень, надо сказать, держался куда достойнее меня, говорил спокойно, без шпилек и склочности, словно читал ей вслух статейки с www.goisrael.com о том, что нет в мире лучшего места для отдыха, чем Израиль, откуда все возвращаются в целости и сохранности. Я некоторое время следил за их разговором, завидуя чужому словарному запасу, но быстро устал, облокотился на ограждение и принялся обсасывать мысль, что гений я, конечно, редкостный: улетать из Израиля одиннадцатого сентября. Рамадан, Рош а-Шана, годовщина смерти близнецов-небоскребов - и на фоне этого парада планет я с одинокой черной сумкой и билетом в один конец в олимпийский город Мюнхен.

Парня с рюкзаком домучивают и отпускают. Подходят ко мне (стажер почтительно отстает от стервы на шаг). Начинает она с повторения пройденного: когда прилетел, к кому прилетел, сам ли паковал багаж, просили ли меня что-нибудь передать, везу ли я письма. И, самое смешное, опять появляется ощущение, что мы уже вышли на финишную прямую. Но тут она замечает, что с багажом у меня как-то негусто. То есть она, наверное, сразу заметила, но устав инквизиторской службы требовал сперва задать двадцать стандартных вопросов. В общем, спрашивает, есть ли еще багаж. Нет, нету. Почему всего одна сумка? Потому что прилетел всего на несколько дней и жил у родни.

- А где Вы стирали? - Видимо, вопрос с подковыркой. На нем, небось, уже не один террорист срезался.

-У тети дома.

- Вы стирали сами?

У всякой формы идиотизма, даже у безопасности, должны быть пределы. Но это только в теории. На практике идиотизм легко и непринужденно переходит все мыслимые границы.

- Стирала стиральная машина. Но я нажимал на кнопку. - На кнопку на самом деле нажимала тетя, но это мелочи.

- Вам понравилось в Израиле? - меняет тему она.

Если там наверху не просто космический чердак, а кто-то на самом деле живет, то знай, что я всепрощающ:

- Да.

- Что Вам понравилось больше всего?

- Мертвое море.

- Почему?

И тут я понимаю, что разговор сейчас пойдет по схеме "Израиль такой красивый - нет, я Вам не верю".

-Уникальное, - говорю, - место. Сперва пустыня, словно на Луну попал. На обратную сторону. Потому что раньше такого не видел. А потом вдруг раз - и Земля.

И это с уверенностью можно назвать моим самым выдающимся словесным достижением, потому что дальше меня слушать не захотели и вернули паспорт. Я как-то даже оторопел от счастья - вот так, бывает, собираешься к зубному и изводишь себя заранее, а он посмотрит, скажет: "Ну что же, хорошо" - и отпустит без пыток.

Прощаюсь, но далеко уйти не удалось. Следующая остановка: просвечивают багаж. На удивление ни к чему не придрались. Но тут же останавливают снова: досмотр продезинфицированной рентгеном сумки. Девушка - вся такая чистенькая, как мытая посуда, - спрашивает, во сколько вылетает самолет (а вылетает уже скоро), натягивает резиновые перчатки и начинает копаться в белье, постиранном стиральной машиной, на кнопку которой нажимал не я. Ничего подозрительного не нашлось, не было даже вопросов "что это?", "откуда это у Вас?", "это точно Ваше?". Заканчивает, стягивает перчатки.

- Покажите билет.

Протягиваю ей распечатанный мэйл.

- Следуйте за мной.

"Какой, однако, сервис", - думаю я, следуя. Она направляется к стойке регистрации рейса то ли на Берлин, то ли на Кельн.

- Не туда, - поправляю я. - В Мюнхен.

На самом деле мне уже все равно - неважно куда, лишь бы отсюда.

- Та же компания, - бросает она.

Подходим без очереди.

- Рейс на Мюнхен, - говорит она, - одно багажное место.

Сдаю багаж, получаю посадочный талон.

- Пойдемте, - торопит она.

Проходим мимо очередного поста, где на меня уже было нацелились, но были остановлены жестом - этот, мол, со мной.

Останавливаемся перед дверью с кодовым замком. Она вставляет карточку, набирает код (для антуража не хватило только голосового опознания), открывает дверь, и мы выходим к пункту обыска карманов, который, наверное, в уставах называется поэтически-возвышенно - скажем, сектором досмотра личных вещей. Проверку прохожу без очереди и без глупых вопросов - даже не зазвенел ничем.

- Вам туда, - говорит она и уходит.

На самолет я успел. Место не у окна, но были свободные, и я пересел. Смотрел сверху на ночной Тель-Авив и думал, что Израиль был бы замечательным музеем, если бы не публика и не вахтеры.

Нефтяники

Говорят - за что купил, за то и продаю, - что в Германии, если едут на заработки, то на Северное море нефть качать. Полгода живешь на буровой платформе, как в консервной банке, но зато потом полгода как сыр в масле катаешься. А еще едут на юг, в Швейцарию - знаю по собственному опыту. Одна моя бывшая сослуживица-немка, приехав откуда-то из под Ульма лет пять назад, день проводила так: вставала, наспех кусочничала, садилась в машину, включала немецкую волну (у нас тут от границы недалеко, Бавария ловится), отвозила собаку в приют, приезжала на работу (большое бюро, семнадцать человек, швейцарцев всего двое), вечером забирала собаку, гуляла с ней на ночь, ложилась спать. Ясное дело, она полезла на стенку и стала срываться на коллегах вдоль и поперек, но поскольку все вокруг тоже были на взводе от нехватки жизни, то ее выжили месяцев за восемь, из которых месяца три она беспробудно болела.

Народ в здешней швейцарской глуши работает большей частью приезжий, в основном немцы. Кто-то обуютился, кто-то нет, но большей частью все же нет, и в нашем доме у меня чуть ли не у единственного занавески на окнах, да и я бы жил без занавесок, если бы не один мой хозяйственный коллега из бывшей ГДР, одолживший стремянку. Правда, и коллега с тех пор сдал, поддался общему ощущению временности - стремянка живет у меня вот уже три года.

Местного населения приезжие не то что сторонятся, но вот как-то точек соприкосновения нет. Разве что на водопой - выпивать то есть - ходим все в один... чуть было не ляпнул "бар". Так себе место. Прогоревший магазин матрацев с витриной во весь фасад. Сидишь там, как в батискафе, а мимо проплывает деревенская жизнь, о которой я, прожив тут несколько лет, могу сказать лишь одно: судя по обилию людей на костылях горнолыжный спорт тут популярен.

За выпивкой говорим либо о работе, либо о деньгах (то есть о смысле работы). Ходим по кругу. Сперва обольем грязью кого-нибудь из начальства повыше, потом плачемся друг другу в жилетку, что держаться больше нету сил. А чтобы придать нашим банальным проблемам значимости, притягиваем за уши политэкономию, а то и философию. К примеру, коллега из бывшей ГДР в очередной раз соберется все бросить и податься в садовники. Мол, не так уж и много в жизни надо, чтобы не прожить на зарплату садовника. А ему привычно отвечают, что удивительная все-таки штука капитализм: работать, вроде, и не заставляют, но никто не бросает и не уезжает. И что обидно, и винить-то некого - ведь никто же не заставляет. Или, скажем, затянет кто-нибудь, что кроме работы и нет ничего, что вечером сил хватает только на то, чтобы упасть и бездумно уткнуться в телевизор, и что мы фирме фактически продались с душой... Дослушают до конца, не перебивая, вздохнут, чокнутся и скажут, что это в эпоху индустриализации нужны были рабочие руки, а в постиндустриальном обществе нужны рабочие души. Оно, конечно, может и так, но по мне так нет никакой дихотомии душа-тело. Иначе как объяснить, что в офисе мочалят мозги, а домой приходишь ватный, будто весь день цемент таскал.

Еще любим поговорить о том, что где-то в... в общем, где-то там и платят больше, и рабочий день все-таки более-менее нормированный. И что еще не вечер, и можно выгодно продаться, хотя, как мне кажется, куда важнее не купиться невыгодно. Впрочем, и те, кто ушел, после короткого периода эйфории (у кого поярче, у кого побледнее) начинают стонать, что всюду одно и то же, но уйти все равно хочется, хотя бы чтобы лица в офисе были другие, пусть умом и понимаешь, что жизни до пенсии все равно не будет, а до пенсии еще жить и жить.

Любимая тема: придумать что-нибудь такое, чтобы разбогатеть и больше не работать. К примеру, выращивать на юге Швейцарии, в кантоне Тессин, пальмы и продавать их на севере Швейцарии - по самым якобы скромным оценкам прибыль с одной пальмы получается четыреста франков.

Года полтора назад коллеги начали играть в лотерею - скидываются впятером каждую неделю и покупают билет. Пока выиграли полтинник, но упорно продолжают, правда перестали говорить внизу, у кофейного автомата, что на следующей неделе не придут на работу, потому что в пятницу станут миллионерами. Кто-то стукнул начальству, что кое-кто не выказывает должного рабочего энтузиазма, и начальство провело мотивационную беседу.

Большие надежды возлагаются на биржу, и в акции мы все залезли по уши, и общее настроение повторяет зигзаги индекса Доу-Джонса. Мой бывший швейцарский шеф, с которым мы по-прежнему работаем бок о бок, но который - по крайней мере, официально - занимается совсем не тем, чем занимался в свою бытность моим шефом, любит поговорить о том, что он еще десять лет назад, когда жил в Америке, подбивал коллегу-программиста написать программку, чтобы играть на бирже, и что тогда все дело упиралось в нехватку данных. Ему, мол, всего лишь ежедневно нужны свежие котировки со всего мира, а он, мол, знает алгоритм, как распознавать акции, которые в следующие дней пять-семь поднимутся еще процентов на десять. И что консультанты банка, в котором он в девяностых держал деньги, советовали клиентам покупать те акции, которые покупал он (о чем ему рассказал приятель, в этом банке как раз консультантом работавший). И, мол, можно было бы в складчину подписаться на биржевые сводки. И что, найди он программиста... И я как-то брякнул, что, с моей исключительно непрофессиональной точки зрения, тут хватит моего знания VBA. Дело, правда, ничем не кончилось, потому что нам все же боязно тратиться, так как окончательной уверенности в правильности алгоритма нет, но год назад мой бывший шеф, увидев единомышленника, прямо-таки воспарил, и мы тут же принялись обмывать наш грядущий успех, и планы становились все грандиознее и грандиознее. От скромненького "шикарно съездить в отпуск" через "купить ASTON MARTIN" мы дошли до "заработать восемнадцать миллионов и уйти на покой" (не помню уже, почему именно восемнадцать), а оттуда до "направлять ход событий на бирже" было уже рукой подать. Правда, ляпнув "направлять ход событий", он как-то опомнился и погрустнел, его резкая смена настроения захлестнула и меня, и где-то до полуночи мы пили чуть ли не молча, даже с каким-то ожесточением. В начале первого засобирались по домам, на ногах он еще держался, но направление держать не мог; он оперся на меня, словно раненый, и мы зигзагом пошли к нему. По дороге его прорвало, и он вдруг принялся обильно жаловаться на жизнь, что у него не было возможности учиться, как, скажем, у меня, и его жизнь могла бы сложиться иначе, если бы у родителей были деньги, и я в конце концов не выдержал и сказал, что не виноват, что родился и вырос в стране с бесплатным образованием.

Дошли и сели выпить. Он снова замкнулся, и минут десять мы сомнамбулически отхлебывали из стаканов, уткнувшись взглядами в центр стола. Потом он закурил, поднял глаза и сказал:

- Мы с тобой оба из пролетарских семей и пахать будем до гробовой доски.

Не пришей кобыле хвост

Окончательно понял, что времени писать нет, но при это нет-нет да и ловлю себя на мысли (а на ловца и мысль бежит), что организм требует чего-то такого якобы духовного, да и коллективное бессознательное тут как тут, потому что откуда же еще у меня сознание, если не из коллективного бессознательного, особенно если в голову лезут совсем не мои мысли. Решил вот выстрочить их пулеметной очередью.

Посмотрев на красивых женщин

Зачем в современных музыкальных клипах полуобнаженные женщины? А затем же, зачем водку закусывают.

Довести до абсурда

Краткость сестра таланта. Не "язык мой - враг мой", а "язык - мой".

Убедительный историзм

Истерически так сложилось...

Уважительная причина

Отпуск по уходу за любимой женщиной.

Самооценка

Одна голова хорошо, а моя лучше.

Из истории болезни

"Осенью случается обострение таланта..."

В мире японцев

Приятно наблюдать за японскими коллегами: всегда безошибочно можно сказать, кто у них в стае альфа-японец. Это тешит самолюбие.

Конспирологическое

Вопрос международного заговора упирается в проблему менеджмента.

Физиологическое

Растущий живот требует еды.

Интеллигентское

Катарсис... Посуду за собой помой!

Психологическое завещание

Похороните меня в пирамиде Маслова.

Политическое

Демократия - это режим, при котором люди верят, что в силах поменять жизнь, если проголосуют.

Филологическое

Ну почему язык совсем не похож на жизнь?!

Компьютерное

К периферийным компьютерным устройствам в первую очередь относится человек.

О, времена!

Господи, как надоело жить по часам!

Загробное

Жизнь после смерти? Да наплевать! Где жизнь после работы?!

Сороковые роковые

А все-таки сорок уже конец жизни, или и за сорок чего-то еще бывает?

Разговор

- У меня от красного голова болит.

- А у меня от белого.

Физиологические автоматы обмениваются жизненным опытом.

Диалектическое

Чем больше знаешь, тем тяжелее думать.

Исторический закон

По поводу любой гражданской войны историческая наука рано или поздно приходит к заключению, что люди-то с обеих сторон были хорошие.

Трудовой энтузиазм

Я мог бы быть отличным работником, если бы не ненавидел работу.

Утилитаризм

Под скрипичные концерты очень хорошо гладить белье, под фортепианные - печатать на клавиатуре.

Изнанка прекрасного

Перед концертом арфу на сцену вытаскивают два мужика.

Вставая на работу

Вот выйду на пенсию и наконец-то умру.

Это плагиат?

Гейне:

Поначалу мне казался Нестерпимым этот мрак. Но я выдержал, не сдался, Но не спрашивайте как.

Если поменять всего одну букву, текст расскажет куда более любопытную историю:

Поначалу мне казался Нестерпимым этот брак. Но я выдержал, не сдался, Но не спрашивайте как.

Менеджеру на заметку

Мотивированным сотрудникам, понимающим "свой маневр", менеджер не нужен.

Общечеловеческое

Люди очень даже интересуются жизнью других, когда подглядывают и подслушивают.

Психология?

Искусство развести большую философию вокруг мелких гадостей.

Математическое

Считать умею, но в деньгах ничего не понимаю.

Еврейский музей в Берлине

Не был. Предполагаю, выставляются оставшиеся в Германии после войны евреи.

Из творческих планов

Издать "Незнайку на Луне" с эпиграфом "Это было начало девяностых".

Маленькие радости посредственности

Чем старше становлюсь, тем больше убеждаюсь в собственной вторичности. Что ни скажу, что ни подумаю, что ни напишу - уже до меня сказано, подумано, написано. Единственное, что спасает, так это ограниченный кругозор, создающий видимость оригинальности существования.

Единство и борьба противоположностей

Чем больше боишься высоты, тем сильнее она затягивает.

Астрономический масштаб

Она не звезда, а черная дыра.