Не помни о смерти

Глава 1

Он был из «этих» — ненормальных, восхваляющих забвение. Как-то в новостях их назвали «макабристами», и это прозвище крепко к ним прилипло. Макабристы. Не помнящие смерти и, кажется, ловящие от этого кайф.

Однажды, в прошлой жизни, я каталась на сноуборде недалеко от старенького австрийского городка с шикарной горнолыжной базой, зашла на крутой поворот, не вырулила и со всего маху врезалась в дерево. Сломанная нога, ребра, сотрясение мозга. Удар был такой силы, что разбилось стекло на шлеме, но это оказалось не самым страшным. Самым страшным было то, что из-за сотрясения отключился мой мемор. Следующие двое суток обернулись кошмаром. Я не узнала своего мужа. Забыла, что родила двоих детей. Не могла вспомнить ни слова на немецком и изъяснялась тупым коровьим мычанием. И это отвратительное чувство потерянности, словно тебя выбросили одну в космос, преследовало меня на протяжении всей жизни. Не знать, что с тобой было раньше, утратить все воспоминания, навыки, всю свою жизнь… Нет, простите. Не понимаю я этих ребят.

Полагаю, именно из-за того случая со сноубордом мне дали Роберта Дина. Задание звучало неоднозначно «заставить одуматься», «рассказать о ценности мемора», «воззвать к логике»… И прочая лабуда, объяснять которую здравомыслящему человеку незачем, а повернутому — бессмысленно.

Итак, Роберт Дин, двадцать семь лет, макабрист. Узнать таких довольно легко — по черному силиконовому браслету на запястье. Бобби носил целых два, по одному на каждой руке. Чтоб уж наверняка. Раньше работал инженером, потом архитектором, из увлечений — параплан. В прошлой жизни под старость лет попал на нем в шторм, упал где-то в Андах, в результате чего сломал шею и медленно умирал несколько суток. Стало ли это причиной такого поворота судьбы? Не знаю, и честно говоря, знать не хочу.

И вот я стою на пороге его дома — типичного дома на тисовой аллее, с розоватой крышей, и большой верандой с качелями на цепях. Качели встречают меня легким покачиванием, веранда — тихим скрипом половиц. Когда я касаюсь звонка (ха, звонок, такие уже давно не выпускают!), за дверью раздается мелодичная трель и тает где-то в глубине. А потом за мозаичным стеклом возникает силуэт, бесшумно, как призрак.

— Господин Роберт Дин? — произношу я как можно мягче, в самом деле мне вдруг становится неловко. — Я по поводу вашего заявления на отключение.

— Я же просил, все документы в электронном виде, — отзывается он прежде, чем открывает дверь. Через щель блестят гневные глаза, отсеченные от меня тонкой цепочкой. — Хотя черт с ним. Давайте сюда и закончим.

— К сожалению, компания не может удовлетворить вашу просьбу, — говорю я, видя, как меняется его лицо. И поспешно добавляю: — не удостоверившись лично, что вы в здравом уме и трезвой памяти. Формальности, конечно, однако это для вашей же безопасности. Поймите.

Дверь резко захлопывается. Черт! Меня уволят, точно уволят! Как в тот раз, на бирже, когда клиент… Да уж, было в прошлой жизни, а обидно до сих пор.

Дверь снова открывается, и я вижу его. Молодой мужчина, с ворохом синих дредов за спиной и в дурацкой клетчатой рубашке. А что я, собственно, ожидала увидеть? Парня в черном? С парнями в черном легче, они хотя бы делают вид, что тебя слушают.

— Убедились? — спрашивает он холодно, видя, с каким интересом его разглядывают.

— Ответите на пару вопросов? — я заглядываю ему в глаза, как обычно делаю с прочими агрессивными клиентами. Обычно это заставляет их чувствовать дискомфорт. Обычно, но не в этот раз. В этот раз дискомфорт ощущаю я, потому что зрачки у Роберта чернее космической бездны.

***

Надеялась, что он пригласит меня в дом. Надеялась, что он пригласит меня в дом. Но нет. Роберт так и остался стоять, сложа на груди руки с браслетами. Во взгляде раздражение, которое легко может перерасти в ярость. Черт, как по минному полю.

— Вы не будете против, если мы присядем? — улыбаюсь самой лучезарной улыбкой, на которую только способна.

Его не трогает. Роберт кивком указывает на качели, окончательно выходит из своей темной пещеры и забирается на перила. Под скрежет цепей я присаживаюсь, достаю планшет. Конечно, все эти вопросы бред полный, стандартная форма. Единственный способ переубедить его — найти то, что он боится потерять больше всего. То, чего он однозначно лишится после отключения мемора. Без чего бессмертие, обретенное в теле клона, утратит смысл. Ладно, давай Барбара, соберись. Не первый бой. И не последний.

— Господин Дин, вы любите путешествовать?

— Какое отношение это имеет к делу? — хмурится он, и между бровей пролегает глубокая складка.

— Вы понимаете, что при отключении вашего мемора все места, которые вы посетили, навсегда исчезнут из вашей памяти? А ведь многие из них так изменились, что…

Боже, что я несу!

— Даже не пытайтесь, — он вскидывает руки, соскакивает с перил и широким шагом идет к двери, еще быстрее, чем я успеваю что-то сказать. Хватается за ручку-лилию, а затем резко оборачивается. — Если завтра я не получу документов, то позабочусь, чтобы вас уволили. Ни мне, ни вам это не нужно, как считаете?

Вот это наглость!.. Даже слов не могу найти, сижу как дура с открытым ртом. Он еще мне и угрожает! Ладно, Роберт, хотите поговорить по-взрослому, поговорим по-взрослому.

— И что вы скажете? — тоже поднимаюсь с качелей. — Что к вам пришел сотрудник, стал задавать правомочные вопросы?

— О нет, — он, не мигая, смотрит на меня. Даже с расстояния я вижу, как его зрачки сужаются до размеров маковых зерен. — Как раз-таки наоборот. Что ко мне пришел сотрудник и начал задавать неправомочные вопросы.

Он извлекает из заднего кармана листик, сложенный вчетверо. Не без удовольствия раскрывает его, пробегает глазами и качает головой.

— Адекватность вы обязаны определять по тесту Линдера, — он демонстрирует мне листок с вопросами. — И знаете, что-то я не вижу здесь вопросов о путешествиях.

Внутри все холодеет. Вот же ублюдок. Он только и ждал этого дня! Подготовился!

Смотрит на меня, выжидающе, хищно, как охотник. Мне становится дурно, как в тот день, на горнолыжке, когда я впервые в жизни не знала, что делать. Компания уволит меня. Точно уволит, даже разбираться никто не станет, права я была или нет. Подмочу репутацию. Снова. Прощайте снежные Альпы, песчаные пляжи Греции, синие воды Бали… До следующей жизни. А все потому, что какой-то ублюдок решил все забыть.

— Да, меня уволят, — соглашаюсь я, стараясь вернуть самообладание. Надо было идти в танцовщицы. — Однако отчет я буду сдавать в любом случае. И как вы думаете, что они в нем увидят?

— Что же? — он вертит лист в руке, как бы невзначай. В задницу его себе засунь.

— Что клиент угрожал сотруднику, отказался от диалога, живет в древнем доме, да и выглядит, как маргинал. И в следующий раз с вами буду разговаривать уже не я, а штатный психотерапевт, — к словам я добавила улыбку. Вышло немного злорадно, но уже плевать. — ...А они ребята серьезные, убеждать умеют. И лучшее, что с вами может случиться — это две недели стационара в психушке, после которой вы будете бояться выходить на улицу, не подключившись к облаку. Так что давайте не будем создавать друг другу проблем, как считаете?

Он щурится. По его лицу видно, с каким трудом он переосмысливает мои слова, как сильно они ему не нравятся. Наконец, он поджимает губы и произносит:

— Приходите завтра. Поговорим.

***

И вот я вновь стою на пороге его дома и гляжу на латунную ручку с лилией. Ярко светит солнце, но на веранде приятная прохлада. Дурманяще пахнет жимолостью и автомобильной резиной. Качели медленно покачиваются на сквозняке, словно на них кто-то только что сидел. Иногда мне кажется, что где-то далеко существует вот такой тихий мир, с ручками-лилиями, старинными звонками и верандами в тени тисовых аллей. Этот мир дышит простором улиц, свободных от машин и людской суеты, а солнце там не слепит глаза…

— Можем пойти в дом, — голос Роберта вырывает меня из раздумий. Оказывается, он все время был здесь, я просто не видела его из-за кустов. Дреды сбрил, ха. Теперь сквозь щетину можно разглядеть мигающие огоньки мемора.

— Вам идет, — улыбаюсь я и указываю на голову.

Роберт усмехается и отводит глаза.

— В дом, или… — он замолкает и выжидающе на меня смотрит.

Я прохожу на качели, сажусь на прежнее место. Он также залезает на перила, держась за колонну. Почти дежавю.

— К сожалению, Роберт, я не могу провести проверку по тесту Линдера, тем более, раз уж вы видели вопросы. Надеюсь, вы понимаете? — он кивает. — Так что я буду импровизировать. Предупреждаю: весь наш разговор записывается на мой мемор. Эту запись я передам на экспертизу, после чего психотерапевты оценят ваше состояние. Обещать ничего не буду.

Он снова кивает и ерзает на перилах. В глаза не смотрит. Боится?

— Так вы любите путешествовать, Роберт?

— Любил, — он нервно поправляет браслет макабриста на руке. — Да и сейчас, наверное, тоже, просто…— он выдыхает. Собирается с мыслями и, наконец, устремляет на меня зрачки с абсолютной тьмой. — Вы любите жевачку?

— Простите, — инстинктивно прикрываю рот и начинаю рыться в сумочке. Черт!

— Нет-нет, я не об этом, — отзывается Роберт, но я уже жую две мятные пластинки. — Вы держите ее во рту пять-десять минут, а потом вкус пропадает. И вы выплевываете ее, верно?

— Допустим.

— Чтобы снова почувствовать вкус, вы берете новую. И можете взять любую. С дыней. Арбузом. Даже, со вкусом, мать его, фуа-гра. Я верно говорю?

— Верно, — хмурюсь я.

Давай, сравни жизнь с жвачкой, Бобби. Расскажи, как утратил вкус к жизни, жуя всю жизнь мятную, и я предложу тебе замену тела на нового клона, который может быть каким угодно. Женщиной, карликом или азиатом. Давай...

— Я устал жевать жвачку, — выдыхает он и прислоняется виском к колонне. — Я попробовал достаточно. Меня уже тошнит. Я хочу забыть все и начать по новой. Я устал, понимаете? Устал.

Вот он, рычаг. Даже проще, чем я думала.

— Можно съездить туда, где вы не бывали, — я невольно улыбаюсь. — За счет компании. Хотите мы отправим вас в лунную колонию? Или в отель на дне Марианской впадины, Роберт? Только скажите, и мы подарим вам любые новые впечатления!

— Вы не понимаете, — грустно улыбается он. — Дело не в деньгах и не во впечатлениях. Я больше ничего не чувствую. Какой толк в жвачке, если я разучился жевать?

***

— Это, — он снимает браслет и показывает его мне, держа кончиками пальцев, — это непросто безделушка. Что вы в ней видите?

— Круг, круг жизни, — поспешно отвечаю я, хмурясь. — Мы бессмертны, наша жизнь идет по кругу. Мы рождаемся и умираем, и снова рождаемся. Что в этом такого?

— Бессмертие замкнуто само на себе, — он сминает браслет. — Четыре жизни назад у меня были дети, Барбара. Последние из настоящих людей, знаете… Тех, кто еще не был чьим-то клоном, абсолютно новое сознание. Чистое. Два сына и дочь. Младший, к сожалению, умер до создания мемора. А остальные двое живы по сей день, и пару лет назад я решил их навестить. Дочь на пенсии, готовится к новой жизни, сын — шестилетний мальчишка, совсем как в тот раз, и… — Роберт соскальзывает с перил, отворачивается и трет лоб. — У вас были дети, Барбара?

Я киваю, окончательно запутавшись, к чему он клонит.

— Вряд ли настоящие люди, верно? Чьи-то клоны, решившие пожить подольше и снова пройти через прыщи…

На этих словах я тоже улыбаюсь. Да уж, тут он прав.

— Настоящие люди сейчас большая редкость. Как глоток свежего воздуха. Те, кто еще умеет удивляться, — его голос на мгновение вздрагивает. — Я пришел к своему сыну, к тому, кого считал своим сыном. Познакомился с его новыми родителями. Зашел в его комнату и увидел, как он… он тоже был инженером, как я. Так вот, я увидел, как он, шестилетний мальчишка, собирает ионный двигатель, — он нервно усмехается. — Мы немного поговорили. О работе, о политике. Немного о женщинах. Не представляете, каково разговаривать о женщинах с шестилеткой. А потом… — стал хлопать себя по карманам. — Вы не против, если я закурю?

Я снова киваю. Роберт извлекает сигарету зубами, но не курит, продолжая вертеть ее в пальцах.

— …В его комнате не было игрушек. Не было плакатов с любимой группой, не было этих дурацких статуэток из комиксов. Были только учебники и журналы о механике. У шестилетнего ребенка. Ребенка с душой старика.

Роберт засовывает сигарету в рот и поджигает ее щелчком зажигалки.

— Мы потеряли наших детей, Барбара, — произносит он, глядя куда-то в тень аллеи. — Есть такое выражение — не войдешь два раза в одну реку. И правда, не войдешь.

Некоторое время мы молчим. По дороге проезжает велосипедист, бряцая звонком. Поднимается ветер. Тисы качаются, осыпая листвой тротуар. Пару листьев заносит на веранду и прицепляет к стене. Когда ветер умолкает, они освобождено падают на доски и замирают. Мы с Робертом глядим на них. Он докуривает, тушит сигарету о перила и кидает окурок в банку.

— Я хочу вырваться. Начать заново, — наконец, произносит Роберт и смотрит на меня с ожиданием. — Считаете, я ненормальный?

— Это не мне решать, — отвечаю я тихо. По правде говоря, мне нечего сказать. — Я не могу давать вам никаких гарантий, и…

— Я знаю, что вы должны меня переубедить, — он садится рядом и откидывается на спинку. — И что даже если вы признаете меня вменяемым, ничего не изменится. По записи мне диагностируют депрессию и откажут. Как вы и сказали, посадят в психушку на две недели. Круг, замкнутый круг, — он смеется. — Может быть принести вам кофе?

— Не откажусь, — улыбаюсь я. Кажется, я уже знаю, как ему помочь.

***

Я сижу на нагретой деревянной скамье в старом-престаром парке.

Настоящие люди… Перворожденные… Да, они и правда большая редкость. Воспитание таких доверяют лишь парам, зарекомендовавшим себя за сто лет как образцы лучших родителей. Тех, кто может воспитать достойного человека. Наверное, Роберт сможет. Все же у него и его детей немалые заслуги перед инженерией и человечеством в целом. Конечно, недостаточные, чтобы тут же позволить ему ребенка, но все же… Я лично буду ходатайствовать, чтобы ему позволили. Процедура займет не один год. И если репутацию макабриста я еще могу оправдать, скрасив затяжной депрессией из-за потери ребенка в прошлых жизнях, то со вторым пунктом будет сложнее. Ему придется найти женщину его возраста. Желательно с безупречной репутацией. Будь я моложе лет на двадцать, наверное, я бы согласилась не раздумывая. По крайней мере, кофе он варит прекрасно.

Смеюсь собственным мыслям. Затем встаю и поглаживаю спинку скамьи.

Милая скамья, как старая подруга. Одна ты со мной с самого начала, одна ты помнишь мои первые слезы, моей первый поцелуй и первую разлуку. Для одной тебя я арендую это место вот уже почти двести лет. Помнишь эту надпись? «Барбара + Бретт», или «Я сдала», и вот еще — «Я никогда не…» Тогда я не закончила надпись. В тот миг я вдруг осознала, что могу сделать все что угодно. Даже умереть.

Я оставляю отданный Робертом черный браслет. Иду вдоль строя парковых деревьев, в изорванных тенях. Кожи касаются теплые пальцы летнего солнца, но я не смотрю на него больше, смотрю под ноги, чтобы не раздавить вылезших из невидимых укрытий насекомых. Я хожу этой тропинкой почти двести лет, но, черт, она так же прекрасна, как в первый день.

Выхожу из парка и ныряю в людской поток, на тротуарную параллель дороги. В лицо бьет запах горячей резины, разглаженного шинами асфальта, однако аромат лета все еще ощутим. Ветер прячет мое лицо, раздувая волосы с затылка, залепляя глаза. Я улыбаюсь. Может, когда-нибудь бессмертие утомит меня, как Бобби, этого я не знаю. Но пока ты умеешь радоваться старому — все имеет смысл. Такое вот смешное бессмертие.