Научная фантастика как история интеллектуального противостояния. Мои страницы

Лем v.s. братья Стругацкие

Была такая пара российских фантастов, творческий тандем Стругацких. Их вклад в мировую фантастику трудно переоценить. Самый известный – образ Зоны. В первом приближении – нечто совершенно самостоятельное, впервые вынесенное на публику, но если приглядеться – лемовский океан (со значением, что именно океан, а не вся планета, Солярис – это два в одном, вполне обычная, колонизируемая планета, читай: захваченная, присовокупленная к земной ойкумене, но оказывается, нет, имеется непобежденный, неподчиненный абориген – "разумный океан" с тем же именем; разумность в фантастике лемовской эпохи равнозначна запрету на уничтожение, посадить в клетку, запереть в резервации – другое дело). Следующий пассаж, разумеется, груб и неверен, но автору так удобнее. Будем считать, что имело место открытое соперничество, т.е., например, желание подковать лемовскую блоху, в силу которого и сложился замысел Зоны, т.е., конечно же, романа о сталкере, однако это обстоятельство малоинтересно. Шухарт, конечно, парень отличный, но по меркам правительства, а равно и глобальным, философским, не более как человеческий таракан, да еще и с тонкой душевной организацией, смесь из разряда взрывоопасных. Но не в нем, как уже сказано, дело, а в том – что́ есть Зона?

Здесь не лишним будет напомнить, что у Стругацких "сталкер-Зона" представлена в двух вариантах. Идея внеземного контакта диалектически разделена:

В варианте, беллетристически воплощенном в "Пикнике на обочине", что такое Зона, никто не знает и, кроме интервьюируемых интеллектуалов (и только в этом качестве присутствующих в реальности атакованной Зоной Земли) о возможности-необходимости входить с нею в контакт никто и думать не думает. Это вам не разумный океан! Это – Зона! В российской семантике – либо "промзона", где не то что бы человеку не место, но жить в ней нельзя. Либо – тюремная зона, ойкумена зэков...

Впрочем, мы отвлеклись. Главное в первом варианте перевоплощенного лемовского океана – то, что Зона Стругацких, подобно Солярису, "выкидывает номера", ввиду которых нетрудно бы сложить два и два: с кладбища каким-то образом (неизвестно – разрывая могилы? взламывая гробы?) возвращаются покойники, но не бродят подобно зомби, а являются по прежнему месту жительства, к собственным родственникам. То есть фокус, явно индуцированный Зоной, стоящий в одном ряду с теми, что происходят на космической станции, последнем оплоте пытливого ума человечества. Главный герой лемовского романа, Кельвин, как мы узнаем из текста, прибыл в качестве психолога-аудитора, закрыть или не закрыть станцию, забыть или не забыть о существовании Соляриса. Космос огромен, и в том числе его огромность благодатна тем, что его просторы надежно отдаляют от землян эту странную, непонятную планету.

Кельвин прибывает и только теперь, войдя в круг ученых-колонистов Соляриса, узнает, что океан ответил на протянутую руку землян, не суть что таковая была одета в перчатку в виде жесткого рентгеновского излучения. Будучи мыслящим одиночкой, океан именно так и обращается к землянам – к каждому по отдельности, приводя к ним "из могил памяти" некогда близких им существ, у кого как случилось в части биографии или воображения. Кельвину – повезло, ему – завидуют. И надо сказать, что мы, читатели, зрители, также не понимаем, чего это его так колбасит? Вернулась любимая женщина... (Ах, ну да, ведь она умерла!)

В варианте киносценария и одноименном фильме А.Тарковского "Сталкер" никаких таких фокусов нет, во всяком случае их наличие не подтверждается. И хабара нет. То есть сталкерство в данной Зоне экономически несостоятельно. За одним, опять же не подтверждаемом исключением.

Якобы есть какая-то комната (т.е. в тексте Стругацких она как раз есть, но мы в нее не верим: жестока, неуправляема, неинтересна), и в ней исполняются любые желания. Космический пришелец нашел возможность одновременно обратиться ко всем нам, нашел объединяющую нас уязвимую точку и бьет по ней, что и есть контакт. Так и слышу:

– "Хватит возиться с прошлым, давайте вперед, к будущему!"

Лемовским героям хорошо. Все происходит далеко, в отдалении. European Standard. А тут к нам являются наши же мертвецы!

Непревзойденный Парфюмер, или трепещите!

Современная литература, при особом желании без остатка, может быть интерпретирована как литература о попаданцах. Силой воображения автор забрасывает своего героя в некие обстоятельства, и коль скоро это своего рода эксперимент, то на все происходящее можно смотреть как на некий тест, апробацию скрипты, коей автор, не иначе как с барского плеча, наделяет героя-тестера.

Не столь важно, чем именно он его наделяет – суперпамятью или, скажем, тонкой душевной организацией, умениями магичить или влюбляться во что-нибудь неподобающее.

В любом случае – это авторский и одновременно же общественно важный эксперимент, значение которого тем выше, чем он, эксперимент, а) уникальней (никто ничего подобного раньше не делал, во всяком случае в глазах современников) и б) чем выше КПД совершаемых действий по линии "экономии энтропии", проще говоря, изменяют мир, порождают новые способы, новые формы бытия и особенно – изменяют этого нашего зверя, человека культурного…

Чем в этом смысле отметился "Парфюмер" П. Зюскинда?

Здесь прежде хотелось бы пропеть несколько дифирамбов по части эстетических достоинств этого текста. Пользуясь лексиконом Зюскинда – "стошнить дровами".

Кто подзабыл или не читал, речь о том, как впервые, ребенком, не имея к тому никакой предрасположенности, заговорил его герой:

«Гренуй сидел на дровах, вытянув ноги и опираясь спиной на стену сарая, он закрыл глаза и не двигался. Он ничего не видел, ничего не слышал и не ощущал. Он просто вдыхал запах дерева, клубившийся вокруг него и скапливавшийся под крышей, как под колпаком. Он пил этот запах, утопал в нем, напитывался им до самой последней внутренней поры, сам становился деревом, он лежал на груде дерева, как деревянная кукла, как пиноккио, как мертвый, пока, спустя долгое время, может быть полчаса, он изрыгнул из себя слово «дрова». Так, словно он был до краев полон дровами, словно он был сыт дровами по горло, словно его живот, глотка, нос были забиты дровами, – вот как его вытошнило этим словом».

Да, надо сказать, впечатление, пережитое мной от прочтения этого текста, было очень сильным. Я имею в виду прежде всего его внутреннюю цельность, тончайшую пригнанность всех деталей; отсюда и образ выписываемого мироздания: один в один как наша матушка-природа, да, она порождает чудовищ, но породив, столь же последовательно их и защищает. Вплоть до того, что всякий, кто встает у них на пути, извлекает выгоду из тех, скажем, так не вполне профильных для них проявлений, как то, в случае с Гренуем:

торговка рыбой, мать Гренуя, планировавшая просто-напросто избавиться от ненавистного плода;

мадам Гайар, содержательница сиротского пансиона, «ровно половину получаемых денег она тратила на воспитанников, ровно половину удерживала для себя»;

кожевник Грималь, «которому постоянно нужны были мальчишки для работы – не в качестве учеников или подмастерьев, а в качестве дешевых чернорабочих… мездрить гниющие звериные шкуры, смешивать ядовитые дубильные и красильные растворы, выводить едкие протравы»;

мэтр Бальдини, владелец парфюмерной лавки, ставший благодаря исключительным способностям Гренуя обладателем сотни рецептов самых модных духов, помад, притираний и т.п., должных свести с ума весь Париж;

маркиз Тайад-Эспинасс, использующий Гренуя в качестве живое пособия, «доказательства» действенности летально-флюидальной теории;

мадам Арнульфи, владелица парфюмерного ателье в г. Грасе, а также другой ее подмастерье Дрюо, любовник, а потом и муж, –

все они кончают трагически. Намек на заключивших сделку с дьяволом, П. Зюскинд достаточно скрупулезен в описании того, как это происходит, как гибнут все перечисленные. И именно эта его скрупулезность заставляет задаться вопросом: казалось бы, история главного героя уже покатилась дальше, так чего возвращаться к персонажам минувших эпизодов? В бытоописательной парадигме ответа нам не сыскать. Тут требуется подняться на позиции философа-онтолога, плюс со специализацией структуралиста. Зюскинд, подскажет он, расщепляет доминации событийных линий – Бытия, или внешних условий, с одной стороны, и Провидения, приглядывающего за своим созданием, с другой. Бытие v.s. Провидение как два равноправных участника происходящего, два новых голоса в мироустроительном оркестре...

Доминации Бытия, здесь – условия жизни необычного, но прежде всего ребенка Гренуя, самые кошмарные. Как комментирует автор, любой другой ребенок отдал бы концы, но этот «клещ» (характеристика Зюскинда) преисполнен упрямства. Клещ? Ну что тут скажешь? Клещ. Но попробуйте сами, господа попаданцы, выжить в таких условиях, а значит, речь о реакции читателя, тут волей-неволей становишься на сторону чудовища...

Сибирская язва, черная оспа, пустые супцы мадам Гайар… Столько всего, что забываешь об исходном замысле автора. О том, что все это – эксперимент, взятие нашего мира на излом; впрочем, мы также невольно болеем и за «юного Моцарта», в данном случае – на поприще гармонии запахов. Талант должен взять свое, должен развиться, а мир… А что мир? Пусть, зараза такая, прогнется, как выразился Макаревич; биолог на этот случай сказал бы: пусть повысит многообразие своих форм, тем более что это условие его же собственного выживания…

В общем, с доминациями Бытия все довольно обычно. Рыба в Каме была, но эпоха была жутчайшая… Что же касается фигуры Провидения, возвращающей систему к балансу добра и зла, то, как нетрудно убедиться, она не более как «подчищает протокол», убирает свидетелей необычных способностей Гренуя.

Мадам Гайар, например, знает, что он способен отыскать деньги, куда их ни спрячь. Кожевник Грималь мог бы свидетельствовать, что это был самый стойкий, невероятно живучий подмастерье, и хотя, как уверяют нас историки, Франция середины XVIII века – это уже эпоха Просвещения, расцвет институций светского государства, но случись кому-нибудь выкрикнуть из подворотни, что тут «происки дьявола», и дни мальчонки были бы сочтены…

Словом, Провидение, как второе лицо авторского замысла, лишь «подчищает», но никак не толкает развитие сюжета вперед.

Вперед, к возможности самореализации, Гренуя ведет его талант, его нос. Не зря же он то и дело его задирает, чтобы держать по ветру... Для нас, читателей, это должно служить свидетельством естественных предпосылок его гениальности, к тому же автор, пользуясь правом «первой руки» (сочинителя предлагаемых обстоятельств), становится на путь «разрушителя конвенций»: влезает на территорию реальной науки, у которой нет никаких оснований поддержать его теорию о наличии (или сохранении?) у человека всепобеждающей природы обонятельной аналитики. Будто бы мы полагаемся не столько на слух и зрение, сколько на результаты сканирования окружающего мира посредством своего обоняния, совершенно ничтожного – в сравнении с тем, что имеется у Гренуя, но зато – опережающего в мышлении, типа «кто первый пробился на прием государя, тот и навязал ему свой взгляд на некие спорные обстоятельства». Информация о запахах доходит до нашего сознания раньше, чем та, что доносят глаза потому, например, что образы увиденного не отправляются прямиком в мозг, но прежде интерпретируются в согласии с ранее приобретенным опытом, а на такую опосредующую их обработку требуется время…

Так вот, согласно взглядам сочинителя «Парфюмера», мы настолько по природе своей примитивны, что более склонны верить тому, что вколачивается в наш мозг органами обоняния, нежели тому, что у нас перед глазами.

Отсюда – возможности манипулирования нашим сознанием таким существам, как Гренуй. В приложении к искусству парфюмерии, составлению «запаховых симфоний» – это возможности создания неких идеальных эссенций на основе… Вот тут мы и упираемся в слабое звено гренуевой гениальности… Дело в том, что сей супергений, супермастер сам по себе ничего не создает. В смысле не создает, не открывает новых запахов, новых эфирных сущностей, а единственно комбинирует (да что там! банально смешивает!) те, что находит в «природной среде».

К несчастью, самые восхитительные компоненты, за которыми он начинает охоту и в силу этого, что называется, переходит на сторону зла, – это запахи тел юных девушек, синтезировать которые из иных подручных веществ Гренуй не в состоянии, так что «король-то голый!» И вся его гениальность, по сути дела, проявляется в том, что он становится невидимкой, неуловимым убийцей, неуловимым «делаю, что хочу», и здесь мы наконец можем развернуть наш разговор о творении П. Зюскинда в том, изначально заявленном нами ракурсе, что масштаб инновационности сего творения должен определяться не по каким-то там частным деталям, был ли придуманный им герой великим парфюмером, имел ли, согласно уверениям самого Гренуя, «лучший нюх в Париже», а по тому, какие возможности или угрозы силою собственного воображения привносит в наш мир тот или иной автор – «никогда не было, и вот опять!..»

Понятно, что деяния литераторов следует делить на дважды-сорок, так что своего злодея автор «Парфюмера» привнес не в наш мир, а всего лишь в пространство нашего дискурса (придуманных возможностей, виртуальных допущений и т.п.), но как тут не вспомнить речитатив одной нашей весьма известной психологини, что для нашего мозга, а соответственно, и области принимаемых нами решений, события реальные и события придуманные – величины одного порядка. Благо, т.е. «как тут не вспомнить?», что герой П. Зюскинда – одноэкземплярен и рукою же автор был убит, иными словами, наш современник может вздохнуть спокойно: существ, подобных Греную, среди нас нет. Но «как идею» мы можем оценить его миропотрясательный потенциал. Ни будь Гренуй одержимым идеей совершенства на почве создания уникальных духов и ни будь он столь примитивен в своих представлениях о том, какие у него возможности развернуться, укорениться в нашем мире, например, став неуловимым собирателем сокровищ для самопревращения в графа или принца Монте-Кристо, то именно так бы и поступил: сначала богатство, собственные поместья с десятками тысяч юных девственниц, а потом уже создание супердухов. Кстати, в этом случае производительниц запаховых ингредиентов ему не приходилось бы умертвлять, ведь использовал же он некую нищенку для отработки процедуры переноса человеческого запаха на эфирные носители… Как сказал один из персонажей Михаила Ефремова, мент в фильме «Охота на пиранью»: «Чтобы у нас все было и нам ничего за это не было!» – «Нет-нет, – возразил ему еще один злодей из того же фильма, «Прохор» Евгения Миронова, – так не бывает!»

Не бывает, но мысли людей то и дело вокруг это вертятся.

Итак, о том, сколь велик потенциал безответного «что хочу» зюскиндовского Гренуя и есть ли в нашей литературе кто-то, кто мог бы его в этом смысле переплюнуть?

Особый критерий отбора: речь должна идти исключительно об организменных имманенциях, без опоры на изобретенные или инопланетные гаджеты и, да, без Хоттабычей и прочих волшебств. Будучи жителями 21-го века мы точно знаем: волшебств не бывает! Супертехнологии – да! Какие-то фокусы на уровне измененных ДНК – возможно! Оцифровка сознания с переносом в реальность RPG – уверенности заявить, что это невозможно, нет, следовательно, не сбрасываем со счетов...

Короче. Вот вам Человек, Который Знал Все, герой одноименного романа Игоря Сахновского, увы, ушедшего из жизни (2019) и потому не могущего дать пояснения относительно реального прототипа своего героя.

Откуда взялась эта «дикая мысль», что у романного носителя особых способностей мог быть реальный прототип? Из переписки автора этих строк с Игорем Фэдовичем. Дело было в октябре 2015-го, общение началось в «личке» одной из ныне «закрытых» социальных сетей, в два письма продолжившись на Яндекс-почте. Вот как это выглядело в последних:

Я:

...меня все не отпускает мысль о Безукладникове – реальном и вымышленном. В книге он практически удаляется в "башню из слоновой кости" – становится потребителем знаний для себя родимого. А чем живет реальный? Может ли он не быть так же преследуемым спецслужбами, мафией и пр., выживать через "бесконтактность" с кем-либо?

Игорь Фэдович:

Вячеслав, нет. Насчет Безукладникова совершенно ошибочное представление. Насколько я знаю этого человека, никакая "башня из слоновой кости" его никогда не влекла, и удаляется он не в неё, а элементарно - от преследований и от публичности. Для него нет ничего важней и дороже его "маленькой" частной жизни, её неприкосновенности. И в каком-то главном смысле, по-моему, это абсолютно правильно. Изначально, по природе своей он совсем не демиург и не "потребитель" высших знаний, а обыкновенный человек, который находит в себе мужество не подчиняться ничьей глобальной программе, а жить по собственным человеческим правилам. И, надеюсь, в книге нет никаких реальных намёков на башню из слоновой кости - это уж просто читательское додумывание. Как он живёт сейчас, я не знаю, обмениваемся письмами крайне редко.

* * *

Кто не читал романа, не видел фильма, история Безукладникова как супергероя нашей современности началось с удара током в 380 вольт («в гамлетовском настроении он взялся левой ладонью за острый конец косо обрубленного провода…»), реанимация, выписка, поход в магазин за буханкой хлеба на оставшиеся медяки, и вот по возвращению:

«На лестничной площадке между третьим и четвертым этажами Александр Платонович встал, чтобы собраться с духом и мысленно сформулировать вопрос. Если отсеять ужимки, оговорки и остроты человека, привыкшего иронизировать над собственной бедностью, вопрос этот выглядел так. Может ли он, Безукладников, стать обладателем суммы в полмиллиона долларов — причем в кратчайший срок? Ответ обескураживал бесцветной, бездоказательной краткостью: может…»

Греную Зюскинда, дабы в записной книжке Бальдини появилась запись очередного рецепта, приходилось возиться с цветочными смесями и перегонным кубом, Безукладникову же на его месте достаточно было бы обратиться с вопросом к задней стенке собственного черепа и слово в слово продиктовать то, что вернется как эхо.

Хотите лично уведомить Байдена, какой он раздолбай и ничтожество? Спросите Безукладникова, с какого номера дозвониться…

Хотите скачать с секретных счетов Пентагона шести-, семи-, восьмизначные суммы? Попросите Безукладникова, он хоть ни разу не программист, но набьет вам на флешку скрипт электронного ключа…

ЦРУ, МИ-6, Моссад и все иже с ними, трепещите! Ни сегодня, завтра Безукладников опубликует в твиттере списки всех ваших агентов!

Почему до сих не обвалились биржи, казино и спортивные тотализаторы? Ответ один: никто не догадался слезно попросить Безукладникова. Предупреждаем, что бесслезно не получится. Безукладников каждое утро спрашивает себя, не появился ли в мире кто-то, кто может доставить ему проблем. И киллеров бесполезно подсылать, он знает, когда нагнуться, когда шмыгнуть в сторону, никаких патронов не напасешься…

И да, коль скоро сам по себе, без наших просьб, Безукладников – бессребреник и рохля, наш мир – в безопасности. Но кто даст гарантии, что наряду с Безукладниковыми не могут наплодиться и Укладниковы? Господа, трепещите! То есть – трепещем!..