Не квадратура круга (Сказки из жизни)

У каждого свой коммунизм

Бабка Дуня сорвала последний одуванчик с грядки, хотела разогнуться, да не получилось с первого раза. Заклинило спину. Но с оханьем и кряхтением, перетерпев боль, она все же распрямила непослушную поясницу. Обернулась назад. Хорошо! Вон каков красавец лучок на прополотой грядке. Торчит, как Ванька — встанька на радость бабке Дуне. Глянула на соседнюю грядку... Морковка... Заросла, зараза! Как рожа у местного алкоголика Таракана. Хотела сегодня и ее прополоть, да нет, не сможет, сил уже нет, иначе завтра с койки не поднимется. Завтра. Теперь уже завтра. А сейчас нужно идти кур закрыть, на ужин яишенки с лучком, этим самым, с Ваньков — встанькой, поджарить. Чаю свежего заварить. Любит бабка Дуня почаевничать вечером. Три-четыре чашки до сна выпивает. Каждый вечер потому и заваривает свежий чай.

— Баб Дунь! Баба Дуня!

Во оглашенная! Это Сонька, почти родня. Родня в общем-то, но очень дальняя. Громко бабка Дуня в ответ прокричать уже не может. Она прошла к забору со стороны улицы, выглянула за него. Нет, не на том конце улицы Сонька. Вон, неподалеку стоит. Значит не кричала, шептала, иначе оглушила бы с такого расстояния.

— Чего тебе, труба медная?

— Поросенка режем. Тебе оставить чего-нибудь? Возьмешь?

— Ну если только хвост. Свинина не по карману мне.

— Да ладно прибедняться-то. В магазине только хлеб да соль покупаешь. Куда пенсию деваешь? Доллары что ли покупаешь?

— А ты, девка, деньги мои не считай! В банки с огурцами закатываю. От них огурцы хрустят здорово.

Соне стало неудобно перед старушкой.

— Да ладно, баб Дунь, не обижайся. Я тебе подчеревка принесу. С картошкой пожаришь. А хочешь, приходи на печенку, часов в девять. В самый раз.

— Нет. Не приду. Спина болит. До койки бы дойти.

— Ну, как хочешь. Подчеревок завтра тогда занесу. Побежала я. Завалили порося уже небось, надо воду горячую таскать, для опола и обмывки.

Сонька сорвалась с места, тут ее и видели.

Баба Дуня прошла к курятнику, собрала пяток яиц из гнезд, закрыла дверь, притворив ее колышком. Зажгла на кухне газ, поджарила яичницу с луком. Поела. Чаю попила с прошлогодним варением из крыжовника. Включила телевизор, прилегла на кровать. Глянула на передний угол избы. Там икона. Святой какой-то. Бабка не сильна в религии. Не разбирается, кто есть кто. От матери икона досталась. Из ее старенькой избушки сюда перекочевала. В построенный для одной из лучших доярок колхоза Евдокии Алещевой тем же колхозом дом.

Поднялась. Прошла к иконе, потянулась, сунула руку за нее. Достала небольшой сверток в полиэтиленовом пакете. Прошла с ним к кровати, села. Высыпала содержимое свертка на одеяло. Деньги. Вон одна пятитысячная, по тысячи несколько штук, и остальная шалупень навалом. Баба Дуня пересчитала деньги. Двадцать пять тысяч, и еще малость. С пары пенсий еще сэкономить и должно хватить.

Хочет бабка Дуня в Москву съездить. На Красную площадь. К Ильичу в гости в Мавзолей сходить. Да поклониться тому. Завещал он коммунизм строить, вот и строила его бабка Дуня всю жизнь. И надо же тебе, к старости для себя построила его. Как там, при коммунизме-то? От каждого по способностям, каждому по потребностям. Так оно и есть сейчас. Какие ее способности? Грядку прополола с луком, вот и все на что гожа. Зато все потребности ее почти удовлетворены. И сыта, и жажда не мучит, и кровать мягкая под боком. Выспится, завтра Сонька подчеревок притащит, не обманет, принесет, хорошо его с молодой картошкой и лучком с грядки поджарить. Вкусно будет. Это вот они, те, что сейчас в телевизоре ругаются между собой до коммунизма дойти не могут никак. Все их способности с их потребностями не вяжутся никак. И две машины им мало, и трех квартир не хватает, и миллион за три дня улетает, и миллиарда на все про все маловато будет.

Эх, люди! Не строили вы коммунизма! Все воровали, все тащили под себя, все карманы набивали, а простой сути так и не поняли. Коммунизм он у каждого свой. И без него никак нельзя жить. Нелюдью становишься без него, бочкою бездонной, так и жить вам до конца жизни своей в нехватках да лишениях.

Бабка Дуня убрала деньги, выключила телевизор, свет погасила, легла. Повозилась немного, чтобы ее до сей поры оставшиеся выпуклости совпали со вмятостями на старом, пружинном матрасе. И минут через десять она уже спала безмятежным сном безгрешного ангела.

Молодильные яблоки (Фантазия по настроению)

Поздняя, дождливая, холодная осень. Уличные фонари вяло освещают свои коленки, освещать все улицу не хотят, видимо жалко им своего света. Ветер не очень сильный, но его слабых порывов хватает для того, чтобы срывать охапками листья с расставшихся с зеленым цветом деревьев.

Вот такая осень.

Нерадостно и жутко.

Странные неясные тени, тревожащие зрение. Неприятные звуки, волнующие слух. И жуткий холод, насыщенный сыростью.

Бррр!

Хороший муж в это время жену за четвертинкой в ночной магазин не пошлет. Если только за бутылкой.

Я же шагаю сам.

Ой-ей-ей!

Страшная черная тень метнулась из кустов слева, пересекла мне дорогу, и скрылась в кустах справа.

Господи! Что это?

Сердце нырнуло в морозильник, и выдала по моим жилкам порцию жгучей холодной крови. Стало еще во много раз холоднее. Мурашки выпрыгнули из подмышек и разбежались по всей коже моего тела. Кажется, даже и макушка и пятки покрылась мурашками.

Тьфу, мать твою! Это же собака! Какой хозяин …?

Господи! Ну, сколько раз было сказано. Захочешь выпить, бери на одну бутылку больше того количества, которое хочешь взять! Ведь всегда ее-то и не хватает в конце концов! Моему брату сейчас лучше, чем мне! Сидит в моей уютной квартире, курит, смотрит телевизор, и беседует с моей женой.

А каково мне?

Ветер усиливается, усиливается и дождь. А мне шагать еще метров восемьсот.

…

Я снял в прихожей у дверей сырую обувь, вместе с мокрыми носками. Прошел в ванную комнату, где освободился от остальной сырой одежды. Надел старенький халат.

Брат, не раздеваясь, уснул на диване. Жена так же уснула в кресле за просмотром кинофильма по телевизору. Даже белый кот, свернувшись калачиком у радиатора отопления, безмятежно спал. Я с горечью плюнул, поставил бутылку водки в холодильник. Сел на кухне, согреваясь, закурил.

Волосы мои постепенно просыхали. Я сидел, грустил, и ощущал себя Иванушкой –дурачком, которого царь послал за молодильными яблоками за тридевять земель. Я постарался и принес эти чертовы, молодильные яблоки. Только вот царь, пославший меня, меня не дождался, преставился.

Один шанс на миллиард

Мишка Мартышкин в сввоей фирме был никем, но в то же время он был всем, то есть кем, и даже чем угодно. В штатном расписании он числился в должности нихренакера, то есть менеджера, что вообще-то ни к чему не обязывает, но выполнял все работы, которые только мог ему поручить директор. Он был посыльным, снабженцем, водителем, охранником. Он мог на время замещать самого директора, главного бухгалтера и даже секретаршу директора, но последнюю только по основной ее деятельности.

Однажды Мишка заболел, целых две недели был на больничном листе. После этого директор понял, какой это незаменимый Мартышкин для фирмы человек. Опосля чего Мартышкину был увеличен оклад, была выдана хорошая премия, и предоставлен внеочередной отпуск на так же две недели. Мало того, он был повышен в должности аж до заместителя одного из заместителей директора, правда, после этого ничего в работе новоиспеченного зама заместителя директора не изменилось. Остался все тем же затыкателем любых дырок, то есть нихренакером, то есть менеджером.

И вот он решил сразу, за один присест обмыть и новую должность, и повышения оклада, и премию, и отпуск, для чего пригласил в кафе своих сотрудников, вернее сотрудниц. А было всего их две – главный бухгалтер Капитолина Марковна и секретарша Верочка, представляющаяся всем как Вероника. Здесь же, за столиком Михаил поведал дамам о том, что на премию он приобрел туристическую путевку на остров любви, Кипр. Свою поездку он приурочил к внеочередному отпуску.

– Счастливчик, – с некоторой завистью проговорила Веравероника, ее никто еще за границу не вывозил, ­ там, глядишь, Пугачеву с Галкиным повстречаешь, или даже Олечку Бузову!

– Что за глупости ты говоришь! Где я и где они? Если по времени, и даже по месту наш отдых совпадет, то вряд ли мы будем жить в одном отеле, и посещать одни и те же мероприятия.

– Ну почему же глупости! Они полгода по заграницам мотаются. Неделю в России, неделю в Испании, неделю здесь, неделю во Франции. А на Кипре у всех наших звезд, я слышала, вообще виллы в их собственности, они туда на выходные вылетают. А Кипр он малюсенький, я сама по карте видела, не больше нашего городского парка. Там не захочешь, все равно с кем угодно встретишься. Вон знакомая моя, Анжелка, в театр, на концерт пошла, и знаете, кого она там видела? Не поверите, Андрея Малахова!

Имя и фамилия последнего была произнесена с таким пафосом, словно ее подруга повстречала на концерте Барака Обаму, или Владимира Ильича Ленина, или даже барона Мюнхгаузена.

– Кончай Верка чепуху городить, – вступила в разговор Капитолина Марковна, – это даже не один шанс на миллион, а, наверное, один шанс на миллиард, что он там кого-нибудь из наших знаменитостей встретит.

Веравероника сморщила свой изумительный носик, и начала нервно теребить пальцами кончик изящного ушка. За этим скрывалось, что она с большим усилием старается изогнуть все прямые линии своего мозга, которых у нее было намного больше, чем извилин. Она что-то старательно обдумывала.

– Ну почему это один шанс на миллиард. Это один шанс из двух, либо встретишь, либо не встретишь.

И знаете, она оказалась права, Мишку на улице славного кипрского города Ларнака, чуть не задавила на огромном внедорожнике сама Виктория Боня, та Боня, что с утиными губками.

Как забить гвоздь в стену

Мне надо было забить гвоздь в стену, захотелось повесить семейную фотографию в рамке.

В хозяйстве нашлось всего два гвоздя. Один из них был собственно гвоздем. Второй тоже был, можно сказать, гвоздем, но гвоздем загнутым, то есть, что мне нужно, крюк под рамку. Что бы уменьшить количество операций, я взял второй.

Если первый блин комом — первый гвоздь из раздела головоломок: «Развяжи Гордиев узел». Таким он стал после моих ударов по нему молотком. Стену же я превратил в проселок, по которому прошлась стайка подружек в туфельках на каблучках, после хорошего дождя.

Взял прямой гвоздь. Загнул его предварительно. Стал забивать — результат тот же.

Пошел к соседу за гвоздем и советом. Сосед пришел подсобить. Пояснил, что тот конец молотка, что я использовал, не предназначен для забивания гвоздей. Затем он загнул свой гвоздь и попробовал забить его сам.

Сосед спросил меня, из чего сделана стена. Я пожал плечами. Тогда он предположил, что она из железобетона, и мы с ним задумались.

Мы просидели с ним, задумавшись, около часа.

Приехал с выходных от деда из деревни сын. Он не согласился с нами насчет материала, из которого сделана стена. Сын вбил гвоздь, и продал нам технологию за пять порций мороженного.

Через неделю не нужно было вырезать стекло доля форточки, я обратился к соседу, сосед посоветовал купить пять порций мороженного.

Палач

Палач точил топор.

Все это его последний выход на публику. Время пришло. Руки слабели, но еще больше слабели нервы. По ночам уже не спится. Засыпает только под утро. А ночью он ворочается в кровати, словно спит не на мягком матрасе, а на ложе, выстланном битым стеклом.

Нет, душа не рвется, сердце бьется ровно, разум не донимает разными глупостями. Сожаление о проделанной им работе за всю его жизнь нет. Но не спится! И все тут.

Ох, как долго тянется ночь. Последняя его ночь перед казнью. Вот и сегодня, вместо того, чтобы укрывшись одеялом, отдаться силовосполняющему сну, он взялся за наточку топора. Хотя о его острие шелковый шарфик, брошенный сверху, перережется на его лезвии пополам без малейшего затруднения.

Вжик! Вжик! Вжик!

Все! Завтра в последний раз на помост, а там и на заслуженный отдых. Денег на старость собрал. Домишко небольшой в глубинке прикупил. С виноградником в саду. Займется на исходе лет своих виноградом и вином. Вино, красное вино, так похоже на кровь. К цвету, которого он уже привык за долгое служение топору и плахе.

Что за выкрутасы такие? Непонятно. Неожиданный стук в дверь его каморки. Кого еще черт там прислал? Открывает. На пороге здоровенный молодой парень. Знакомое лицо. В последнее время он часто торчит рядом с плахой при казнях.

– Тебе чего?

– Ты готов?

– Я? К чему готов? К казни? Да. А тебе чего?

– За тобою послали. Приняли решение, казнить без публики. Прямо сейчас. Ночью. Идем! Нас ждут.

Палач берет топор, упаковывает его, надевает свой плащ, берет с собою колпак. Подобное и прежде случалось не раз. Перед домом тюремная карета. Вроде все так и должно быть.

Ехал палач с мечтами о будущей жизни. И не подозревал он, что в эту ночь топор палач точил для себя. Претендент на его должность, тот самый парень, что сейчас сидит мирно рядом, вырубит неожиданно ударом кулака старого палача, его голова ляжет на пень, и острый топор отделит голову от тела. Тело с головой тихо отвезут в укромное место, бросят в приготовленную заранее яму, и, поторапливаясь, закопают там.

Палачи не умирают своей смертью в тихих уютных домишках. Палачи уходят из жизни раньше. И не по своей воле.

Помните об этом, палачи!

Бинты и галоши

Галоши.

Только ленивый, сегодня не говорит про галоши. Я ленивый, но тоже решил пару слов сказать.

Порезал палец. Достал упаковку с бинтом. Развернул. Плюнул. Боковые концы бинта словно погрызены мышами. Другого нет. Забинтовал этим, нитки точат в разные стороны. Вспомнилось. Пока не забылось, запишу.

Ветераны войны, и ветераны труда того времени, которыми восхищаются сегодня нынешние власти, и восхищаются по праву, долгое время были не в радость властям, да и не только им. Так вот от меня о трудовых буднях одной женщины того времени.

Женщина, Наталья Сергеевна до войны жила в городе Бабушкине рядом с Москвой, сегодня это Бабушкинский район города на севере Москвы. Работала она там на заводе, где делали резиновые сапоги и галоши, работала в карбидной яме. Был такой завод в Москве, и была в обиходе такая обувь – галоши. Их надевали не только на валенки, но и на ботинки в те времена. Ноги всегда были сухими, и носились ботинки намного дольше. Не промокали, а значит потом быстро не гнили.

Началась война. Было очень голодно бабушке в Москве. Наталью Сергеевну переманили в деревню ее же близкие родственники. Которая находилась немногим больше ста километров от Москвы. Но пошла она в деревне не в сельское хозяйство, не в колхоз. В соседней деревне была ткацкая фабрика, выпускавшая марлю, куда Наталья Сергеевна устроилась на работу. А марля – это бинты медицинские. Война и бинты вещи неразделимые, что и понятно. Войн без ранений не бывает. Так как мужики были все на фронте, работала она в котельной при фабрике. Котлы в то время, конечно, топились не газом. Обычным углем. А уголь имеет свойство шлаковаться после сгорания. Приходило время, когда котлы необходимо было чистить от шлаков. Существовали, конечно, определенные правила техники безопасности. Котлу обязательно давали остывать до приемлемой температуры. Затем в топку лез чистильщик. Он под метлу убирал топку от того, что оставалось в ней после сгорания угля. Я не знаю почему именно так. Наверное, не получалось хорошо почистить, находясь снаружи. Вполне возможно, что это связано с конструкцией тех котлов.

Но так было в мирное время. Только вот в войну все было иначе. Котел нельзя было надолго останавливать. Раненым на войне необходимы были бинты. Перед очередной чисткой в котельной котла, в речке, что протекала ниже фабрики метрах в тридцати, делалась большая прорубь. Затем Наталья Сергеевна надевала на себя две телогрейки, двое ватных штанов, набирала в рот воды, чтобы не ломило зубы, на нее надевали сырую ватную шапку, той же марлей заматывали лицо, и поливали ее из шланга холодной водой. Наталья Сергеевна залезала в топку и работала там, пока не загоралась на ней вторая мокрая одежда. Второй ватник и вторые ватные брюки. Она выпрыгивала из топки, выбегала из котельной, бежала вниз по склону к реке, и ныряла в прорубь. И подряд так несколько раз.

Выжила в то время. Но в тридцать с небольшим лет стала инвалидом. Ревматизм мучил ее до смерти. Работать дальше физически она могла с огромным трудом, потому лишь заливала водой и кипятила куб. Кубом называли на фабрике большой бак, в котором кипятили воду для того, чтобы рабочие могли заваривать чай. Понятно, что зарплата была минимальной, в связи с чем и пенсия потом стала небольшой.

Для справки. Ткацкая фабрика находилась в деревне Маслово Московской области, что расположена на реке Смедва. Ныне на месте фабрики пустырь. Рыночной экономике она стала не нужна.

А по телевизору один известный артист рекламу орет. Говорят, он больше всех из шоубизнеса в этом году заработал. Кому на Руси жить хорошо?

Кто-то про рекламу, а я про галоши.

Как быть красивой в бальзаковском возрасте. Измышления прожженного женолюба.

Жизнь – кривая линия. Настолько она кривая, что иногда диву даешься, как можно так извернуться, чтобы все вдруг с ног встало на голову. Или наоборот. Нет, ни у кого так не получится, на подобные сверхъестественные трюки способна только сама жизнь.

Вот и со мною жизнь так недавно поступила. Не скажу, что загнала она меня в преисподнюю, но хорошо покорежила, хорошими затрещинами наградила. Да еще чуть в угол надолго не поставила. И посему после всех этих трансформаций со мною, я для некоторых стал не интересен. Раньше был, а сейчас уже нет. На все, что готовы для меня бывшие мои "хорошие добрые друзья" это на слова "Привет", и "Созвонимся". С нахождением причины побыстрее расстаться со мною.

Да я и не в обиде на них. Если честно, жизнь моя стала намного спокойнее, хотя этого самого беспокойства часто очень не хватает. Ничего, привыкну со временем. Говорят только к холоду и запаху привыкнуть нельзя человеку. Остальное все усваивается и организмом, и характером.

Так вот, в связи со сложившимися со мною вновь обстоятельствами не так уж и часто в последнее время я приглашаюсь на всевозможные празднования и сабантуи. Немного желающих видеть меня на этих застольях.

А вот неожиданно недавно я попал в число таких приглашенных на один из не очень больших по размаху, и числу гостей вечеров. Если честно, не было большого желания идти туда. И отвык уже, да и обида где-то там, в глубине пыжилась. Мол, раз забыли, не хрена теперь вспоминать. Но все-таки я пошел. Не убудет от меня. Не убудет и у них, от мною выпитого и съеденного.

И вот...

Если честно, я хорошо выпил вначале, и не слушал и не слышал, что говорили тостующие. И ко мне кто-то из знакомых обращался, вопросы какие-то задавал. Но я так и не понял, чему был посвящен этот праздник, и какого рожна я там понадобился. Много пил, мало ел, и ничего для меня интересного там больше не было.

После первого застолья …

Я уже было собрался идти домой, настроение было ни к черту, как вдруг увидел ее!

Я не мог скрыть своего истинного восхищения ей. Есть такое слово. Дама. Для меня это действительно настоящая женщина. Женщина не с большой, а с огромадной буквищи в начале этого слова. На ней вечернее роскошное платье, в понятии того, что оно не столько дорогое по цене, сколько замечательного фасона, и очень интересной расцветки. Идеально просто подогнанное отличным портным под ее хрупкую, изящную фигуру. О да! И походка ее! Господи! Она неспешная, легкая, танцующая, немного даже шаловливая, уверенная и грациозная. Жесты и движения ее изысканы. Слегка вроде бы кокетлива. Чуть-чуть. Немного. Лишь легкая мимика выдает в ней кокетство. И тон ее голоса. Который не звучит, а журчит словно весенний первый апрельский ручеек.

Я сделал непроизвольное движение в ее сторону. Да почему непроизвольное? Мне действительно захотелось приблизиться к ней, обменяться ненароком с ней взглядами. А уж если по-настоящему повезет, то перекинуться ну хотя бы несколькими фразами с ней ни о чем. У меня вдруг закружилась голова, закружилась лишь от того, что мне представился аромат, который должно источать ее тело

Но я осекся. Что-то вдруг меня враз остановило. Я не понял... И что же это?

А я ее вдруг узнал! Да это была она. Мы с нею недолго когда-то вместе работали в одной организации. Получается, что она была в прошлом моей сотрудницей. И даже моей подчиненной была недолго. Это было больше десяти лет назад. И уже тогда, в то время мне она почти старухой казалась. Я даже мимолетного взгляда не бросал в ее сторону, хотя женщины всегда были моей слабостью. И не всегда женщины, которые привлекали меня были красавицами в полном смысле этого слова. Но тогда она мне была вообще не интересна была. Я не в ней не находил не только изюминки, даже косточки от той же изюминки в ней не видел.

А сейчас я бы при всех встал на колени у ее ног. Я бы ей при всех признался в любви и коснулся бы поцелуем ее туфельки. Я бы положил у ее ног свое сердце. Я бы... Я бы сделал все, потому что она уже страстно была мне желанна.

Что случилось за прошедшее время со мною? Что со мною все-таки произошло? Я настолько постарел, что теперь любая женщина, которая моложе меня, кажется мне настоящей красавицей? Или здесь все-таки дело только в ней?

Наверное, все-таки в ней. Она достигла сегодня именно того возраста, когда ее года превращаются в неистовой красоты бриллианты в ее обрамлении, как настоящей женщины? Женщины с огромной, с огромадной буквы!

Женщины, набирая свой возраст, и понимая при этом, что они теряют с тем же возрастом притяжение мужских душ и сердец, больше начинают уделять времени себе и, конечно же, своей внешности. И так выходит, что часто они совершают настоящее чудо. Вот эта дама однозначно из их числа. Из числа великих чудесниц.

Она тоже узнала меня, свободно подошла, приятно улыбнулась мне. Мы поздоровались. Мы перекинулись парой фраз ни о чем. Ее глаза дурманили, аромат пьянил...

Но...

Выбрав момент, я бежал! Я впервые в своей жизни встретил женщину, которой я недостоин! Я почувствовал, что я ее не достоин! Это тяжело понять и принять, но это того стоит.

Пожарный инспектор.

Хуже могло быть только при прошествии торнадо на данной территории. От этой природной стихии бардаку, наверное, было бы немногим побольше.

Но и от этой непредвиденной стихии, совсем не связанной с природными явлениями, тоже досталось прилично.

Он облазил все закоулки. Он расковырял все розетки, лампочки, распаечные коробки и выключатели. Тыкал нос, везде, куда только его большой, мясистый нос мог залезть.

Но ни черта не нашел.

Прежние его появления принудили меня заранее все привести в надлежащий порядок.

Он устало сел за мой стол. Достал из своего портфеля чистый бланк протокола. Выдохнул тяжело, и убрал свой бланк обратно. Расписывать было совсем нечего. Вообще нечего. Я не издавал ни звука, но насмехался над ним внутри себя. Так, мол, тебе и нужно. Хватит! Насосался ты моей крови. Пора и заканчиваться этому беспределу. Сколько же можно? И даже огнетушитель, стоящий в углу, поддерживал меня, выглядел он алел от удовольствия.

Пожарный инспектор, ежемесячно посещающий мою фирму, неохотно встал из-за стола. Надел свою фуражку. Подошел к выходу. Обернулся.

"Сейчас еще раз вздохнет и попрощается", - подумал я.

Но я ошибся.

– Знаешь чего! Хоть тыщенку на бензин дай. За науку. Да и за труды мои, я ведь полдня у тебя попусту пролазил.

Загадочные соседи

Ни хрена я в этой жизни ничего не понимаю. Кто, как и на что живет.

Выше меня, на четвертом этаже, живет адвокат, и если судить по его популярности, адвокат неплохой. А значит должен быть при деньгах, статус позволяет. Однако у него уже пару раз в нынешнем году электричество отключали за неуплату. Сплошные непонятки. Борзыми что ли щенками с адвокатом его подопечные рассчитываются. Тогда почему их лая не слышно над потолком, а только недовольный голос его жены. Она же пятый год, словно жена гастарбайтера из средней Азии, в одной и той же шубе ходит. Сын на катается дедушкином велосипеде. Он сам на мартовский женский праздник жене покупал мимозы, а себе же бутылку водку, из той, что подешевле. Я видел своими глазами.

Ниже нас этажом банкир известного в городе банка живет со своей семьей. Делал косметический ремонт в прошлом году в квартире у себя, так с армянами-строителями при полном расчете чуть ли не за каждый рубль ругался, словно пастух деревенский. Протекторы на покрышках его девятки старенькой такие изношенные, что они, бедные галошам дворничихи Настасьи Павловны завидуют.

И только один из соседей у меня молодец, вернее удалец, потому как зовут его Иван Петрович Удальцов. Но и он для меня на сей момент времени неразрешимая загадка. Простой работяга, на металлургическом комбинате в штамповочном цехе пашет, а семья у него полностью обеспечена, у них не дом, а полная чаша, у них там все есть. Дочке купил квартиру в центре города, сыну подарил совсем недешевую машину. Каждая суббота у них за стеной праздник, и по гулянью своему, по напиткам и закуске, что у нашей семьи только на Новый Год.

Сегодня я спросил у него взаймы пятьсот рублей до зарплаты, без вопросов дал, не пожадничал, вот только почему-то, отсчитал мне запрашиваемую сумму десятирублёвыми монетами. Сдача, наверное, с прошлого субботнего праздника.

Речные забавы

Холодным январским вечером, о жарком июльском дне.

Речка несла свои воды неторопливо меж крутых берегов.

Дедушка Полумышкин, сидел на одном из берегов, и смотрел на купающихся внизу селян.

Эх, как он любил в былые годы, будучи пацаном эту речку. В детстве из реки его выгнать могли только или жичиной мать, или лихорадка. То бишь, он мог докупаться до посинения кожного покрова, и ужасного озноба, колотуна. Это тогда, когда зубы начинали выбивать дробь барабанную, по-своему шумовому эффекту сравнимую лишь со строем воинских барабанщиков.

Полумышкин с удивлением заметил про себя то, чего раньше вроде за собою не замечал. Он начал делить всех купающихся на разные категории.

Карапузы не в счет. Поднимают они муть на мелководье, а чего им еще делать. Плескаются, резвятся, бултыхаются, кричат от удовольствия. На то она и малышня. А вот остальных…

Ну, вот, на пример, трое мужиков. Мужики зависли на одном месте, плавают на спине, держаться там уже долго. С мужиками все ясно. Костер, закусон, водка. Теперь расслабляются в воде. Восстанавливают душевное равновесие.

Так, вон интересная парочка. Парень и девушка. Те брассом плывут, а раньше такой стиль назывался в народе «по-морскому». Парочка просто плавает. Парочка купается. Они и пришли сюда, чтобы просто соединится с водою реки. Переместить свои бренные тела в другую стихию.

Вон пацанов ватага. Мелькают руки, сзади вздыбленная голыми пятками вода. Как там, вольный стиль? Раньше этот стиль плаванья называли здесь «на саженках». Пацаны не просто купаются. Пацаны соревнуются. У этих еще не живо стремление к первенству.

Ага. Еще один. Этот выскочка. В стороне ото всех остальных. Руками машет своими, словно мельница ветряная крыльями. Этот выделывается. Этот особенный. Этот себя забавляет «бабочкой». Или как там по-современному стиль называют такой. Брадер, бутер, брудер, в общем фляй какой-то. Таких слов прежде и не знали.

А дед купаться в последний раз в реку залазил лет десять назад. И то затащили его в воду после ста граммов выпитой водки. А нынче и большее количество сорокоградусной вряд ли поможет. Нынче купание только дома, в ванной.

Дедушка печально вздохнул. Подобрал с земли небольшой камешек. Попытался бросить его в воду, в сторону от купающихся. Но до воды не смог добросить. Еще раз вздохнул дед, в молодости такой камень далеко на другой берег забрасывал. Побрел домой. Сейчас бабка ванну наберет. И дед там бранденфляем.