«Настольная книга для молодых супругов »

Глава 1

Глава 1. Тайный тираж на Александровской

Подглава 1. Ночной совет в типографии

Осень на Александровской улице выдалась на редкость промозглой. В маленькой типографии Марка Моисеевича пахло сырой бумагой, кислым клеем, остывшим чугуном печатного станка и дешевым керосином, который вечно коптил, создавая вокруг единственной лампы причудливые, танцующие тени. За окном монотонно постукивал мелкий октябрьский дождь, смывая с булыжной мостовой дневную пыль уездного Проскурова.

Марк Моисеевич сидел за своим скрипучим конторским столом, склонившись над пачкой плотной бумаги. Накануне через надежных людей из самого Киева ему переправили любопытнейший труд — «Настольную книгу для молодых супругов с полным изложением правил супружеской жизни». Изрядно потрепанная рукопись, источавшая слабый аромат ушедших эпох и ученых изысканий, лежала перед ним как некий алхимический трактат. Издатель, чей нос и пальцы уже давно были перманентно испачканы несмываемой типографской сажей, затаив дыхание, переворачивал пожелтевшие страницы.

В углу помещения, у тяжелого ручного пресса, возился Митка. Тринадцатилетний мальчишка, чье вихрастое лицо и обшлага потрепанной рубахи напоминали боевую раскраску дикаря, усердно оттирал тряпкой въевшуюся за день краску. Металлические литеры глухо позвякивали в кассах, отсчитывая ритм этой уединенной ночной работы. Митка то и дело бросал косые взгляды на патрона, пытаясь угадать по его лицу степень надвигающейся финансовой катастрофы или, напротив, невероятного коммерческого успеха.

— Ты погляди-ка, Митрофан, что за прелесть пишут нынче столичные мудрецы, — не отрывая глаз от текста, пробормотал Марк Моисеевич, качая головой. Голос его звучал глухо, с тем особым еврейским припевом, который всегда проступал в минуты глубокого раздумья. — Тут тебе не просто сказки про царей и буфетчиков. Тут сама жизнь изложена в разрезе. Про гигиену медового месяца, про вред неподходящей одежды для дамских организмов... Да если б наши проскуровские барышни знали, до чего дошел прогресс в столичных университетах, они бы перестали штурмовать галантерейные лавки с парижскими модными журнальчиками!

Митка хмыкнул, размазывая черную сажу по лбу тыльной стороной ладони, и шумно выдохнул:

— Ой, Марк Моисеевич, барышням нашим лишь бы ленты кружевные на шляпках распускать да на гимназистов в сквере поглядывать. Какая им гигиена? Им бы романы французские про графов и измены читать, чтоб слезы капали прямо на батистовые платки. Кто ж такое купит-то в нашем благочестивом Проскурове? Опять убыток типографии будет, керосин зря палим...

— Молчи, малец, ничего ты не смыслишь в тонкостях человеческой психологии, — с легкой улыбкой возразил издатель, аккуратно разглаживая уголок страницы. — Книга эта — не для праздного чтения. Это, братец мой, руководство к выживанию в бушующем океане семейных бурь. Вопрос в другом: как подать сей продукт уездному обывателю так, чтобы и просвещение нести в массы, и в полицейский участок по статье о благочинии не угодить?

Подглава 2. Решение для «избранных»

Марк Моисеевич снял очки в роговой оправе, аккуратно положил их на зеленый суконный коврик стола и тяжело вздохнул. В памяти тут же всплыл недавний инцидент, когда бдительный околоточный надзиратель чуть не опечатал его печатню из-за брошюры сомнительного содержания, усмотрев в ней «шатание устоев». Проскуров был городом тихим, богомольным, где каждый чиновник средней руки искренне верил, что земля стоит на трех китах, а главная нравственная скрепа уезда — это строгое молчание о том, как устроена человеческая анатомия.

Если вывалить этот столичный трактат со всеми его физиологическими откровениями, схемами органов и предупреждениями о вреде корсетов на прилавки открыто, местный исправник мигом вздернет издателя на ремне от печатного стана. А уж если до рукописи доберется грозная генеральша Анна Павловна, державшая в страхе все благородное собрание города, — пиши пропало. Она мигом устроит публичное сожжение тиража прямо на Базарной площади под аккомпанемент рассуждений о морали.

— Знаешь что, Митрофан? — заговорщически прищурился Марк Моисеевич, постукивая пальцем по стопке листов. — Никакой широкой продажи мы устраивать не будем. Широкий круг — он для календарей с лунными фазами да сборников кулинарных рецептов. А это... это есть вещь тонкая, деликатная. Исключительно для узкого круга лиц с крепкими нервами и медицинским образованием.

Митка удивленно моргнул, вытирая руки о фартук:

— Это как же? Под прилавком, что ли? Контрабанда?

— Не контрабанда, а строгая конфиденциальность, — поправил его издатель с видом философа, нашедшего истину. — Напечатаем ровно десять экземпляров. Больше ни штуки! Переплетем в строгий черный коленкор, без всяких там золотых тиснений на обложке. Пускай на титуле значится строго: «Издание для врачей, педагогов и благоразумных мужей, желающих оградить семейный очаг от бурь». Поставим суис-генерарис грип — гриф секретности, так сказать.

Мальчишка присвистнул:

— Десять штук? Да за ними же в тот же день очередь выстроится! Местные аптекари да доктора с больничной улицы за такие деньги удавятся, лишь бы первыми узнать, что там питерские профессора про гигиену пишут. А уж прокурорские помощники... те по сотенной отвалят за одну главу!

— Вот именно, — торжествующе поднял палец Марк Моисеевич. — Дефицит — лучший двигатель торговли. Когда запрещают — хочется вдвойне. Завтра же начнем набор. Но тихо, без шума. Только самые проверенные литеры, только чистая бумага.

Подглава 3. Первый покупатель

На следующий день погода в Проскурове испортилась окончательно: холодный осенний ветер гнал по Александровской улице листья, а прохожие кутались в шинели и спешили спрятаться от промозглой сырости. В тишине типографии пахло свинцом и свежей краской — Марк Моисеевич вместе с Миткой уже вовсю вертели ручной пресс, аккуратно выводя первые листы секретного тиража.

Дверь скрипнула, впуская в помещение клубок уличного тумана и сырости. На пороге появился околоточный надзиратель Прохор Игнатьевич. Офицер отряхнул фуражку от капель дождя, тяжело вздохнул, испустив облако пара, и звучно кашлянул в усы, оглядывая заваленные бумагой столы.

— Здорово ночуешь, Марк Моисеевич, ежели ночь можно назвать здоровой при этакой-то погоде, — пробасил Прохор Игнатьевич, усаживаясь на стул ближе к печурке. — Ишь как у тебя тут коптит. Кабы не пожарная часть, давно бы я твое заведение по долгу службы прикрыл за нарушение противопожарных правил. Что мастеришь на этот раз? Опять бланки для городской управы или афиши гастролей бродячего цирка?

Издатель ловко прикрыл свежеотпечатанный лист старой газетой, стараясь сохранить на лице выражение абсолютной невинности, однако Митка за спиной патрона чуть не уронил пинцет в кассу с литерами.

— Ах, Прохор Игнатьевич, какое там цирковое искусство... — заискивающе улыбнулся Марк Моисеевич, разводя руками. — Так, сугубо научные труды. Столичные медицинские изыскания для местных докторов. Ученые записки о влиянии атмосферных осадков на здоровье суставных больных. Ничего развлекательного, сплошная анатомия и скучная статистика.

Околоточный прищурился, подошел ближе и тяжелым, властным пальцем отодвинул газету. Его взгляд упал на строгий заголовок первой страницы сигнального экземпляра, переплетенного в скромный черный коленкор. Густые брови надзирателя медленно поползли вверх.

— «Настольная книга для молодых супругов»... — по слогам прочитал Прохор Игнатьевич, и усы его подозрительно задергались. — Ишь ты! Анатомия, говоришь? Научные записки? А ну-ка, дай сюда этот медицинский трактат. Я как представитель государственной власти обязан лично удостовериться, не подрывает ли тут столичная наука основы нравственности и благочиния нашего уезда.

Марк Моисеевич с замиранием сердца наблюдал, как пухлые пальцы околоточного перелистывают страницы, задерживаясь на главах о гигиене медового месяца и предупреждениях о вреде излишеств. Сердце издателя стучало где-то в горле — он уже мысленно подсчитывал убытки от конфискации и возможный штраф.

Но Прохор Игнатьевич неожиданно усмехнулся в бороду, захлопнул книгу и решительно сунул её подмышку, хлопнув себя по бедру:

— Знаешь что, Моисеич? Оставь-ка ты этот экземпляр для служебного ознакомления. У меня как раз племянник на выданье, жениться собрался в следующем месяце, пускай просвещается насчет гигиены, пока не наделал глупостей. А насчет цены... запиши на мой счет, в конце месяца жалование получу — рассчитаюсь.

Первая ласточка нашего секретного тиража нашла своего героя!

Глава 2. Бумажный кризис и безумный спрос Подглава 1. Эффект разорвавшейся бомбы

Едва околоточный надзиратель Прохор Игнатьевич скрылся за дверью типографии, прижимая к груди заветный фолиант в строгом черном коленкоре, как по сонному, размеренному Проскурову поползли самые невероятные, будоражащие воображение слухи.

Уездный город, где главным развлечением из поколения в поколение оставались степенные беседы у водоразборных колонок да пересуды после воскресной службы у стен собора, вдруг всколыхнулось от новости: на Александровской улице у Марка Моисеевича появилось нечто совершенно из ряда вон выходящее. Говорили, будто столичные мудрецы изволили издать тайный трактат, способный в корне изменить всю интимную жизнь уездных обывателей, внести ясность в вопросы сожительства и дать ответы на самые пикантные вопросы, о которых в приличном обществе не принято было даже шептаться вполголоса.

Уже к полудню у скромного крыльца типографии образовалось нечто вроде стихийного собрания. Почтенные купцы первой и гильдий подозрительно озирались по сторонам, делая вид, будто их привлекли исключительно деловые вопросы или покупка гербовой бумаги. Рядом мялся молодой приказчик местного банка, нервно теребя пуговицу сюртука, а за углом томился акцизный чиновник, явно рассчитывающий узнать тайны столичной гигиены вдали от любопытных глаз своей строгой супруги.

— Послушай, Марк Моисеевич, ты брось свои штучки насчет того, что это исключительно для докторов да профессоров, — заискивающе шептал толстосум Абрам Соломонович, переминаясь с ноги на ногу прямо перед конторкой издателя и заглядывая ему в глаза с надеждой утопающего. — Я человек семейный, у меня три лавки на Базарной площади, амбары у реки и жена с таким норовом, что никакой пожарный насос не потушит. Мне эта наука про гигиену медового месяца ну просто жизненно необходима для сохранения коммерческого баланса и душевного спокойствия! Продай экземплярчик, отсыплю серебром по двойной тарифной сетке, ей-богу, по двойной!

Однако все десять заветных фолиантов испарились быстрее, чем утренний туман над тихой рекой Буг. Они разошлись в считанные минуты, оставив за закрытой дверью типографии целую толпу разочарованных, раззадоренных и готовых на любые жертвы обывателей.

Проскуров гудел, как потревоженный улей; каждый новый слух обрастал всё более пикантными подробностями, а ажиотаж вокруг скромной вывески издательства превысил все мыслимые и немыслимые пределы за всю историю уездной печати.

Подглава 2. Охота за бумагой

Марк Моисеевич сидел за своим рабочим столом, с удивлением и внутренним трепетом глядя на пустую железную кассу, в которую просители и купцы успели ссыпать целое состояние медяками, пачками ассигнаций и тяжелыми серебряными рублевиками. Спрос на секретное издание превысил любые смелые прогнозы, превратив скромную лавку в эпицентр уездного паломничества. Уважаемые в городе люди были готовы буквально штурмовать печатню, лишь бы заполучить заветный трактат.

— Десять экземпляров, Митрофан! — всплеснув руками, воскликнул издатель, обращаясь к своему верному помощнику, который с открытым ртом разглядывал богатства на столе. — Это же капля в море для нашего масштабного просветительского фронта! Нам пишут записки, нас умоляют, нам угрожают жандармским управлением и визитом самого исправника! Мы просто обязаны срочно расширять производство. Будем допечатывать тираж до ста экземпляров! Живо, слышишь?

Митка побелел от ужаса, услышав эту цифру, и с грохотом уронил на пол тяжелую металлическую кассу с литерами, рассыпав по полу целый абзац свежего набора.

— До ста?! Марк Моисеевич, вы в своем уме или вас на солнце перепекло? Где мы в этом Богом забытом Проскурове столько бумаги возьмем?! На складе шаром покати, остались лишь жалкие обрезки для упаковочных кульков да тончайшая папиросная бумага, на которой разве что любовные записки уездным барышням писать!

Издатель молча схватился за голову, чувствуя, как триумф момента начинает омрачаться суровой прозаической реальностью. Из-за затяжной осенней распутицы и размытых дорог торговые обозы из Киева застряли где-то далеко на подступах к Виннице, а местная галантерейная лавка купца Элькина могла предложить лишь грубую, серую обертку для соленой рыбы и селедки, на которой никакой уважающий себя столичный профессор печатать не станет.

— Так, Митрофан, отставить панику, — волевым движением поправив картуз, скомандовал Марк Моисеевич. — Бери тележку, просторный мешок и отправляйся в самый масштабный рейд по всему Проскурову. Обойди всех бумажных торговцев, проверь сундуки и остатки в канцелярии судебного следователя, загляни к старьевщикам на Базарную площадь. Можешь даже пообедать у раввина, если сил не останется, но без двух стоп плотной бумажной основы не возвращайся! Иначе мы потеряем исторический момент, упустим волну общественного прогресса.

Митка молча кивнул, решительно завязал тесемки на своем замасленного фартуке и выскользнул в промозглую дождливую проскуровскую ночь — спасать зарождающийся типографский бунт.

Подглава 3. Подпольный станок гудит

К полуночи Проскуров погрузился в глубокий, свинцовый сон. Редкие уличные фонари на Александровской улице тускло освещали глубокие лужи, покрытые тонкой ледяной рябью октябрьской ночи. Обыватели мирно спали в своих пуховых перинах, видя сны о барышах, ярмарках и будущих урожаях. И лишь в одном здании на всю округу продолжала теплиться жизнь, нарушая ночную тишину уездного города.

В типографии Марка Моисеевича стоял удушливый, тяжелый жар. Массивный ручной печатный станок ходил ходуном, издавая ритмичный, скрипучий звук, который в тишине ночи казался стоном какого-то доисторического зверя. Митка, вернувшийся под вечер с невероятной добычей — ему удалось выкупить у разорившегося писцкого торговца несколько чудом уцелевших пачек плотной заграничной бумаги благородного бежевого оттенка, — крутил тяжелую ручку пресса с усердием каторжника.

Лицо мальчишки покрылось черными разводами от типографской сажи, но глаза горели лихорадочным азартом. Сам издатель, засучив рукава до самых локтей и расстегнув воротник промасленной рубахи, ловко и споро подавал листы, зорко следя за тем, чтобы краска ложилась идеально ровно, без единого смаза.

Каждая страница этого секретного, подпольного тиража впечатывалась под завывание холодного ветра в старой дымовой трубе. Работа кипела истово, почти мистически, напоминая тайный алхимический ритуал по превращению обычной целлюлозы в золото уездного просвещения.

— Дави сильнее, Митрофан, не жалей сил! — приговаривал Марк Моисеевич, утирая со лба градом катившийся пот тыльной стороной ладони. — Город ждет света! Общество жаждет исцеления от невежества! Завтра к утреннему базарному шуму, когда крестьяне потянут телеги с капустой к торговым рядам, наши свежие стопки должны висеть на сушильных веревках. Уезд просто обязан проснуться образованным и духовно окрепшим!

Чугунный станок скрипел, металлические литеры отчетливо стучали, отсчитывая минуты на пути к триумфу. Столичный Петербург еще спал в неведении, а провинциальный Проскуров уже куковал под аккомпанемент тайной печати, готовясь встретить наступающее утро совершенно новой, куда более осмысленной и упорядоченной жизнью.

Глава 3. Проскуров изучает анатомию и корсеты Подглава 1. Уроки доктора Муция для обывателей

Едва свежеотпечатанный стоэкземплярный тираж разошелся по рукам самых влиятельных и состоятельных граждан Проскурова, как тихая и размеренная жизнь уездного городка покатилась по совершенно новому, доселе невиданному руслу. Первыми под удар попали традиционные устои утреннего чаепития в зажиточных домах на Александровской и Дворянской улицах.

Проскуровские мужья, еще вчера рассуждавшие исключительно о ценах на зерно, базарных сборах и перспективах свекловичного урожая, теперь с маниакальным блеском в глазах зачитывали друг другу самые яркие пассажы из секретного издания, которое они предусмотрительно прятали под салфетками или в обложках старых бухгалтерских книг.

Особенно глубокое впечатление на мужскую половину населения произвели главы, составленные по столичным медицинским лекалам доктором Муцием и другими светилами науки, где черным по белому расписывался сокрушительный, убийственный вред тугих женских корсетов.

Вооружившись новыми знаниями, почтенные отцы семейств и молодые приказчики теперь смотрели на своих изящно затянутых супруг совершенно иначе — не просто как на предмет светской гордости, а как на ходячие жертвы парижской моды, чья несчастная печень и ущемленные ребра находились под постоянной смертельной угрозой.

— Послушай-ка, Капитолина, матушка моя, что здесь ученые люди пишут про твой любимый французский фасон с двойной шнуровкой! — горячно вещал за утренним самоваром отставной коллежский регистратор Ардалион Борисович, тыкая пальцем в свежий оттиск пахнущей типографской краской брошюры. — Ты же себе все внутренности переломаешь! Тут черным по белому сказано: внутренности сдавливаются к тазу, происходит выпадение матки, а печень и желудок уходят в грудную клетку! Какой же здоровый ребенок у нас родится, ежели ты продолжаешь затягиваться до состояния осиной талии? Изволь сию же минуту распустить шнурки! Ради нашего будущего потомства и благосостояния отечества!

Супруги поначалу воспринимали эти неожиданные медицинские откровения мужей с глубоким скептицизмом, переходящим в тихое бешенство. Проскуровские дамы, привыкшие годами доказывать подругам свое превосходство изящностью силуэта на благородных собраниях, никак не ожидали, что их домашние тираны вдруг вообразят себя профессорами анатомии.

Однако зерно сомнения было брошено, и уездные гостиные превратились в настоящие арены ожесточенных дискуссий о грации, здоровье и пагубном влиянии заграничных новинок на хрупкий женский организм. Мужья же продолжали упорствовать, с пеной у рта доказывая свою правоту цитатами из тайного манускрипта, что превращало каждую семейную трапезу в комедийное представление уездного масштаба.

Подглава 2. Бунт подвенечных матрон

Если мужская половина Проскурова восприняла тайный трактат как откровение свыше и научное руководство к действию, то прекрасная половина города ответила на новость настоящим бунтом, грозившим перерасти в открытое восстание против уездного патриархата. Уже на следующий день центральный проскуровский базар, где купчихи, мещанки и чиновничья верхушка закупали свежие продукты и обсуждали последние сплетни, гудел растревоженный улей.

Во главе недовольных встала неукротимая Марфа Петровна, супруга местного нотариуса, чья репутация безупречной хозяйки и законодательницы мод не подвергалась сомнению ни в одном приличном доме.

Дамы сбежались к колодцу возле торговых рядов, сжимая в руках зонтики и гневно перешептываясь. Предметом всеобщего возмущения стали самые интимные и скандальные подробности из новомодной брошюры, которые их благоверные теперь цитировали за каждым обедом. Особые споры, переходящие в крик, вызвали пассажи столичных авторов о необходимости соблюдения строжайшей гигиены в критические дни, а также категорический запрет на смену белья, который некоторые ретивые, но недопонявшие сути мужья истолковали с точностью до наоборот, подняв на смех женские привычки чистоплотности.

— Вы слыхали, голубушки, до чего докатились эти столичные мудрецы?! — вещала Марфа Петровна, взмахивая кружевным платком и обводя собравшихся пламенным взором. — Мой благоверный вчера вечером явился из конторы, развернул эту пасквильную книжонку наглого издателя Марка Моисеевича и заявляет, будто я неправильно организую свой медовый месяц и ношу одежду, подрывающую основы государственного деторождения! Будто бы наши юбки и корсеты — это орудие дьявола! Дожились! Мужья теперь по книжкам будут указывать, как нам дышать и какое белье носить!

Базарный гомон поддержал хор возмущенных женских голосов. Дамы искренне недоумевали, какое право имеет какой-то анонимный столичный доктор указывать им, сколько слоев юбок надевать на балы и как относиться к традиционным устоям уездной жизни. По городу поползли слухи, что если эта зараза проникнет в каждый дом, то от женской автономии и французской моды не останется и следа. Местные матроны решили объединить усилия, чтобы дать решительный отпор книгопечатанию сомнительного толка, грозящему разрушить веками выстраиваемый хрупкий мир проскуровских семей.

Подглава 3. Визиты к издателю

Возмущение проскуровских матрон достигло своего апогея, когда слухи о «растлевающем влиянии» секретного трактата дошли до самых влиятельных гостиных уезда. Терпение местных дам лопнуло окончательно, и было решено действовать напрямую. На следующее утро по мостовой Александровской улицы застучали тяжелые шаги целой делегации во главе с той самой громогласной Марфой Петровной.

Вооружившись зонтиками с массивными костяными ручками, дамы решительно направились прямо к дверям скромной типографии Марка Моисеевича, намереваясь устроить издателю публичный допрос с пристрастием.

В это время ни о чем не подозревающий издатель вместе с Миткой как раз разбирал свежие литеры после ночной смены. Внезапно дверь распахнулась настежь, впуская в помещение клуб морозного воздуха и злые ароматы дорогих французских духов вкупе с праведным женским гневом. Марк Моисеевич выронил пинцет, испуганно моргая из-за очков, а бедный Митка и вовсе попытался спрятаться за печатным станом, зажав уши руками.

— Это вы, любезный мой?! — с порога обрушила свой командный бас Марфа Петровна, грохнув зонтиком о деревянный пол так, что зазвенели стекла в окнах. — Вы тот самый подпольный развратитель нравов, что засоряет умы наших благоверных мужей скабрезными пасквилями про корсеты и супружеские тайны?! По какому такому праву вы позволили себе подрывать священные устои проскуровской нравственности и лезть в чужие спальни со своими столичными глупостями?!

Издатель попятился к конторке, судорожно пытаясь сообразить, как спасти остатки тиража и собственную репутацию от разъяренных фурий уездного масштаба.

— Помилуйте, сударыня... Марфа Петровна, душа моя! — заикаясь и разводя руками, залепетал Марк Моисеевич. — Какое же это вредительство? Это же чистая наука! Просвещение! Забота о здоровье будущих поколений и правильном пищеварении! Доктор Муций лично ручался за каждую запятую в пользу государственного блага!

— Какая еще наука?! — подхватила хором возмущенная подруга нотариусы, грозя зонтиком в сторону напуганного Митки. — Ваши книжонки довели до того, что наши мужья теперь за обеденным столом только и говорят, что о шнуровке и анатомических изъянах! Требуем немедленно прекратить эту печать, сжечь все экземпляры дотла и принести публичные извинения всему благородному собранию города, иначе мы напишем жалобу самому губернатору в Каменец-Подольский!

Типография гудела, как растревоженный улей. Марк Моисеевич понял, что простыми отговорками здесь не отделаться — уездный женский бунт оказался страшнее любой цензуры, и издателю предстояло проявить чудеса дипломатии, чтобы выйти сухим из этого грандиозного скандала.

Глава 4. Физиогномика по-проскуровскиПодглава 1. Выбор невесты по инструкции

После того как страсти в уездном Проскурове немного улеглись, а грозные матроны во главе с Марфой Петровной временно сменили гнев на милость, в городе началась новая волна помешательства, вызванная на сей раз приложением к злосчастной брошюре. Если первая половина тайного манускрипта учила зрелых мужей уму-разуму и правилам гигиены, то финальный раздел, озаглавленный как «Краткое руководство для выбора мужа и жены», стал настоящей настольной библией для всех местных холостяков, гимназистов выпускных классов и не определившихся в жизни приказчиков.

Улицы тидого Проскурова в одночасье превратились в наглядное пособие по практической физиогномике и антропологии. Молодые люди, вчера еще преспокойно гулявшие по Александровской бульварной аллече и любующиеся весенним цветением каштанов, теперь ходили с книжными закладками в карманах, с триумфальным видом разглядывая проходящих мимо барышень сквозь призму строгих столичных инструкций. Вооружившись знаниями о том, что темно-русые волосы и черные косы означают ум и природную живость, а пышные бакенбарды у кавалеров служат признаком крепкого пищеварения, проскуровская молодежь принялась пересчитывать ресницы и измерять глаза потенциальных невест буквально на ходу.

Гимназист седьмого класса Семен Зайцев, юноша весьма романтичный, но крайне застенчивый, возомнил себя экспертом по части человеческих душ. Вооружившись цитатами из главы о темпераментах, он подкарауливал у женской гимназии дочерей местных чиновников и с серьезным видом заявлял своему приятелю:

— Ты погляди на барышню Блюменфельд! У нее, братец, чистейший сангвинический темперамент, склонность к воспалениям в груди и излишняя живость в движениях. В жесткие семейные будни с такой не пропадешь, но вот по части кротости... автор же предупреждает: блондинки обходительны, но коварны, а брюнетки склонны к деспотизму! На ком же жениться, ежели следовать букве науки?

Проскуровские барышни быстро просекли этот новый научный тренд и начали отвечать на пристальные взгляды кавалеров весьма изощренным сарказмом. Прогуливаясь по аллеям парка, они демонстративно поправляли прически, громко рассуждая о том, соответствует ли форма носа их спутников стандартам хорошего пищеварения и не слишком ли у них подозрительно узкая грудная клетка, предвещающая скорую ипохондрию. Уездный город погрузился в атмосферу веселого, безумного карнавала, где каждый пытался заглянуть в чужое будущее через увеличительное стекло сомнительной столичной брошюры.

Подглава 2. Ошибки темпераментов

Лихорадка физиогномики и научного отбора невест, охватившая всю проскуровскую молодежь, не могла не перекинуться на старшее поколение, у которого накопилось немало собственных семейных вопросов. Особенно глубоко к изучению злополучного руководства подошел почтенный купец средней руки Исай Львович Бродецкий, человек солидный, обладавший лавкой колониальных товаров на Базарной площади и изрядным запасом упрямства.

Внимательно изучив главы, посвященные различным человеческим темпераментам, флегматикам, холерикам и их воздействию на совместный быт, купец решил, что его собственная семейная жизнь до сих пор протекала в абсолютной темноте, лишенная какого-либо научного фундамента.

Вечером того же дня Исай Львович решил устроить своей законной супруге Розе Исааковне, женщине плотной, громкоголосой и обладавшей весьма независимым характером, серию практических проверок на предмет соответствия канонам столичной брошюры. Усевшись за ужинающим столом с книгой в руках, купец громогласно объявил, что отныне их быт будет строго регламентирован законами чистой физиологии.

— Погоди-ка, Розочка, не накладывай фаршированную рыбу, — поднял палец Исай Львович, прищурившись на жену. — В семнадцатом параграфе черным по белому сказано, что холерический темперамент у женщин означает скрытую ревность, чрезмерное самолюбие и склонность к семейному деспотизму. А ну-ка, встань прямо, сделай кроткое лицо, покажи мне свою душевную энергию и уровень покорности! Автор книги требует, чтобы в жене сочеталась кротость с несокрушимой силой. Соответствуешь ли ты данному стандарту, позволь спросить?

Роза Исааковна, державшая в руках тяжелое фарфоровое блюдо, замерла от изумления, а затем ее лицо приобрело тот самый опасный холерический оттенок, о котором предупреждал автор манускрипта.

— Это я-то деспот?! Это я-то не соответствую какому-то прокняженному писцу из Петербурга?! — взвизгнула рассерженная женщина, с грохотом опустив блюдо на стол так, что запрыгали рюмки. — Ты мне тут свои книжные глупости брось цитировать, Исай! Тридцать лет прожили душа в душу, ты у меня сам был тише воды ниже травы, а теперь на старости лет решил из меня флегматика делать?! А ну марш умываться и спать, пока я этот научный трактат тебе об макушку не расколотила!

Комичная проверка провалилась с треском. Исай Львович поспешно ретировался в кабинет, сделав в уме пометку, что теория доктора Муция на практике оказывается куда опаснее для здоровья мужа, чем любые семейные бури.

Подглава 3. Вмешательство генеральши

Пока уездный Проскуров увлеченно спорил о темпераментах, формах носов и правилах семейной гигиены, слухи о происходящем на Александровской улице наконец-то достигли самых высоких инстанций. В тихих, но властных апартаментах генеральши Анны Павловны, державшей под строгим контролем все благотворительные комитеты и светские приличия города, это вольнодумство сочли прямой угрозой общественному спокойствию. Генеральша, женщина суровая, с пронзительным взглядом и неизменным лорнетом в руке, восприняла известие о тайном издании как личное оскорбление уездным устоям.

— Какая еще гигиена? Какой такой дерзкий издатель позволяет себе баламутить наш тихий город без моего ведома? — возмущенно вопрошала Анна Павловна, расхаживая по своему салонному кабинету перед испуганными визитерами.

— В то время как мы заботимся о благочестии молодежи, на главной улице изподтишка распространяют какие-то сомнительные трактаты о корсетах и семейных тайниках! Немедленно достать мне этот пасквиль! Я сама намерена разобраться, чьих это рук дело.

В тот же день один из экземпляров книги, изъятый у излишне разговорчивого приказчика, лег на полированный столик генеральши. Анна Павловна надела очки, вооружилась лорнетом и принялась лично листать страницы, переходя от одной главы к другой. По мере чтения ее грозное лицо меняло выражение: от крайнего презрения и праведного гнева до глубокого, почти научного изумления. Она ожидала увидеть обыкновенную непристойную макулатуру, но обнаружила трактат, полный строгих рассуждений о пользе умеренности, вреде излишеств и необходимости сохранения семейного очага.

— Ишь ты... — задумчиво протянула генеральша, закрывая книгу и постукивая по переплету пальцем в кружевной перчатке. — А ведь пишет этот наглец Марк Моисеевич дельные вещи. Местами, конечно, чересчур откровенно для нашего простого народа, но в части порядка и воспитания мужей — весьма и весьма здраво. Пожалуй, не стану я устраивать публичный разгром этой типографии... По крайней мере, пока сама не дочитаю главу о правильном поведении благоразумных жен!

Глава 5. Гармония уездного масштабаПодглава 1. Визит к издателю

Слухи о том, что сама грозная генеральша Анна Павловна лично изучает скандальный столичный трактат, разлетелись по Проскурову быстрее, чем весенний паводок по низинам у реки. Весь город замер в ожидании неизбежной катастрофы: обыватели были уверены, что на этот раз типография Марка Моисеевича будет опечатана жандармами, а сам издатель вместе со своим верным помощником Миткой отправится под конвоем куда-какой в арестантские роты за распространение вольнодумства и подрыв уездной нравственности.

И действительно, в один прекрасный день у дверей скромного заведения на Александровской улице остановился роскошный лакированный экипаж. Дверца резко распахнулась, и на пороге типографии появилась сама Анна Павловна. Воздух в помещении мгновенно словно сгустился: генеральша ступила на дощатый пол тяжелым, уверенным шагом, опираясь на изящную трость с серебряным набалдашником, а в ее пронзительном взгляде читалась такая непреклонная властность, что бедный Митка едва не спрятался под печатный станок, уронив на ходу пинцет. Марк Моисеевич побледнел, судорожно смахнул со лба капли холодного пота и, глубоко поклонившись, замер у конторки, ожидая смертного приговора.

— Ну что, любезный мой издатель, доигрались в просветителей? — громко произнесла Анна Павловна, обводя глазами заваленные стопками бумаги столы. — Думаете, раз наш уезд далеко от столицы, так здесь можно безнаказанно баламутить умы честных граждан и внедрять сомнительные столичные новшества про корсеты и супружеские обязанности?

Издатель дрожащим голосом попытался залепетать что-то оправдательное о пользе науки, гигиены и государственной заботы о здоровом потомстве, однако генеральша неожиданно подняла руку в перчатке, останавливая его поток красноречия. Вместо разноса она вдруг открыла свой ридикюль, достала оттуда зачитанный экземпляр брошюры и с неожиданным пафосом зацитировала:

— «...Служение семейному очагу требует от каждого супруга величайшей умеренности, ибо всякие излишества в любви и страстях ведут лишь к истощению жизненных сил и разрушению государства!»

Так ведь написано на сорок четвертой странице, Марк Моисеевич? И ведь чистая правда! Вы думаете, я пришла громить вашу печатню? Напротив! Я пришла заявить, что в некоторых главах вашей книжки здравого смысла куда больше, чем во всех проскуровских сплетнях вместе взятых. Главное — правильно расставить акценты для нашего простого народа!

В типографии повисла гробовая тишина, сменившаяся затем облегченным выдохом издателя. Анна Павловна милостиво кивнула, давая понять, что буря миновала, а уездный скандал исчерпан самым неожиданным образом.

Подглава 2. Торжество просвещения

Не успела генеральша Анна Павловна покинуть порог типографии Марка Моисеевича, оставив издателя в состоянии глубокого душевного облегчения, как на пороге вновь появился околоточный надзиратель Прохор Игнатьевич. Офицер выглядел несколько озабоченным, но исполненным важного государственного значения. В руках он держал тот самый экземпляр в черном коленкоре, который накануне взял для «служебного ознакомления». Околоточный с шумом стряхнул капли осеннего дождя с фуражки, тяжело опустился на табурет и окинул присутствующих суровым, но справедливым взглядом.

— Ну что, Моисеич, докладывай обстановку, — откашлявшись, пробасил Прохор Игнатьевич. — Тут у меня в участке намедни скандал разгорелся: квартальный надзиратель хотел было составить протокол на одного купца за распространение непотребных сочинений среди молодежи. Купец — в крик, мол, это не порнография, а высшая наука о здоровье нации! Пришлось мне лично вмешаться, запереться в кабинете и от корки до корки изучить сей трактат во избежание эксцессов.

Митка замер у печатного стана, а Марк Моисеевич снова внутренне сжался, ожидая подвоха. Однако околоточный неожиданно расплылся в добродушной улыбке, постукивая пальцем по твердому переплету книги.

— И знаешь что я тебе скажу, Марк Моисеевич? — продолжил Прохор Игнатьевич с видом умудренного опытом государственного мужа. — Книжонка-то, по совести говоря, дельная. Да, слог мудреный, про всякие там яйцеводы да анатомические тонкости простому народу читать непривычно. Но ежели вдуматься в суть — какая благодать! Там же черным по белому написано, что крепкая семья есть основа стабильности империи, а здоровое потомство укрепляет мощь государства!

А раз брошюра учит граждан правильному поведению, искореняет вредные излишества и призывает к порядку, значит, она всецело полезна для общественного благочиния и порядка.

Околоточный поднялся с табурета, важно поправил портупею и вынес окончательный вердикт:

— Короче говоря, изданию этому — быть. Никаких запретов не потерплю, ибо в уезде должна царить разумная гигиена и нравственное просвещение под моим личным надзором. Можешь передать всем возмущенным дамам, что полиция считает данный труд вполне благонадежным!

Так уездный страж порядка разом разрешил все сомнения обывателей, превратив крамольную подпольную брошюру в официальное пособие по укреплению государственной морали.

Подглава 3. Итоги книжного бунта

Шум вокруг секретного издания на Александровской улице утих так же стремительно, как и разгорелся, оставив по себе в летописях провинциального Проскурова память о самом грандиозном интеллектуальном потрясении за последние десятилетия. Весь стоэкземплярный тираж был полностью распродан до последней странички: заветные томики в строгом черном коленкоре разошлись по рукам местных врачей, аптекарей, зажиточных купцов и даже чиновников городской управы, пожелавших приобщиться к столичным тайнам семейной гигиены и правильного выбора супругов.

Уездный город постепенно возвращался к привычному течению жизни, но это был уже совсем другой Проскуров. На бульваре больше не судачили о пустых пустяках — теперь гимназисты, приказчики и почтенные матроны со знанием дела рассуждали о вреде излишеств, пользе умеренности и правильном воспитании подрастающего поколения. Местные мужья ходили с гордо поднятыми головами, чувствуя себя экспертами в области анатомии, а жены, хоть и продолжали ворчать на занудство благоверных, втайне заглядывали на страницы заветной книги, чтобы проверить точность описанных там темпераментов.

В маленькой типографии Марка Моисеевича царила долгожданная, благословенная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов да шуршанием новеньких ассигнаций.

Издатель сидел за конторкой, аккуратно пересчитывая выручку и довольно потирая руки. Тяжелый финансовый кризис остался позади, а касса ломилась от серебра и кредитных билетов, суля блестящие перспективы для дальнейшего развития типографского дела.

Митка тем временем усердно протирал тряпкой отработавший до седьмого пота ручной станок, весело посвистывая себе под нос. На столе перед патроном уже лежали чистые листы бумаги и свежие чернила, ожидая своего часа.

Успех «Настольной книги для молодых супругов» показал, что проскуровская публика жаждет просвещения и глубоких научных знаний.

— Ну что, Митрофан, поживем еще на широкую ногу! — подмигнув помощнику, произнес Марк Моисеевич, довольно откидываясь на спинку стула. — Народ требует продолжения банкета... то есть, пардон, новых научных изысканий. Как думаешь, что нам издать в следующий раз? Может быть, полное руководство по толкованию сновидений или секреты столичной кулинарии для укрепления семейного счастья?

Мальчишка лукаво ухмыльнулся, размазывая по лбу очередное пятно типографской сажи, и уверенно кивнул: — Давайте про сновидения, Марк Моисеевич! Город от них точно сойдет с ума еще быстрее, а мы снова станем самыми богатыми издателями во всей губернии!