Не должно быть забыто

Глава 1

Григорьев Борис Николаевич.

В память о Великом человеке

Каждая семья на европейском континенте, так или иначе, помнит Великую отечественную войну. В семейном кругу ходили истории о том, кого в этой войне потеряли, а кто прошел через ужасы фашистского плена. Одним из таких был мой отец, который в малолетнем возрасте находился в концлагере со своей матерью. Свои мемуары он систематизировал уже в возрасте восьмидесяти лет. Об этом даже никто не знал. Прочитав это, меня подвергло в ужас то, что переживали люди в то время. Это не может быть забыто и никогда не должно повторяться. Вкратце передам историю малолетнего узника и героя послевоенного времени. Написано со слов из поколения в поколение.

***

Мешок был не очень тяжелый, но немного резало плечи от лямок и тянуло назад. Это был обычный мешок из какой-то грубой ткани, к нижним углам которого была привязана веревка, а держалась эта веревка за счет двух небольших картофелин, вложенных во внутренние углы мешка.

Тогда я совсем не понимал, куда мы с матерью прибыли, и что же ожидает нас.

Была уже прохладная, и влажная осенняя погода, конец сентября 1945 года. Мы зашли в небольшой деревянный дом в деревне Саблинка. Деревня тогда насчитывала около пяти целых и примерно столько же разрушенных и полуразрушенных домов. Расположена она в сорока километрах от Ленинграда на дороге, связывавшей северную столицу с Москвой. Во время войны деревня эта была занята немцами, в пяти километрах проходила линия фронта, а иначе - граница блокады Ленинграда.

В доме со слезами встретила нас старушка. Это была моя бабушка Дуня – мать моего отца. Слезно приговаривая, она всячески ласкала меня. Потом вдруг громко заплакала мать, а через некоторое время я узнал, что отца, о котором мы с матерью так много говорили и так мечтали встретить, у меня нет. Бабушка растерянно говорила, что и угостить-то нас нечем, но мы, наконец, распаковали свои пожитки, и все стали пить чай из бабушкиного самовара. Иногда мать спрашивала меня, помню ли я вот такой-то эпизод, и нередко случалось так, что я что-то вспоминал, а мать далее дорассказывала все подробнее и многому давала свою оценку. Так постепенно, на протяжении нескольких лет, с помощью собственных воспоминаний и подробных материнских рассказов у меня сложилась картина событий происшедших со мною до приезда к бабушке в конце сентября 1945 года.

А до этого было так. С началом войны отец стал добровольцем и в начале июля 1941 года был направлен в Псковскую область в район населенного пункта под названием Струги Красные на танковый полигон. Мать от эвакуации отказалась до прихода немцев, по возможности, оставляя меня с бабушкой, а сама навещала отца. Затем мы так и остались проживать на занятой немцами территории.

В конце 1943, начале 1944 г.г. немцы стали постепенно формировать группы из местного населения для отправки на работу в Прибалтику и Германию. В итоге, в одной из таковых групп оказались и мы с матерью. Мне тогда было 4 года. В Германию нас и нам подобных доставили через Эстонию, а затем морем. Почему-то я запомнил высокую лестницу, с которой очень боялся упасть. Это был большой корабельный трап. Далее был пересылочный пункт – Гамбург, а затем наше постоянное местопребывание – пригород города Лейпциг. Это был обычный концентрационный лагерь, но крематория не было. Помимо русских в лагере содержались чехи, поляки, евреи и другие национальности, а также представители многих союзных республик СССР.

Содержащиеся в лагере, или иначе лагерники, были только женщины с маленькими детьми. Женщины работали на металлургическом заводе по 12 часов в сутки. Дети оставались в лагере в виде заложников, и именно дети расплачивались за все недоразумения, связанные с работой их родителей.

Администрация завода, а это начальники цехов, мастера и т.д. состояла в основном из немцев – инвалидов, возвратившихся с фронта в связи с ранениями, и по состоянию здоровья не пригодных для дальнейшего их использования на фронте. Естественно, что представители администрации, ни коим образом не скрывали своего злобного, а подчас просто враждебного отношения к содержащимся в лагере. Малейшие проступки и даже небрежности, не говоря уже о каких-либо непослушаниях, строго карались.

За дисциплиной лагерников следили надзиратели. Со своими обязанностями они справлялись отменно. Именно их более всего боялись лагерники. Если представитель администрации делал кому-либо из лагерников любое устное замечание, то тут же в дело вмешивался полицай и в самом лучшем случае провинившийся получал удар плетью, ну а в худшем, этого лагерника более никто уже не видел. Со слов очевидцев, немцы не пачкали свои руки и не опускались до уровня применения физического наказания работников, но с удовольствием предоставляли это право полицаям. Среди последних было много украинцев, которых меж собою лагерники называли бандеровцами. Боже упаси говорить об этом вслух!Среди лагерников были «стукачи», от которых пострадало немало людей.

Днем по территории лагеря свободно бегала овчарка серого цвета с черной спиной по кличке «Ган». Это была собака начальника лагеря. Она делала все что хотела. Укусы ее абсолютно никого не волновали, а прикасаться к ней было категорически запрещено.

Помню, как ожидал мать возле забора внутри лагеря, поскольку она иногда проносила с собою немного какой-либо еды. А в один из дней над лагерем пролетел самолет, а на территорию лагеря были сброшены листовки красного цвета. Подбирать тх было запрещено, однако, их все равно находили и читали. Я читать не умел, но хорошо помню мелкий черный текст на красном фоне. На деле это было предупреждение американцев о намерениях бомбить Лейпциг и освобождать его от немцев, в том числе освободить и лагерь. После этого выводить на работу перестали, прекратили всех кормить, а лагерь закрыли, оставив только охрану снаружи. По периметру были таблички с извещением о том, что по забору пущен ток высокого напряжения.

Далее помню сильный грохот от разрывов, а затем яркую вспышку на проходной лагеря. Оказалось, что сквозь запертые ворота проехала огромная автомашина и всю проходную разбила.

Раздавались радостные крики, а на территорию лагеря въехали на маленьких открытых автомашинах американские военные. Среди них было много темнокожих. Меня американцы щедро угощали шоколадом, который я быстро поедал, а затем мать, по совету какой-то женщины, отняла у меня оставшийся шоколад, опасаясь, чтобы я не объелся.

Это была уже середина 1945 года.

Среди бывших узников лагеря проводилась настойчивая агитационная работа. Всех отговаривали возвращаться на Родину, расклеивались агитационные плакаты с предупреждением о том, что возвратившихся в СССР ждет суд. Бывшим узникам давали знакомиться с русскими газетами, в которых были опубликованы статьи об уголовном преследовании лиц, работавших на немцев. Поступали предложения отправиться в другую страну, но только не в СССР. В том числе нам неоднократно предлагали отправиться в одну из стран Скандинавии или Канаду, обещая поддержку и экономическую помощь.

Желающих не возвращаться домой было много, таких сразу переводили в один из двух домов, находившихся вне лагерной зоны. Среди них мать видела и нескольких надсмотрщиков-полицаев, которые еще пару дней назад работали на заводе.

Так продолжалось довольно долго, а затем нас отправили в какой-то пересыльный пункт для возвращения в Ленинградскую область. Потом - переезд границы и Польша, где вновь переезды и длительные проверки, а также появление новых лиц из других лагерей. Наконец, наша граница. Я помню, как все плакали и целовали наших пограничников. Мы сели в обычный железнодорожный состав с товарными вагонами и в итоге мы добрались до станции Тосно, где на дрезине доехали до станции Саблино, а оттуда еще три километра шли пешком.

Вот так для меня закончилась война.

Мы с матерью привезли немного продуктов. Это был небольшой мешочек с яичным порошком, сухарями, которые почему-то называли галетами, а также несколькими банками тушенки.

История с концлагерем не на этом не закончилась, и через два-три дня после нашего возвращения вечером к нам в дом пришли трое незнакомых мужчин. Меня вместе с бабушкой в присутствии одного из пришедших попросили посидеть на кухне, а двое других о чем-то долго беседовали с матерью.

Наконец, пришедшие собрались уходить, еще раз настоятельно предупредив мать о том, что завтра ее ждут в Ленинграде где-то на Дворцовой площади.

Такие поездки длились несколько дней. Это я помню точно. Каждый раз, возвращаясь из Ленинграда, мать рассказывала бабушке о том, что ее очень подробно допрашивают обо всем, что она знает со времени прихода немцев в Саблино, а также обо всех событиях вплоть до возвращения.

Тогда я уже понял, что наше пребывание в концлагере – это грязное пятно в нашей биографии. Меня учили, что лучше об этом никому не говорить, хотя все соседи и знакомые почему-то об этом знали. Ребятишки в то время любили играть в войну и, конечно же, немцем был всегда я.

О возвращении матери на прежнюю работу не могло быть и речи. Большинство предприятий Ленинграда относились к предприятиям оборонной промышленности, и поступить на работу на такие предприятия в связи с прошлым матери было практически невозможно. Однако, ее приняли на работу на Ижорский завод, предложив пройти обучение и стать газосварщиком. Я помню, как мать говорила бабушке, что ей повезло, поскольку будут бесплатно выдавать молоко, которым в последствие она меня иногда баловала.

Однако такое положение сохранилось совсем недолго. Внезапно пришла директива, согласно которым людей с таким прошлым как у матери, нельзя принимать не только на сами предприятия, относящиеся к оборонной промышленности, но и на их филиалы и вспомогательные образования.

Осенью 1947 года мне надо было собираться в школу. Помню, что ходил с матерью в школу, откуда мы принесли уже бывший в употреблении букварь. Ну, а на учебу в школу я пошел с сумкой от противогаза.

Но вот зимой 1951 года, когда я учился в третьем классе, к нам домой пришел высокого роста военный. Уже позднее я узнал, что это был один из командиров моего погибшего отца. Он долго вечером беседовал с матерью, помню, что она очень много плакала. Затем он вдруг спросил меня, не хочу ли я стать военным. Помню, что я поначалу растерялся, т.к. об этом ранее никогда не задумывался. Он, видя мою растерянность, успокоил меня и пояснил, что прежде чем стать военным надо много учиться, в том числе обязательно поступить в Суворовское училище. На следующий день нам с ним надо было поехать в Ленинград и решить вопрос с зачислением. Я был рад несказанно.

Не помню, сколько прошло времени, но однажды мы получили письмо из училища, в котором сообщалось, что решением комиссии мне отказано в зачислении меня в училище.

Состояние было жуткое. Я не хотел идти в школу и вообще учиться! Только через несколько лет мать мне сообщила, что в училище не меня не приняли потому, что я был в концлагере. Да, тогда было так!

Закончив семь классов, я перешел в другую школу и одновременно стал ходить в местный дом культуры и обучаться игре на трубе. Через год руководитель духового оркестра предложил мне поступить в музыкальную школу, филиал которой находился в Колпино. Так мне пришлось обучаться одновременно в двух школах.

После окончания я стал расточником Ленинградского завода а/я 853. Это был машиностроительный завод – лицо нашего отечественного дизелестроения. На заводе был и оркестр, постепенно меня стали приглашать на торжественные мероприятия, вечера отдыха и танцы Появилась и первая любовь, но, к сожалению, была она не долгой, так как в 1961 году меня призвали в Армию, и попал я на Северный флот, г.Северодвинск. Там мне просто повезло, и я попал в штатный оркестр Беломорской военно-морской базы. Меня долго уговаривали остаться на сверхсрочную службу, но я очень хотел домой.

Поиски работы после армии привели меня на завод одного из научно-исследовательских институтов Ленинграда. Сам институт имел отношение к оборонной промышленности, и мне надо было обязательно пройти регистрацию в военно-учетном отделе. Бывают же совпадения, но подобного трудно даже представить. Начальником этого военно-учетного отдела оказался бывший военный комендант гарнизона, в котором я начинал военную службу.

Желая помочь мне решить жилищную проблему, «сослуживец» предложил мне поехать в город Волгоград и поступить во вновь создаваемый ВУЗ - Высшую следственную школу. По словам бывшего коменданта, если я закончу ВУЗ, и стану работать, то жильем я буду обеспечен в любом случае. Как он образно выразился: «Колхоз тебе не грозит».

Вскоре я сдал на вступительные экзамены и стал слушателем Высшей следственной школы.

Из всех дисциплин мне, конечно же, более всего полюбилось уголовное право. Читал лекции нам по этой дисциплине тогда еще молодой доцент – Наумов Анатолий Валентинович. Со своей курсовой работы под руководством доцента я даже побывал на студенческой конференции по проблемам уголовного права в Саратовском юридическом институте

Однажды вновь вмешалась судьба, и по возвращению из практики меня ожидало заказное письмо из Новгорода. Это была письменная гарантия того, что в случае, если я согласен на работу в Новгородском УВД, то по прибытию мне будет предоставлено жилье в соответствие с составом семьи. Так решилась моя дальнейшая судьба.

Следственная работа у меня сразу ладилась. Уже менее чем через год меня неоднократно признавали лучшим следователем, а вскоре пришлось принять участие в групповом расследовании большого дела о хищении в Новгородском театре драмы.

Так началась моя новая жизнь. Далее в карьере работа в уголовном розыске и должность начальника Ленинградского отдела милиции в Новгороде.

В восьмидесятые годы началась компания по подготовке кандидатов в Афганистан. Делалось это по возможности скрытно, но многие об этом знали. Однажды заместитель начальника отдела кадров Сумской С.А. объявил мне о направлении меня в служебную командировку в Афганистан. Мне объяснили, что я имею право отказаться, но как это будет воспринято – трудно сказать. В итоге мне досталась провинция Фарах, это юго-запад Афганистана, окончание горной гряды, пески, пустыня и граница с Ираном.

Период нахождения в Афганистане я расцениваю как жизненный отрезок времени, в течение которого я дополнительно очень многое узнал. Случались и опасные моменты и вот тогда, как на рентгене, сразу проявлялись истинные характеры людей, и сразу становилось понятно, кто есть кто. Несколько было обидно, что за двухлетний период Новгородское УВД, направившее меня в Афганистан, ни разу напомнило о себе. Тем не менее, я стремился как можно быстрее возвратиться в Новгород.

Ну, а Новгород меня вовсе и не ждал. Сменился начальник УВД и все его заместители, а для меня не оказалось свободной должности.

Работа «на гражданке» была не так интересна, но была нужна. В итоге я был инженером по технике безопасности и гражданской обороне, а потом случайно прочел в газете объявление о том, что в одну из организаций требуется юрист. Так определилась моя дальнейшая трудовая судьба, юридической практикой занимался много лет и, без преувеличения скажу, преуспел в этом.

***

Кто-то может заявить, что в жизни бывает всякое, и у каждого человека много историй. Но, главное, оставаться человеком в любой из них.

Отец был человеком, пережившим немецкий концлагерь, голод послевоенных лет, повсеместные унижения из-за фашисткого плена, но не сломившийся и создавший себя сам. Это был рабочий, музыкант, начальник отдела милиции, ветеран войны, легендарный юрист и, на зависть всем - лучший муж, отец и дед.

В декабре 2020 года, в разгар пандемии он не смог спастись от короновируса и попал в больницу, а 16 января 2021 года его не стало.

Григорьев Борис Николаевич был похоронен на Западном кладбище Великого Новгорода в сопровождении солдат почетного караула. Прощаться пришли родственники, бывшие коллеги и многочисленные друзья и знакомые.