Наследники Мишки Квакина. Том IV

Автомат

– … автоматический мошенник Мити Клюквина… – Пашка потряс журналом. – Ты понял?

– Чего? – я оторвался от приемника, который паял второй час.

– Автоматический мошенник Мити Клюквина, – снова, голосом торжественным, будто зачитывая воинскую присягу, повторил брат отрывок из повести Юрия Сотника «Машка Самбо и Заноза».

– И что?

– А то, бестолочь, что нет никакого толка с твоей электрики, – брат обвиняюще показал на приемник.

– Электроники, – автоматически поправил я.

– Тем более, – Пашка поморщился, – паяешь, паяешь, только свет зря переводишь.

– Мы все равно за электричество не платим. Батя же напрямую к столбу подключился.

– А если бы платили? Если бы платили? Что тогда?

– Что тогда?

– Ты бы нас разорил!

– Не драматизируй.

– Я не драматизирую, просто нет пользы. Совершенно нет пользы!

Казалось, еще чуть-чуть и брат начнет рвать на себе волосы, как отцовская старшая сестра тетя Нина, когда ей приходилось за что-то платить.

– Не нуди. Чего ты привязался?

– Ты должен сделать такой же автомат!

– Как я его сделаю?

– Ты же приемники делаешь, вот и автомат сделай.

– Зачем?

– Ты совсем ку-ку? – подражая нашей двоюродной сестре Лариске, дочке тети Нины, Пашка покрутил пальцем у виска. – Деньги зарабатывать. Этот крендель, Митя Клюквин, чай не умнее нас, а тридцать копеек заработал. Чем мы хуже?

– Это же книга, там что угодно могут написать.

– В книжке брехать не станут, – убежденно возразил брат. – Кто же брехню напечатает?

– Ну…

– Не нукай, а делай автомат, пока никто другой не сообразил.

– Как они сообразят?

– Прочитают в журнале.

– Как они могут прочитать, если ты его украл из библиотеки?

– А вдруг кто-то его выписывает?

Определенная логика в словах брата была.

– У меня схемы нет.

– Придумай!

– Как я придумаю? – я взял журнал, прочитал. – Там механический автомат.

– А ты сделай электрический.

– Ну…

В мозгу начала вырисовываться идея. Когда-то я делал из картонной коробки от шоколадных конфет, лампочек, проводов, батарейки и ножниц, автомат для ответов на вопросы. Кто мешает повторить, только посложнее и посолиднее? Переключателей и лампочек, украденных с приборных досок тракторов и комбайнов, у нас было полно. Почему бы и не сделать? Главное, выбрать корпус подебелее. Разных коробок и железных ящиков у нас тоже полно. Значит, корпус не проблема. А питание сделаем от трансформатора…

Автомат-мошенник мы городили неделю: сверлили, клепали, паяли, нарезали резьбу, красили, гнули из толстой жести монетоприемник. На кубическую металлическую коробку прикрутили болтами старый самовар (будто в нем газировка. На самом деле планировали налить воды, чтобы автомат был тяжелее). Всю конструкцию раскрасили в разные цвета, покрыли прозрачным лаком. Сверкающий лаком и перемигивающийся разноцветными лампочками автомат произвел впечатление даже на нас.

– Во как! – восхищенно прошептал Пашка. – Совсем как настоящий, как в кино про Шурика.

– Ну… – я почесал затылок, – там другой был…

– Все равно, внушает.

– Угу.

– Я вот только что думаю…

– Что?

– Стакан же украдут.

– Я про это как-то не подумал, – растерялся я. – А что делать?

– Просверлим и на цепочке прикрепим.

– Как мы стекло просверлим?

– Ну… – теперь растерялся Пашка. – Не знаю. Ты старший, ты и думай.

В результате долгих размышлений просверлили пластмассовый складной стакан, где-то украденный отцом, и прикрепили за цепочку к самовару.

– Во! – Пашка, будто взбесившийся верблюд, пустился в безумный пляс по двору. – Приходи кума любоваться. Теперь заработаем! Заработаем немножечко денежек! – он довольно потер руки.

– Все это хорошо, – пресек я восторги брата, – но кто в него будет бросать монеты? У нас во дворе его никто и не увидит…

– А если в саду поставить? – Пашка прекратил скакать.

– Кто в саду с собой деньги носит?

– Тоже верно… – брат ожесточенно поскреб затылок. – Возле магазина? В магазин все с деньгами ходят.

– Просто возле магазина? Продавщица уберет. Давай лучше в конторе поставим. Там никто не уберет.

– Точно! Ура!!!

Ночью, подобно матерым полуношникам, мы поволокли свое творение в правление. Впервые что-то тащили ночью не домой, а из дома. Еле дотащили, вздрагивая от каждого шороха. Поставили в длинной комнате, служившей неким подобием коридора, дверь в которой никогда не запиралась, на табурет вместо высокого бачка из нержавейки, в котором лениво блестела затхлая вода для питья. Бачок для равновесия мы забрали с собой, домой. Легли спать, предвкушая невиданное богатство, которое должно было свалиться на нас в ближайшее время.

Утром, когда родители после завтрака ушли на работу, мы побежали следом. В правлении уже толкались зеваки, бросая в автомат монеты и восхищенно матерясь, когда начинала мигать красная лампочка под табличкой «Сиропа нет».

– Без сиропа бери, – советовали титулованному механизатору Печенкину.

Печенкин щелкал выключателем, выбирая «Без сиропа» и совал еще монету. В ответ ехидно мигала желтая лампочка под табличкой «Газировки нет».

– Вот же шайтан-машина! – Печенкин с досадой ударил по самовару. Загорелась синяя лампочка под табличкой «Воды нет».

Потолкавшись в толпе и проводив взглядом очередную монету, исчезнувшую в ненасытном нутре автомата, мы вышли на улицу.

– Богаты! – шептал Пашка, тыча меня локтем в бок. – Мы богаты! Обдерем их как липку!

– Ладно, еще не вечер. Пошли отсюда, нечего глаза мозолить.

***

В обед приехали родители. Отец победно потряс вынутым из кармана пиджака складным стаканом.

– Вот, ловкость рук и никакого мошенничества, – заявил он самодовольно, бухнув добычу на стол. – Нам в пару будет.

Мы с Пашкой переглянулись, узнав стакан с нашего автомата.

– Учитесь, лежебоки, – отец щелкнул Пашку, лицо которого вытянулось от осознания прервавшегося потока монеток, по лбу, уселся на стул и погрузился в поедание принесенных в термосе столовских макарон и котлет. – Прикиньте, киндеры, какие-то разини автомат для продажи газировки в правлении поставили, а я с него стакан и умыкнул. Додумались, да?

– Вдруг, какой заразный с него пил? – нахмурилась мать. – Вить, волокешь в дом всякую ерунду, никакой управы на тебя нет. Как уж все в дом тащишь.

– Я хозяйственный. Сначала надо умыкнуть, а потом уже думать, что с этим делать! Не, ну каковы придурки, да, Валь? За внедренье автомата дали премию Игнату. Получил ее Игнат – свез на свалку автомат.

– Вить, я сама все прекрасно видела. Чудотворцы какие-то, – рассуждала она, размешивая ложкой чай, – нормальные люди никакого автомата в нашей глуши бы ставить не стали. Тут какой-то подвох.

– Я про то же, – закивал отец. – На лицо подвох.

– Обдиралы какие-то, или рвачи это. Помнишь кино «Менялы»?

– И что?

– Вот и эти так же. Мелочь собирают, значит, скоро опять обмен денег будет.

– Х-м, логично… – отец звучно шмыгнул. – Все может быть.

– Тебе лишь бы жрать, – мать недовольно поджала губы, – а у нас убытки могут быть.

– Не боись, – отмахнулся, – прорвемся. С таким мужем не пропадешь, – надулся от гордости, будто индюк.

После обеда родители уехали на работу, а мы, доев остатки отцовской трапезы, погрузились в горестное молчание.

– А если обратно прикрепить? – спросил брат.

– При всех? Думай, что говоришь.

– Ночью можно…

– А завтра отец еще раз стакан сопрет.

– Он может.

– И что, каждую ночь приделывать?

– Ну!

– Потом он спросит, где все эти стаканы? И что тогда будем делать?

– Не знаю я, – скривился Пашка.

– Вот и я не знаю.

– Сколько-то же должны были набросать денег.

– Сколько набросали, до ночи мы не узнаем.

До ночи Пашка крутился, как на иголках, все заглядывая мне в глаза: не пора ли идти? Я ждал. В голове мелькала мыслишка, что отец вполне может припереть злосчастный автомат домой, тем более что мать вечером притащила с работы цепочку, которой раньше к нашему электромошеннику крепился стакан. Не учли мы деревенских реалий: тут бы и самого описанного Сотником Митю Клюквина вместе с его механическим мошенником обокрали.

– Учитесь, дармоеды, – помахала она цепочкой, – все сидите за спиной родителей, как сидни, а мать за вас плечи ломает, пока вы спите без просыпу.

– Ничего мы не спим, – пробурчал Пашка, с тоской глядя на трофей матери.

– Погордыбачь мне еще! – мать замахнулась цепочкой, но бить не стала. – Чешите свиньям варить, нечего тут без дела дроболыхаться, как дохлые медузы в Туапсе.

– Так батя и автомат наш стырит, – глядя на бушующий в железном ободе огонь, озвучил Пашка мои мысли.

– Батя может. Может даже просто на блестящую железку позариться, как сорока.

– Это да, – вздохнул брат, – вон сколько хлама домой натащил.

– Чего прохлаждаетесь, стьюденты? – над забором всплыла лысая отцовская голова. – Заняться нечем? Скучаете? – вкрадчивости в его голосе позавидовал бы и подзывающий бандерлогов удав Каа.

– Мы свиньям варим, – угрюмо ответил Пашка внимательно глядя на родителя: не держит ли он за спиной нашего электромошенника.

– Молодцы, – отец открыл калитку и зашел к нам, – я в вашем возрасте свиней варил, но вы тоже дорастете, если будете батьку слушать. Батька у вас добытчик, – достал из кармана моток провода с вилкой на конце и потряс им.

Я без особого удивления узнал кабель, ранее питавший током наш автомат. Да, Митя Клюквин с таким папашей точно бы никакого автомата не собрал.

– С автомата менял снял, – похвалился отец. – Не будете разинями, так и вы что-нибудь урвете. Ладно, варите, а я пойду, выпью чашечку или стаканчик…

Отец пошел к дому.

– А автомат где? – не выдержав, с надрывом в голосе, вслед ему прокричал вскочивший с пня Пашка.

– Автомат я оставил, – оглянулся отец. – Ночью засаду устрою, – сообщил он доверительно.

– Какую засаду? – не понял я.

– На тех, кто его поставил, – отец понизил голос. – Хочу застукать этих менял на месте преступления.

– Зачем? – в один голос спросили мы с Пашкой.

– Затем, дети мои, что готовится зловещее преступление в правлении, а пресечь преступление – мой долг!

Отец удалился, оставив нас в полной растерянности.

– Что делать? – Пашка метался вокруг костра, словно ночной мотылек вокруг включенной лампочки. – Что теперь делать?

– Сейчас мы туда пойти не можем, – рассуждал я, – светло, нас заметят. Когда стемнеет, отец засядет в засаде – нас поймает…

– Когда идти?! – брат вскочил на свой пень и начал размахивать руками, будто собираясь взлететь.

– Не паникуй, я что-нибудь придумаю.

– Да что ты придумаешь? – Пашка заплакал. – Понавыдумывал автоматов своих!

– Вот еще! – я вскочил с пня. – Это была твоя идея! Твоя!

– Идея моя, а автомат придумал ты. Ты придумал – ты и виноват!

– Да ну тебя! – я плюнул от досады в костер. – Больше не буду с тобой связываться, трясогуз убогий!

– А ты падла! – брат спрыгнул с пня и схватил топор.

Брат был человеком трусливым, но с кандибобером и невероятно жадным и упущенная призрачная выгода вполне могла толкнуть его на какие-нибудь глупости.

Я схватил полено:

– Только попробуй!

– Вот еще, – Пашка воткнул топор в пень. – Я пошутил.

– Я тоже, – я подбросил полено в костер.

– Пока ты тут шутишь, там наши деньги лежат.

– Хватит ныть. Свиньям доварим и пойдем.

– Ура!!! – заорал Пашка и начал прыгать.

– Чего ты скачешь, серенький козлик? – на крыльце стояла мать. – От безделья сбрендил? От полежания тронулся?

– Я рад, что у нас такие родители! – нашелся Пашка.

– Неужели? – растерялась мать.

– И я рад, – поддержал я.

Вдруг поверит, и приготовит на ужин что-нибудь вкусное?

– Ладно, пойду Витьке скажу про вашу радость.

Мать скрылась в доме.

– Если она узнает, что мы ее обманули, – тихо сказал Пашка, – то она нас удавит.

– Угу, – согласился я, – есть такое дело. Если узнает.

До ужина сдернуть в правление не представилось возможности. На ужин мать расщедрилась, сготовив нам с Пашкой по котлете, что было с ее стороны неслыханной щедростью.

– Транжира ты, Валентина, – пробурчал отец, недовольно глядя на нас и поедая сразу две сложенные котлеты, промежуток между которыми был щедро намазан смесью сметаны, горчицы и хрена.

– У детей растущие организмы, – парировала мать.

– Я в их возрасте сам котлеты добывал, а не клянчил у родителей, – поглотив котлеты, отец двинул Пашке миску с остатками вареного гороха. – Доедай, – встал из-за стола и ушел в спальню.

Вернулся с ружьем и опоясанный патронташем. Сел в кресло у телефона. Закурил и начал набирать номер.

– Ты куда? – встревожилась мать. – Опять чертей ловить?

– Поеду менял ловить.

– Где ты их поймаешь? – хмыкнула мать. – Они уже далеко, ищи ветра в поле.

– Возле автомата, – ответил отец и напористо заговорил в трубку: – Нин, мужика позови. А что, у тебя их несколько? Вот его и зови. Здорово, Микола. Бери ружье, поедем преступников ловить. Что значит опять? Премия надоела? То-то же. Через пять минут выходи на дорогу.

Положил трубку, встал с кресла.

– Ариведерчи, – в дверях оглянулся. – Писем не ждите, читайте в газете.

Ушел.

– Дай то Бог нашему теляти менял поймати, – перекрестилась мать.

Пашка радостно поедал горох. Я понял, что мы к автомату безнадежно опоздали.

Отец и Лобан проторчали в засаде, затаившись в предбаннике почты, всю ночь, бдительно следя за дверью правления. Когда первые лучи Солнца начали ласкать землю, отец не выдержал и ворвался в правление, чтобы забрать обворованный автомат. Автомата в правлении не было… Чертыхнувшись, отец пощупал пустой табурет – автомата не было. Он вышел на крыльцо.

– Лобан, иди сюда.

Зевающий Лобан выбрался из машины, которую успел подогнать из липовой аллеи, где она простояла всю ночь, и зашел в правление.

– Смотри, автомат видишь?

– Нет. А где он?

– Украли! – отец с досады пнул табурет, сломав его. – Из-под самого носа утащили, проклятые менялы!

Раздосадованный, вернулся домой, матерясь позавтракал и уехал на работу, где заперся в кабинете и лег спать на стульях. Мать ушла следом.

– Менялы уперли наш автомат, – испуганно шептал Пашка. – Вдруг они наркоманы и меня украдут?

Популярная страшилка матери, что Пашку украдут наркоманы, чтобы сделать из его мозга наркотики, пугала брата всю жизнь.

– Какие менялы? Ты чего? Сам ку-ку? Никаких менял нет.

– Ты думаешь?

– Что тут думать? Мы же сами автомат поставили. Ты забыл что ли?

– Ну… точно, сами! – брат хлопнул себя по лбу. – Но не мы же его украли. Кто тогда? Менялы?

– Не сходи с ума. Украсть автомат мог только Стасик.

– Точно! – Пашка схватил со стола нож. – Эта падла белобрысая!

Сын токаря Стасик был первостатейным ворюгой и даже наш отец ему в этом завидовал. Сам-то он Стасика давно превзошел, но народная молва гремела о Стасике, отцовские же деяния обычно были покрыты мраком безвестности.

– Нож положи, ты не Рябич людей пугать.

Ровесник Пашки Рябич часто пугал всех, что «зарежет». Либо сам, либо его отец, отсидевший три года за хулиганство буйный алкоголик.

– Я просто хотел его испугать, – смутился брат, положив нож обратно на стол.

– Ты что, хочешь чтобы нас в колонию отправили?

– Нет, – шарахнулся от меня Пашка, которого мать с детства пугала детдомом и колонией. – Не хочу.

– Тогда забудь о ножах.

– Но как мы заберем свои деньги?

– Пока не знаю, но что-нибудь придумаю.

– Ты уже автомат придумал, – сморщился Пашка, – все из-за твоих придумок, – опять завел он свою волынку.

– Помолчи, думать мешаешь.

Обиженный Пашка замолчал и начал корчить рожи. Пришлось закрыть глаза, чтобы не отвлекаться. Выловить Стасика было нелегко: после нашей ночной погони за ним[1] токаренок стал осторожный, будто пугливый суслик возле норы и выглядывал из своей заваленной наворованным хламом комнаты-норки только чтобы что-нибудь у кого-нибудь стянуть.

– Допустим, мы его поймаем.

– Раз уже пытались, – пробурчал Пашка.

– Не перебивай, думать мешаешь. Поймаем мы его, но деньги же он с собой не носит?

– Не носит. Он их прячет, чтобы не отняли.

– Логично. Значит, нужно как-то заставить его принести нам деньги.

– Сказать, что зарежем.

– Хоре, договорились же, что ножом пугать не будем.

– Зря. Самое надежное средство.

– Да помолчи ты минуту! – я от досады хлопнул кулаком по столу. И тут меня осенило. – Придумал! Носокапки!

– Где? – Пашка пригнулся и начал встревоженно вертеть головой.

– Что? – не понял я.

– Ну эти, сносотапки.

– Не сносотапки, а носокапки. Носокапки! Понял?

Для Пашки путать незнакомые слова вроде этимологии и энтомологии было нормальным делом, так что я не удивился.

– Нет… а что это?

– Ну… – я задумался, подбирая слова. – Мы закапаем ему в нос носокапки, и если он не принесет нам деньги, то помрет.

– Ух ты! – Пашка захлопал в ладоши от восторга. – А где мы их возьмем?

– Сделаем.

По правде сказать, идея носокапок пришла мне из залитой в ухо отца Гамлета белены из незадолго до этого прочитанного Шекспировского «Гамлета». Оставалось только ее слегка переиначить под наши условия и все, дело в шляпе! За основу носокапок была взята смесь камфары, которой мать умащивала вымя коров, и нашатырного спирта, где-то украденного отцом. Смесь залили в пузырек из-под какого-то ядохимиката, со зловещим черным черепом и перекрещенными костями на остатках этикетки. Пашка своим ровным почерком[2] написал на новой этикетке «Носокапки».

Три дня мы выслеживали белобрысого прохиндея. Наконец удача нам улыбнулась: мы поймали Стасика возле нового магазина. Пашка, прыгнув вперед как бешеный ягуар, сшиб тщедушного токаренка на землю.

– Отдай деньги!!! – брат тряс совершенно обалдевшего Стасика, как волк плюшевого зайца. – Отдай!!!

Голова белобрысого болталась, будто тряпка на сильном ветру.

– Потише, – я положил руку брату на плечо. – Оторвешь ему башку раньше времени.

– Оторву! Я его за наши деньги! Ух!!!

– Какие деньги? – хрипло пропищал Стасик. – Я у вас ничего не брал.

– Ах ты! – Пашка широко замахнулся правой рукой и ударил. Стасик отдернул голову и кулак брата воткнулся в землю. – Аййй! – взревел Пашка, тряся ушибленной рукой.

– Не брал я ваши деньги, – воспользовался паузой белобрысый. – Вообще к вашему двору месяц не подходил.

«Он же не знает», – дошло до меня, – «что автомат – наша затея».

– Ты автомат спер? – спросил я.

– Какой? – попытался придуриться Стас, но бегающие снулые глазки выдали его с потрохами.

– Который в правлении газировку продавал. Ну?

– Ну… ну взял… А что? На нем не написано, что он ваш… Я подумал, не надо никому, вот и поставили в конторе… Я и забрал… Думал…

– Хватит! – остановил я поток нелепых оправданий. – Где он сейчас?

– Дома у меня, – блеснул глазами Стасик.

– А деньги из него?

– Какие деньги? – снова начал придуриваться быстро наглеющий Стасик. – Не брал я никакие деньги. Только автомат. Думал, что он не нужен никому…

Пришлось присесть и встряхнуть наглюгу за шиворот.

– Деньги из автомата где?

– Ну…

– Не нукай! – я встряхнул его еще разок. Так сильно, что у токаренка клацнули зубы. – Не запряг! Деньги где?

– Я отдам, – изобретательный воровской мозг уже видел путь к спасению. – Схожу домой и принесу. Вы тут будете?

– Мы с тобой пойдем, – набычился Пашка.

– Нельзя, – Стас с трудом спрятал ехидную улыбочку, – Ирка и Ленка дома.

Ирка и Ленка были старшими сестрами Стасика. Ленка на два года младше меня, а Ирка – на три. В любом случае, они бы рассказали родителям о нашем приходе, а от тех могло дойти до нашей матери. Лишние вопросы от матери нам были не к чему.

– Мы тебя возле двора подождем, – решил я.

– Пошлите, чего ждем? – нетерпеливо спросил Стасик и попытался встать с земли.

– Погодь, – я достал из висящей на плече полотняной сумки пузырек и отдал Пашке. Сам присел, крепко удерживая пленника. – Мы тебе, чтобы ты нас не обманул, носокапки зальем.

– Вот тебе! – Пашка покрутил перед глазами жертвы пузырек, особенно стараясь показать череп и кости.

– Если через двадцать минут не залить противоядие, то все, – объяснил я, – кранты, надуешь лапы.

– Вы чего?! – ошалел Стасик. – Совсем тронулись?! Я же помру! – заорал он.

Пришлось зажать ему рот ладонью.

– Помрешь, если попытаешься обмануть. Да не ори ты, падла! Паш, заливай!

Пашка, щедро разливая по лицу Стасика смесь, умудрился попасть извивающемуся как угорь воренку в ноздри.

– Давай в ухо еще, – тяжело дыша, предложил брат. – Для надежности.

– Хватит, – я отпустил токаренка и встал. – Все, время пошло.

– Фашисты проклятые! – Стасик вскочил и, размазывая по лицу липкую вонючую смесь, кинулся в сторону своего дома.

Мы, отдышавшись, пошли следом. Пока дошли до двора токаря, Стасик уже ждал, нетерпеливо приплясывая рядом с нашим автоматом.

– Капайте мне в нос, уроды! Я умру сейчас!

– Деньги все? – спросил Пашка.

– Не знаю! Я его не открывал! Капайте уже!

Я осмотрел автомат. С виду вроде целый.

– Хорошо, – я достал резиновую спринцовку с дистиллированной водой, применявшейся для приготовления электролита в аккумуляторы, и начал промывать Стасику нос. – На будущее знай, что если с нами свяжешься, то…

– То мы ночью залезем к вам, – кровожадно вклинился Пашка, – и нальем тебе носокапок в ухо! Подохнешь!

– Хватит! Я больше не буду с вами связываться.

– Все, противоядие действует, – я спрятал спринцовку обратно в сумку. – Но помни…

Мы поволокли автомат к лесопосадке, а Стасик остался, бессильно грозя нам вслед кулаком и шепча проклятия. Во вскрытом автомате мы нашли тринадцать рублей и пятнадцать копеек… Отец еще неделю ночами метался по деревне в надежде поймать мифических менял. А всполошившаяся этим, по своей сути невинным, событием деревня стала ждать войны и люди скупили в магазине всю соль и спички.

[1] См. рассказ «Видики»

[2] См. рассказ «История О»

Сапоги мертвеца

– Владик, ты что, завшиветь хочешь? – спросила мать. – Сходи, почисти навоз.

– А какая связь? – Пашка вытащил свой верный ежедневник и помусолил карандаш.

– А связи никакой, – развела руками мать, – просто навоз надо чистить кому-то. Иди и чисти, – пнула меня ногой. – Язвенник проклятый!

– У Влада язва? – оживился Пашка.

– Пока нет, но со временем…

– Доброе утро, горбатый герой, – отец с песней вошел в прихожую, – здравствуй, горбатый герой. Возвращение дяди Васи, – он растопырил руки, как горилла.

– Сыскался! – мать всплеснула руками. – Явилось горе наше, не запылилось!

– Хорошо живем, – отец уселся на табурет, – борщ есть и котлеты на второе.

– Вить, ты чего? – мать с подозрением принюхалась.

– Раньше сапоги с мертвых снимали, – разглагольствуя, отец достал из сумки сапоги и водрузил их на стол.

– Это как? – Пашка был от рождения любопытен.

– А вот так: шлепнули тебя, – отец сложил два пальца и ткнул ими в лоб Пашке, – и все, сапоги твои забрали.

– У меня нет сапог.

– Может поэтому, – посмотрел на нас задумчиво, – вы пока и живы, что у вас сапог нет. У немцев сапоги были удобные: кожа, широкие и с подковками – чечетку танцевать можно, а тут – какие пришлись. Но ничего, если начистить как зеркало, то можно будет выходить в люди, как Максим Горький.

– Бери сапоги батины и иди чисти хлев, – прервала демагогию мать.

– Это большая честь, – важно заявил Пашка.

– А ты, – мать ловко отвесила Пашке оплеуху, – иди за ним и записывай. Будешь как фронтовой корреспондент. Хроника пикирующего бомбардировщика, все дела. А ты, Витя, про сапоги мне расскажешь…

– А сапоги? – спросил я.

– Сапожник завсегда без сапог, а директору без сапог нельзя, – отец подтянул сапоги к себе. – Горбатые не терпят суеты.

– Иди без сапог, – мать дернула меня за плечо, – трудности закаляют характер.

– Пап, а ты у кого их спер? – спросил Пашка.

– Почему сразу спер? Мог же и купить…

– За какие шиши ты их купил? – подозрительно прищурилась мать.

– Ну, не купил… Все равно…

– Откуда сапоги, Вить? Ты не юли, скажи нам.

– В общем, заезжал я к Нинке. Смотрю, в коридоре сапоги стоят. Ну я их и того.

– Ворюга ты, Витя!

– Не своруешь, где возьмешь? – отец пожал широкими плечами.

– Нинка твоя клуша еще та, сидит в своей общажной пердильне безвылазно, но может же и догадаться, что ты сапоги увел.

Старшая сестра отца тетя Нина Свечкина с дочкой Лариской жили в Клиновске, в общежитии карандашной фабрики, с общей чадной кухней, где было не пройти от изрезанных столов и колченогих стульев, и одним туалетом и умывальником на весь этаж. У них было две с половиной комнаты. То есть их комната и комната покойного мужа – Васи, с которым тетя Нина разошлась незадолго до его смерти. Комнаты были расположены напротив друг друга, в конце коридора, поэтому они выгородили пространство между комнат и поставили дверь. Там стол обеденный и холодильник, типа импровизированной столовой. Почему-то это помещение они называли куркурятником. А перед этой дверью, с внешней стороны коридора, стоял большой и тяжелый деревянный ящик с двумя навесными замками для хранения картошки.

– Не догадается она, – без особой уверенности ответил отец. – Вот про сковородку может и дотумкать…

– Какую еще сковородку? – испуганно спросила мать.

– На кухне чья-то сковородка стояла… – отец вытащил из сумки сковороду и поставил на стол, – почти новая. Не пропадать же добру?

– Ты совсем тронулся?! Хватаешь, как сорока, все, что плохо лежит!

– А что они? Трудовому человеку! Борща! Нет, не допустим! – он грохнул кулаком по столу.

– Опять нажрался, – понимающе вздохнула мать.

– Почему сразу нажрался? Пива выпил с Филипповичем в буфете заводском.

– Пива? Там пивом не пахнет!

– Директор работает не только головой, но и печенью! Пиво без водки – деньги на ветер. Имею право! Я секретный космонавт! А они? Борща! Я не позволю! Ах, самарский макарон, виноватая я, виноватая я, ну а Мюллер – свинья, – запел отец.

– Вить, у тебя белочка! Какой ты космонавт?!

– Секретный! Мне может даже орден дадут!

– Секретный орден? – уточнил Пашка.

– Нет, орден не секретный, – мечтательно сказал отец, – перед всем Политбюро вручат.

– В дурке тебя вместе с Наполеоном положат. Галстук надел! Еще бы очки нацепил, падла!

В дверь деликатно постучали. Она приоткрылась, в прихожую заглянул наш сосед Колька Лобан, бывший тогда у отца шофером.

– Здравствуйте, Егоровна. Здравствуйте, хлопцы. Владимирыч, куда крышку девать?

– Какую еще крышку? – тихо спросила мать.

– Это… – потупился Лобан, – самое… того… этого… От гроба.

– Ка-ка-ка-ко-го г-г-г-роба? – начала заикаться мать.

– Ну, – Лобан смущенно мял кепку, – Владимирыч…

– Витя, – громко прошептала мать, – ты с покойника сапоги снял?

– Почему сразу снял? – отец обиженно отвернулся к окну. – Почему сразу с покойника?

– Так что с крышкой делать? – напомнил о себе сосед.

– Поставь на веранде, – решился отец.

– Не вздумай! – взревела мать. – Горбатые угодники!!! Совсем с ума посходили, падлы купоросные!!! Вить, у меня уже с вами обморочное состояние!

– А у меня прединфарктное! – парировал отец.

– А я что? – Колька втянул голову в плечи. – Владимирыч сказал.

– Своей головы у тебя нет? Если Владимирыч скажет с крыши прыгать, будешь прыгать?

– Ну, он же директор, надо прыгать.

– Я власть! – отец потряс кулаком. – Все прыгнете! Я им не позволю! Гробы, понимаешь, эти ставить! Вот! – показал в потолок дулю.

– Витя, ты меня саму скоро в гроб загонишь. Зачем тебе крышка?

– Младшой в ней будет спать, – подумав, объяснил отец. – Не так холодно, как на полу.

– Придурок ты, Витя! Дундук!

– Так я пойду? – напомнил о себе Лобан.

– Иди, Коля, и хорошо подумай над своим поведением, – мать чопорно поджала губы.

– А я что? – сосед попятился. – Владимирыч сказал, а я…

– Коля, уйди с глаз моих долой! Витя, а ты не думай, что легко отделаешься!

– Сама же говоришь, что если ниточку вокруг пальца можно обернуть, то ее выбрасывать нельзя.

– Так-то ниточка, а тут натуральный гроб.

– А степная трава пахнет порохом, – заголосил отец и, прихватив сапоги, ушел в спальню.

– А батю скоро в дурку заберут? – спросил Пашка.

– Вас всех троих туда заберут, у вас тоже с мозгами того, – мать покрутила пальцем у виска. – Вы тут все с приветом.

– А там хорошо кормят?

– Я откуда знаю? Что ты лезешь со своими дурацкими вопросами? Спроси у своего приятеля Моргуненка, у него папаша там лечится. Идите, крышку спрячьте, чтобы она глаза нормальным людям не мозолила.

– Куда? – спросил я.

– Куда угодно, лишь бы я об нее не спотыкалась.

Мы отнесли крышку на погреб и спрятали в зарослях малины.

– Один удар по голове, – вспомнил Пашка фразу отца и стукнул меня по голове, – второй по крышке гроба! – пнул крышку и дико захохотал.

– Потише ты, вся деревня слышит.

– Думаешь, в ней удобно спать?

– Не знаю, там же доски, – я пощупал крышку, – жестко.

– А если постелить тряпку?

– Правда хочешь в гробу спать?

– А что? Буду как Ленин.

– Попробуй.

Мы взяли украденную простыню, постелили под нее сена и Пашка, закрыв глаза, улегся в крышку, сложив на животе руки.

– Ну как я?

– Ну…

– А что это вы тут делаете? – из сада выбрался лучший Пашкин друг Шурик Моргуненок.

– Вот… – ответил я.

– Пашка помер? – Шурик схватился за висевшую на рубашке октябрятскую звездочку и попятился.

– Ну…

– Помер!!! – Шурик кинулся бежать.

– Хорошо пошутили, – брат открыл глаза. – Бате понравится.

– Наверно. А вот мамке нет.

Бегущий домой Моргуненок встретил жену Лобана – Нинку.

– Тетя Нина, Пашка Костромин помер!

– Давно пора, – пробурчала соседка. – От костромят одни беспокойства и шум. Когда, гоаворишь, похороны?

– Не знаю.

– Ладно, беги, порадуй мамку.

Лобаниха еще с Пеклихлебов была дружна с тетей Ниной Свечкиной. Она кинулась в дом, заказала межгород и скорбным голосом сообщила о смерти племянника. Свечкина позвонила нам. Мать взяла трубку.

– Слушаю, – она всегда относилась к телефону настороженно.

– Ой, Валь, это ты?

– Да, я, Нин. Что ты хотела? – подозревая, что звонок вызван отцовской кражей, осторожно спросила мать.

– Ой, какое горе, горе какое!!! Как же вы там?

– Нормально… А что стряслось?

– Горе какое, какое горе! Еще мамка не знает.

– Вот же клуша, – в сторону сказала мать, а в трубку спросила:

– Что случилось-то?

– Павлик-то, Павлуша наш! Кровиночка! Ой, Господи, что делать то?

– А что делать?

– Хоронить, Валь, хоронить. Что тут теперь сделаешь?

– От кого хоронить? Зачем?

– В землю, Валь, ой, не могу! – Свечкина зарыдала в голос, работая на публику – стоящих в коридоре общежития соседей.

– Нин, у вас в роду все психические? – строго спросила мать.

– Валь, я тебя понимаю, у тебя шок. Я не обижаюсь, поверь. Так когда похороны?

– Чьи?

– Пашкины.

– Нин, как проспишься, так и звони! – мать грохнула трубкой об аппарат. – Больная! Вся в брата!

Телефон снова затрезвонил. Мать осторожно подняла трубку.

– Слушаю.

– Тять Валь, это я, Лариска. Теть Валь, я вам сочувствую.

– Ларис, себе посочувствуй – тебе лечиться надо, вместе с твоей мамашей.

В трубке пошептались.

– Теть Валь, мы понимаем, вы сейчас не соображаете ничего.

– Ларис, что тебе надо?

– Когда похороны?

Мать закатила глаза и устало вздохнула.

– Чьи?

– Пашкины.

– Это Витька такую дичь сочинил?

– Нет, у нас его давно не было. Это Лобаниха позвонила и сказала.

– Нинка кошкодавница еще та, нашли, кому верить. Жив Пашка, что б ему пусто было! Жрет, как пылесос.

– Да?.. – в трубке снова озадаченно зашептались. – А его можно услышать?

– Носится где-то, паразит припадочный. Где я его ловить буду?

Трубка зашепталась.

– А вы не могли бы позвонить, когда он придет?

– Нет, не могу! – отрезала бережливая мать. – У нас денег нет, межгород из-за всякой ерунды заказывать. Скажи спасибо дяде Вите, он все спускает на учебу. У вас все?

– Ну…

– У вас что нового? – внезапно вспомнила она о хороших манерах.

– А у нас-то, у нас! Вы не поверите! К мамке мастер пришел с фабрики, а у него сапоги сперли!

– Какой ужас.

– И не говорите! А еще соседа хоронили, а кто-то крышку с гроба упер.

– Это как?

– Она в коридоре стояла, в комнате места не было.

– У вас там сплошь сумасшедшие какие-то, – мать покосилась в сторону спальни. – А вы еще всяких дур вроде Лобанихи слушаете.

– Пашка точно живой? – трубку взяла тетя Нина.

– Живой, Нин, не дождетесь. – Раздался звонок от калитки. – Ладно, мне пора, кого-то черти принесли.

Мать вышла из дома, прохрустела шлаком по дорожке, отперла калитку. За ней стояли Лобаниха и Моргуниха в черных платках.

– Ой, Валь! – Лобаниха кинулась опешившей матери на шею и начала рыдать, пропитывая слезами блузку. – Что делать?

– Держись, Егоровна, – вставила Моргуниха, – надо крепиться.

– Эпидемия просто, – задумчиво сказала мать.

– Это заразно? – соседка отпрянула.

– Судя по всему – да. Медицине подобные случаи известны.

– Ой, что делается, – плакальщицы попятились.

– Нин, а с чего ты взяла, что Павел умер?

– Ну так как же? – Лобаниха посмотрела на Моргуниху. – Саша же сказал, он сам видел.

– Саша скоро к своему папе отправится, в соседнюю палату, – отрезала мать. – Павел здоров и прошу прекратить слухи распространять. А иначе… – сделала значительное лицо и показала пальцем в небо, – Виктор Владимирович сообщит куда следует.

– Всем хоботы посверну! – отец услышал сквозь отрытое окно непонятный разговор и на всякий случай напомнил о себе. – Возвращение коленвала!

– Мы пойдем? – испуганно спросила Лобаниха.

– Идите и подумайте над своим поведением, – мать чопорно поджала губы и захлопнула калитку.

Горбатого могила исправит

– Нам нужен горбатый, – Пашка вылез из крышки гроба.

– Зачем?

– Мамка же говорит, что горбатого только могила исправит. Так?

– Ну.

– А если просто в гробу полежать? Поможет?

– Я откуда знаю? – я пожал плечами. – И это не целый гроб, а только крышка.

– Все равно, надо проверить.

Я задумался. Горбатых в деревне не было, но любопытство уже засунуло когти в мой мозг.

– А если не горбатого?

– А кого?

– Заику можно.

– Кто у нас заика?

– Не знаю.

Мы молча смотрели друг на друга.

– А если дурачка?

– Это тебя что ли? – я рассмеялся.

– Красотьевича можно.

Красотьевич был погорельцем и жил вместе со свиньей Муськой в самодельной хижине на «старой» деревне.

– Красотьевич просто погорелец, а так не дурак.

– Точно?

– Точно. Он когда сторожем на ферме работал, то теленка украл. А когда ток сторожил, то зерно продавал.

– Не дурак, – согласно кивнул Пашка. – А если Васю Пепу?

Пепа был старше меня, ростом повыше, но по уму отставал даже от Пашки и его друзей. Единственной отрадой в его жизни были птичьи яйца. Он не мог пройти мимо гнезда. Ловко как обезьяна залезал на любое дерево и прямо там выпивал яйцо, посыпая солью и заедая черствым хлебом. Уж сколько его гоняли мужики, а все равно. Выйдет, оглянется, что нет никого и юрк на дерево! Только пустая скорлупа вниз сыпется.

– Идея, – я задумчиво потрепал брата по волосам, – но как его заманить?

– Яиц пообещаем.

– Где мы яйца возьмем?

– В ящике.

Мать собирала яйца в посылочные ящики под креслом в прихожей, чтобы потом подложить под квакух-наседок.

– Егоровна нас удавит.

– Это да.

– Сигарет можно предложить, – осенило меня. – Вася курит, а ему бабка денег на сигареты не дает.

– Сигареты где возьмем?

– Пока батя пьяный, можно стянуть.

– Побьет, если поймает.

– Риска меньше, чем если Егоровна с яйцами поймает.

– Так оно да.

Мы крадучись вошли в дом. На кухне громко хохотала мать.

– Свихнулась? – Пашка покрутил пальцем у виска. – Ку-ку?

– Мало ли, – прошептал я, – может прикидывается.

Стали красться к спальне.

– Вы чего? – раздался за спиной голос матери. – Украсть что-то задумали, падлы купоросные?

– Да мы, – пропищал Пашка, – того.

– Чего?

– В комнату к себе шли, – обернулся я.

– Правда? – стоящая в дверях кухни мать подозрительно прищурилась. – Вроде как в зал шли?

– Нет, к себе.

– А чего к себе? Свиньям сварили, коров встретили?

– Мы это, – лихорадочно придумывал я, – хотели книгу взять.

– Какую? – подозрительности матери позавидовал бы иной штурмбанфюрер СС.

– Эту… – я задумался. Ошибка могла дорого стоить, – «Записки натуралиста».

– Зачем?

– Ну, это…

– Птицы, – сказал Пашка.

– Что птицы?

– Как их варить, – Пашка снял кепку и вытер вспотевший лоб.

– У вас есть птицы? – не поняла мать.

– Вдруг поймаем, – брат широко улыбнулся, – и чтобы тебе правильно приготовить, – преданно уставился на мать.

Она задумалась, глядя на нас и поигрывая в руках привезенной отцом сковородкой.

– Мы пойдем? – осторожно спросил я.

– Куда?

– Корову же встретить надо.

– Идите… дети, – опустила сковороду. – А вы знаете, Свечкины думают, что Пашка помер…

– Все там будем, – я развел руками.

– Дуры, ха-ха-ха, – откинув сковородку, засмеялась мать. – Думали, приедут на похороны с пустыми руками – погулять на дармовщинку.

– Клуши, – согласился Пашка.

– Ты молод еще, – одернула мать, – родную тетку клушей называть. Идите, куда шли.

Мы прошли в свою комнату, мать ушла хохотать на кухню.

– Как мы сигареты сопрем? – прошептал Пашка.

– Сейчас, – я выглянул в прихожую. Матери не было видно. – Я в спальню.

Проскользнул в зал, оттуда в спальню. Отец величаво развалился на кровати, положив на груди партбилет. Я осторожно ощупал боковой карман пиджака, вытащил сигареты.

– Кто здесь? – вскинулся отец.

– Я это, Влад. Мамка просила спросить – суп греть?

– Скажи, он мне в тюрьме надоел, – повернулся на бок и захрапел.

Я поспешно выскочил из спальни.

– Что ты там делал? – в зале стояла мать.

– Батя звал.

– Почему я не слышала?

– Не знаю, – я пожал плечами.

– Что ему надо, паразиту?

– Сказал, суп в тюрьме надоел.

– Белочка у падлы, – задумчиво сказала мать, – бредит среди бела дня.

– Уже вечер, – выглянул из двери Пашка.

– Больно умный? – развернувшись, мать ловко пнула его в живот. – Покалечу, купоросник! Коклюш на твою голову и сухотка в придачу! Так что батя сказал? – пристально смотрела на меня.

– Что суп в тюрьме надоел, – я боязливо попятился.

– Зажрался, урод. Давно капустного супа с лындиками не ел. Ладно.

– Плащ пропал, – заблажил из спальни отец.

– Вить, какой еще плащ?

– Как какой? Синий, габардиновый.

– Окстись, Господь с тобой! У тебя сроду такого плаща никогда не было.

– Как не было?

– Так и не было.

– Так он мне приснился?

– Да.

– Тогда ладно.

– Ты, Витя, дегенерат натуральный. Спи, ирод. Ты куда шел? – смотрела на меня.

– Свиньям варить.

– Еще не сварили? – нахмурилась.

– Варим.

– Иди, нечего тут подслушивать.

Я выскочил из ловушки зала, подхватив согнувшегося в прихожей брата. Вышли на улицу, сели у костра варить свиньям.

– Взял?

– Угу, – я украдкой показал вытащенные сигареты, – хорошо, что успел за пазуху их засунуть, а то бы попался.

– Батя не хватится?

– Он пьяный, ничего не будет помнить.

– А Пепе хватит?

– Должно хватить, тут почти полная пачка.

Между тем, в куркурятнике шло совещание.

– Валька что-то крутит, – уверенно заявила старшая Свечкина, – она хитрая, синтепонщица еще та.

– Она может, – Лариске не раз перепадало от нашей матери. – Что будем делать?

– Звякну-ка я еще разок Лакизе (девичья фамилия Лобанихи), – тетя Нина пошла к телефону и заказала межгород. – Нин, это опять я. Что там у вас творится? Я Вальке позвонила, она говорит, все нормально.

– Сходили мы с Танькой Моргунихой к Егоровне. Ты не поверишь, она пьяная валяется, еле встала.

– Как пьяная? – оторопела Свечкина. – А Витька где?

– Владимировича нет, – на ходу сочиняла Лобаниха, – а у Егоровны весь дом голый, ни матрасика, ни простынки.

– А Пашка?

– Пашка умер, а хоронить не хотят, – очень натурально всхлипнула соседка. – Ты же знаешь, Егоровна жадная.

– Это да.

– Я понимаю, он шкода был, всех допек, но нельзя же так? Не по божески, не хоронить-то. Да?

– Жди, мы завтра приедем и разберемся.

Васю мы встретили, когда шли встречать скот.

– Вась, ты сигарет хочешь? – спросил я.

– А есть? – Пепа привычно поддернул черные сатиновые трусы длиной до колена. – Давай.

– Есть, но тут такое дело…

– Какое?

– Мы опыт решили провести.

– Какой?

– Такой! – вступил Пашка. – Научный!

– Фига, – Пепа уважительно посмотрел на нас, – опыт! А я что? Я неграмотный.

– Надо будет в одном месте полежать, – уклончиво сказал Пашка. – Согласен?

– Полежать, да? – Пепа поочередно смотрел на нас.

– Угу, – кивнул я.

– В одном месте?

– Угу.

– За сигареты?

– Ну.

– Бить не будут? – Вася прищурился.

– Нет, – твердо сказал Пашка.

– За что тебя бить? – успокоил я. – Ты же ничего делать не будешь, просто лежать.

– А лежачего не бьют, – покивал Пепа.

– Ну, полежишь недолго и все.

– Недолго? – Вася не мог понять, в чем подвох.

– Совсем чуть-чуть.

– Ладно, куда приходить и когда?

Я посмотрел на Пашку.

– Давай завтра утром к нашему погребу, – решил брат. – Только чтобы родители не видели.

– Само собой, будь спок, – Пепа с достоинством нахлобучил картуз поглубже и пошел по своим делам.

Возле бревен, где ждали скот, встретили Шурика.

– Ты живой? – удивился он и, сорвав свой знаменитый кепарик, шлепнул его об асфальт.

– Живой, только кашляю, – закивал Пашка.

– А я думал…

– Не ори, – брат прервал друга, – дело есть.

В саду была недокопанная нами землянка с подземным аппендиксом метра два. Когда в ней едва не засыпало Пончика, мы копать ее бросили, но теперь было решено подготовить из нее «лечебную могилу» для Пепы.

Назавтра была суббота. Отец достал сапоги из-под подушки и встряхнул, проверяя, нет ли чего внутри.

– А чего ты их трясешь? – спросил Пашка.

– Проверяю, не нагадил ли кто.

– А кто в них может под подушкой нагадить?

– Мало ли… – загадочно посмотрел на нас папаша, – пигмеи всякие. Медицине подобные случаи известны.

– Вить, не глуми детям голову.

– Я их тут учу, как Костромило Мудрый.

– Форменный дегенерат, – мать плюнула на пол и ушла жарить на новой сковородке блины.

Пашка украдкой выскользнул из дома.

Раздался звонок в калитку.

– СтаршОй, сходи, посмотри, кого нам гидра контрреволюции принесла с утра пораньше.

– Думаешь, это гидра?

– Конечно, трудовой народ седьмой сон видит после трудовой рабочей недели, шляются только контры и гидры.

Я вышел, открыл калитку. За забором ждала целая делегация: обе Свечкины (старшая и младшая), бабушка Дуня (мать отца), Лобаниха, Лобан и лобанята (Вовка и Верка).

– Веди, – строго сказала мне бабушка.

– Коль, мы тут подождем, – Лобаниха придержала Лобана за рукав, не рискуя попасть нашей матери под горячую руку, когда та узнает про вчерашние выдумки.

– Витя, за сковородой идут! – увидев из кухонного окна делегацию, мать заметалась, как испуганный заяц-русак, не зная, куда деть горячую сковородку.

– Кто идет? – отец вышел, красуясь в сапогах.

– Бабка Дуня со Свечкиными приехали!

– Твою мать! Как же узнали? – он упал на табурет, срывая сапоги. – Теперь может произойти катастрофа или катаклизм! Ты чего носишься, как голый в бане?

– Сковородку куда прятать?

– Кинь в кладовку на полку.

– Не загорится?

– Нет! – швырнул сапоги под кресло.

Мать выскочила на веранду и швырнула сковородку в чулан. На веранду вошли гости.

– Здравствуйте, Евдокия Никифоровна, – залебезила мать, – здравствуй, Нина, Лариса, здравствуй. Не ждали вас.

– Оно и видно, что не ждали, – сурово ответила бабушка. – Витька где?

– Завтракает.

– А Пашка?

– Влад, где Пашка? – мать уставилась на меня.

– Ну…это… был тут…

– Не мямли! Где брат?

– В саду, вроде.

– Позови!

– Валь, не надо, – остановила бабушка, – мы сами сходим и посмотрим.

– Сами, сами, – закивали Свечкины.

– Идите, – чувствовалось, что мать с трудом сдерживается, чтобы не добавить «падлы». – Влад, проводи дорогих гостий.

Я нехотя вышел с веранды и повел их в сад.

– Паш, – позвал, надеясь предупредить брата, – тут к тебе…

Рука тети Нины зажала мне рот.

– Тихо, – по-змеиному прошептала тетка.

Пролезли сквозь жерди изгороди, обошли заросли малины.

– Вон, – указала Лариска на Пашку, Шурика и двух юных шалопаев: Башкиренка и Рябича, сгрудившихся вокруг ямы. Рядом были воткнуты две лопаты.

– Живой? – громко спросила тетя Нина, подойдя к компании.

– Кто? – Пашка, вздрогнув, обернулся, глаза его заметались за толстыми стеклами очков.

– Ты.

– Ну… – брат старался стать так, чтобы скрыть яму, но не получалось.

– А что это вы тут делаете? – Лариска всегда отличалась ехидством.

– Мы… – Моргуненок беспомощно оглянулся на приятелей, – червей копаем…

Все взгляды скрестились на яме.

– В такой яме? – не поверила сестра.

– Выпустите меня! – глухо донеслось из-под земли. – Хватит!

– Что это? – тетя Нина перекрестилась.

– Это?.. – Пашка оглянулся на яму. – Это на дороге кричат.

– Хватит! – снова донесся голос, и комья свежей земли в яме зашевелились.

– Свят, свят, свят! – тетка, крестясь, попятилась.

Лариска хлопнулась в обморок. Бабушка сжала губы и шагнула к яме. Приятели, переглянувшись, ринулись наутек, бросив Пашку. Пашка попятился и упал в яму, вызвав сдавленные ругательства придавленного Пепы. Падение обрушило на Васю еще один пласт земли. Я кинулся вытаскивать брата:

– Руку давай! – выволок его из ямы. – Вася там?

– Он, мы его слегка землей забросали.

– Вась, ты живой там? – я повысил голос.

– Выпустите меня! Мне не надо сигарет!

– Какие еще сигареты? – тетя Нина перестала креститься и цепко ухватила меня за шиворот.

Пашка, словно вспугнутая в овсах куропатка, кинулся бежать в сторону карьера.

– Не знаю, я откуда знаю?

– Вы чего орете? – незаметно возникла мать.

– Васю Пепу землей засыпало, – мрачно объяснил я.

– Как он туда попал? – изумилась мать.

– Ну… – попытался незаметно вырваться, но Свечкина, бывшая трактористка, держала крепко.

– Они еще и курят, – с готовностью заложила тетя.

– Курят?! – увесистый кулак матери врезался мне в левый глаз, выбив из него искры и слезы.

Я повис на руке тети.

– Падлы! – сапог матери прилетел в живот. Я согнулся. – Курят они! Ты подумай!

– Бестолочь! – тетка отвесила мне тяжелую оплеуху. – Родителей позоришь!

– Нин, дай я его разорву!!! – мать вцепилась в мою рубаху.

Старая отцовская рубашка не выдержала двойного напора и лопнула. Я рванулся из лоскутов и кинулся бежать за братом. Мать схватила лопату. Разбрасывая землю, в яме поднялся грязный как черт Вася Пепа.

– Падла! – прокричала мать, переломав об его голову черенок лопаты.

Дома мы не ночевали два дня, пока гнев матери не утих. Хорошо, что в грязи гости не увидели крышки гроба, иначе бы нас точно похоронили.

Яблочная лихорадка

– Страна живет в эпоху великих перемен, – самозабвенно токовал папаша, успевший в субботнее утро разбавить молдавский коньяк чаем, – хозрасчет, перестройка, гласность. Вам понятно? – посмотрел на нас.

– Угу, – отозвался я.

Пашка зевнул.

– МладшОй, тебе не интересно?

– Почему не интересно? – испугался Пашка. – Очень интересно! Очень! – выхватил ежедневник за 1986 год и приготовил карандаш.

– Почему ты тогда зеваешь?

– Спать хочу.

– А ночью чем занимался?

– Заборы воровали.

– И как улов?

– Четыре пролета унесли, – доложил я.

– Молодцы, все в меня. Так вот, продолжим. Гласность, ускорение, хозрасчет. Хозрасчет, это когда деньги сами зарабатывают. Записал?

– Нет еще, – пропыхтел брат.

– Ты поторопись, умные мысли ждать не станут. Ты это, того, поспешай. Потом издашь мои речи, – папаша приосанился, как породистый голубь перед голубкой с сельской помойки, – денежку заработаешь. Так говорил Костромин, – показал рукой, будто вынимает слова из воздуха. – Золотое тиснение, кожа, обрез…

– Вить, у тебя язык без костей, – ехидно сказала из кухни мать. – Если б хоть часть твоих высказываний сбывалась, ты бы давно уже был министром.

– Дай срок – стану министром, – задорно подмигнул нам.

– Ты же брешешь как сивый мерин, какой из тебя министр?

– Я может это, – он покрутил пальцем, – даже выше стану. Членом Политбюро стану! – хлопнул по столу ладонью.

– Трепло.

– Сама ты трепло! – обидевшись, вскочил, схватил с лосиных рогов любимую коричневую шляпу. – Я на работу! – хлопнул дверью.

Мы с Пашкой вышли следом.

– Нам бы тоже хорошо какой-нибудь, – брат заглянул в книжку, – хузочет провести.

– Зачем?

– Денег заработаем, – мечтательно вздохнул Пашка.

– Ты уже хотел простыни продавать и что?..

– То простыни, а то хузочет. Понимать надо, – совсем по-отцовски принял важную позу, – текущий момент.

– Ты тоже трепло, вроде бати.

– Сам ты трепло! Вот ты ничего придумать не можешь, а я могу!

– Могу я придумать, – без особой уверенности возразил я.

– Не можешь!

– Мы с Пончиком почки продавали.

– Это давно было. Ты что-нибудь новое придумай.

Я молчал.

– Не можешь, не можешь!!! – брат, размахивая руками, начал скакать по двору, распугивая разомлевших от жары кур. – Не можешь, не можешь!!!

Петух Петроний, посмотрев, начал прыгать рядом, так же вскидывая крылья. Безымянный белый петух, вздохнув, нехотя присоединился к пляскам. Индюки, выстроились в ряд вдоль забора и осуждающе кричали, возмущенные падением нравов. На шум выглянула мать.

– Павел! – рявкнула она. – Хватит пыль гонять!

Петухи сделали вид, будто их тут не было, и прыснули в стороны, Пашка замер посреди прыжка, индюки смущенно замолкли и степенно отошли.

– Не следишь за братом, – укорила меня мать, – совсем не следишь.

– Я слежу.

– Чего он тогда скачет, как козел?

– Не знаю, – я пожал плечами.

– Павел, ты чего зикаешь, как козлина?

– Я это… – глаза заметались за стеклами очков, – для здоровья.

– Для здоровья надо яблоки есть, а вы не едите, – осуждающе покачала головой. – Все нам с батькой приходится да коровам есть, а вам в нос не влипают.

– Я уже не могу их есть, – мрачно сказал я.

Яблоки уже не лезли в рот, от них надувался и бурчал живот, но экономная мать, волнуясь, что столько яблок пропадает, заставляла есть их едва ли не силой.

– Надо, Федя, надо. Ты думаешь, партизаны – подпольщики хотели есть хлеб из мякины? Ты думаешь, бабушка ваша, покойница, хотела лебеду есть? А ведь ела! Еще и нас кормила, земля ей пухом! И вы будете жрать, иначе удавлю, дармоеды! – потрясла кулаком перед моим носом.

– Будем, – понурился я, – куда мы денемся?

– Он еще пререкается! – не глядя, нащупала на полочке для обуви старый ботинок и швырнула в меня.

Я был научен горьким опытом – ловко увернулся и проскочил в калитку – под защиту забора. И не зря. Второй ботинок заставил забор вздрогнуть.

– Только попробуй яблоки не поесть! – прокричала мать. – И ботинки на место положи, – скрылась в доме.

– А по мне не кинулась, – дурашливо высунул язык Пашка.

– Невелика заслуга. Хорош кривляться, слушай, что я придумал.

– Что? – брат подбежал. – Деньги будут?

– Не знаю насчет денег, но что яблок придется есть меньше – это я тебе гарантирую.

– Яблоки не надо есть? – заинтересовался Пашка. – Как? – выхватил свой ежедневник, готовясь записывать.

– Слушай, – я вкратце пересказал рассказ Джека Лондона с «яичной аферой».

– А мы тут при чем? У нас же яиц нет?..

– У нас есть яблоки, а сделаем мы вот что: ты расскажешь своим друзьям – шалопаям…

– Кому? – перебил Пашка.

– Шурику, Рябичу и Башкиренку, что кто-то покупает яблоки.

– Дорого?

– Само собой. Вот ты им расскажешь, что кто-то дорого покупает яблоки и они начнут искать яблоки на продажу. А мы будем продавать им яблоки дешево.

– Ты что, дурак? – Пашка покрутил пальцем у виска. – Зачем нам продавать им дешево, если мы можем продать дорого?

– Затем, – терпеливо начал я, – что никто их не покупает, а мы продадим.

– А если мне не поверят?

– Скажешь, что видел объявление.

– Где?

– На заготконторе, – на ходу придумывал я.

– Там есть объявление?

– Будет! – план обретал все более четкие очертания. – Объявление я беру на себя. Только ты не в лоб говори, а деликатно, вроде как невзначай. Понял?

– Деликатесно, невзрачай, – послушно прочитал Пашка. – Так?

– Так, – вздохнул я, – примерно так.

Мы разошлись. Пашка отправился на поиски приятелей, а я устремил кормящие ноги в правление. Отец мирно сидел в кабинете, закинув ноги на стол и полулежа в кресле и был занят важным делом: плевал из трубочки жеванной бумагой по мухам, лениво ползающим по потолку.

– Почему без стука? – вскинулся он. – А, это ты… Чего приперся? Не видишь что ли, что я работаю?

– Вижу.

– Чего тогда пришел? Мешать? Я тут, между прочим, не груши околачиваю, как некоторые, а глобальные проблемы решаю. Мирового, можно сказать, уровня. Так что тебе?

– Я хотел…

– Погоди, хотел ты. Рано тебе еще хотеть.

– Можно?..

– Можно Машку за ляжку и козу на возу.

– Я на машинке попечатаю?..

В предбаннике перед кабинетом было что-то вроде каморки секретаря. За столом стояла старенькая печатная машинка.

– Зачем тебе?

– Интересно же.

– Интересно ему, – отец с осуждением покачал головой, – мне вот интересны фильмы про кишлаки. Есть в них что-то, понимаешь, доброе…

– Так я попробую?..

– Долби, только дверь закрой, чтобы не мешать мне думать.

Я закрыл дверь в кабинет, уселся на секретарское место. В машинку были заправлены три листа бумаги с проложенной между ними копиркой. Быстро настучал двумя пальцами текст: «Объявление. В ближайшие дни будет производиться закупка яблок у населения. Дорого» Подумал и добавил: «Потребсоюз» – так солиднее выглядело. Прокрутил лист и ниже набрал точно такое же. Вытащил листы, по линейке разорвал пополам. Вот и шесть объявлений. Прихватил из стола коробку кнопок. Первое прикнопил на двери правления, втрое на двери почты. Третье украсило дверь АТС. Четвертое – дверь клуба. Пятое закрепил на двери дощатого здания: старого магазина и заготовительной конторы. Последнее оказалось на двери нового магазина.

Довольный и с гудящими от бега ногами вернулся домой. Пашка с вороватым видом сидел на лавке напротив веранды.

– Ты где ходишь? – кинулся ко мне. – Там правда яблоки покупают.

– Ты откуда знаешь?

– Батя Рябича объявление видел.

– Где?

– На почте.

– Хорошо, – я потер руки, – все идет по плану.

– По какому плану? – Пашка по-матерински всплеснул руками. – Надо успеть продать яблоки, а то купят сколько надо и уедут.

– Кому продать?

– По объявлению.

– Никто ничего не покупает.

– А объявление?

– Это я написал.

– Ты?! – глаза за стеклами очков широко распахнулись. – Ты?!

– Ну я, – я скромно потупился.

– Ничего себе, – брат пораженно покачал головой. – И что теперь?

– Теперь надо только подождать.

Ждать пришлось недолго. Из дома выскочила мать:

– Вы чего тут?

– Стоим…

– Вы стоите, – всплеснула руками, – а умные люди не стоят! Умные люди яблоки продают!

– Какие яблоки? – спросил я.

– Зиночка звонила: на магазине объявление висит, что яблоки покупают. Понятно?

– Угу.

– Что ты как болотная сова тут угукаешь? Вы их бесплатно жрете, а можно денежку заработать! Ясно?!

– Ясно.

– Что тебе ясно? Не стойте, а идите яблоки собирать, дармоеды.

– У нас на веранде два мешка целых, – возразил Пашка.

– Два мешка – это на один зуб! Идите собирать!

Вооружившись ведрами и мешками, мы пошли в сад. Потрясли приглянувшуюся яблоню, стали собирать яблоки. Минут через двадцать подбежал Шурик:

– Привет, что вы делаете?

– Яблоки на продажу собираем, – ответил я, – Егоровна велела.

– Слушайте, – Шурик заюлил, будто хотел сходить по малой нужде, да негде, – а вы мне не продадите яблок?

– Зачем тебе? – спросил Пашка.

– Ну… – замялся, – поесть…

– Бери, ешь, – я подмигнул Пашке.

– Мне домой бы…

– Возьми несколько штук.

– А ведро можно взять?

– Ты что? Того? Как мы без ведра будем? Нас мать удавит за ведро.

– Я со своим приду.

– Нет, ведро это много. Нам не хватит, Егоровна рассердится.

– Давайте, я куплю у вас ведро яблок.

– За сколько? – вскинулся Пашка, впитавший от родителей любовь к деньгам.

– Десять копеек дам.

– Ты что, – удивился я, – ведро яблок за десять копеек?

– А сколько вы хотите?

– Ну не знаю…

– Рубль! – выкрикнул Пашка. – Рубль хотим!

Я осуждающе посмотрел на брата, но было поздно – слово не воробей.

– Хорошо, – Шурик сорвал с головы кепарик и хлопнул им о землю, – за рубль ведро.

– Только в твое ведро, – уточнил я.

– Идет, я сейчас, – Моргуненок убежал.

– Рубль получим, – Пашка довольно потер руки.

– Ты вечно спешишь, – нахмурился я, – а могли бы больше получить.

– Сколько?

– Рубля два…

– Два?! – Пашка едва не заплакал. – Два?!

– Почему нет? Если бы у него было два рубля, получили бы два.

– Я не подумал.

– Оно и видно.

Прибежал Шурик с мешком.

– А где ведро? – не понял я.

– Вот, – он протянул две мятых бумажки и пятьдесят копеек, – два с половиной ведра. В мешок.

Мы с Пашкой переглянулись. Пашка едва не плясал от радости, что получит так много.

– Давай, – закричал брат, но я толкнул его локтем и посмотрел на Шурика:

– Мы договорились на рубль?

– Да.

– За ведро?

– Ну да, – закивал.

– Но за одно ведро, так?

– За одно? – Шурик поник.

– Конечно, нам же самим яблоки нужны.

– А два? – Моргуненок умоляюще смотрел на нас.

– Только для тебя, как друга, второе ведро за полтора рубля, – сжалился.

– И сала принеси! – выпалил Пашка.

– Хорошо.

Мы отгрузили Шурику два ведра, и он, пыхтя, поволок их домой.

– Два с полтиной, – сказал я, глядя вслед, – неплохое начало.

– Думаешь, еще кто-то купит?

– Еще не вечер.

Я как в воду глядел. Через час прибежал Рябич, узнавший от Шурика о продаже и столковался на ведро за два рубля. Потом Башкиренок, купивший ведро за два с половиной. Пришла Катька – младшая сестра Башкиренка и на тридцать копеек купила два десятка крупных яблок. Прибежал всклокоченный Шурик:

– Продайте еще два ведра, – совал два с половиной рубля.

– Уже ведро стоит два с половиной, – ехидно сказал Пашка. – И где наше сало?

– Я принесу.

– Вот когда принесешь, тогда и отсыплем. Если останется.

– Сейчас, – Шурик рванулся бежать, но я придержал его:

– Ты где деньги взял?

– Ну…

– Где?!

– Я продал яблоки.

– Кому?! – закричали мы.

– Ирке и Ленке.

Ирка и Ленка – двоюродные сестры Шурика, дочки деревенского токаря Толика.

– Дорого?

– Ну…

– Ну?

– За пять! – выпалил Шурик.

– И ты хочешь у нас за два с половиной, а сам за пять? – медленно спросил я. – Ты что, еврей?

– Нет, – Шурик поник, как одуванчик.

– Ладно, тебе как другу, за три рубля. Берешь?

– Беру!

– И сало, – напомнил Пашка.

– Принесу.

Насыпали ведро и Шурик убежал.

– Ничего себе, – пораженно сказал Пашка, – за пять рублей продал, вот хитрец!

– Хватит болтать, собирай яблоки.

Детей деревни охватила самая настоящая яблочная лихорадка. Они перепродавали друг другу яблоки, потрошили свои копилки. В ход пошел натуральный обмен: меняли на яблоки детские сокровища в надежде выгодно сбыть неизвестному покупателю.

К вечеру объявился взбудораженный отец:

– Там яблоки покупать будут, а вы чего лежите?

– Витя, они не лежат, – успокоила мать, – Я им велела яблоки собирать.

– Да? И где яблоки? – грозно уставился на нас.

– Ну… – я неопределенно развел руками.

– Что ну? – вскинулась мать. – У нас только на веранде три мешка яблок.

– Уже нет, – скромно потупился я.

– Что значит, нет? – не поняла мать. – Недавно стояли.

– Уже нет…

– Куда же они делись?

– Мы их съели.

– Съели?! – глаза матери едва не выскочили. – Три мешка?

– Ну да.

Пашка закивал.

– Три мешка? – не поверил отец.

– Ну да.

– Ну вы и проглоты, – папаша с уважением смотрел на нас. – Такое даже я не смог бы сделать – сожрать три мешка. Не, надкусить бы смог, но съесть… – он почесал затылок.

– На такое даже корова не способна, – покачала головой мать. – Как бы они не лопнули.

– Лопнут – страховку получим, – обрадовал отец.

– А на похороны расходы? – сварливо спросила мать.

– Похороны можно и дешево сладить, без поминок.

– Вить, ну что ты городишь? – всплеснула руками. – Как же без поминок? Что про нас люди скажут? – чопорно поджала губы.

– Скажут, что мы настолько убиты горем, что забыли про поминки.

– Если только так.

– Короче, – отец хлопнул ладонью по столу, – пока не лопнули, идите и собирайте яблоки. И не вздумайте жрать!

Мы переглянулись и отправились за яблоками. До темноты успели продать еще несколько ведер.

– Как дела? – из сумрака соткался отец с огоньком сигареты в зубах. – Живы еще?

– Живы, – пробурчал Пашка.

– Много набрали?

– Мешка два, – я показал на мешки.

– Мало, дети мои, ничтожно мало на фоне окружающего нас фруктового изобилия. Ну ничего, ночь большая. Собирайте, – закинул мешок на плечо. – СтаршОй, подсоби.

Я закинул второй мешок ему на другое плечо.

– Мешки, если что, в сарае берите, – отец ушел.

– Нам что, в темноте собирать? – не понял Пашка.

– Угу.

– Долго?

– Я откуда знаю? Не отвлекайся.

Собирали часов до двух ночи, пока не пришла мать.

– Вы не забыли, что надо дров найти, свиньям завтра варить? – спросила она.

– За заборами идти? – прямо спросил я.

– Можете ошлепки всякие поискать.

– В темноте?

– Не трепи мне нервы! Идите за заборами!

Отнесли домой собранные яблоки и привычно отправились на охоту за заборами.

– Пошли к конторскому саду, – предложил я. – Там еще кое-где забор остался.

– Пошли.

В конторском саду шумело, шуршало, трещало и ухало.

– Чего это? – испуганно прошептал Пашка.

– Яблоки добывают, – сообразил я. – Придется искать забор в другом месте.

– Давай дверь на почте украдем, – зевнул брат, – а то спать охота.

– Сколько там с той двери дров? Она же из оргалита.

– Бруски деревянные.

– Ладно, – я тоже хотел спать, – пошли за дверью.

Дверь сняли быстро – сказывался опыт. Поволокли по липовой аллее в сторону клуба, потом нырнули в лесопосадку, потом в наш сад.

– Стой, – прошептал я, услышав в саду подозрительный шорох. – Там есть кто-то.

– Леший? – испугался Пашка.

– Какой еще леший? Леший в лесу, а это сад.

– Мог из посадки забрести.

– Не выдумывай, – я опустил дверь на землю. – Пошли, посмотрим.

Осторожно углубились в сад.

– Вон, смотри, – указал я на сгусток темноты в кроне яблони. – Эй, ты чего там? – спросил громко.

Фигура замерла.

– Ты кто?

Ответом была тишина.

– Учти, батя любит по тем, кто яблоки ворует, стрелять, – предупредил я[1]. – Сейчас его позовем!

Откуда-то со стороны асфальта послышался топот убегающего человека.

– Ну что? Звать?

– Нет, не надо. Это я, Сысой, – просипели с яблони.

– Что ты там делаешь? Решил, как Фирс, на яблоне ночевать?

– Яблоко вот хотел сорвать – что-то в горле пересохло.

– Из-за одного яблока на дерево полез?

– На дереве посочнее.

– Слезай.

Сысой покорно слез. На животе болтался плотно набитый рюкзак.

– Чего это ты как кенгуру стал с сумкой на пузе ходить?

– Не знаю, кто такой Кенгура, а мне так это… удобнее, в общем. Я пойду?

– Что в рюкзаке?

– Каком?

– Что на пузе.

– Ах, – он хлопнул себя по лбу, – в этом?

– Угу.

– Это… это…

– Что это?

– Вещи мои. Зимние. Хотел простирнуть.

– В саду?

– На озеро шел.

– А в горле по пути пересохло, да? – подсказал я.

– Ну да. Я пошел?

– Рюкзак!

– Ладно, ладно, – он перевернул рюкзак, вываливая на траву яблоки, – и сорвал-то всего ничего. Подумаешь! – с досадой откинул в темноту опустевший рюкзак. – Я пойду?

– Иди.

Он ушел.

– Ворюга, – обиженно сказал Пашка. – Только отойдешь, как воруют.

– Угу.

– Хотел украсть наши яблоки, гад.

– Надо рюкзак найти и яблоки собрать.

Домой пришли только в четвертом часу утра. Сгрузили яблоки и дверь, легли спать.

Назавтра в деревне только и разговоров было, что о торговле яблоками. Все ждали скупщиков. Мы с Пашкой выгодно продали еще несколько ведер.

– А хорошо, – Пашка снял очки и мечтательно щурился на солнце, – и я блоки есть не надо и деньги несут. Хорошо ты придумал.

– Угу, – какое-то странное предчувствие не давало мне покоя. Неужели все так хорошо закончится? В рассказе кончилось не очень, неужели у нас получилось?

– Дураки какие, да?

– Кто?

– Все. Поверили объявлению.

– Это да.

– Может, еще про что-нибудь повесить? Листья там какие-нибудь покупать или песок?

– Листья везде есть, с листьями не получится. А песка – полный карьер.

– Ну, не знаю, – почесал затылок, – надо что-нибудь такое, что у нас есть, а у других нет.

После обеда пришел грустный Шурик.

– Привет, пецики. Слышали, яблоки покупают?

– Слышали, – усмехнулся Пашка, хитро подмигивая мне. А ты чего грустный? Зуб болит?

– Я уже свои яблоки продал, теперь нести нечего.

– Куда нести? – Не понял я.

– К правлению.

– Зачем? – спросил Пашка.

– Там покупают.

– Кто?! – в один голос спросили мы.

– Не знаю, кто-то покупает.

– Дорого? – Пашка схватился за голову.

– Говорят, что дорого, – Шурик вздохнул, – а я уже продал.

Мы молчали, пытаясь понять.

– Ты кому продал-то? – спросил я.

– Оресту продал, Ирке с Ленкой, Быре.

– Ничего себе! – Пашка взглянул на приятеля по-новому, с уважением. – Ты как еврей.

– Денег много выручил? – небрежно поинтересовался я, прикидывая, что можно еще яблок продать.

– Почти двенадцать рублей.

– Неплохо, – наш барыш был крупнее, но все равно, успехи Шурика внушали уважение.

– А я вам сала принес, – он достал из кармана завернутое в газету подтаявшеее сало, – и хлеба, – из второго кармана показался другой сверток.

– Спасибо, – поблагодарил я.

– А лук? – спросил жадный Пашка.

– И лук, – Шурик вручил другу две крупные луковицы.

– Давайте поедим, – Пашка воровато оглянулся, не подкрадывается ли кто-нибудь отнять еду.

– Давай, – я достал нож, поделить на троих.

Сели на траву, быстро сжевали свои порции.

– Жалко, что мало, – вздохнул Пашка.

– Я чтобы мамка не заметила, – оправдываясь, сказал Шурик.

– Да ладно, – успокоил я, – нормально все.

– Нормально, но мало, – вставил Пашка.

Пришлось пнуть его ногой:

– Не жадничай!

– У меня растущий организм, – обиженно повторил он отцовскую фразу.

– У Шурика тоже растущий, но он же столько не ест.

– Не ем, – закивал Шурик. – А вы правда четыре мешка яблок вчера съели?

– Кто тебе сказал?

– Лобаниха мамке говорила, а я слышал.

– Нашли кому верить, она и не такое придумает. Помнишь, как сочинила, что Пашка помер?

– Это да. Сказала, что ей Зиночка Башкириха сказала.

Зиночка – лучшая подруга матери, мать Андрея и Катьки.

– Понятно, – значит, мать не утерпела и сказала Зиночке, а та начала трепаться по деревне. – Мы меньше съели.

– Вы правда теперь лопнете?

– Если сало есть, то не лопнем, – мгновенно сориентировался Пашка.

– Так я вам еще сейчас принесу, – вскочил обрадованный Моргуненок.

– Подожди, – остановил я, – пока не надо, мы только поели. Пока хватит.

– Точно хватит?

– Точно.

– А то я могу.

– Не надо.

– Дети!!! – от дома послышался крик матери. – Вы где?!

– Ладно, нам пора, – я встал и подхватил мешок с яблоками.

– До вечера, – Шурик убежал.

Пашка взял ведра, и мы пошли к дому. На лавке сидел довольный отец и дымил «примой» как пароход на Миссисипи.

– Автомашину куплю с магнитофоном, – голосом Косого мечтал он, – пошью пиджак с отливом. Поеду на Кавказ: хачапури буду есть, воду минеральную пить. Вы только подумайте, обычная вода, но от сотни болезней помогает. А вот потом…

– Что потом? – не выдержала мать.

– И заживем в полном порядке, – самодовольство из него так и перло, как из хряка-производителя. – Радуйтесь, оболтусы, ваш батя гений коммерции, а не праздношатайка какой-нибудь!

– Что случилось? – осторожно спросил я.

– Дельце одно провернул, – отец довольно потер руки.

Я насторожился еще больше: обычно все «дельца» папаши оборачивались убытками для семьи.

– Спер что-то? – ляпнул Пашка.

– Почему сразу спер? Выше бери! – папаша ткнул пальцем в небо.

– Тебя министром сделали? – радостно прокричал Пашка.

Родители переглянулись.

– Валь, надо было делать аборт, – отец покачал головой, – говорил же.

– Уже поздно. Короче, – объяснила мать, – батя ваш все яблоки скупил.

– Какие яблоки? – не понял я.

– Все деревенские яблоки, – расплылся в широкой пугающей улыбке отец, – можно сказать, на корню.

– Зачем? – в животе появился какой-то ледяной комок, и он все разрастался, словно катясь со снежной горки.

– Валь, я же говорю, они балбесы. Ладно, – отец сиял будто начищенный самовар, – объясню. Все яблоки у меня – значит, я монополист, как капиталист, и могу устанавливать цену. Ясно?

– Ясно, – кивнул я, – но кому ты их будешь продавать?

– Приедут покупать скоро.

– Кто?

– Объявления на всех столбах висят, что будут покупать яблоки дорого. Это вы ничего не читаете, а батька ваш не спит! Они приедут, а тут я такой! Опа-на!

Мы с Пашкой потрясенно переглянулись.

– Вы, кстати, хватит трепаться. СтаршОй, там мешки в летучке у Лобана – перенесите их на веранду все.

Через полчаса на веранде выстроились двадцать три мешка с яблоками. И это не считая трех наших…

– Теперь нам конец, – простонал Пашка.

– Угу.

Когда черед пару дней стало ясно, что никто не приедет за яблоками, мать приказала их есть. Правда, один мешок мы успели распродать не успевшим очухаться детям. От участи лопнуть от яблок спасла только соковыжималка. Я давил яблоки на ней, рядом Пашка вращал ручку мясорубки, перекручивая яблоки на вино. Часть яблок засушили.

Отец, чтобы не выглядеть в глазах людей полным дураком, распустил слухи, что невероятно выгодно продал яблоки. Нам об истинном положении дел рассказывать запретил. Мать, чтобы компенсировать потраченные супругом деньги, два месяца кормила нас одними яблоками.

– Ни зьим, так надкушу, – вздыхал отец и тоже уныло хрустел яблоками, запивая кислым яблочным компотом и закусывая блинами, сделанными из яблочного жома. – Валь, пирожков бы что ли сделала, с яблоками.

– А тесто где взять, хамаидол? – всплескивала руками мать. – Может тебе еще котлету по-киевски сделать, опенок лысый?

– Хорошо бы.

– Нечего было деньги на яблоки тратить, жрал бы сейчас мясо!

[1] См. рассказ «Яблоко раздора-II»

Кто ездит в гости по утрам (Всадник без головы)

Однажды мы задержались в городе на заводе и вечером ехали домой.

– Кто ездит в гости по утрам, тот поступает мудро, – напевал отец, – то тут сто грамм, то там сто грамм – на то оно и утро. На то оно и утро.

– Сейчас вечер.

– Не бурчи! Мал еще меня учить. Кто ходит в гости ввечеру, – не растерялся отец, – тот похмелится по утру. Заедем-ка мы к бабке Дуне, проведаем старушку-мать.

Отец всегда старался заскочить к своей матери, чтобы прихватить что-нибудь ценное: целыми ящиками возил от нее помидоры и лук летом; консервацию и мешки картошки – зимой. По своей паскудной привычке норовил еще и что-нибудь утащить.

– Мам, готовь яичню, – ворвавшись в дом, по пути сшибив в темных сенях пустые ведра, закричал отец. – Виктор Владимирович приехал!

Бабушка степенно вышла на тесную кухоньку. Отец схватил ее в охапку и звучно, по-брежневски, расцеловал.

– Живой я, живой! – орал он.

– Вить, что ты орешь? Я хорошо слышу, не оглохла еще.

– Мало ли, – он убавил громкость и плюхнулся на стул. – СтаршОй, пока бабушка нам обед готовит, ты дурью не майся, а наноси ей воды.

– Вить, пускай ребятенок отдохнет.

– На том свете отдохнет. Чего стоишь? – посмотрел на меня. – Слово начальника – закон для подчиненного. Это у нас дома крантик с водой, а тут из колодца надо таскать, а бабушка у нас уже старенькая. Ведра в сенях, колодец в овраге. Бегом, кругом, марш!

Я взял в сенях два ведра и пошел к колодцу. Возле старого сарайки зашлась истошным лаем Жучка. Она была настолько злобной, что вместо ошейника была прикована к кольцу, продетому сквозь ляжку. Но все равно, рвалась ко мне, не смотря на боль.

Старательно обойдя беснующуюся Жучку, спустился в овраг. Колодец был хороший, с вкуснейшей холодной водой и длинной цепью. Бросил вниз колодезное ведро, зачерпнул воды, начал наматывать цепь на ворот. Поднял, перелил в бабушкино ведро, и повторил заново. Из второго ведра, прежде чем перелить, напился – вкуснятина! Отнес ведра в дом, вылил в пятидесятилитровую алюминиевую флягу, снова пошел к колодцу.

Пока наносил две фляги, широкую кастрюлю и таз, отец уже успел умять сковородку яичницы на сале, а бабушка пожарить картошку, опять же на сале.

– Где тебя носит? – недовольно спросил отец. – Картошка стынет.

Судя по тому, что большая сковорода с картошкой опустела всего наполовину, картошка «стыла» недолго.

– Я воду носил.

– Наносил?

– Так точно.

– Вот так и подобает вести себя истинным тимуровцам!

– Садись покушай, Владик, – вставила бабушка, – а то ничего не достанется, – покосилась на сына.

– У меня растущий организм, – отец налил в стакан самогон и махом опрокинул в себя, – мне калории и микроэлементы всякие нужны.

– У тебя всю жизнь растущий организм, – укорила бабушка. – Только пользы с него нет.

– Это еще как посмотреть, – когда отец выпивал, его часто тянуло на демагогию. – Наука диалектика учит нас, что учение Маркса всесильно, ибо оно верно. И наоборот, как говорится. Вот так и с пользой от меня. Но зато я ёмок, не тщедушный какой, – отец ласково огладил живот.

– Вить, хватит языком впустую молоть. Ешьте.

Я налег на картошку, соленые огурцы, квашеную капусту и сало. Отец допил бутылку.

– Мам, давай еще одну.

– Ты же за рулем!

– Ничего страшного, я же депутат, – любовно погладил значок на лацкане пиджака. – Семь бед – один ответ, – махнул рукой. – После нас хоть Андропов. Лучше быть нищу, да живу, чем богату, но мертву.

Вздохнув, бабушка принесла еще бутылку.

– На бога надейся, а наливай себе сам, – отец выпил стакан. – Помнишь, как мойву с морковкой тушили?

– Не помню я.

– Ну как же? – удивился. – Морковочку с лучком потушишь на сковородочке, а потом туда мойвочку и сверху этак той же морковочкой и прикроешь, – причмокнул. – Объедение получается и мойвой совсем не пахнет.

– Не помню.

– Нинка ее еще очень любила. Как сядет жрать, так за уши не оттащишь. Помнишь, как она сковородку одна съедала?

– Как ты сковородку грибов или там жарехи съедал, – кивнула бабушка, – помню. А как Нинка мойву – нет. Да и не покупали мы мойву, у нас селедка бочками стояла.

– Селедочка дело хорошее, – вздохнул отец и снова набулькал стакан. – От селедочки душа радуется и желудок играет, или, как говорится, наоборот, – выхлебал самогон, поморщился. – Короче, Склифосовский! А селедки у тебя нет?

– Селедки нет. Селедка сейчас дорогая, только на кильку и хватает.

– Килька есть?

– Есть чутка.

– Вот то-то и оно! Неси, старушка дряхлая моя.

Бабушка принесла миску мелкой соленой кильки и отец начал поглощать ее так жадно, будто ничего не ел неделю.

– Мелковата, – чавкая, сказал папаша, – и надо с лучком солить.

– Еще что? – кротко спросила бабушка.

– Еще хорошо бы маслицем полить, для аромата.

Бабушка встала с колченогого стула, оставшегося от усадьбы какого-то помещика, достала с полки бутылку масла и молча поставила перед отцом. Папаша, нисколько не смутившись, щедро полил маслом кильку, потом остатки картошки, потом кусок хлеба. Оглядел дело рук своих, потер их, словно большая навозная муха и сказал без ложной скромности:

– Это хорошо, – после чего продолжил подкрепляться.

Прикончив вторую бутылку, отец откинулся спиной на стену, погладил плотно набитый живот, закурил и начал светскую беседу.

– Не холодно ли нынче по ночам?

– Нет пока, а если прохладно, газ немного включаю – подтапливаю.

– Это хорошо, – кивнул отец и, взяв вилку, позвонил по пустой бутылке. – А вот это не хорошо.

– Вить, две бутылки уже выпил!

– Где две, там и третья! Останемся у тебя ночевать. Не выгонишь на ночь глядя? – подмигнул мне.

– Куда же вас гнать? – бабушка вздохнула и промокнула концом платка левый глаз. – А то еще в аварию угодите али задавите кого.

– Тогда сделай нам чайку, да еще яишенки сваргань, – обрадовался отец, – под третью. Хорошо у тебя.

– Ты нынче у мамки, как у Христа за пазухой: и сыт, и пьян, и нос в табаке.

Ночью отец захотел в туалет. Выходя во двор, зачем-то напялил висевшую в сенях широкополую фетровую шляпу, привезенную его отцом – дедушкой Володей еще из Испании. Помочившись, не дойдя до туалета, на угол, отец поднял взгляд и встретился с взглядом Воронка – бабушкиного коня.

– Казацкому роду нет переводу, – изрек отец.

Воронок согласно кивнул, будто понимая. Отец от умиления поцеловал лошадиную морду. В пьяном дурмане пришла мысль покататься. Вывел Воронка, забрался на спину и пнул ногами. Конь нехотя пошел по спящему саду. Отец, время от времени задевая головой ветки и сшибая яблоки, что-то бубнил, конь согласно кивал и трусил вперед. Выйдя из бабушкиного сада, Воронок оказался на дороге, ведущей вдоль задов дворов, и весело пошел по ней. Укачанный отец повесил голову на грудь, и чудом не сваливаясь с неоседланного коня, заснул. В тусклом свете Луны казалось, что на лошади едет всадник без головы.

Двое цыганят – детей бабушкиного соседа, возвращались из соседней деревни, таща в мешке украденного поросенка. Шли по пыльному проселку между лесом и большим одичавшим садом и вдруг увидели медленно едущего навстречу всадника без головы. Сначала замерли от страха, потом, не выдержав приближающегося ужаса, бросили мешок и с криками кинулись прочь. Поросенок, было уже смирившийся в мешке со своей участью и свесивший лапки, от удара о землю истошно заорал, добавляя неразберихи и паники. Испуганный Воронок сбросил отца и галопом поскакал обратно домой.

Отец проснулся, встал с земли и изумленно осмотрелся: справа чернел лес, слева чернел сад. Впереди убегали две вертлявые фигуры, которых отец принял за чертей. Под ногами визжал мешок.

– Черти ребенка украли! – молнией сверкнула дикая мысль.

Отец попятился и неумело перекрестился левой рукой. Черти скрылись в ночи, только спасенный младенец действовал на нервы.

Отец поднял мешок и покачал на руках:

– Ты это, того, агу-агу, заткнись. Баю, баюшки, баю, не заткнешься, так убью.

Поросенок, то ли поняв, то ли укачавшись, затих. Отец продолжил рассуждать вслух:

– Если черти убежали туда, то они шли оттуда. Значит, мне туда, – развернулся и потопал к деревне. – Тут главное ребетенка родителям отдать, не перепутать. Глядишь, какая никакая, а благодарность будет. В газете опять же напишут. Может медаль и телевизор вручат, – в сладких мечтах дошел до околицы. – Куда же дальше: направо или налево? – он почесал затылок. – Чего думать? Пойду домой, а утром через бабку Дуню выясню, у кого нечистые детенка умыкнули.

Пришел во двор, не заметив пасущегося в саду Воронка. Подходил к крыльцу, когда хитрая Жучка бесшумно впилась ему в икру. Заорав от боли, стал вслепую отмахиваться мешком. Жучка. Отскочив, начала бешено лаять. Мы с бабушкой выскочили на крыльцо.

– Вить, ты чего? – испуганно спросила бабушка. – Совсем тронулся?

– Поразвели тут псарню, ступить некуда! – орал отец. – Эта сволочь троекуровская мне пол ноги откусила!

– Чего ты ночью по двору шляешься?

– Я не шляюсь, я это… Я подвиг совершил, – хвастливая натура взяла верх, заставив папашу на время забыть о боли. – Я чертей прогнал!

– Чертей уже гоняет, – бабушка перекрестилась. – До чертей допился!

– Ничего я не допился! Я шел по лесу…

– Где шел? – в один голос спросили мы с бабушкой.

– Ну, по саду, какая разница?

– Вить, чего тебя туда черти понесли? Совсем сбрендил?

– Прогуляться хотел перед сном – для моциону. Не важно. Иду я, значит, а навстречу черти с мешком!

– Допился, – кивнула бабушка.

– Не допился! Вы послушайте. Иду, а там черти ребенка волокут. Я на них как закричал. Потом одному в рог, – отец начал размахивать руками, будто ветряная мельница, – второму в челюсть! Они с копыт, я их пинками с огорода и до околицы.

– А ребенок? – вклинилась бабушка.

– Да, ребенок, – закивал отец. – Выхватил у них ребенка и спас!

– И где он?

– В мешке… – отец осекся и растерянно поднял мешок. – Молчит чего-то…

– Ребенка зашиб? – бабушка пошатнулась и села на ступеньку.

– Не знаю, – он развязал мешок, всмотрелся вглубь, – может сам задохся?

– Витя!!!

– Выкинем в овраг, – залепетал отец, – никто не догадается.

– Витя!!!

– Это все псина проклятая! Кинулась, кусать стала, ребенка убила! Если бы не она! – развернулся, примерился пнуть. – У, холера!

«Холера» угрожающе оскалилась, прицеливаясь, куда вцепиться. Отец попятился.

– Видишь? – отец повернулся к нам. – Как с такими кадрами коммунизм строить?

– Вить, зубы не заговаривай! Что ты с ребенком сотворил?

– Ничего я с ним не делал. Это все черти окаянные, гидры контрреволюционные, демократы проклятые! – погрозил кулаком в сторону ночного зарева над городом. – Ничего, наши еще придут! Маруся еще вернется!

Было понятно, что отец впадает в обычную пьяную невменяемость и толку от него не добиться.

– Влад, забери у него мешок, – велела бабушка.

Я спустился с крыльца, подошел к отцу, забрал мешок.

– Вот до чего перестройка довела страну, – продолжал распинаться отец, – кругом черти и контрреволюционеры. Так ведь можно и до того докатиться, что опять олимпиаду проведут.

– Типун тебя на язык! – бабушка зло сплюнула и быстро пробормотала то ли проклятие, то ли молитву.

Я подал ей мешок. Она бережно положила его на ступеньку и осторожно развязала…

Поросенок, которому надоело прикидываться мертвым, отчаянно завизжал и кинулся на волю. Бабушка охнула, схватилась за сердце и медленно привалилась спиной к двери. Отец, замолчав, изумленно смотрел на мечущегося по двору поросенка. Жучка исходила неистовым лаем. Я щипал себя, пытаясь понять, сплю или нет.

– Вить, – слабым голосом спросила бабушка, – едрит твой ангидрит! Что это?

– Поросенок, – не веря сам себе, ответил отец. – А где ребенок? – посмотрел на Жучку. – Вот те хрен с морковкой!

Жучка пустила слюну и не ответила.

– Где ты его взял?

– Черти несли ребенка, – папаша помотал головой, – поросенка? Из мешка, в общем. С точки зрения диалектики, – завел привычную шарманку, – что ребенок, что поросенок, суть одно и то же, ибо только жрет, кричит и гадит, а вот если взять куроводство, – не закончил, потому что поросенок влетел ему в ноги, сшибив на землю.

Я взял мешок и начал гоняться за поросенком по двору. Отец лежал на земле и то ли смеялся, то ли рыдал, то ли кудахтал. Поросенка загнал в угол только тогда, когда и он и я уже выбились из сил. Тяжело дышащий порось сам залез в гостеприимно распахнутый мною мешок. Я завязал мешок и обернулся.

– Молочный поросенок хорош с хреном, – со знанием дела заявил отец, успевший усесться на крыльцо и закурить. – А еще горчичкой как намажешь румяный скворчащий кусок свининки, – звучно сглотнул слюну, – так хоть прямо за столом ложись и помирай.

– С вами раньше я помру, – сердито сказала бабушка. – Дожили: сын директор, а вместо того, чтобы скопить капиталец в трудах праведных да родне помогать, поросят ворует по ночам.

– Не помрешь, мам. Ты войну пережила, Сталина с Хрущевым. Не помрешь, – он щелчком отправил окурок в морду Жучке. – А поросенка я не украл, а отбил у чертей. Это не краденное, а добыча.

– Балабол ты, Витя. И в кого ты только такой уродился? Ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца. Из бати твоего, покойника, слова бывало не вытянешь, я – молчунья, а вот ты…

– Я уродился в коммунизм! – снова закурил. – Слава КПСС, как говорится. Светает уже. Влад, закинь добычу в машину, все не зря заехали.

– Может, бабушке поросенка оставим?

– Хочешь умнее батьки быть? Не учи отца – и баста! Не приучен я свои решения менять, правильные они или нет. Как говорится, что с возу упало, то пропало. Грузи. Поезд ушел. Мам, что у тебя еще можно прихватить?

Ловкачи

Папаша наш был большой выдумщик, при этом характером был скаредный и вороватый.

– Валь, – заявил воскресным утром, щедро приложившись к бутылке с молдавским коньяком, – я гений!

– Опять? – вздохнула мать. – Не вздумай больше никаких яблок покупать! Гений он!

– Яблоки – пройденный этап, – отмахнулся отец, – надо глобальнее мыслить, с людями надо помягше, а на вопросы, как говорится, смотреть ширше и углубже.

– Понесло, – мать с осуждением покачала головой. – Не умеешь ты пить, Витя.

– Все я умею! – хлопнул по столу кулаком. – Я пью, да дело разумею, не то, что некоторые.

– Это кто, например? – глаза матери по-змеиному сузились, а рука привычно потянулась к сковородке, которую Пашка вымакивал хлебом от жира, оставшегося от съеденной отцом яичницы на сале.

– Я в общем сказал, – начал юлить отец.

– Тут не партсобрание, ты говори конкретно, кого имеешь в виду?

– Да полно таких несознательных элементов, – папаша покосился на нас, – всякие алкоголики, тунеядцы, «социально близкие» и прочая шелупонь.

– Это да, – согласилась мать.

– А мы, прогрессивное человечество, совсем по-другому. Вот, например, взять куроводство. Некоторые думают, что в нем ничего сложного, а между тем, я, как куровод, могу в любой момент главой Птицепрома стать!

– Хватит демагогию разводить! – прервала мать. – Говори конкретно, что задумал.

– Скучный ты человек, Валентина, – вздохнул отец.

– Ты зато веселый, как жало смочишь. Когда же ты уже нахлебаешься?

– Мои друзья хоть не в болонии, – запел отец, – зато не тащат из семьи. А гадость пьют из экономии, хоть по утрам, да на свои.

– Трепло ты.

– Ничего я не трепло! Слушайте и учитесь, пока я жив.

Мы замерли в ожидании плана очередной папашиной авантюры.

– Мы устроим сбор пожертвований.

– На церковь? – не поняла мать.

– Ты что, совсем того?

– Теперь же можно.

– Сегодня можно, а завтра там, – он показал пальцем на потолок, – очухаются и будет опять нельзя! А тебя уже на заметочку там, – ткнул пальцем себе за спину, – взяли. Не отмоешься потом.

– Это да, – закивала мать, – это могеть быть. Так на что собирать?

– На негров, – выпалил отец и, выпятив грудь, будто петух Петроний, с довольным видом посмотрел на нас – вот, мол, я какой.

– На каких негров? – вытаращила глаза мать. – Где ты нашел негров?

– В Америке. Там их, между прочим, угнетают! Хоть даже «Хижину дяди Тома» почитай.

– Я не знаю, кто там у Тома дядя, но ты чушь какую-то городишь, ахинею несешь.

– Ничего не чушь. Я в райкоме плакаты с угнетаемыми неграми того, – понизил голос.

– Чего «того»?

– Позаимствовал, короче. Душевные такие картинки, трогательные.

– Где они?

– В мастерской стоят.

– Пошли.

Плакаты были внушительные: негры в кандалах; надсмотрщики с бичами; мордатые полицейские в шлемах, избивающие дубинками мирного чернокожего алкаша.

– Ну как тебе? – отец приплясывал от нетерпения.

– Ну… – мать задумчиво изучала наглядную агитацию, – серьезная штука, с душой нарисовано.

– Вот видишь! – обрадовался папаша. – Даже тебя, человека темного, и то трогает за душу, а уж деревенские простаки за раз-два будут готовы. Пиф-паф и наповал.

– Ой-ей-ей, – подсказал Пашка.

– Будет тебе полный ой-ей-ей, – согласился отец. – Дай только срок. Еще и книжка у меня есть «Бесправное положение негров в США». Ну что, Валь?

– Дальше рассказывай.

– Дальше рассказывать собственно нечего: ночью развешиваем в правлении плакаты и ставим ящик для пожертвований жертвам апартеида.

– Сопрут ящик-то, народец шустрый.

– Замечание принимается, – закивал отец, – ящик поставим у вас в бухгалтерии. Будешь за ним присматривать.

– А дальше?

– Дальше на отчетном собрании достаем деньги, пересчитываем, объявляем всем благодарность и я везу их в райцентр – сделать перевод на почте.

– А ну как не поверят?

– Не волнуйся, все продумано. У меня корешок перевода уже готов, осталось только сумму вписать. Привезу его для отчета.

– Ловко, комар носа не подточит.

– А я тебе что сказал? План просто гениальный, – отец засиял улыбкой, как начищенный чайник.

Улыбка была щербатой из-за зуба, который выбила в Пеклихлебах повариха, подловившая его на кражах из столовой (скатерть и запасы черного перца у нас были оттуда). Впрочем, отец всем рассказывал, что лишился зуба, когда помогал КГБ задерживать банду особо опасных контрабандистов.

– Не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Поживем – увидим, к чему твоя идея приведет.

Ящик для пожертвований сделали из посылочного, в котором хранили сало – пропилили в верхней крышке прорезь и приколотили крышку гвоздями. Отец еще и обклеил ящик бумажными полосками, на которые щедро наставил оттисков совхозной печати.

– Хорошо бы его цепью приковать, – отец задумчиво почесал лоб, – но куда ее приколотить?

– К стене.

– Ты что, дурачок, стену в бухгалтерии портить? Да и потом, – наставительно отвесил мне оплеуху, – дырка в стене есть улика. Что ящик был, попробуй-ка докажи: может приснилось, а может и галлюцинация. Сон или галлюцинация для суда не улики. А дырка есть объективная реальность, которую любой судья просто обязан будет принять во внимание. Понял?

– Так точно.

– А что, – спросил Пашка, – суд будет?

– Будет, не будет, – раздраженно ответил отец, – какая разница? Надеяться надо, что не будет, но готовиться, что будет. Въехали?

– Да, – закивали мы.

– Молодцы. Ночью никуда не уходите: как стемнеет, поедем плакаты вешать.

– Нас побьют, если поймают? – испугался Пашка.

– Насчет побить не знаю, но куры вас когда-нибудь точно засерут, – он отвесил Пашке щелбан, – если поймают, – довольно захихикал и ушел в дом.

– Спрячемся? – без особой надежды спросил Пашка.

– Куда мы от него спрячемся? – вздохнул я. – Лучше помочь. Если с батей поймают, то бить точно не будут.

– Не будут?

– Он же директор, кто его бить будет?

– Это да, – Пашка слегка успокоился. – Он же вроде на работу пришел.

– Ночью?

– А хоть и ночью. Работа же сложная.

– Это да, это точно.

Полночи мы с отцом вешали на стены правления плакаты. Все было нормально до того, как отец попал себе по пальцам молотком. После он, сидя на принесенном из кабинета стуле, только матерно руководил, а вешали мы. Из-за этого плакаты приколотили низко.

Утром в понедельник пришедшие на работу с удивлением рассматривали плакаты. Прослышав о небывалом событии, понабежали трактористы, доярки и механизаторы.

– Это что же? – возмущался успевший похмелиться заслуженный механизатор Коля Печенкин. – Это как же? У нас социализм, а у них вот как! – ткал почерневшим от машинного масла пальцем в чернокожего алкоголика. – Человеку в пятницу после работы и выпить нельзя?! Это как, товарищи?! – смотрел на односельчан.

– Вон как лупят, – поддержал Серега Корявый, для которого плакаты как раз по росту подходили, – фашисты просто.

– Что за шум? – из кабинета выглянул отец.

– Ты гляди, Владимирыч, что делается! – закричал Печенкин. – Нет жизни рабочему человеку в Америке.

– Да, товарищи, – отец окинул собравшихся цепким взором, – международная обстановка накаляется. Гидра апартеида поднимает кровавые головы, оскаливает щербатые пасти, эксплуатация человека человеком нарастает день ото дня! Наши черные товарищи не жалея крови и самой жизни бьются на баррикадах и помочь им есть наш священный долг! Ура!

– Ура! – грянул нестройный хор.

– А как им помочь? – насмешливо спросил матерый вор-рецидивист Леня Бруй.

– Да, как? – поддержал Корявый, недолюбливающий отца с тех пор, как тот наставил ему рога.

– Как помочь? – отец напустил на себя задумчивый вид. – Денег им надо собрать: на оружие и боеприпасы.

– Денег? – ахнула какая-то из доярок.

– Конечно денег. Кто этого не понимает, есть жертва промышленной революции и призрак мочегонной мечты (отец любил завернуть такое, чего никто не понимал). Нет, если желаете, то можете поехать сами и бороться вместе с ними. Я не возражаю. Подпишу отпуск за свой счет.

Люди зашуршали, зашептались, стали смущенно переглядываться.

– Много денег? – спросил Корявый.

– Что ты как еврей? – зашикали на него. – Там людей убивают.

– Кому сколько совесть позволит, – с достоинством ответил отец. – Лично я, – его гордой позе и благородной лысине позавидовал бы любой древнеримский патриций, – обязуюсь отдать свою зарплату за два рабочих дня.

– Я тоже! – Печенкин сорвал картуз, в который была воткнута искусственная гвоздика, украденная на кладбище, и с размаху хлопнул его об пол. – Я тоже за два дня, пишите!!! Разницу можете отнести на мой счет!

– Не погибнула еще наша Россия, – процитировал Гоголя отец и гулко похлопал в ладоши.

– И я, и я, – донеслось из толпы, – мы тоже дадим.

– Глас народа – закон для нас, – поклонился отец. – Ящик для сбора пожертвований установим в бухгалтерии, а пока все по местам, товарищи. Работа не ждет, – развернулся и скрылся в кабинете.

Гудя словно растревоженный улей, люди расходились по рабочим местам.

Три дня пожертвования были главной темой деревенских разговоров. В четверг неожиданно приехал журналист из районной газеты «Знамя труда» чтобы сделать репортаж о необычной инициативе совхозников в помощь угнетенным чернокожим. Отец насторожился, но было поздно. Раскрутившийся маховик аферы было не остановить: парторг Краха доложил в райком, из райкома отрапортовали в обком. Соседние хозяйства, ободренные примером, тоже объявили сбор пожертвований.

– Витя, что ты натворил? – за ужином скрипела зубами мать. – Комар носа не подточит? Да? Да за тобой теперь весь район наблюдает! Ты еще и кучу своих денег туда засунул! За два дня зарплату!

– Не волнуйся, – без особой уверенности в голосе говорил отец, – что-нибудь придумаем.

– Что тут можно придумать? – она схватила себя за волосы.

– Не знаю…

– Может, пожар? – предложил Пашка. Он любил бегать смотреть на пожары.

– Где пожар? – не поняла мать.

– В конторе…

– Ты что, ку-ку? – повертела пальцем у виска. – Где мы с батей работать будем, если контора сгорит?

– Не знаю, – смутился Пашка, – где-нибудь.

– Ку-ку, – мать покачала головой, – что папаша пень, что сын опенок, оба деревянные.

– А если деньги послать? – не выдержал я.

– Какие деньги? – удивилась мать.

– Ну эти, на негров.

– Кому послать? – нахмурился отец.

– Неграм…

– Третий тоже деревянный, – вздохнула мать. – Просто три тополя на Плющихе. Да твой батя лучше контору спалит, чем с деньгами расстанется! Он за копейку зарежет!

– Валь, не плети ерунды!

– Что, Валь? Что, Валь? Да ты как разбойник с большой дороги!

– Валентина, я бы не стал вопрос ставить так, – отец закурил, – но в твоих словах определенно есть доля истины. Иногда полезнее устроить поджог, чем отдать деньги.

– Вить, что ты несешь?!

– Не обязательно же сжигать здание дотла, можно поджечь только бухгалтерию и быстро потушить. А под шумок прихватить ящик.

– Как ты его вынесешь? Под мышкой что ли?

– Могу закинуть в кабинет, а как все уляжется, спокойно вынесу.

– Господи, – посмотрела в потолок мать, – с кем я живу? Витя, я могу быть с тобой откровенной?

– Нет, – скривился отец, – я хочу, чтобы ты пудрила мне мозги.

– Витя, ты как пигмей.

– Валь, ты не горячись, не надо тут смотреть, как вошь на Моську, ты обдумай.

– Хватит обговаривать и тудукать!

– Сейчас не время для дискуссий. Давай рассуждать конструктивно.

– Идите вы через речку в пень-колоду! – мать злобно зыркнула на нас и ушла на кухню.

– Может, украсть ночью? – предложил Пашка.

– Как ты ночью туда попадешь? – отец затушил окурок в банке из-под кильки и снова закурил. – Дверь взломать? Шум, гам, след, милиция, суд.

– Окно? – Пашка с надеждой блеснул очками. – Мамка оставит открытым, а Влад…

– Не в меня ты, – отец выдохнул ему в лицо струю дыма.

– Почему? – не понял Пашка.

– Там окон нет, – сказал я.

– Нет? – растерялся брат.

– Нет, – подтвердила с кухни подслушивающая мать.

Отец снова выдохнул в Пашку дым:

– Учти, дым идет в сторону того, кто мочится на перекрестках, – сказал он строго.

– Я же не мочился!

– Дыму виднее, он древнее тебя. Не спорь со стихией, балбес.

– Смотри мне! – погрозила Пашке пальцем мать. – На перекрестках черти яйца катают, в свайку играют и летку-енку танцуют. Утащат тебя с собой ко всем чертям! И срать там не вздумай, – дополнила она, – а то деревенские поймают и как шкодливого котенка мордой в фекалий натычут.

– Деревенские могут, – кивнул отец, – только так, в рамках учения марксизма-ленинизма Идея! – он вскочил с табуретки. – Мы переведем бухгалтерию в другую комнату!

– Как? – мать возникла в дверях кухни.

– Временно пересадим вас в диспетчерскую и все дела.

– Но как?

– Элементарно, Вальсон! – папаша сел обратно и приосанился. – Учитесь, пока я жив! В бухгалтерии будет вонять, поэтому женщины попросят решить проблему. Я подпишу приказ о временном переезде в диспетчерскую. Там окна есть. Остальное дело техники: Влад залезет и сопрет ящик.

– Почему там будет вонять? – с подозрением спросила мать.

– Не забивай себе голову, вонь я беру на себя. Дети мои, за мной! – вскочил и устремился из дома.

– Слушайте, – усевшись на скамейку, притулившуюся в тени забора напротив веранды, тихо начал он. – Надо залезть под пол и подложить под бухгалтерию голову.

– Чего? – от неожиданности Пашка отпрянул. – Чью?

– Не твою же, – отец улыбнулся как сытый крокодил. – Телячью. Недавно телят забивали, а потроха и головы выбросили в яму за фермой. Возьмите голову и Влад ее подложит.

– Почему я?

– Пашка там заблудится, а я не пролезу.

– Как я вообще туда попаду?

– Забыл, как Вера Андреевна ногу сломала?

Учась в третьем классе, додумались мы с Андрюхой Пончиком выдрать гвозди из пары половых досок. Я тогда в «Питере Пэне» прочитал про пиратскую казнь – хождение по доске. Длинные доски пола, покрытые коричневой краской. После того как гвозди перестали крепить их к слегам, доски превратились в качели, ждущие неосторожного ученика чтобы превратиться в ловчую яму. Жертвой стали не ученики, и даже не учительница, а, зашедшая в школьную комнату, главный бухгалтер Вера Андреевна – мать Андрюхи. Беззаботно ступила на конец доски и провалилась в разверзшийся под ногой пол.

– Помню.

– Отдерем доску в коридоре, подмостки поперек лежат. Там где-то с полметра прощегал между землей и полом, ты пролезешь. Понял?

– Понял.

– Тогда берите мешок и чешите за головой. Только не надумайтесь домой притащить, а то у вас ума хватит.

– А куда ее девать?

– Повесите в саду на яблоню, только подальше от дома.

Мы взяли в сарае дерюжный мешок и уныло потащились по саду к ферме. Перебежали асфальт, дошли до зарослей бурьяна вокруг фермы. Яму с отходами нашли по удушливой вони. Выбрали среди груд разлагающихся осклизлых потрохов облепленную мухами голову, зацепили палкой, засунули в мешок. Морщась, притащили в сад, привязали на дерево и пошли на огород к большим бочкам с дождевой водой – отмываться от запаха.

Когда стемнело, отец приказал нести голову к правлению, а сам взял инструменты и поехал на машине. Мы вскрыли пол напротив двери бухгалтерии, и я с мешком и фонариком нырнул под доски. Ползти по земле было неприятно, я задыхался от запаха, но спешил, боясь, что отец заколотит доску обратно, и я останусь здесь навсегда. Обошлось – бросив голову примерно посреди бухгалтерии, шустро пополз обратно, обдирая локти и пачкая колени.

– Чего так долго? – недовольно встретил отец. – Заснул там что ли? Мы тут полночи торчать будем?

– Я старался.

– Старался он. Дети на горшке стараются, а ты должен был выполнить задание. Выполнил?

– Так точно.

– Тогда вылезай, – протянул руку и выдернул меня словно репку из грядки.

Поморщился от запаха.

– Короче, приколачивайте обратно, только смотрите, доску сильно молотком не побейте, – протянул кусок войлока со старого валенка. – Вот, гвозди через него заколачивайте, чтобы шляпки не блестели от молотка. А я домой. Как забьете, чешите домой, только помыться не забудьте.

Он ушел, а мы поспешно приладили доску обратно и выскочили из правления. Было тихо, здание почты зияло черной дырой на месте недавно украденной нами на дрова двери.

– Это сюда надо будет лезть? – оглянулся на окна Пашка.

– Если пересадят, то сюда. Пошли домой.

Через пару дней, после жалоб бухгалтерш и кадровички, их пересадили в диспетчерскую.

– Учитесь, – вечером вошел напыщенный как индюк отец. – Я у вас кто?

– Баран ты у нас, – мать всучила газету с репортажем о сборе средств. На фотографии расплывалась щербатая улыбка отца, держащего над головой ящик.

– А что, неплохо вроде вышел? Смотри, какой я красавец! Приходи Маруся с гусем, а потом закусим!

– Что ты мне нервы поднимаешь, падла в галстуке?!

– А что такого?

– Там написано, что приедут с телевидения – репортаж снимать.

– Чего? – выпучил глаза отец. – Какой еще репортаж? СтаршОй, нужно срочно лезть за деньгами!

– Куда он полезет? Я окно не открыла.

– Почему?

– Не получилось.

– Тогда открой завтра.

Назавтра тоже не получилось, а на следующий день приезжали снимать репортаж.

– У нас последний шанс, – вечером сквозь зубы сказал отец. – Я соберу всех в клубе на торжественное собрание, а Валька оставит окно открытым. Понятно?

– Да, – кивнул я.

– Смотри мне, – помахал перед моим носом внушительным кулаком, – не напортачь.

Назавтра мы с Пашкой затаились, лежа в траве в конторском саду, наблюдая, как люди, возбужденно переговариваясь, шли в клуб. Мать со значением оглянулась. Шаги затихли.

– Пойдем? – нервничал Пашка.

– Рано еще, погоди.

Прошло минут десять.

– Пора, – решившись, прошептал я, – жди тут.

Подполз к кустам, росшим со стороны школы, протиснулся через них, спрятался за угол, прислушался. Тихо. Выглянул из-за угла и обомлел. По бетонной отмостке пятился белобрысый мальчик с ящиком для пожертвований в руках. Я нырнул обратно, лихорадочно пытаясь понять, что делать. Это был сын токаря Стасик – известнейший деревенский ворюга. Он шагнул за угол, и я ударил его кулаком в затылок. Стасик упал. Я схватил ящик и кинулся бежать. Добежал до Пашки, упал на траву.

– Давай быстрее!

Топором сбили крышку, пересыпали монеты и купюры в Пашкину холщовую сумку, вскочили.

– Там Стасик был, – сказал я. – Это он украл.

– Он тебя видел? – обмер Пашка и медленно пустился на траву.

– Нет, я его вырубил. Хватит трепаться! – со стороны конторы послышался шум, крики. – Уходим! – я засунул топор за брючный ремень, топорищем в штанину, прикрыл его рубахой и мы кинулись бежать.

Для маскировки побежали не домой, а выскочили из сада и пошли по улице к новому магазину. Дойдя до магазина, обошли его и по околице дотопали до крайней улицы, где жил переселенец Капитан. По ней неспешно пошли в сторону карьера. Никого не встретив, добрались до перекрестка, перебежали асфальт и нырнули в спасительную зелень своего сада. Доклыпали до двора, спрятались в зарослях малины на погребе.

– Сколько там? – трясся от жадности Пашка.

– Не знаю.

– Давай посчитаем.

– Что бы потом батя сказал, что мы украли? Оно нам надо?

– Может, возьмем себе немного? – брат понизил голос, просительно глядя мне в глаза. – Чуть-чуть… Они же не знают, сколько там.

– Вдруг где-то записано? – я покачал головой. – Мы же не знаем.

Между тем, в правлении кипели страсти. Вернувшиеся за забытым в суматохе ящиком главбух Вера Андреевна и вездесущий Печенкин увидели открытое окно и обнаружили пропажу ящика. Вера Андреевна позвонила в клуб, а Печенкин кинулся в погоню. За углом увидел едва пришедшего в себя Стасика и сходу сунул ему в челюсть. Стасик снова вырубился, а от клуба уже бежала, возглавляемая пышущим праведным гневом отцом, взбешенная толпа. Стасика пару раз макнули головой в стоящий в коридоре правления бачок с затхлой водой и начали допрашивать.

Под грузом улик он признал, что украл ящик, но о дальнейшей судьбе денег не знал. От идеи линчевать надоевшего всем ворюгу спасло лишь присутствие корреспондентов. Следопыты-общественники нашли раскуроченный ящик. Повисла зловещая тишина – все думали, кто кроме Стасика мог совершить такое святотатство.

– Вы уж извините, – склонил перед телевизионщиками голову отец. – Сами видите, провокация буржуазных сил, контрреволюционные элементы, – повысил голос. – Мы должны сплотиться перед лицом внешней угрозы! Враг не пройдет!

– Правильно, Владимирыч, – поддержал Печенкин. – Мы с тобой!

– Меня шпион убить хотел, – пискнул ободрившийся Стасик. – А я деньги спасал.

– Молчи, гнила, – прошипел отец, – я с тобой после поговорю! – обернулся к камере – Мы проведем самое тщательное расследование, иностранные агенты будут изобличены и наказаны! – он потряс кулаком.

– Отлично, снято, – корреспондент вяло похлопал в ладоши.

– Вы снимали? – смутился отец.

– Конечно, нам же нужно репортаж сделать.

– Владимирыча по телевизору покажут, – обрадовался наш сосед Колька Лобан. – Давно пора.

– Ура!!! – закричал успевший хорошо похмелиться Печенкин.

– Ура!!! – грянула толпа.

– Качать его!!! – надрывался Печенкин.

– Снимай! – прокричал оператору корреспондент.

Отца подхватили и стали подбрасывать вверх. Ошалевший оператор едва ловил его камерой.

– Хватит! Хватит! – задушено кричал отец. – Поставьте меня!

– Вот так завершился, – в камеру влез корреспондент, – организованный директором совхоза Костроминым сбор пожертвований на дело борьбы за права угнетаемых нацменьшинств США. С вами был Василий Пройма. До скорой встречи. Выключай, – махнул оператору.

Оператор выключил свой агрегат и телевизионщики свалили на стареньком РАФ-ике. Уставшие совхозники поставили отца на грешную землю.

Придя домой, мать отняла у нас деньги и потом вместе с отцом считали их и смеялись. Выслушав историю похищения, отец развеселился еще больше.

– Вот ворюга! – взбеленилась мать. – Черти его за это припекут! Горячими ухватами, ох и припекут! Поделом ему будет!

– Валь, спокойнее, – папаша ласково посмотрел на меня. – Сегодня ты совершил первое в жизни разбойное нападение и при этом благородный поступок: покарав вора.

– А так бывает?

– Тысяча червей! – голосом Боярского вскричал отец. – Еще как бывает. Украсть у вора – это не преступление, а подвиг. Вспомни Робин Гуда.

По телевизору отца мы так и не увидели, но в газете снова про него написали. Еще дали грамоту в райкоме. После вручения, он под шумок украл еще и какой-то спортивный кубок и потом всем хвастался, что был чемпионом Ашхабада по боксу в полутяжелом весе.

Цой жив!

– Вот же оно как, – отец опустил газету «Пионерская правда», за которой скрывался до этого и посмотрел на нас, – вот же люди не спят.

– Что там, Вить? – мать, не отрываясь, смотрела в свою чашку. Последнее время она увлеклась созерцанием движения чаинок. – Что опять стряслось?

– Слушайте, – газета скрыла отца: – Всем, кто любит и помнит Виктора Цоя.

– Это кто такой? – не поняла мать.

– Валь, не перебивай, а слушай дальше. Вы хотите внести свой вклад в фонд памяти Виктора Цоя? Пишите нам и в кратчайшие сроки вы станете обладателями уникального сборника песен этого певца.

– Певец значит, – фыркнула мать. – Мы тут при чем?

– Не врубаетесь? – газета легла на стол.

– Нет.

– Сборник продают за пять рублей.

– Нам то что?

– Нет в тебе, Валентина, размаха и легкого полета мысли. Совершенно нет.

– Ты прямо летун у нас, – пробурчала мать.

– Папка – секретный космонавт, – пролепетал Пашка и удостоился благосклонного отцовского взгляда и подзатыльника от матери.

– Валь, – папаша воздел палец, – мелочь пузатая, а и то соображает.

– Просто ты детям головы задурил своими болезненными фантазиями, а мне не смог.

– Ничего они не болезненные, просто я не все могу рассказывать из-за подписки о неразглашении.

– Что ты на этот раз придумал, горе наше?

– Вот на этом, – потряс «Пионерской правдой», – можно деньгу заработать!

– На газете? – мать с сомнением втянула носом воздух, будто принюхиваясь. – Пока что только на подписку деньги тратим семейные.

– На Цое.

– Он же вроде помер? – с еще большим сомнением посмотрела на нас. – Если фонд памяти.

– Я тут не при чем, – пискнул Пашка.

– Ты мне похохми тут еще! – мать отвесила ему звонкую оплеуху. – Над мертвыми нельзя смеяться.

– De mortuis aut bene, aut nihil,– изрек папаша, любящий щегольнуть латынью, – что в переводе с благородной латыни означает «О мертвых или хорошо или ничего». Так вот, отвечаю на вопросы населения.

– И по существу, – пробурчала мать, – без твоего словоблудия.

– Извольте, – вскочил со стула, за два шага достиг любимого продавленного кресла, плюхнулся в него, закурил «приму». – Мы будем продавать сборники песен Цоя. Но, прошу внимания, – выдохнул в потолок длинную струю дыма, – не по пять, а по три рубля! Алле оп!

– Кто их у тебя купит?

– Те, кто готов купить по пять, но желает сэкономить.

– Допустим, – кивнула, – но где мы возьмем сборники?

– Сделаем.

– Мы? Сделаем? Сборники? Песен? – медленно и раздельно переспросила мать.

– А что тут такого? СтаршОй, газету мне.

Я вскочил, схватил газету и протянул отцу.

– Молодец, – похвалил он и распахнул ее. – Тут написано: «в сборник, наряду с такими популярными песнями как «Группа крови», «Звезда по имени Солнце» и «Спокойная ночь» вошли малоизвестные ранние произведения знаменитого певца и поэта». Врубаетесь? Малоизвестные! Получается, никто их не знает.

– А ты знаешь, про что названные песни? – голос матери был полон яда.

– Что тут знать? – затушил в банке из-под шпрот, служащей пепельницей, окурок. – Понятно же, про что. Смотри: «Спокойная ночь» – про спокойную ночь. Например: Темная ночь, только пули свистят по степи и как там дальше?

– Сомнительно как-то, – мать залпом выпила остывший чай. – Это еще до войны пели, а Цоя тогда вроде как не было. Сколько ему лет? – посмотрела на нас с Пашкой.

– Я не знаю, – всполошился брат. – Я тут не при чем!

– Понятно, – кивнула. – Ты, Влад, что скажешь?

– Лет тридцать, мне так кажется, – пожал я плечами.

– Значит, не мог в войну петь, – перевела взгляд на отца. – Ну, что скажешь?

– А с чего он должен свои песни петь? – возразил отец. – Мог же и Утесова, к примеру.

– Ты собираешься сборник песен Цоя продавать, – возмутилась мать и подлила из чайника кипятка в кружку, – а не Утесова. Значит, песни писал Цой. Так?

– Хорошо, – отец собрал морщинами широкий лоб, – определенная логика в твоих словах есть. Надо вспомнить песни десятилетней где-то давности про ночь.

– А если взять и послушать? – предложил я.

– Что послушать? – в один голос спросили родители.

– Песни Цоя…

– Ты что?! – возмутилась мать. – Совсем ку-ку?! – покрутила пальцем у виска. – В нашем доме какого-то китайца слушать?!

– Он кореец, – поправил отец, – или на худой конец вьетнамец.

– С чего ты взял?

– У китайцев фамилии другие, – авторитетно объявил папаша.

– Не суть, – отмахнулась, – в нашем доме слушать вьетнамца или корейца?!

– Валь, у нас все-таки интернационал, а не апартеид. У нас все нации равны,– отец снова закурил.

– Хорошо, пускай равны, но все равно, это же, – понизила голос, – рок! Ты представляешь, что будет, если в райкоме узнают, что ты рок слушаешь?

Отец поперхнулся дымом, закашлялся и согнулся.

– Похлопайте батю, – велела мать.

Мы с Пашкой, едва не сбив друг друга с ног, кинулись стучать отца по спине.

– Хватит! Хватит! – прохрипел отец. – Вы мне все почки отобьете.

Мы отошли.

Отец откинулся на спинку и снова затянулся, задумчиво глядя в потолок. Очередной клуб дыма родил мысль:

– Знаешь, Валь, могут же дети как-нибудь тайно слушать. А мы потом обнаружим и накажем.

– Показательно? – потерла руки.

– Разумеется. Чтобы впредь неповадно было.

– Толковая идея. Влад, тебе надо найти песни Цоя.

– Почему я? – угрюмо спросил я, понимая, что выбран жертвой «показательного наказания».

– Не Пашке же его слушать, – мать чопорно поджала губы. – Думай, что говоришь, а то ляпаешь, как Емеля с печи.

– У кого я найду?

– У Игоря спроси, еврея.

– Почему у Игоря? – удивился я.

Был у нас в деревне Игорь по прозвищу Еврей. Считалось, что он родился слепым и глаза у него открылись лишь на девятый день, и что у него есть маленький хвостик.

– Евреи они нашей крови, пронырливые. Наверняка что-то будет.

– Он же не еврей, это просто прозвище.

– Стоп, стоп, стоп, – отец похлопал в ладоши, – у нас же таджики есть. Надо будет у них спросить.

– При чем тут таджики? – удивилась мать.

– Таджики же ближе к Корее жили.

– Не, ну если так рассуждать, – мать задумалась, – то тогда ладно.

– Я с таджиками не дружу, – еще более угрюмо сказал я, с тоской глядя на дверь.

– Почему? – не понял отец.

– Егоровна же нам запрещает.

– Валь, почему?

– Неча со всякими таджиками якшаться, – вскинулась мать.

– Опять ты со своими суевериями?

– Они наркоманы.

Пашка побледнел: страшилка матери о том, что его украдут наркоманы, чтобы сделать из его мозга наркотики, преследовала брата с самого детства.

– У наркоманов лучше не брать, – решил отец,– а то еще злые языки скажут, что наш Влад не только рок слушает, но и наркоман.

– И где тогда искать? – расстроилась мать, уже успевшая привыкнуть к мысли о получении денег.

– Кто ищет, тот всегда найдет, – успокоил отец. – Влад у нас пронырливый, как хорь, найдет. Жить захочет – обязательно найдет.

– И учти, – мать сунула мне под нос кулак, – если кто-то узнает, я тебя так отделаю, что подисподники намочишь. Понял?

– Понял.

Когда родители ушли на работу, я начал обзванивать ребят, пытаясь найти кассету с Цоем. Многие слышали про Цоя, но толком никто Цоя не слышал.

Пашка, не сказав ни слова, почесал из дома. Я положил трубку и задумался. Идти к таджикам совершенно не хотелось – не так давно я подрался с ихним Заурбеком и рассчитывать на помощь было глупо. Открылась дверь, в прихожую ввалился Пашка и плюхнулся на стул.

– Учись, студент! – показал кассету в обшарпанном футляре.

– Что это?

– Как заказывали, – придурковато улыбнулся, – Хой!

– Какой еще Хой?

– Юра Хой, которого батя будет сборники песен продавать, – улыбка медленно стекала с лица брата.

– Он Цоя собирается.

– А я что принес? – Пашка побледнел.

– А ты, – я выбрался из продавленного отцом кресла и, взяв кассету, прочитал:

– Юру Хоя и группу «сектор Газа».

– Хой, Цой, – надулся брат. – Одна буква разницы.

– Этот Юра, а тот наоборот, Витя.

– Тогда не пойдет, – Пашка закусил губу.

– Ты где кассету взял?

– У Башкира, у него батя слушает.

– Может там и Цой есть?

– Цоя он смотрел, нет.

– А «Кино»?

– Какое кино?

– Группа так называется.

– Какая группа? – вытаращил глаза.

– Где Цой пел.

– Там еще и группа была?

– Я же с людьми разговаривал, говорят, что группа была, «Кино» называлась.

– Кино вроде какое-то было, – Пашка отцовским жестом почесал затылок. – Схожу, посмотрю, – соскочил со стула.

– Эту отдай, – я протянул кассету.

– Не надо, – отмахнулся. – Я ее спер, – скрылся за дверью.

Я остался, задумчиво рассматривая украденную кассету.

Пашка вернулся минут через сорок, гордо потрясая кассетой:

– Во как! Оно –«Кино»!

Я взял кассету.

– Что теперь?

– Бате позвоню и спрошу, – я набрал номер отцовского кабинета.

– Костромин на проводе, – барственно пролилось из трубки.

– Виктор Владимирович, это я.

– Виктор Владимирович – это я. А это кто?

– Я…

– Головка от буя! – перебил отец. – Ха-ха-ха, – у него было хорошее настроение.

– Это Влад, – дождавшись, пока утихнет хохот, сказал я.

– А, старшОй, чего тебе?

– Кассета добыта.

– Объявляю благодарность. Сидите и переписывайте песни. Да, пущай пишет Пашка – у него почерк красивее. Когда запишете первую песни, позвонишь и доложишь. Все, приступайте, – трубка запиликала короткими гудками.

– Теперь надо слова песен записывать, – довел я до брата.

– Пошли, – довольный Пашка достал из кармана потрепанный ежедневник и обгрызенную шариковую ручку, украденную у врача в райцентре.

Сели в Пашкиной половине возле старенького магнитофона и начали слушать. Кассета была основательно затерта и не все слова были понятны. Я нажал «Стоп» и переспросил:

– Крыши домов дрожат под тяжестью чего?

– Пней, – неуверенно ответил Пашка.

– Пней?

– Ну да, пней.

– Откуда на крышах пни?

– Мало ли? – брат пожал плечами. – Может кто-то на дрова пни сушит.

– Может и сушит, – я включил песню.

Пашка старательно скрипел ручкой.

– Город швыряет в ночь что? – я снова поставил на паузу.

– Дробных змей, – прочел записи Пашка.

– Как город может швырять змей, да еще и ночью, да еще и дробных?

– Мало ли, – брат снова пожал плечами, – может за границей швыряют. Вон, в Индии, там какиры со змеями. Я в кино видел.

– Факиры, – автоматически поправил я.

– Ну, факиры. Они и швыряют. А ночью, чтобы никого не покусали.

– Ладно, поехали дальше.

Слушали до следующей заминки.

– Что соседям слышится? – не понял Пашка.

– Ступкопыт.

– А что это такое?

– Не знаю, наверное какая-то штука вроде пылесоса или соковыжималки. Гудит и мешает спать.

– Хорошо, пишу ступкопыт. Включай.

Так, с грехом пополам родился текст «Спокойная ночь».

– Пойду, бате доложу, – я встал с Пашкиной кровати и пошел в прихожую.

Набрал номер: трубку никто не брал. Видимо, отец ушел или поехал куда-то. Вернулся в комнату:

– Батя не берет, давай следующую писать, – включил магнитофон.

К вечеру тексты были записаны. Отец привез старую пишущую машинку, стоявшую в секретарском закутке перед его кабинетом.

– Ну что, дети мои? – водрузил громоздкий агрегат на стол в прихожей. – Не мечтали поиграть с машинкой?

– Нет, – отказался я.

– Я тут не при чем, – заблестел очками Пашка.

– Вить, чего ты от них хочешь? – вышла из кухни мать.

– Надо песни набрать, – уселся на стул, вытащил из сумки пачку бумаги и копирку, начал заправлять бумагу, проложив листы копирки. – Не нам же с тобой набирать? – пробежал глазами записи: – Ступкопыты какие-то, тьфу ты. Сама будешь этот бред набирать?

– Сейчас колотить будут, на нервы действовать. Ну их, пускай завтра днем, когда на работу уйдем, набирают.

– Слышали? – отец встал со стула, плюхнулся в кресло и закурил. – Завтра что бы набрали все песни. Бумаги я привез с запасом.

– И сколько они будут так набирать? – скептически поджала губы. – До морковкиных загвинок?

– Не боись, женщина, – выставил руку, – будем пользоваться методом партизан и подпольщиков.

– Это как? – прищурилась. – Мосты взрывать?

– Как они газеты и листовки печатали, знаешь?

– Нет.

– А я знаю. Так что набирайте песни. За один набор получим уже, – воздел палец, – три экземпляра. А это, между прочим, ни много, ни мало, а целых девять рубликов. Учитесь, пока я жив.

– Ты еще продай для начала, – ехидно улыбнулась мать, – а то только мечтаешь, как кремлевский мечтатель.

– Продам, не боись – не впервой.

– А как ты продавать думаешь?

– По почте, конечно, – удивился. – Как же еще? Заведу в Клиновске абонентский ящик до востребования, чтобы никто не заподозрил. В него будут заявки слать. Конвертов полно, будем посылать из райцентра, чтобы никто ни о чем не догадался.

– Здраво и продумано, – кивнула мать. – Но как они все узнают, что ты продаешь сборники?

– Объявления в Клиновске развесим и все дела. Можно и в газету дать, но это же деньги платить.

– Обойдемся без газеты. А деньги как получать? Не в ящик же?

Отец с хрустом почесал лысину:

– В письма опасно класть – спереть могут.

– Обязательно сопрут, – кивнула мать. – Вон Лариска хотела детям жвачки прислать, а пришли одни вкладыши. И с «Куку-Рукой» такая же картина была.

– Это да, – отец нахмурился.

– Можно лаком для ногтей заклеивать конверты – паром из чайника не откроешь.

– Ты откуда знаешь? – удивился отец.

– Знаю, – мать отвернулась к окну. – Но сопрут вместе с конвертом.

– Переводом?

– Тогда сразу будет понятно: кому перевод. Если кто-то что-то заподозрит, то сразу на тебя выйдут. Посадят тебя, Витя, – всхлипнула.

– Почему меня посадят? – неуверенно покрутил шеей, будто воротник рубашки стал ему тесен. – За такое не посадят.

– С директоров точно слетишь. Что ты тогда делать будешь? Ты же кроме как руководить больше ничего не умеешь.

– Папка – секретный космонавт, – сказал Пашка, до сих пор стоявший молча.

– Вот и будет с батей твоего дружка в одной палате лежать. И тебя, Павел, к ним отправят, если будешь чушь нести. Психушка всех вместит.

– Ладно, Валентина, – отец прикурил следующую «приму» и затушил окурок, – ты не каркай раньше времени. Оформим все на Нинку. Она клуша еще та.

– Клуша клушей, а может заподозрить неладное и долю потребовать.

– Наплету ей, что это товарищи по учебе мне шлют, долги отдают.

– Хорошо, сойдет, – мать тяжело вздохнула. – Пускай сначала наберут, а там будет видно.

– Говорят, что если обезьянам дать печатные машинки, – уходя на работу, напутствовал нас отец, – то они смогут «Гамлета» со временем напечатать. У вас день – посмотрим, сможете ли вы превзойти обезьян.

– Им что, «Гамлета» набирать? – не поняла мать.

– Бить или не бить? – отец широкой ладонью схватил Пашку за нижнюю челюсть, наподобие Гамлета, держащего череп Йорика в кино. – Вот в чем вопрос? Не боись, Йорик, ха-ха-ха, не трону. Сержант ребенка не погладит, – посмотрел на мать. – Естественно, нашим макакам никакой «Гамлет» не светит. Пускай хотя бы с Цоем справятся для начала, – отпустил Пашку. – А там уже поглядим: весна, как говорится, покажет, кто где срал.

Стучать по клавишам древнего агрегата оказалось не таким уж увлекательным занятием – к обеду пальцы у меня гудели от усталости и за машинку уселся Пашка.

– Смотри, я как писатель, – он откинулся на спинку, едва не опрокинув стул.

– Угу, – я кивнул, – тебе только шляпы не хватает, – снял с висевших в простенке лосиных рогов одну из отцовских шляп и чпокнул ее Пашке на голову. – Вот, теперь настоящий писатель. Набирай.

– Я как Гайдар?

– Ты даже лучше, ты живой. Хватит трепаться, набирай песни, а то не успеем.

Пашка начал долбить по тугим клавишам.

– Смотри, там «М» и «З» западают, – предупредил я.

– Ничего, не страшно, – беспечно отмахнулся брат, – их все равно в песнях не бывает.

– Тогда как знаешь. Я пока пойду дров наношу.

– Иди.

Пошел носить из дровника дрова к котлу, а Пашка остался. Таща большую охапку дров, ногой открыл дверь и в прихожей едва не налетел на спину стоящей матери.

– Осторожнее, не дрова везешь, – не оглядываясь, зло сказала она.

– Я их несу…

– А? – обернулась, злобно зыркнула и отошла, пропуская. – Снег не забудь потом подмести, увалень, – потеряв ко мне интерес, снова уставилась на съежившегося за машинкой Пашку: – Тебе кто разрешил шляпу батину брать, чудо в перьях?

– Это не я, – пробурчал обиженный Пашка.

– А кто? Сама на макушку села?

– Это Влад напялил на меня.

– Ты зачем на него батину шляпу одел? – сверлящий взгляд матери впился в меня. – Совсем сбрендили?

– Для смеху… – я вжал голову в плечи.

– Для смеха? – в голосе матери холода было больше, чем в замке Снежной королевы. – Скучно, значит, живете? Занять себя, значит, нечем?

– Я не в этом смысле…

– А в каком? – надвинулась на меня.

– Ну вроде как на писателя он в шляпе похож…

– На чудо он похож в шляпе! Хохмы захотелось? Цирк на колесах? Раньше было хорошо: пели, вышивали, а теперь им машинку принесли и все не довольны! А теперь раскурохтались тут, шкуродеры!

– Я…

– Родители день и ночь бьются как проклятые, как Банивуры[1], чтобы их прокормить, одеть и обуть, а они тут развлекаются!!! Ну ничего, – сняла пальто, повесила на крючок, – придут наши, вы еще попросите у меня хлебушка!!! – сорвалась на крик. – Вы у меня еще попляшете, как тараканы в горячей печке! Вы у меня снова начнете в постель по ночам мочиться! – ушла в спальню.

Пашка, словно ожегшись, сорвал с головы шляпу и швырнул ее на рога.

– Это из-за тебя все! Зачем ты ее на меня напялил?

– Ты же сам хотел на писателя быть похожим, – я пожал плечами.

– Все из-за тебя, – продолжал нудеть брат, – ты виноват.

– Ты не нуди, а набирай. Батя придет и ввалит, если не наберем.

– Сам набирай, я устал.

– Я пойду печку растапливать, а то влетит. Хочешь, иди ты.

– Сам растапливай, – вновь начал тыкать в клавиши.

Я ушел в кухню и под трескотню машинки разжег котел.

– Голубцов вам хотела сделать, – раздался голос за спиной.

Я вздрогнул, едва не ударившись головой о чугунную дверцу, и оглянулся. На пороге стояла подкравшаяся по своему обыкновению мать.

– Но теперь не буду. Будете одну капусту пустую жрать – для веселия. Скучно им, понимаешь, – толкнула меня, проходя к газовой плите, и начала ковыряться с кастрюлями.

Я поспешил свалить из кухни. В прихожей сменил за машинкой уставшего брата и печатал до самого прихода отца.

– Ну что, пионеры? – отец вошел, бодро потирая руки. – Выдержали конкуренцию с обезьянами?

– Скучно им тут было, – нажаловалась из кухни мать. – Бесились как блохи не спине у стельной коровы.

– Скучно? – удивился отец, швыряя на рога шапку, украденную в придорожной харчевне по пути из Москвы. – Сейчас развеселимся, – кинул сумку на кресло, обойдя стол, плюхнулся на свой стул. – Валь, чая мне горячего. А вы, дети мои, упор лежа принять.

Мы приняли упор лежа.

– Десять отжиманий. Выполнять.

Начали отжиматься.

– Весело?

– Да, – пропыхтел Пашка.

– А тебе, старшОй?

– Да.

– Молодцы какие, – расцвел щербатой улыбкой, – какая малость вам для веселья нужна. А я вот посложнее организован. Валь, – повысил голос, – где мой чай?

– Несу, – в дверях кухни возникла мать со стаканом в подстаканнике, который отец украл в поезде. – Минуту потерпеть трудно?

– Я с мороза.

– Не облезнешь, – бухнула стакан на стол и скрылась в кухне.

– Повеселели? – отец цепко подтянул к себе стакан.

– Угу, – отозвался я.

– Шикарно. Встали и сделали двадцать приседаний.

Мы покорно встали и начали приседать.

– Будет как в армии: не доходит через голову, дойдет через руки и ноги, – гулко прихлебывая чай, распинался отец. – Армия – школа жизни, а не школа капитанов или там ясли с продленкой, к примеру. Зато в армии что, младшОй?

– Дисциплина, – отчеканил Пашка.

– Молодцы, – отец похлопал в ладоши. – Для начала хватит: много веселья за раз тоже вредно. Ну-с, – взял отпечатанный лист, – посмотрим, что вы тут накропали, баснописцы, – начал читать, недовольно морщась.

– Вить, как там? – спросила подслушивающая из кухни мать.

– Ну, в целом оно…

– Сможешь продать?

– Я все могу, – по индюшиному важно надулся отец, – ибо я агроном, а агроном, как и куровод, творец своего счастья.

– Ты конкретно скажи, – не унималась мать, – без своего куроводства.

– Сможем, если вы мне поможете. После ужина устроим партизанскую типографию. Что у нас на ужин?

– Хотела голубцы сделать, но потом вот, – развела руками, – клоуны эти своими шуточками и прибауточками настрой сбили.

– Бим и Бом, – кивнул отец, – Штепсель и Тарапулька, Карандаш и Юрий Куклачев. Так что на ужин?

– Капусту тушу, прямо листьями.

– Фарш же есть? – почесал лысину. – Который для голубцов приготовила.

– Есть, но рис же варить долго, да и листья уже того.

– Делай из фарша котлеты – завернем в листья – не хуже голубцов выйдет, – облизнулся. – А клоунам нашим картошку в листья завернем. Так смешнее, ха-ха-ха, – запрокинув голову, заразительно захохотал в белый оргалит потолка. – Им для юмора полезно. Хорошо бы еще гороху отварить, но, – махнул рукой, – в другой раз: сейчас не до раскатов веселья, ха-ха-ха.

– Голубцы с горохом? – мать пожевала губами. – Между прочим, можно попробовать для экономии. Гороха все равно много и капусты полно.

– Мы разбогатеем скоро, – отец потряс будущим «сборником песен», – а ты все экономишь.

– Витя, рубль сэкономленный все равно, что заработанный. Бабушка-покойница вон как учила: если ниточку вокруг пальца можно обернуть, то ее нельзя выбрасывать.

– Беда с тобой, – лицемерно вздохнул отец, сам бывший скрягой побольше матери, – не могешь ты на новый метод перейти, новое, как говорится, мышление применить. Иди, готовь ужин.

Вопреки обыкновению, мать не стала спорить, а молча ушла на кухню.

– Ну что, башмачники сингапурские? – отец подмигнул. – Спас я вас от мамки. С вас по котлете.

– У нас нет котлет, – блеснул очками Пашка.

– И не будет, если будете муфлонами правобережными. Я в вашем возрасте не ждал котлет от природы, а сам их брал.

– Где мы их возьмем? – Пашка боязливо покосился в сторону кухни.

– У соседей соприте, – зевнул отец. – Надо героически преодолевать трудности. Я вот котлеты у родителей не клянчил, а воровал их у соседей – и стал человеком. А вы, если будете хныкать и выпрашивать еду, так и останетесь ноющими недоразумениями, – встал и тяжеловесно потопал в мою комнату продавливать диван перед телевизором. – А вы не расслабляйтесь, – донеслось с дивана, – займитесь пока чем-нибудь полезным для дома для семьи.

Мы переглянулись и тихо проскользнули мимо отца в Пашкин закуток, где занялись своими делами: Пашка что-то записывал в ежедневник, я паял детекторный приемник. На ужин подобревшая в предвкушении барышей мать щедро выделила нам с Пашкой котлету.

– Вот, а вы говорили, что котлет нет, – папаша победно ткнул пальцем в котлету. – Вот она, красавица. С пылу, жару, из печи.

– Мы же не знали, что мамка даст, – потупился Пашка.

– Будете знать, караси. Ну что же, – потер руки в предвкушении поживы, словно первая муха, севшая на свежий труп, – долг платежом красен, – подцепил нашу котлету и забросил в свою ненасытную пасть. – СтаршОй, неси коньяк из бара.

– Вить, – без особой надежды сказала мать, – может не надо?

– А как же: «Залить горячий жир котлет?» Классику надо чтить. Неси, – кивнул мне, – не томи душу. А вы кушайте горох, он полезен, – наливая коньяка, утешил нас. – Вообще, я, когда был в вашем возрасте, то делал из гороха, сухого, – щелкнул Пашке по лбу пальцем, – и жестянок погремушки и привязывал к хвостам собак. А вы, желудки, только есть его способны, – вздохнул.

Отужинав, успевший принять пару стаканов коньяка папаша закурил и приступил к руководству:

– Голова человеку дана не просто, чтобы в нее есть без меры, – попыхивая дымом, говорил он, – а для хранения и сбережения мозга. Мозги надо иметь, но мало их иметь, их надо еще применять. Записал?

– Да, – Пашка наскоро конспектировал отцовскую мудрость.

– Молодец, – отец погладил его по голове, вытирая о волосы грязную руку. – Пометь, что мозг в голове только головной, а спинной – в позвоночнике.

– А задний? – уточнила мать.

– Что задний?

– Задний мозг.

– Заднего мозга не бывает.

– Задний же ум есть. Говорят же: задним умом крепок.

– Ну…

– Значит, и задний мозг есть, – победно посмотрела на нас мать. Вот мол я какая.

– Ну… – отец затушил окурок в жестянке, – значит, он в заднице. Хорош трепаться, баснями соловья не солят, пора дело делать. Короче, младшОй, дописывай: куроводство точная наука, а нужники тоже нужны. Даже в Лужниках. И еще, большими буквами: заграница нам поможет. Кончай бумагу портить, Склифасовский, – потер руки. – Ну-с, приступим. Старшой, подай сумку.

Я протянул сумку с кресла.

– Ножницы, скальпель, – командовал он.

– Чего? – мать подозрительно принюхалась. – Ты до ужина не пил?

– Не пил я.

– Что, тебя с двух стаканов так развезло?

– Подумаешь, развезло… Пошутить хотел, развлечь вас.

– Теперь понятно, в кого дети клоуны такие.

– Хватит уже ходить вокруг да около! Слушайте, что надо сделать, – начал выгружать содержимое сумки, – вот: желатин, глицерин, а воды под краном наберете.

– И что? Это все? – не поверила мать.

– Нет, еще нужны типа ящиков плоских – бери противни из плиты.

– Влад, принеси, – велела мать.

Я принес противни.

– Надо смешать одну часть желатина, четыре глицерина и две части воды. Мешать лучше в мисках, а потом залить в формы. Приступайте.

– И как этим размножать? – не успокаивалась мать.

– Она потом застывает, масса эта, и получается гектограф – прижимаешь к нему печатный текст, а потом чистые листы и все.

– Как-то сомнительно.

– Революционеры годами так при кровавом царском режиме печатали, а ей сомнительно. Не смеши людей, мешай.

Мы начали смешивать будущий гектограф, а отец, перевернув Пашкину табуретку вверх ножками, вооружился стопкой резиновых колец под стеклянные крышки, видимо упертых вместе с желатином, и, усевшись в кресло, бросал резинки, пытаясь нанизать на ножки и радостно хохотал, когда ему это удавалось.

– Вить, ты как дите малое, – недовольно сказала мать, после того, как он второй раз угодил кольцом ей по ноге.

– Ха-ха-ха, – папаша залился смехом.

– Скорее как юродивый или даже слабоумный, – мать сплюнула в смесь и отвернулась.

– Наш девиз: слабоумие и отвага, – не растерялся отец и прикурил «приму» – Я тут у вас как Юл Бринер, домочадцы. Ну что там, – встал с кресла, подошел, – получается?..

– Вот… – мать показала перепачканные руки.

– Хм… – поскреб затылок, – странно…

– Что-то не так? – осторожно спросила мать.

– Хм…

– Говори ты по-русски! Расхмыкался, курощуп!

– Я куровод, – величаво подбоченился отец, – попрошу не обобщать.

– У тебя всегда мелева много, да помолу нет.

– Смесь, как видим, в процессе, – затянулся. – Имейте немного терпения, – вернулся в кресло. – МладшОй, собери резинки с пола и дай мне.

Пашка дернулся было выполнять, но мать ловко поймала его за ухо и дернула:

– Не вздумай, паршивец! Выливай лучше миску в противень. Вить, ты чего удумал? Совсем ку-ку?

– А что?

– Он же будет собирать – весь пол перепачкает. А ты потом, как бегемот толстожопый, по всему дому ластами разнесешь.

– Ну…

– Не нукай, не запряг, а то будешь сам полы мыть. Без меня бы давно в грязи заросли, лежни, – начала привычно ворчать. – За мной как за каменной стеной.

– Валь, не зуди, как кожа под гипсом. Завелась как заевшая пластинка. Зудишь и зудишь, будто свинья на сносях.

– Заткнись! – повысила голос.

– Тише, – отец приложил палец к губам, – кругом враги и, – обвел пальцем круг над головой, – даже стены имеют уши. Набери в рот воды и молчи как рыба.

– Ты еще будешь меня учить, хмырь!

– Почему это я хмырь? – глаза отца удивленно расширились, явив таящиеся в глубине жадность и лень. – Да умнейше, красивше и сильнейше меня тут нет никого! Вот!

– Трепло, – в голосе матери явственно слышалось призрение, – ты как второй Петюшка становишься.

– Да мне до твоего Петюшки, как члену Политбюро до Нью-Йорка.

– Падла! – мать прибегла к испытанному аргументу. – Коростовик трухлявый!

Отшвырнула миску, забрызгав скатерть, едва не попав миской в противень, и понеслась на кухню.

– Истеричка! – кричал вслед папаша. – Курица безмозглая!

– Аншпуг!!! – неслось с кухни. – Что б ты сдох, падла!

– Видали какая у вас мамка? – отец с надеждой на поддержку смотрел на нас. – Форменная истеричка. Если бы не я, – понизил голос, – она бы давно вас поубивала, сварила и съела.

– Как Баба-Яга? – ужаснулся Пашка.

– Во, – отец хлопнул по потертому исцарапанному подлокотнику, – очень точная характеристика, прямо как в личном деле…

Договорить он не успел – из кухни выскочила мать и, широко размахнувшись, швырнула комок недоеденных вареных капустных листьев точно в широкий отцовский лоб.

– А-а-а-а!!! – как-то по-женски завизжал отец и вскочил, сделал два неуверенных шага. – Медуза!!! – зацепился ногами за перевернутую табуретку, споткнулся и, нелепо взмахивая руками, рухнул… прямо на стол, угодив в противень, наполненный массой.

– Во как, – пораженно прошептал Пашка, дико глядя сквозь заляпанные брызгами очки.

– Угу, – согласился я, медленно стирая с лица липкие брызги.

Наступила тишина.

– Вить, ты жив? – неуверенно спросила мать.

Отец молчал, не подавая признаков жизни.

– Вить?..

Мать смотрела на нас, мы на нее, отец лежал в противне.

– Отмучился папка, – всхлипнула мать. – Безотцовщинами вы стали, у-у-у, – села на пол, привалилась спиной к двери кухни и закинув голову заголосила.

– Папка помер? – тихо спросил Пашка.

– Ну…

– Не стойте столбами! – выкрикнула мать. – Падите на колени и рыдайте по отцу, сволочи бесчувственные.

Мы бухнулись на колени и заплакали. Отец поднял голову и осмотрелся мутным взором:

– Вы чего?

– Покойник!!! – закричал Пашка и кинулся бежать к выходу.

Запнулся о злосчастную табуретку и, долетев до двери на веранду, врезался в нее головой.

– Придурок, весь в батю, – переставшая рыдать мать дотянулась до лежащего без сознания Пашки и тыльной стороной правой ладони врезала ему по затылку. – Последнюю табуретку поломал, паразит, – ухватившись за дверную ручку встала, вздохнула, оглядев разгром на столе, постучала себя костяшками пальцев по лбу, потом постучала по двери и молча ушла в спальню.

– Такое дело загубили, – отец широким движением вытер лицо, обойдя стол, плюхнулся на свой стул и закурил. – С вами точно никакой каши не сваришь и никакая заграница с вами не поможет. С вами станешь беден как церковная мышь. Короче, приводи младшого в чувство, тряпки в зубы и наводить образцовый порядок, чтобы все блестело, как у кота яйца.

– А Цой? – вырвалось у меня само собой.

– А Цой на… – пожевал губами, подбирая цензурные слова, – подождет, в общем.

[1] Вита́лий Бори́сович Баневу́р (Бониву́р) (1902 – 17 сентября 1922) – участник Гражданской войны на Дальнем Востоке, герой-комсомолец. https://ru.wikipedia.org/wiki/Баневур,_Виталий_Борисович

Нервная ночь

Отец был просто маниакальным ворюгой. Однажды мы с ним по какой-то причине заехали к Свечкиным в общежитие.

– Здравствуй, Нин.

– И тебе не хворать.

– Нин, нам до дома еще пилить и пилить, до ридной батькiвщины – не ближний свет. Давай, мы у вас переночуем?

– Давай, – нехотя согласилась тетя Нина.

– Соловья баснями не солят. Нин, все, что есть в печи, все на стол мечи, – довольно, словно сытая муха лапки, потирая руки и втиснувшись на табурет, притулившийся в узком прощегале сбоку от стола в «куркурятнике», сказал он. – Как говорится: гость в дом – бог в дом.

– Да уж, – досадливо поморщилась тетя Нина, отличавшая скаредностью и жлобством даже на фоне наших скупых, прижимистых и бережливых родителей, и начала нехотя доставать из холодильника немудреную снедь: вареную картошку, зеленый лук, скисшее молоко, сливочное масло, хлеб.

– Стой, это колбаса? – отец придержал дверцу, которую она собиралась закрыть, и ткнул пальцем в глубь холодильника.

– Она старая, – сквозь зубы сказала тетя Нина. – Я ее выбросить хотела.

– Тогда тем более не жалко – доставай.

– Вить, вы же потравитесь!

– Не боись, не потравимся. Не дождетесь.

Полбатона вареной колбасы оказалось на столе.

– А в той банке что? – отец начал, не глядя, шустро пластать колбасу ножом на толстые куски.

– Лечо. Оно старое уже, засохло.

– Кучеряво живете: лечо сохнет. Тащи сюда. Соуса томатного нет?

– Соуса нет, – с облегчением вздохнула тетка.

– Горчица?

– Нет.

– Хрен?

– Нет.

– Майонез?

Тетка пожевала губами, что-то взвешивая в уме и сказала:

– Есть чуток.

– Доставай: будем гамбербургеры делать.

– Что это такое? – спросила Лариска, до этого стоявшая молча и с изумлением наблюдавшая за налетом дяди.

– Сейчас покажу, – он взял кусок хлеба, намазал сливочным маслом и майонезом, положил лук и накрыл с двух сторон двумя кусками колбасы. – Вот гамбербургер, – потряс перед носом Лариски. – Сейчас в Америке все такие едят. И главное, что маслом вниз никогда не упадет, как бутерброд, – засунул в свою пасть сразу половину.

– И негры едят? – спросил я.

– Неграм не дают, – перемалывая крепкими челюстями еду, ответил папаша. – Негров там вообще за людей не считают: апартеид называется, – дожевав гамбербургер, принялся делать второй. – Еще хорошо огурец соленый положить. Нин, у вас огурцы соленые есть?

– В подполе, – закатила глаза тетя. – Не полезу же я из-за одного огурца?

– Почему нет? Влад нырнет, он молодой и пролазливый. В каком подполе?

Подполы у запасливых Свечкиных были и в одной и в другой комнате, только «куркурятник» был ими обделен.

– В зале, – решилась тетка и достала из-под стола топор. – Только аккуратнее там.

Под аккомпанемент жующего отца мы закатали палас и подняли доски подпола. Я полез вниз, стараясь не испачкаться в пыли.

– Вон в том углу смотри, – наводила тетя Нина.

Нашел банку, подал ей, выбрался наверх. Отец, завладев огурцом из вскрытой банки, уже ладил третий гамбербугер.

– Нин, а выпить?

– Вить, ты же за рулем.

– За рулем я завтра буду, а к утру все вычхается.

– Водку будешь? – проскрежетала зубами тетя Нина.

– Конечно, буду, – щербато улыбнулся отец. – От водки нахаляву только дурак отказывается, а я не дурак. Я же содержательный человек, директор, не фигля-мигля какой.

Водку малопьющая Свечкина из жадности отоваривала на талоны, а потом перепродавала местным алкашам. «Нинкины алики», – как их ласково называла наша мать. Тетка выдала бутылку «Столичной», отец радостно набулькал стакан и браво хлобыстнул его.

– Дядя Витя, а откуда ты про эти гамбербургеры знаешь? – спросила Лариска.

– У нас в ликбезе негры учились – они рассказывали, – отец налил второй стакан и опрокинул в себя. – Да уж, водку явно не ключница делала. Нин, кстати, у вас кильки нет?

– Какой еще кильки?

– А какая есть? – по-ленински хитро прищурился отец.

– Вроде никакой, – замялась тетя Нина.

– А мне кажется, что соленой пахнет.

Тетка, перекосившись лицом, достала из холодильника кастрюльку с соленой килькой. Отец начал прямо горстями кидать ее в рот.

– Луку почисти, к соленой рыбе лук первое дело, – распоряжался он, доливая в стакан остатки водки.

Тетя Нина, ненавидяще глядя на нас, чистила репчатый лук.

– Помнишь, как мойву с морковкой тушили? – отец оперся широкой спиной и стену и расслабленно закурил, стряхивая пепел в стакан.

– Вить тут нельзя курить, я же астматик. И никакой мойвы я не помню.

– Ну как же? – удивился, пропустив мимо ушей слова про астму. – Морковочку с лучком потушишь на сковородочке, а потом туда мойвочку и сверху этак той же морковочкой и прикроешь, – причмокнул. – Объедение получается и мойвой совсем не пахнет. Помнишь, ты все время ела так, что за ушами трещало? Вечно после тебя никому не доставалось.

– Да не было такого! – тетя Нина вскочила с табурета, куда было примостилась. – Ты уже заговариваешься!

– Не было, так не было, – необычно покладисто согласился отец. – Как говорится, не болит, а красный. Давайте спать, – забросил окурок в горлышко водочной бутылки, – утра вечера мудренее.

С трудом сдерживающаяся тетя Нина разложила в зале диван и постелила нам. Сами они легли во второй комнате, на кровати.

Я уже начал засыпать, когда отец ткнул меня жестким пальцем в спину.

– Спишь, сынку? – прошептал он.

– Угу.

– Не время спать: надо дело делать.

– Какое?

– Пока эти курицы спят, мы обчистим подпол.

– Чего?! – я едва не закричал, но отец зажал мне рот широкой ладонью.

– Тихо все вытащим, а потом ты мне передашь в окно, а я в машину загружу. Натянем городским клушам нос, – затрясся в беззвучном смехе, заставив задрожать диван.

– Вить, что у вас там? – тетя Нина не без оснований подозревая младшего брата в какой-нибудь каверзе, не спала, чутко прислушиваясь к происходящему в зале.

– Ничего, – недовольным сонным голосом ответил отец, – спим мы.

– А мне показалось…

– Когда кажется, как говорится, креститься надо. Не мешай спать, нам завтра рано вставать.

Все утихло и я опять начал погружаться в зыбкие воды сна. Проснулся от отцовского пинка.

– Не спи, тетерев, – шептал он, – слышишь? Нинка храпит. Пора!

Я начал осторожно вставать с дивана, а он вдруг предательски заскрипел. Храп тети Нины мгновенно смолк. Я застыл: наполовину на диване, наполовину на полу. В тусклом свете фонаря, процеженном через пыльную штору, был виден грозящий мне кулак отца. Прошло минут десять: мое тело уже начало дрожать от усталости, когда храп возобновился. Я встал на пол – доски противно заскрипели. Храм стих. В тишине было слышно лишь тиканье будильников.

– Вить, что там у вас?

Отец молчал, думая прикинуться спящим.

– Вить?

– Чего тебе? – жестами показал, чтобы я ложился обратно. – Спим мы давно!

– Ладно, спите.

Я лег обратно – диван заскрипел. Чиркнула спичка, в дверном проеме показался дрожащий огонек. Свечкина старшая в халате и со свечой в руке вплыла в комнату. Поводила свечой.

– Нин, что тебе надо? – недовольно спросил отец.

– Показалось, что скрипит что-то.

– И что? – он натурально зевнул.

– Думала, вдруг воры лезут?

– Какие воры? Тут же мы!

– Воры же об этом не знают.

– Тут у вас красть нечего.

– Не скажи. Вон в прошлом году аж крышку от гроба украли у соседей[1].

– Хм… – отец не нашелся что ответить.

– Ладно, пойду спать, а вы прислушивайтесь, если что.

– Хорошо.

Час прошел в тишине, разбавленной тиканьем.

– Первый пошел, – прошипел в ухо отец.

Попытка встать – скрип.

– Вить, что там?

– Вот же клуша бдительная! – шепотом выругался отец. – Ни днем, ни ночью покоя от нее нет.

– Вить? – настаивала тетя Нина. – Вы там живые?

– Да уймись ты уже!!! – в бешенстве закричал отец. – Нет тут никаких воров!!!

Кто-то начал стучать в стенку:

– Вы дадите людям поспать?

– Да спите вы, уроды! – отец зло врезал кулаком в стену.

– Понаехали тут, – бурчали за стеной, – мало того, что в унитаз серут, так еще и спать не дают.

– Дурдом какой-то, – зло сказал отец и сердито засопел.

Вскоре все улеглось и тетя Нина вновь мирно захрапела. В аккурат до моей следующей попытки встать.

Уже светало, когда мы предприняли последнюю попытку, снова разбудив бдительную Свечкину. В шесть утра злые и не выспавшиеся уехали. Отец утешился тем, что прихватил на общей кухне два полотенца и чей-то чайник, а еще демонстративно не смыл в общем туалете. Всю дорогу до дома он клял старшую сестру на чем свет стоит. Досталось между делом и Лариске.

– Ни Свечкиным свечка, ни черту кочерга! Проклятые хапуги! У них там запасов заначено, как на ядерную войну. И еще водка, там должно быть много водки, – объяснял он. – Я же специально остался ночевать у этих нутрий, чтобы подпол прошерстить. А тут такой облом!

– Ну да, – сонно поддакивал я.

– Чуть без добычи не остались из-за этих кикимор, а это плохая примета: вернуться домой без добычи.

– Почему?

– Удачи не будет потом. А так не совсем безуспешно съездили: хоть чайник прихватил.

– Зачем нам еще один чайник?

– Хм… Пашке привесим: будет воду таскать как товарищ Сухов по пустыне. Ха-ха-ха, – раскатисто захохотал.

– Угу.

Больше мы у Свечкиных не ночевали.

[1] См. рассказ «Сапоги мертвеца»

Хорошо тому живется, у кого одна нога

на майку пиджак.

– Ничего страшного, купит свитер и все дела, – улыбнулся отец. – Прими стаканчик, пиит, – барски махнул рукой.

Мать, недовольно морщась, словно от зубной боли, нещедро плеснула в стакан Бутуя. Дед, зная скаредность наших родителей, был рад и такому подарку судьбы.

– Терапевтическая, так сказать, доза, – он посмотрел сквозь стакан на мать. – Ты, Егоровна, как в аптеке начисляешь.

Мать промолчала, но лицо ее пошло волнами и явно послышался скрежет зубов. Отец перехватил бутылку и набухал себе полстакана. Выпил и ободряюще посмотрел на гостя.

– Пой, птичка, не стыдись.

– Хорошо тому живется, у кого одна нога, – пританцовывая, начал петь гость, – и меньше трется и не надо сапога! Вот! – хлопнул в ладоши и лихо притопнул.

– Чего меньше трется? – отец подозрительно почесал затылок.

– Ну это, – дед покрутил пальцами.

– Чего?..

– Ну, – Бутуй замялся, – тут же дети. Я не могу.

– Спой так, чтобы при детях. Постарайся.

– Хорошо тому живется, у кого одна нога. Ему пенсия дается и не надо сапога! Вот! – хлопнул в ладоши и лихо притопнул.

– Солнце светит, но не греет, – подал голос Пашка. – Так и доха, да? – посмотрел на Бутуя.

– Ну, это… – Бутуй смущенно почесал нос, с намеком глядя на мать, чтобы выручила от ответа вовремя налитым стаканчиком, но экономная мать была непреклонна и сделала вид, что не заметила намека. – Это, в общем… доха… – словно утопающий, умоляюще посмотрел на отца.

Отец в ответ следил за мучениями гостя, будто энтомолог за трепыханием насаженной на булавку бабочки.

– Йоксель-моксель! – вырвалось у Бутуя. – Владимирыч, я, пожалуй, пойду?

– Ты заходи, если чо, – отец отпустил жертву взмахом руки и вернулся к бутылке.

Пашка значительно посмотрел на меня и выскользнул из дома. Было очевидно, что в мозгу брата созрела новая авантюра и у него прямо зудит от желания организовать очередное сомнительное предприятие, успех которого не мог бы гарантировать никто, включая самого Бога. Обреченно вздохнув, я пошел следом.

– Куда поплелись? – догнал в дверях окрик матери.

– Дрова рубить.

– Смотрите там, пальцы себе не порубите, а то потом опять йод придется на вас переводить.

– Помочатся на обрубки и все дела, – успокоил отец. – Урина пока бесплатная в стране.

– И то дело, – успокоилась мать и уставилась в чашку, любуясь танцем чаинок.

Пашка сидел на пне возле обода. Завидев меня, он ожесточенно затряс записной книжкой.

– Нам нужна доха.

– Зачем?

– А затем, – жестом фокусника таинственно вытащил из-за спины «Уральские сказы» Бажова, украденные в библиотеке, – что тут написано, если доху одеть, можно узнать, где драгоценные камни спрятаны. Можно добывать.

– У нас не добывают драгоценные камни.

– Это потому, что не нашли, – глаза Пашки блеснули жадностью.

– Это потому, что их тут нет, – я устало покачал головой. Временами жадность брата меня изумляла необычайно.

– А вот и есть! – к жадности добавилось торжество. – Из тети Лены сережек где-то камень! Вот!

Это меняло дело. Золотые сережки с рубинами, украденные Пашкой у младшей сестры матери так и не нашли. Я задумался.

– Думаешь, сможешь найти?

– В книжке же брехню писать не будут. Главное, доху спереть.

– У кого? – опешил я.

– У Бутуя. Он же купил, – брат посмотрел на меня как на придурка.

– С чего ты взял, что у него есть доха?

– Он же сам пел. Ты что, не слышал? Он доху купил меховую, все, как в книжке.

– Сомнительно как-то… – я почесал затылок. Вроде сходится, но как там на самом деле – кто знает? – Ты прямо из дома доху собираешься спереть?

– Конечно. А что тут такого? Ошейник же сперли тогда.

– Ошейник был на цепи во дворе, а ты предлагаешь внутрь залезть – это совсем другое дело.

– В детский сад залезали и ничего.

– И ничего, – передразнил я, – там не нашли ценного. Только зря лазили.

– Зато горшки и карту стащили.

– Что толку с твоих горшков?

– Есть толк, – Пашка насупился.

– Какой?

– Есть.

– Что они в болоте ржавеют – это толк?

– Они спрятаны просто!

– Угу, третий год.

– Это не важно, главное, что они наши.

– Тьфу на тебя. Малахольный ты какой-то.

– Сам ты малахольный! – Пашка плюнул в мою сторону. – И падла! И… – осекся, вспомнив, что необходимо заручиться моей поддержкой, – и короче… надо доху спереть. Сережку пополам потом поделим.

– И куда мы ее денем?

– Продадим кому-нибудь.

– Кому нужна одна сережка?

– Она же золотая. И с рубином. Купят. Ты главное доху помоги упереть.

– Хорошо, – смирился я.

Лезть решили той же ночью. Уж больно Пашке не терпелось испытать доху. После ужина, как стемнело, выскользнули со двора. Родители привыкли к нашим ночным походам за заборами и вопросов не задавали. Мы залегли в лесопосадке, наблюдая за домом жертвы. Бутуй безмятежно сидел на завалинке и, лениво поплевывая в звездное небо, курил «козью ножку». У ног лежала вредная собачонка Каштанка и широко зевала. Ночь была тиха, словно украинская, и если бы не проклятые комары, то мы бы заснули раньше Бутуя.

– Когда он спать пойдет? – ерзал Пашка.

– Я откуда знаю? Старые люди вообще спят мало.

– И что? Он всю ночь на крыльце торчать будет? – удивился брат.

– Не знаю я, может и всю.

Бутуй ушел в дом примерно через час. Мы ждали, отгоняя настырных комаров.

– Пошли уже, – не выдержал брат, – а то нас сожрут.

– Погоди, надо чтобы точно заснул.

– Да он дрыхнет уже давно. Пошли!

– Ладно, пошли, только тихо.

Юркнули во двор, не потревожив даже дремлющую в конуре Каштанку.

Дом у деда был типовой: щитовой, обложенный силикатным кирпичом, а в них всех планировка была одинаковой, так что расположение комнат мы примерно представляли. Но на крыльце меня как током ударило. Я ухватил Пашку за плечо и прошептал:

– Ты знаешь, где у него доха висит?

– Откуда? – удивился брат.

– И куда мы идем?

– Я думал, ты знаешь.

– Я не был у него ни разу. Откуда я могу знать?

– Ты же старший, значит, должен знать.

– Да ну тебя! – я достал маленький фонарик, где-то украденный отцом, и осторожно потянул на себя дверь.

Дверь слегка отошла. Дед закрывался на простенький засов, который мы за пять минут отодвинули длинной тонкой отверткой и проникли на веранду. Одежда кучами висела на гвоздях, и под тонким лучиком фонарика мы стали искать доху.

– Вот, – громко прошептал брат, стаскивая с гвоздя воняющую псиной одежку, – доха.

– Тише ты! – одернул я.

Пашка не слушал меня, напялив доху, вдруг громко захохотал:

– Ха-ха-ха! До-ха-ха! Ха-ха!

В доме что-то упало, видимо, вскочивший спросонья с кровати Бутуй. Я схватил хохочущего брата и поволок на улицу. Сзади скрипела дверь и ругался не понимающий, что происходит Бутуй, Каштанка, которой в суматохе кто-то наступил на лапу, залилась обиженным лаем. Отвесив брату пару тумаков, удалось прекратить смех и выволочь Пашку за калитку. Там он заткнулся и мы задали стрекача.

При ближайшем рассмотрении «доха» оказалась старой вылинявшей меховой жилеткой. Не найдя сережку раздосадованный Пашка сжег ее. По деревне же долго ходили разговоры, что черти украли у Бутуя тулуп.

Архимандрит Вовки Грушина

– Вот так, – я захлопнул книгу Юрия Сотника «Архимед Вовки Грушина», которую читал вслух.

– Влад, – Пашка необычайно воодушевился и даже прекратил кривляться перед зеркалом в прихожей, – мы тоже можем подводную лодку сделать.

– Зачем?

– Знаменитыми станем! – глаза брата блестели за стеклами очков.

– Зачем нам это?

– Денег заработаем.

– Х-м… А из чего делать? Из бочки?

– Можем и из бочки у нас же бочек на огороде много.

– Если мы какую-нибудь из наших бочек возьмем, нас Егоровна придушит, – мрачно сказал я.

– Егоровна может, – подутих брат.

Мне стало его жалко.

– Я видел от удобрений бочки на поле. Можем укатить.

– Во, – Пашка довольно потер руки, – еще и бочку сопрем! Пошли!

– Рано сейчас, а то заметят. Ночью укатим.

– Ночью же мы за заборами пойдем.

– Придется меньше заборов принести.

– Егоровна будет ругаться.

– Она не заметит, мы и так с запасом натаскали.

Когда стемнело, отправились на заборный промысел. Решили сильно не заморачиваться и сняли один пролет забора у столовой, со стороны кирпичного прямоугольника общежития, куда поселяли приезжих.

– Быстро обернемся, – пыхтел Пашка, когда тащили забор через ночной конторский сад.

– Смотри не сглазь.

– Тьфу, тьфу, тьфу, – постучал по лежащему на плече забору, – не сглажу.

Забор принесли без происшествий.

– За бочкой? – ерзал Пашка.

– За бочкой.

Бочки лежали на опушке леса километрах в двух от околицы деревни в сторону Бочага. Когда-то на этом поле, но ближе к деревне, мы с моим другом Андрюхой Пончиком нашли неразорвавшуюся авиабомбу[1]. Пашка с тех пор побаивался этого поля и даже сейчас опасливо скакал, будто пугливый заяц.

– Ты чего?

– Вдруг бомба?

– Нет тут никаких бомб больше. Когда ту взорвали, саперы все поле с миноискателем проверили.

– Все равно, мало ли.

– Смотри, споткнешься на кочке и ногу подвернешь.

– Лучше ногу подвернуть, чем взорваться.

– Делай, как знаешь, – зная упорство брата, согласился я.

Не взорвавшись и не сломав ног, дошли до опушки и при свете маленького фонарика, украденного Пашкой у Сергея Рябича, выбрали подходящую бочку.

– Вот та вроде подойдет, – придирчиво блестя очками в свете будто по заказу выглянувшей из-за туч луны, решил брат. – Понесли.

– Ты что, она же тяжелая. Катить надо.

Катить бочку по неровному полю дело не такое легкое, как кажется, и мы порядком выдохлись, пока добрались до околицы.

– Стой. Надо через посадку дальше.

– Почему? – не понял Пашка.

– Мы же ее по улице катить не станем? Мало ли кого навстречу вынесет.

– Через посадку не прокатим, – брат посмотрел на темную стену деревьев.

– Значит, понесем.

Сквозь посадку протаскивали почти час. Облегченно вздохнув, выбрались на асфальт вдоль пастбища и, погромыхивая, покатили бочку в сторону карьера. Добрались до перекрестка, скатили в высокую траву нашего сада. По саду докатили до двора.

– Оставим возле подвала, – решил я.

– А спрятать?

– Куда ты ее спрячешь? В саду увидит кто-нибудь; если в сарай, мать или батя увидят. А возле подвала в глаза не бросается.

– Ладно.

Поставив добычу, усталые потащились домой.

– Завтра лодку сделаем, – засыпая, бормотал брат, – подводную…

***

Утро, вместо звонка будильника, подняло нас звоном угольного ведра, в которое привычно влетел отец, и раскатом веселого мата, столь же привычно вызванного этим событием.

– … первоапрельский капустник вам в среду! – закончил матерную тираду отец и вышел на улицу.

– Малахольный, как есть малахольный, – сказала мать и, зевая, вышла следом в утреннюю прохладу.

Мы пытались урвать хоть немного сна, но вернувшиеся родители безжалостно подняли нас и погнали завтракать. Мать считала, что неэкономно транжирить привозной газ, грея чайник два раза, поэтому завтракали мы всей семьей.

– Что за бочка возле подвала? – намазывая вареньем вчерашний драник, чудом спасшийся от ужинающего отца, спросила мать.

– Какая бочка? – попытался придуриться Пашка, но, наткнувшись на острый взгляд матери, побледнел и беспомощно покосился на меня.

– На поле нашли, – сказал я.

– Молодцы, – расцвел отец, – полезную штуку приволокли, все в меня. Произвели, как говорится, сближение двух форм социалистической собственности.

– Витя, – осадила мать, – ты всякое говно домой тащишь: обрезки, остатки и отбросы.

– А сама?

– Что «сама»?

– Ниточку вокруг пальца оборачиваешь и не выкидываешь.

– Это завет бабушки – покойницы, а ты заткнись, нечего мертвых трепать. Бочку, – повернулась к нам, – на огород, под водосток. Будете поливать из нее.

Обсуждение бочки закончилось и мать стала выдавать каждому по ложке варенья в чай из смородиновых листьев.

– Что будем делать? – спросил я, когда позавтракавшие родители ушли на работу.

– Сделаем подводную лодку. Егоровна же не станет считать, сколько бочек на огороде. Я как раз в нее помещусь, – брат вертелся перед бочкой, приседая и прижимаясь к ней спиной. – Ты крышкой меня закроешь.

– Сомнительно как-то…

– Мы копытное масло и то варили, а тут, думаешь, не справимся?

– Копытное масло варить нетрудно: поваришь ноги минут пятнадцать, жир снимешь в бутылку без горла, а как отстоится на солнце, так сливай. Любой справится.

– Любой, да не любой. Кроме нас с тобой никто в деревне его делать не умеет.

Сказать по правде, мы и сами научились делать копытное масло от бабушки Дуни.

– А дышать как будешь?

– Все просто, я сейчас, – он сорвался бегом куда-то в сарай.

Я зачерпнул ведром воды в ближайшей бочке и начал полоскать «Архимед» внутри, чтобы Пашка не отравился удобрениями. Брат вернулся с противогазной сумкой из отцовских запасов: тот тащил домой всякую всячину, напоминая Гоголевского Плюшкина.

– Вот этим буду дышать, – потряс гофрированным шлангом. – Прямо на себя одену, а в ту дырку конец трубки проденем.

– Толково, – согласился я, – только надо будет дырку хорошо замазать, чтобы вода не просочилась.

Провозились до обеда: продели трубку, замазали вокруг нее эпоксидной смолой; из поливинилхлоридного шланга вырезали уплотнение для крышки.

– Проверю, – Пашка напялил противогаз, забрался внутрь и гулко попрыгал по дну. – Неплохо так вышло, – снимая противогаз, выбрался из бочки, щурясь на свет, – как в настоящей подводной лодке.

– Дышать нормально?

– Нормально, только резиной пахнет.

– Это из-за противогаза.

– Как мы ее покатим? Нас же засекут.

– Может ночью? Крышку пока с трубкой спрячем, а ночью докатим бочку…

– «Архимеда», – перебил брат.

– «Архимеда» до озера и испытаем.

– Хорошо, – подумав, согласился Пашка, – ночью даже лучше будет. Только как про нас узнают? – вскинулся внезапно.

– Про что?

– Если никого на озере не будет, как мы прославимся?

– Мы сначала испытаем без людей, а потом уже днем.

– Ладно, идет.

***

– Бочку поставили? – первым делом спросила пришедшая вечером с работы мать.

– Поставили, – залебезил Пашка, старательно отводя взгляд.

– Воды налили?

– Так дождя же не было.

– А со шланга налить? Религия не позволяет?

– Какая религия? – растерялся Пашка.

– Ты издеваешься надо мной? – крепко встряхнула Пашку за шиворот. – Ась? – приложила к уху ладонь, будто глухая.

– Нет, не издеваюсь я, – задрожал брат. – Я просто спросил.

– Молод еще просто спрашивать. К темноте чтобы все бочки были заполнены водой для полива. Совсем обленились, дармоеды, – прошла в дом, потеряв к нам интерес.

– Что будем делать? – спросил Пашка.

– Надо воду наливать, Егоровна может проверить.

– И куда мы потом воду денем?

– Вылить нельзя, – задумался я, – а то в мастерскую затечет.

– И что нам делать?

– Да не знаю я! Может ну ее, подводную лодку?

– Да ты что?! Мы же уже все сделали. Нам только испытать ее осталось.

– Стой! А если мы не будем ждать ночи, а испытаем сейчас?

– Как?

– Можно на болотце сходить.

В нашем саду, со стороны клуба, было болото, примыкавшее к защитной лесопосадке. Не сказать, что большое, но утки паслись привольно и камыша было много. Я уже однажды испытывал там лодку и едва не утонул[2].

– Там неглубоко.

– Можно на бок положить.

– Набок несерьезно, – нахмурился Пашка. – А давай «Архимеда» засунем в большую бочку. Она же здоровая.

– Блин! – я уставился на брата, пораженный смелостью идеи. – А давай!

Мы поставили на большую бочку два брусочка, на них «подводную лодку». Для извлечения перекрестили дно «Архимеда» толстой веревкой. Пашка по приставленной лестнице забрался в свой «Архимед» и одел противогаз. Я, вздрагивая от скрипа брусочков, плотно посадил крышку. Убрал лестницу и начал обухом топора понемногу выбивать брусочки. Увлекшись, совсем забыл про мать. А зря.

Мать отличалась повышенной бдительностью и, заслышав странные звуки, подкралась к окну в Пашкиной комнате и из-за шторы осмотрела огород. Я стоял возле стены мастерской, поэтому из окна был не виден. Мать осторожно вышла на веранду и прислушалась, определяя, откуда идет звук. Тихо вышла из дома и подошла к калитке в огород.

Я как раз вышиб бруски и «Архимед», словно в прорубь, булькнул в бочку. В полном соответствии с законом Архимеда, вытеснив воду, окатившую меня и шагнувшую в огород мать.

– Ты чего?! Совсем ку-ку?! – взревела мать. – Ты что творишь, черт печной?! – мощной оплеухой сшибла меня на мокрую землю. – Мозги протухли?!

– А-а-а!!! – гулко донеслось из бочки. – Тону!!!

Мать дико посмотрела на меня.

– Там Пашка… – промямлил я и едва увернулся от грязных брызг топнувшей матери.

– Вытаскивай брата, скотина!!! Что ты валяешься?!!

Крик матери буквально поднял меня с земли, подбросив в воздух. Пашка колотился в своей посудине, ревел и молил о помощи. Мы с испуганной перспективой похорон матерью схватили веревки и стали вытаскивать «Архимед» из бочки. Приподняв, привязали веревки к забору и топором поддели крышку. Увидев мокрого Пашку в противогазе, мать от изумления просто не удержалась на ослабевших ногах и села в лужу. Сидела, переводя взгляд расширенных глаз то на меня, то на Пашку. Брат перевалился через край бочки и шлепнулся в лужу, окатив нас грязью с ног до головы.

– Что это было? – слабым голосом спросила мать.

– Архимандрит, – пробубнел Пашка, от волнения перепутав слово, – как у Вовки Грушина.

– Убью!!! – страшным голосом закричала мать и, вскочив, вырвала у меня из руки топор. – Паразиты!!!

Мы привычно кинулись бежать. Между нами пролетела крышка, словно пропеллером размахивая трубкой и противогазом. Маска противогаза больно шлепнула мне по затылку. Пашке досталось трубкой по спине.

Домой не возвращались до утра. Отец потом долго смеялся и называл нас гвидонами и детьми капитана Немо.

[1] См. рассказ «Бомба»

[2] См. рассказ «Губит людей вода»

Котлеты украл валет…

Отец очень любил воровать, особенно еду. Прямо трясся, когда видел возможность стащить что-нибудь съедобное. Еще будучи помощником агронома в Пеклихлебах столько черного молотого перца натаскал из колхозной столовой, что мы его лет пятнадцать потом не могли доесть. Повариха, которой надоело постоянно покупать перец за свои деньги, в конце концов подловила отца и вышибла ему зуб. Но отец не унывал и на новом месте жительства всем рассказывал, что потерял зуб, помогая КГБ обезвреживать опасную банду контрабандистов.

Когда после аварии я лежал в больнице[1], родители навещали меня. Однажды отцу повезло и он сожрал порцию моего соседа по палате. Тот вышел на встречу с женой и так как был на костылях, то запоздал к обеду, а отец не упустил выпавшего шанса.

– Слушай, а тут у вас неплохо кормят, – облизнув больничную алюминиевую ложку, он спрятал ее в карман пиджака. – Даже не ожидал.

– Не знаю, – мать чопорно поджала губы, – когда я с операцией на почке лежала, то кормили плохо. А ты бы мог хотя бы суп человеку оставить.

– Почечников всегда плохо кормят, – авторитетно заявил отец, – потому что у них ливер больной и получается не в коня корм. А тут хирургия: с переломами и ранами кормят лучше. Я когда в госпитале после ранения лежал…

– Какого ранения? – перебила мать.

– В Афганистане когда служил, – не моргнув глазом соврал отец, – то меня два раза ранили.

– Вить, – мать покрутила пальцем у своего виска, – ты ни в каком Афганистане не служил. Опять заговариваешься.

– Я служил, – обиженно надулся отец, – только секретно. Об этом никто не знает.

– Ты так скоро как наш Петька станешь, такой же трепло[2].

– Ничего я не трепло! – отец обиделся еще больше и ушел, не забыв прихватить опустошенную тарелку соседа.

– Вот же ботало! – мать злобно плюнула ему вслед. – Поверила же я ему на свою голову. Так соловьем разливался, так пел, а теперь живем в дерьме.

Отец прогулялся по коридору, заглянул в столовую, где кормились ходячие больные. Хмыкнув, снял халат и повесил на ручку стоящей в коридоре каталки. Уверенно зашел в столовую, стал в очередь. Послушал ответы больных на вопросы раздатчицы. В свою очередь добрался до вожделенного окошка.

– Вам какой?

– Первый стол.

Получил поднос с обедом, нашел за столом свободное место и, шаря по сторонам внимательными глазами – не осталось ли чего доесть – быстро сметелил полученную порцию. Привычно облизав ложку, незаметно сунул ее в рукав. Миску брать не рискнул. Отнес поднос с грязной посудой к мойке, заодно прихватив чей-то стакан и покинул столовую.

Облачился опять в халат и важно пошел к выходу, деловито раскланиваясь с врачами и по пути спрашивая у попадавшихся больных о температуре и густоте утреннего стула. Из-за представительного вида отца больные терялись, принимали его чуть ли не за приехавшего из Москвы с проверкой профессора и начинали нести всякую околесицу. Отец понимающе кивал и раздавал рекомендации. Добравшись до вестибюля, надул щеки и невозмутимо прошел мимо медсестры, утащив из больницы халат.

Назавтра мать пришла перед обедом одна.

– Отец не смог, занят.

Вскоре из коридора запахло дымом и забегали встревоженные люди.

– Пожар! – пронеслось по этажу.

Ходячие больные хлынули на улицу сами, неходячих вытаскивал медперсонал.

– Вы чего сидите? – в палату заскочил сосед на костылях и поковылял к тумбочке, выгребая все ценное. – Там горит! Бегите!

– Мы сейчас, мы скоро, – отмахнулась мать и удержала меня от попытки приподняться. – Ты куда?

– Пожар же! Сгорим!

– Не сгорим. Не вертись.

Сосед шустро проковылял за дверь.

– Сгорим!!! – не унимался я.

– Да утихни ты! – мать влепила мне звонкую пощечину. – Что за паникер?

– Во время войны паникеров расстреливали, – в палату вошел жующий отец. Подошел, сунул мне в руку три котлеты. – Жуй, трус.

– А пожар?

– Нет никакого пожара. Это я дымовухи раскидал, – самодовольно ощерился выбитым зубом папаша.

– Зачем?!

– Зато все котлеты упер, – он откинул полу белого халата, потом пиджака, показал болтающуюся на боку плотно набитую холщовую сумку. – Учись, студент, пока батька жив.

– Ты поджег больницу из-за котлет? – не поверил я.

– Не только, – отец так и лучился самодовольством. – Я еще и рыбу жареную прихватил, – показал сумку на другом боку. – И компота десять порций выпить успел! Во как!

[1] См. рассказ «Странная и непонятная история»

[2] См. рассказ «Петюшка»

Тубики

После сбыта мяса случайно сбитой собаки в придорожную харчевню[1] отца терзала мысль о перспективах продажи собачатины больным туберкулезом.

– Валь, – сказал он за ужином, – ты точно уверена, что собачатиной от туберкулеза можно лечиться?

– Бабушка-покойница так говорила, – мать закивала головой, – а она умная была.

– Бабушка не довод, – скривился отец, – нужны медицинские, как говорится, докУменты.

– Где я тебе возьму медицинские документы? – всплеснула руками. – Я же не регистратура.

– Н-да, – звучно почесал затылок, – у старого ветврача что ли спросить?

– Ветврач откуда знает? Он же коров и лошадей лечит, а не тубиков.

– Он еще при Иосифе Виссарионовиче учился. Им в ликбезе могли и про собак рассказывать, нам же про куроводство рассказывали.

– А вам на куроводстве про собачье мясо не говорили? – с надеждой спросила мать. – Может посмотришь в своих конспектах?

– Там про это ничего нет.

– У тебя же книжек два шкафа, может где-нибудь написано?

– Там? – отец задумчиво посмотрел на меня. – Старшой, ты их все прочитал. Там про собачье мясо есть что-нибудь?

– Я не видел.

– Вить, ты нашел, кого спрашивать. Он же глядит в книгу, а видит фигу. Он же зачитается скоро и в дурке окажется.

– Это да, – кивнул отец, – чрезмерное чтение еще никого до добра не довело.

– Что же нам делать?

– Хорошо бы с врачами, что их лечат, поговорить.

– Кто же тебе скажет? Это надо полным дураком быть, чтобы такое сказать – если можно собачатиной лечиться, то зачем нужны врачи?

– Это оно да, эскулапы тогда не к чему. Слушай, Валь, а бабки твои, с которыми ты переписываешься.

– К которым Влада возили ногу лечить?[2]

– Да.

– Не, они туберкулез не лечат, – подумав, ответила мать, – бесполезно.

– Эврика! – папаша гулко хлопнул себя ладонью по лбу.

– Какая? – настороженно спросила мать.

– Мы сами напишем письма, – отец расцвел щербатой улыбкой.

Улыбка была щербатой из-за зуба, который выбила в Пеклихлебах повариха, подловившая его на кражах из столовой (скатерть и запасы черного перца у нас были оттуда). Впрочем, отец всем рассказывал, что лишился зуба, когда помогал КГБ задерживать банду особо опасных контрабандистов.

– Кому?

– Не в «Спортлото» же явно, – от гордости напыжился как страдающий запором совенок. – В газеты и журналы.

– Про что?

– Что болели туберкулезом и…

– Типун тебя на язык! – перебила мать и перекрестилась, а затем постучала по столешнице. – Не каркай!

– Ты не поняла.

– Все я поняла! Витя, ты авантюрист безродный. Я такую чушь писать не буду. Не хватало еще туберкулезом болеть, тьфу-тьфу-тьфу, – поплевала через плечо, угодив в Пашку.

– Валь, темный ты человек, как говорится, невежественный.

– А ты лежень комлевой! – не осталась в долгу мать.

– Сейчас не время ссориться и собачиться, – рассудительно сказал отец. – Вы жужжите как саранчовые в кукурузе, а пользы нет. Надо зарабатывать деньги, пока свобода в стране.

– Все равно, как-то нехорошо на себя болезнь примерять, – слова о деньгах не могли не найти отклика в мозгу матери. – Даже в письме.

– Это все суеверия, – авторитетно сказал отец, – даже в книге «Сто ответов верующим» написано, можешь сама почитать. Или в «Настольной книге атеиста» тоже. Ты пойми, личные ощущения, данные нам в ощущения, могут противоречить коллективной морали.

– Хорошо, – сопротивление запутавшейся в отцовской логике матери было сломлено. – Что будем писать?

– Напишем. Что болели, а как стали есть собачатину, так выздоровели. Конвертов у нас полно, писем можно не жалеть.

– Думаешь, поверят?

– Если в газете будет написано, то поверят. Сама подумай, – отец закурил, – здоровые люди всегда беззаботны, а как прижмет и заболеют, так всегда мнительные и рады заплатить за любое лечебное средство, даже, прошу заметить, самое дикое, как говорится, за панацею.

– Это да, – кивнула. – Как прижмет, так если скажут есть говно, то и говно станешь есть.

– Совершенно верно.

– И куда писать?

– Ты пиши в «Крестьянку» и «Работницу», я напишу в «Сельскую молодежь» и «Сельский механизатор». Еще в районный брехунок напишем.

– Еще хорошо в «Комсомольскую правду», – мать стала проникаться идеей супруга. – И в «Правду».

– В «Правде» не напечатают, – прищурился отец. – Хотя… – махнул рукой, – ладно, напишем.

– И про липовый сок напишем.

– Зачем?

– На всякий случай. Мало ли. И еще надо про какие-нибудь систолы и диастолы написать, для правдоподобия.

– Пиши, медицине подобные случаи известны.

– Маслякову надо написать в КВН, – внезапно вспомнила мать, – самое оно то.

Полночи родители писали письма, а наутро отец отвез пачку писем в Клиновск и там бросил в почтовый ящик.

Прошла пара месяцев. Однажды вечером позвонила из Клиновска старшая сестра отца Нина и во время разговора с матерью ненавязчиво спросила:

– Валь, у вас там собак бесхозных нет?

– Бесхозных? – мать насторожилась. – А что, решили собачку в общежитии завести?

– Да нет…

– А что? – мать яростно замахала рукой, подзывая лежащего на моем диване отца.

Отец, ссутулившись и размахивая руками будто обезьяна, подобрался к сидящей в кресле матери и начал прислушиваться к разговору.

– Они от туберкулеза помогают, – нехотя сказала тетя Нина.

Лицо отца осветилось радостью, словно он нашел бесхозный кошелек, в котором помимо мелочи шелестели еще и купюры.

– С чего ты взяла? – мать мастерски разыграла удивление.

– В газетах пишут.

– Мало ли что там напишут? Всему верить?

– Так вылечившиеся люди же пишут. Они брехать не будут.

– И что надо делать? Гладить собак? – мать корчила рожи, гримасничая и подмигивая папаше. – Или свитера из собачьей шерсти носить?

– Мясо собачье надо есть.

– Ничего себе! Слушай, Нин, – внезапная мысль пронзила мать, – а тебе это зачем? – вкрадчивым голосом спросила она, – у вас что, туберкулез?

Тетя Нина страдала эссенциальной гипертонией и была воинствующим астматиком.

– В нашей общаге чего только нет: и педикулёз и понос и хламидиоз. А недавно сосед из тюрьмы вернулся – вдруг он тубик? Мы бы с Лариской для профилактики собачатины съели.

– Так поймайте собаку и съешьте.

– У нас в городе давно кавказцы всех собак на шашлыки пустили.

– У вас столько кавказцев нет, – уличила мать. – Должны были собаки остаться.

– Остальные собаки в беляши ушли.

– Купите беляшей и ешьте.

– Знать бы, что они точно из собаки, а то могут же и из кошки сделать.

– А кошачье мясо не помогает? – сочувственно спросила мать и покрутила пальцем у виска.

– Кошачье не помогает. Да и говорят, что некоторые беляши с человечиной продают… Как тут не ошибиться?

– Профилактика – дело нужное, – солидно сказала мать. – Оно так завсегда: дешевле профилактику болезни устроить, чем лечить, тут, ты, Нин, правду говоришь.

Отец, потирая руки, пустился в пляс: будто паралитик попытался вдруг танцевать лезгинку.

– Но собачатину хорошую нынче днем с огнем не найдешь, – лицемерно сказала мать, – и на рынке не купишь. Все такое дорогое, Нин.

– Так что у вас насчет собак? – осторожно спросила тетя Нина. – Совсем тяжело?

– С хорошими собаками всегда тяжело, – мать вздохнула, – но коли такое дело…

– Что? Что?

– Кум недавно собаку Лобану привез…

– Лобан отдаст?

– Сама понимаешь, собаку кормить накладно.

– Это да.

– Но Лобан мужик хозяйственный. Сама знаешь.

Тетя Нина знала Лобана и его жену, Нину, в девичестве Лакизу, еще с Пеклихлебов, где наш отец подвизался на ниве помощника агронома и откуда уехал после того, как повариха, взбешенная постоянными пропажами черного перца, подловила отца и выбила ему зуб. Отцу вскоре повезло с назначением директором в Горовку и он, вместе с гигантскими запасами перца, бывшей столовской скатертью и часами, принадлежавшими агроному, умудрился прихватить на новое место работы и Лобана вместе с семьей.

Тетя Нина же с мужем Васей и дочкой Лариской поехала искать лучшей доли в Клиновск. Непонятно, с чего она вдруг сорвалась из колхоза-миллионера. Возможно, трудно было работать с обворованными отцом людьми. Хотя, сама она была той еще воровкой и сквалыжней.

– Так что, – мать снова мастерски вздохнула, – надо денег дать. Мы бы дали, вы же нам не чужие, – отца просто перекорежило от с трудом сдерживаемого хохота, – но у нас, сама понимаешь: Витька учится, дети больные, мне самой на больницу деньги нужны…

В трубке помолчали, потом послышался шепот: тетя Нина советовалась с дочкой.

– Хорошо, – наконец тяжело, как и подобает воинствующему астматику, сказала она, – мы заплатим. Сколько надо?

– Я же рази знаю? – удивилась мать и хотела всплеснуть руками, но вспомнив, что по телефону не видно, не стала завершать движение. – Надо спрашивать, надо торговаться. Мы же не скажем, что есть ее будем, скажем, что себе берем. Значит, надо какое-то время подержать, а это тоже расходы на кормежку.

– Хорошо, – тетя Нина вздохнула так громко, что было слышно по всему дому, – здоровье дороже. Вы покупаете собаку, а потом позвонишь и скажешь, сколько с нас.

– Нин, тут такое дело… У нас сейчас денег по нулям…

– Хорошо, я перевод сделаю завтра с утра. Только не затягивайте с собакой, шевелитесь там.

– Я понимаю, я все понимаю, – добавила сочувствия в голос мать. – Когда постоянная угроза болезни висит над головой, так это бывает страшнее самой болезни.

– Ой и не говори.

– Я вот помню…

– Валь, ладно, а то дорого по межгороду, пока. Как только собаку купите, так сразу позвони.

– Непременно, даже не волновайтеся, – положила трубку и громко засмеялась.

Отец вторил ей гулким хохотом, от которого звенел хрусталь в стенке.

– Дура твоя сестрица, – стерев слезы, сказала мать.

– Мне кажется, у Нинки половое расстройство, – глубокомысленно сказал отец.

– Дура дурой, а дошлая.

– И еще наверняка нас попытается нас наколоть с деньгами.

– Что-нибудь да выкрыжим. Но что с собакой делать?

– А что тут делать? Выпишу телятины килограмма… Сколько, кстати, в собаке мяса?

– Я откуда знаю, я что, собак ем каждый день?

– Дети мои.

– Что? – спросил я, а Пашка приготовился записывать.

– Берете безмен и взвешиваете Байкала.

– Вить, ты выдумал тоже. Куда они будут ему крюк засовывать?

– За ошейник можно.

– Ошейник денег стоит – вдруг порвут? Да и задушить Байкала могут.

– Хм… можно его в сетку посадить от картошки и за сетку зацепить.

– Не выдумывай, Байкал их покусает – лечи потом, сорок уколов делай. На глаз прикинь и выпиши.

Отец засмеялся.

– Что ты?

– Вспомнил, как Райка рыбу на глаз солила[3].

– Вить, а ты же продавал собаку, – вспомнила и мать.

– Ну?

– Баранки гну! Ее же взвешивали?

– Взвешивал же целиком, с лапами, шкурой, хвостом и головой, а мы будем Нинке одно мясо продавать. Разный вес.

– Логично.

– Я думаю, без костей, требухи и прочего ливера вполне килограммов пять должно выходить.

– А ребра?

– Что ребра?

– Бери с ребрами, у собак ребра заметные.

– Хорошо, возьму с ребрами. Мясо вообще у собак средней степени твердости, – важно изрек папаша.

Мы переглянулись, но никто ничего не понял.

Тогда в совхозе денег на зарплату не хватало (в том числе из-за отцовских авантюр), поэтому можно было под зарплату выписывать мясо, молоко, зерно, сено, комбикорм и разные остатки со склада: химзащиту, противогазы, ботинки.

– У них еще подшерсток есть, – на всякий случай поделилась знаниями мать.

– Учту, – кивнул отец.

***

Назавтра отец выписал на ферме телятины, привычно под шумок уперев ведро от доильного аппарата и еще пару увесистых шматов мяса. Вечером привез добычу домой.

– Вот.

– Не многовато ей мяса? – нахмурилась прижимистая мать.

– Так это нам на питание.

– Не жирно телятиной харчеваться? – еще больше нахмурилась, прикидывая убытки.

– Я тут большую часть спер, – щербато улыбнулся папаша.

– Экономия, – просветлела мать. – А ведро зачем?

– Оно с крышкой и защелкой, – продемонстрировал.

– Это я вижу, не слепая. Но в него доить неудобно. Ведро само большушее, а горло узкое. Проще в простое ведро.

– Я не для дойки, – смутился отец.

– А зачем?

– Сделаем самогонный аппарат.

– Из ведра?

– Из ведра: тут отводы для шлангов, лишние заглушим. Наливаем браги, защелкиваем крышку и ставим на газ – по шлангу спирт пойдет в змеевик и будем мы…

– И будешь ты как в «Самогонщиках», – чопорно поджала губы мать. – Дрожжи и сахар на брагу нужны.

– Дрожжи свои разведем. Можно от вина осадок брать.

– А сахар?

– Варенье есть, мед…

– Варенье и мед и в чай нужны.

– Да можно и без сахара, лишь бы брожение пошло. Отходы всякие найти можно. Яблоки гнилые использовать, все равно пропадают.

– Ну, если только гнилые, – помягчела мать. – Все польза будет. Главное, чтобы ты не спился.

– С чего я сопьюсь? – отмахнулся. – Если до сих пор не спился, то уже не сопьюсь.

– Посмотрим.

– А так воплотим принцип: отходы в доходы.

– Получишь с тобой доходы, как же.

– А что, я мало гешефтов проворачиваю?

– Одни убытки от твоих авантюр, Витя.

– Нет, не только убытки. Вот, например... или вот тут... или опять же... – растерянно развел руками.

– Ой, да что ты мне будешь говорить? Одни яблоки чего стоят[4].

– Зато с МММ я умнее всех оказался, – отец надулся от гордость: пальцем ткни – лопнет. – А ты все боялась и отговаривала.

– Раз в год и незаряженный дурак стреляет, – буркнула мать. – Вот и тебе повезло.

– Тут не везение. Тут, – постучал себя пальцем в лоб, – точный расчет. Сама знаешь, что агрономия наука точная.

– Вить, хватит мне баки забивать. Съезди лучше завтра на почту – деньги получи.

– Я как Фигаро тут, Фигаро там: уже получил, – достал из внутреннего кармана коричневого пиджака, добытого им в Москве, деньги и бухнул на стол. – Учитесь, пока я жив.

– Чего стоите, туидлы? – посмотрела на нас мать. – Вы что, зрение потеряли? Падайте отцу в ноги и благодарите, что не пропил, а домой принес.

– Погодите, – жестом остановил отец, – я в кресло сяду, а потом уже падайте, – уселся в старое продавленное кресло, закурил и пока мы, лежа у его ног, благодарили, блаженно, словно Чеширский кот, улыбался и пускал в нас струи дыма.

– Только стопы не лижите, – строго сказала мать, – там много микробов и бактериев всяких.

– Откуда у меня микробы? – обиделся отец.

– Откуда и у всех. Хорош пыль гонять, – прервала процесс благодарения мать. – Вставайте. И ты, Витя, закругляйся – мне Нинке позвонить надо.

Согнав отца, впорхнула в кресло и заказала межгород.

– Много не болтай, – предупредил отец, – а то в копеечку влетишь.

– Не волнуйся.

– И помни, что КГБ всех прослушивает, – показал пальцем на потолок.

Мать отмахнулась. Телефон прозвенел, мать сняла трубку.

– Алло, здравствуйте. Свечкину позовите. Что значит какую? Старшую, Нину Владимировку, – повернулась к нам. – Где-то спотыкается, тетеря мнительная.

– Говорю тебе, – пробурчал папаша, нашедший приют на диване, – половое расстройство у нее.

– Витя, не плети при детях всякую чушь. Алло. Нин, ты?

– Я, – отозвалась трубка, – что там?

– Купили, Нин, не поверишь, купили, – зачастила мать. – Такая радость, такая радость. А ведь не хотел Колька отдавать, еле уломали. Витька даже повышение ему пообещал и еще вагон и маленькую тележку всего. Такая милая собачка, так лает, хвостиком так и виляет, а глазки, какие глазки! Прямо как у нашей Лариски…

– Когда привезете? – прервала тетя Нина.

– Ну… – с сомнением посмотрела на отца. Отец начал корчить неопределенные рожи, – Витька сейчас не может, – отец неистово затряс головой, будто впервые укушенная блохой городская болонка, – возможно к концу недели. Следующей.

– Валь, а быстрее никак?

– Нин, я ее тебе на автобусе повезу? Она же тявкать будет, лаять, написает. Меня из автобуса из-за нее высадят.

– Почему она будет лаять?

– Собаки всегда лают в незнакомых местах и на незнакомых людей.

– Ты что, Валь, живьем ее собралась везти? – дошло до Свечкиной.

– Она же живая…

– Зачем мне тут живая собака?! – закричала Свечкина. – Ты в своем уме?! Меня же в общаге сожрут за собаку!

– Ты что, предлагаешь мне ее того?

– Ну да…

– Нин, я тебе что, душегубица какая? Пиявица? Своими руками живую собаку?! – мать, войдя в актерский раж, начала кричать. – Да я! Да никогда! Ты ее просто не видела: такая милая собачка, так лает, хвостиком так и виляет, а глазки, какие глазки! Прямо как у нашей Лариски…

– Валь…

– Тебе надо, ты и руби!

– Зачем же сразу рубить? – пошла на попятный тетя Нина. – Можно придушить по-тихому.

– Я не живодерка!

– А шкуру на шапку сдать можно, – попыталась подойти с другой стороны Свечкина и угадала, задев в экономной душе матери нужную струнку.

– И ты знаешь куда?

– Могу узнать.

– Хорошо, но мне придется нанять тут человека какого-нибудь, вон хоть Ваську Пепу, чтобы собачку того.

– Хорошо, – трубка протяжно вздохнула, – я ему заплачу.

– И бутылку в придачу. Сама знаешь, у нас без «жидкой валюты» никто ничего делать не будет.

– И сигарет, – прошептал отец, изображая, что курит.

– Сигарет еще надо, – повторила мать, – Пепа курильщик страшный. Того и гляди, подожжет что-нибудь.

– Хорошо, будет и бутылка и сигареты. Может Витьке бутылку посулить, чтобы быстрее приехал?

– Не вздумай мне мужика спаивать! – мать погрозила кулаком в сторону города. – Меньше чем за три бутылки он и из кабинета не выйдет.

– Хорошо, – голос тети Нины напомнил скрип ржавого ведра возле высохшего колодца, – будет три.

– Нин, я сделаю все, что смогу, чтобы его уговорить, но ты же лучше меня знаешь, какой твой братец лежень.

– Знаю, – цедила тетя Нина.

– Небось жалеешь, что в детстве не придушила? – вроде как в шутку спросила мать.

Свечкина лишь проскрежетала в ответ зубами, словно старый волк у каменного домика Наф-Нафа.

– Или пробовала? – мать понизала голос. – Пробовала?

– Ничего я не пробовала! – закричала Свечкина. – Не неси чушь! Везите собаку и побыстрее.

Трубка ехидно запиликала короткими гудками.

– Вить, ты слышал? – поразилась мать. – Твоя сестрица-выдра тебя задушить хотела в детстве.

– В этом ничего удивительного нет, – закурил отец. – Медицине подобные случаи известны давно, а Нинка с Галькой и Райкой те еще змеи, вполне могли бы придушить меня в колыбели из жадности.

– Галька младше тебя, она бы в колыбели не смогла.

– Ну потом бы могла отравить, – вывернулся папаша. – От таких сестричек чем дальше держишься, тем для здоровья пользительнее.

– Ты же смотри, чтобы она водкой тебя не отравила, – проявила заботу мать.

– Меня водкой не отравишь, – папаша самодовольно осклабился и гулко похлопал себя ладонью по животу. – Особливо на халяву, вино халявиус, как говорится по латыни.

***

Через неделю отец все-таки выбрался в город, отвезя Свечкиным вожделенное «собачье мясо». Правда, на этом успех в лечении туберкулеза собачатиной и завершился. Страну трясло и всем, даже больным, было уже не до туберкулеза.

[1] См рассказ «Заграница нам поможет»

[2] Мать, волнуясь, чтобы у меня не вылезла грыжа от тяжелого мешка со свининой, перешибла мне ногу чугунком и потом возила лечить по всяким бабкам. См рассказ «Гуляй-нога»

[3] См. рассказ «Ну, погоди!»

[4] См рассказ «Яблочная лихорадка»

Даниил Галицкий

Той зимой я читал книгу «Даниил Галицкий» и по вечерам своими словами пересказывал Пашке.

– Рыбу сушеную с жидким медом ели, – поразился он.

– Тут так написано.

– Давай и мы так сделаем?

– Где мы зимой возьмем сушеную рыбу?

– Сами насушим. Папка же рыбы привез.

Отец ездил в Москву – учился заочно, получая второе высшее образование. Из Москвы, кроме рассказов о коварстве чем-то насоливших ему кавказцев, привозил невиданные в наших местах золотистые мандарины, «московсколетнюю» колбасу и непонятную, но вкусную, красную рыбу.

– Возьмем эту рыбу и засушим.

– Заметят.

– Ее же никто не ест, значит, она никому не нужна.

– Ну, не знаю. Где мы ее сушить будем? На чердаке сейчас холодно.

– Мы ее на батарею положим.

– Идея, – согласился я. – А мед жидкий где взять?

– Водой разведем, – подумав, предложил брат.

Так мы и сделали. Наковыряли из трехлитровой банки, подаренной дедушкой Шуриком, меда, развели горячей водой в другой банке. Рыбу порезали на куски и разложили по батареям. Затопили котел и за домашними делами про рыбу забыли.

Пришедший с работы отец раскочегарил котел еще сильнее и шандарахнул туда пару ведер угля. Полежал на диване, посмотрел телевизор и проголодался. Распевая:

– Нам нет преград на суше и в Ангоре, – он встал с дивана и потопал в прихожую. Открыл холодильник, окинул его внимательным взглядом.

– Валь, где рыба? – прокричал.

Мы с Пашкой напряглись.

– Я откуда знаю? – откликнулась из спальни мать, писавшая очередную пьесу под песни Добрынина.

– Куда она могла деться?

– Я откуда знаю? – мать раздраженно выключила магнитофон.

– Дети мои, – громко сказал отец, – ко мне.

Мы нехотя вышли в прихожую.

– Где красная рыба, хорьки?

– Я не брал, – поспешил откреститься Пашка.

– Ты не хорек, ты охорок мелкий! Влад, ты что скажешь? – отец внимательно смотрел на меня.

– Ну… там вроде была…

– Вот же растратчики! – из спальни показалась расстроенная мать. – У других дети как дети, а с нашими проглотами по миру пойдешь с протянутой рукой. Слопали рыбу к празднику и не подавились.

– Эти могут, – согласился отец. – Помнишь, как они три мешка яблок сметелили?

– Жрули несчастные, – нахмурилась мать. – И худые, как черти. Не в коня корм.

– Это от глистов, – авторитетно заявил отец. – Глистов им протравить, как поросятам, и все будет хорошо.

– И есть будут меньше?

– Конечно. Сейчас-то они и за себя и за глистов едят, а будут только за себя.

– Неужели глисты так много жрут? – удивилась мать.

– А ты думала! Бывает бычий цепень, так он вообще как удав длиной.

– Ну тебя, Витя, – брезгливо скривилась мать. – Вечно ты всякие мерзости за столом рассказываешь.

– Это биология, а не мерзость. Так что с ними будем делать? – кивнул на нас.

– Лишить на пару деньков еды. Будут знать в другой раз.

– И все? – отец не скрывал разочарования.

– А что ты предлагаешь? На мороз ночевать выгнать? – всплеснула руками мать.

– Можно выпороть, – без особого энтузиазма предложил отец.

– Вить, мне некогда. Хочешь пороть – пори. Но только что бы на улицу не убежали. Я потом не собираюсь за ними по сугробам полночи бегать.

– Ладно, – махнул рукой родитель, – живите пока.

– Насчет протравливания глистов ты подумай. Идея хорошая, – мать ушла в спальню и вскоре Добрынин снова заголосил про «синий туман».

– Синий туман и Костромин, – подхватил отец, – только один, только один, такой Костромин.

Мы от греха подальше юркнули обратно в комнату.

– Надо рыбу обратно положить, – прошептал я.

– Когда уйдет, – согласился Пашка, – сразу и положим.

Отец спев, с чувством глубокого удовлетворения выпил две рюмки молдавского коньяка и пошел на кухню помочиться в ведро из-под угля. Там ему на глаза попалась наша банка с медом. Недолго думая, он отпил половину банки, почесал затылок, помочился и допил оставшееся. Вернулся в прихожую, плюхнулся в продавленное кресло и закурил. Мы в это время пытались оторвать от батареи куски рыбы. Батарея была до того горячей, что рыба к ней пригорела. С трудом оторвали кусок, оставив половину на батарее.

– Если мы ее такую в холодильник положим, – сказал я, – то нам хана.

– Давай ее съедим, – Пашка был весь в отца и всегда думал, чем набить желудок – желательно краденным. Отец в этом был просто одержим: однажды даже подстроил пожар в больнице, где я лежал после аварии, чтобы утащить поднос котлет.

– Не знаю, – я задумался, прикидывая варианты.

– О чем это вы шепчетесь? – из-за занавесок дверного проема высунулась голова матери и подозрительно уставилась на нас.

– Мы ничего, – я уронил рыбу.

– Что-то замышляете, – мать вошла в комнату. – Чем это пахнет? – втянула носом воздух.

– Не знаю.

– Странно как-то. Что это на полу?

– Где? – попытался придуриться брат, но не тут то было.

– В Караганде! – звонкая оплеуха вернула Пашку к суровой реальности. – Подними это.

– Это не я! Это не я!!! – Пашка ловко нырнул под свою кровать и затаился там.

– Можно считать, что признание получено, – мать подняла изуродованный кусок, брезгливо понюхала, швырнула на стол, а сама уселась на Пашкину кровать и подпрыгнула, пытаясь продавившейся панцирной сеткой уязвить Пашку. – Падла ты, Павел, – подпрыгнула сильнее.

Я попытался незаметно отойти к выходу, но не тут-то было.

– Стоять! – нога матери перегородила проход меж кроватей. – Ты куда собрался?

– Я это…

– Ты тоже падла, – ласково обличила мать. – Ты же старший, ты примером для брата должен быть. А ты?

– А что я?

– Головка от буя! Не смей пререкаться с родной матерью! Думаешь, с чужой теткой лучше будет?!

– Я…

– Что ты разьякался, падла?! – бешеный взгляд матери зацепился за батарею. – А это что?! – палец беспощадно указал на злосчастную рыбу.

– Это…

– Что это? – медленно повторила мать, вскочив с кровати и шагнув к батарее.

– Рыба, – прошептал я и кинулся бежать.

Убежал недалеко. За занавеской влетел в упругий живот отца и отброшенный им шлепнулся спиной об боковую стенку шифоньера.

– Ты куда собрался? – отец вошел в комнату. – Валь, сознались?

– Вон туда посмотри, – палец матери указал на батарею.

– Что это?

– Твоя праздничная рыба. Точнее то, во что наши ироды превратили твою праздничную рыбу.

– Зачем? – искренне удивился отец и больно щелкнул меня по лбу.

– Мы в книжке прочитали… хотели попробовать.

– Говорила же, – удовлетворенно кивнула мать, – что зачитается, как Вася Кенюш. Книжки они никого еще до добра не доводили.

– Да, какое-то горе от ума получается, – отец плюхнулся на Пашкину кровать. – Мало мы их работой загружаем, что время на книжки остается. Надо не просто что бы картошку свиньям варили, а что бы чистили перед этим.

– Думаешь, поможет?

– Труд и не таких раздолбаев перековывал, можешь мне поверить. Не бог, а труд создал из обезьянов человека! – наставительно воздел палец папаша.

– Вить, ты поаккуратнее бы про Бога.

– Его же нет, – понизил голос отец.

– Мало ли…

– Ну…

– Что за книжку читали? – мать подошла и, взяв меня за плечо, крепко встряхнула. Я ударился затылком о шифоньер. – Аккуратнее, шифоньер не поцарапай, – досадливо поморщилась мать.

– «Даниил Галицкий»

– Что за ересь такая?

– Забавная книжка, – сказал отец, – я читал.

– Сжечь бы ее.

– Библиотечная, как ты ее сожжёшь? Деньги кто потом платить будет? Ты?

– Сжечь бы вместе с библиотекой.

– Тогда и клуб сгорит. Где пьесы будешь ставить?

– Ладно, убедил, – мать была натурой экономной, но артистичной, – жечь не будем.

– Оставим оболтусов без наказания? – отец дотянулся до батареи и, отрывая куски рыбы, бросал их в пасть.

– Почему же? Им дай слабину, так с комсомольским задором на шею вскочат. Устрою им «крокодилище», только этой книжкой. – «Крокодилище» – пытка, придуманная матерью. Она начинала долбить провинившегося по голове оранжевым томиком «Водители фрегатов» Н. Чуковского. А «крокодилище» потому, что путала Николая и Корнея Чуковских. «Доктора Айболита» очень любила и когда лечила нас от травм, то всегда цитировала. – Устрою назидательное наказание, на всякий случай, для профилактики. Отучу от чтения глупых книжек.

– «Даниилище» получится, ха-ха-ха, – отец пнул ногой под кровать, угодив в Пашку и утробно, будто комлевой филин, захохотал.

Шекспир

После неудачи с продажей сборников песен Виктора Цоя папашу осенила очередная безумная фантазия. Никому ничего не сказав, он провернул авантюру во время поездки в Клиновск.

Было субботнее утро. Мы сидели за столом в прихожей и завтракали.

– Витя, ты совершенно детей не воспитываешь, – зудела мать.

– Кто? Я? – отец поднял от тарелки налитые кровью глаза.

– Да, ты. Наши малолетние злыдни совсем от рук отбились, а тебе и печали никакой нет.

– А что случилось?

– Старший дурак дураком, младший серит, где ни попадя.

– Непорядок, – нахмурился папаша, – будем воспитывать чувство прекрасного.

– Это как?

– Вот так, – встал, вытаращил глаза и грозно уставился в нас:

– Зима, крестьянин торжествует – в село приехал куровод.

Его лошадка на навозе устроила переворот.

Из-под саней торчат лишь ноги

И два кусочка головы.

Нет с нами больше куровода!

Увы, увы, увы, увы, – раскланялся и сел.

– Витя, – осторожно спросила мать, – что это было?

– Стихи. Воспитываю в долгоносиках чувство прекрасного, – и ожесточенно вгрызся в котлету.

– От таких стихов и старший начнет сраться.

– Не начнет.

– Мы делили апельсин, а потом пришел грузин, – задумчиво сказала мать.

– Хороший хозяин, прежде чем зайти в курятник, сначала легко постучит в дверь, чтобы несушек не испугать, – поучающе сказал отец. – Иначе и новых яиц не снесут, и старые с испугу уронят на пол и будет битое яйцо, а не сытная и полезная яичница.

Раздался звонок в калитку.

– Влад, сходи, посмотри, кого нелегкая принесла, – велела мать.

Я встал из-за стола и вышел на улицу. Прохрустев гравием дорожки, открыл калитку. За калиткой стояла почтальонша.

– Здравствуй, Влад. Отец дома?

– Здравствуйте, дома. Позвать?

– Ему тут письмо…

Я стоял и ждал продолжения.

– … из Англии…

– Что ты стоишь свесив щупальца? – закричала по привычке подслушивающая из спальни мать. – Зови человека в дом.

– Пойдемте в дом, – пригласил я и повел почтальоншу.

– Вам письмо. Здравствуйте, – с порога сказала она.

– Откуда? – небрежно поинтересовался отец.

– Из Англии, – голос почтальонши дрогнул. До того времени ей писем из Англии видеть не доводилось.

– Вот так бывает, – кивнул отец, – родишься, а тут сопли.

– Не поняла, – растерялась письмоноша.

– Да, гении часто не понимаемы современниками, – скромно объяснил отец. – Дети, пляшите.

Мы вскочили с табуреток и словно безумные стали плясать помесь лезгинки и казачка, едва не сшибив стол.

– Хватит, садитесь, – смилостивился отец и протянул к почтальонше руку над столом. – Прошу депешу.

Она покорно вложила в руку письмо.

Получив вожделенный конверт, вслух прочел адрес:

– Англия, Уорекшир, Шекспир Уильям.

– Господи! – всплеснула руками мать. – Шекспир!

– Вы его знаете? – осторожно спросила почтальонша.

– Главное, что он меня знает, – отмахнулся отец. – Чаю не желаете? Липовый, с липовым соком и липовым медом. Отведайте.

Терзаемая любопытством почтальонша легко согласилась и выпила чашку чая. Надеждам ее не было суждено сбыться: отец отложил письмо, и все время чаепития рассказывал о политике Израиля в секторе Газа.

– Спасибо, мне пора, – разочарованная почтальонша встала и ушла.

– Витя, не томи, – зашипела мать, – читай уже.

– Минуту терпения, – отец ножом вскрыл конверт, вынул отпечатанное на машинке письмо и начал читать:

– Дорогой сэр Костромин, эсквайр.

– Это что за такое? – не поняла мать.

– В Англии так уважаемых людей кличут – эсквайрами. Слушайте дальше. До меня дошел слух о ваших необычайных успехах на ниве сельского хозяйства и, в особенности, куроводства. Поэтому я бы хотел посоветоваться с вами на тему овцеводства.

– Вить, ты в овцах разве что-то понимаешь?

– Запомни женщина, что куровод животноводом может быть, а животновод куроводом – никогда.

– Ты скажешь тоже.

– Валь, ты рассуждаешь как сельхозница. Я больше скажу, – приосанился отец, – куровод даже кукурузоводом может быть.

– Не поминай ты его к ночи, – махнула руками мать. – Что там дальше?

– Ну, тут только профессионалам понятно – пропущу, – нос отца затрясся от смеха. – А вот интересно: под вашим чутким руководством надои на душу населения совхоза достигли невиданных высот. Ну как? – победно посмотрел на нас. Казалось, что от гордости он сейчас раздуется и взлетит к потолку как воздушный шар.

– Витя, у нас не лучшие надои в районе, – строго сказала мать, – не вводи иностранцев в заблуждение.

– Ну, – отец слегка смутился и закашлялся, – это же для нас невысокие, а для них, англичан, очень даже наши надои ничего.

– Думаешь?

– Там же острова, – развел руками, будто показывая размер острова, – сена толком на корову не накосишь. А с овцы разве толком надоишь?

– Это да, – с сомнением, но согласилась мать, – с козы и то больше. Опять же коза жрет всякий бурьян и валежник, а овце мелкое сено нужно.

– Так что ничего странного нет, медицине подобные случаи давно известны. Думает, что я заодно с надоями и яйценоскость там налажу.

– Прямо можно подумать, кому-то там яиц не хватает, – хмыкнула мать.

– Вареное яичко любому лорду за радость рано-рано, по утру, схрумкать. У них даже короли по утрам яйца едят.

– Ну, если короли, то читай дальше.

Отец поднял лист к глазам и начал читать дальше:

– За вашу мудрость, наша королева Елизавета вторая, да продлятся ее годы, решила наградить вас званием рыцаря и эсквайра.

– Теперь понятно про эсквайра, – кивнула мать. – Чего она решили сделать, Лизавета эта?

– Наградить меня званиями рыцаря и эсквайра и удостоить владениями в Суссексе.

Повисла напряженная тишина, мы молчали пораженные известием.

– Это где Шерлом Холмс жил на пенсии? – вспомнил я, откуда слышал про Суссекс. – Когда пчел разводил?

– Да, – сказал отец и, торжественно отложив письмо, встал и ушел в зал.

Вернулся с бутылкой коньяка.

– Витя, ты что, с самого утра решил?

– Такое дело грех не вспрыснуть. Теперь я сэр Костромин, эсквайр Суссекский.

– Витя, ты же сермяжный. Какой из тебя сэр?

– Самый натуральный, – лысина отца едва не светилась от счастья. – Вот оно как, – наполнил стакан и опрокинул в себя. – Не ценят пророка в своем отечестве, а за морем, откуда телушке рубль перевоз – знают и ценят.

– А почему марок нет иностранных на письме? – пока отец ходил в зал, мать завладела конвертом и придирчиво рассматривала его.

– Значит, без марок прислали.

– А почему штемпеля Клиновские стоят? – изумленно посмотрела на отца.

– Значит… значит… значит, передали нарочным в Клиновск, а оттуда с почтамта прислали.

– Витя, ты что-то крутишь. Каким нарочным? Из Англии?

– Может с проводником поезда – все так делают, дешевле же, и марки не нужны. Смотри, уголок в угле испачкан.

– И что это значит?

– Проводник титан топил и испачкал письмо.

– А в Клиновск поезда из Англии ходят? – заинтересовался Пашка.

– Значит, ходят, – отец метнул в него злой взгляд. – Что-то ты много разговаривать стал…

– А я что? – Пашка испуганно блеснул очками. – Я ничего.

– Помни, – отец весомо постучал его пальцем по лбу, – болтун находка для шпиона.

– Витя, – встрепенулась мать, – а если это шпионы прислали?

– Какие шпионы? – отец выпучил глаза словно ерш.

– Самые обыкновенные, – оглянулась на дверь и понизила голос, – английские.

Отец набрал воздуха, медленно выдохнул и с мукой посмотрел на нас. За экранами его глаз гулко билась о толстые стенки черепа теннисным мячиком мечущаяся в пустоте мозга мысль.

– Хотят тебя скомпрометировать, – громко шептала мать, – чтобы тебя из директоров выгнали. Хоть круть-верть, хоть верть-круть, а все против.

– Это потому, что папка секретный космонавт, – гордо добавил Пашка.

– Помолчи! – простонал отец.

– А еще потому, что ты КГБ помогал шпионов ловить, – не унимался брат.

– Контрабандистов, – невинно поправил я и покосился на взбешенного отца.

– А вдруг это Верочка Плещенкова от имени шпионов письмо из Клиновска послала, чтобы тебя в Израиль не выпустили? – ухватилась за новую мысль вечно всех подозревающая мать.

– Или… – сказал Пашка.

– Помолчите, пащенки! – взревел папаша. – Тут не вашего умишка дело, тут, – воздел палец, – дело государственной важности.

– Вить, что теперь делать?

– А что делать? Что делать? Снимать трусы и бегать!

– Что ты несешь?! Ты не заболел часом?

– Ничего не надо делать.

– Ты как блаженный рассуждаешь. Я знаю твое высокомерие и твое дурное сердце, – заломила руки мать. – А вдруг это компрачикосы?

– Какие компрачикосы?! Ты совсем ошалела тут?!

– С тобой не только ошалеешь. Самые натуральные компрачикосы, – забубенно шептала мать.

– Дурдом какой-то, – отец вытер пот со лба. – С ума все посходили.

– Ты сам все время говоришь, что кругом враги. Вот враги и нанесли тебе удар!

– Не, ну что враги, это оно того, ого-го. Но в каждом письме видеть врага: такого даже Феликс Эдмундович себе не позволял. Даже, – голос отца торжественно задрожал и в такт ему задребезжала стоящая в стенке посуда, – сам Иосиф Виссарионович и то. Иосиф, прошу заметить!

– Витя, что ты покойников к ночи треплешь?

– Утро на дворе.

– Утро, а ты уже наклюкался, – немедленно уличила мать.

– Во ты нудная, – поморщился отец. – Нет, чтобы порадоваться.

– Чему мне радоваться?

– Как это чему? Муж сэром стал, а ты значит…

– Сам ты серунья! – взбеленилась мать.

– Истеричка, – отец покачал головой и усмехнулся. – Жена сэра не серунья, а леди, вроде леди Гамильтон или там Макбет.

– Макбет – это которая? – наморщила лоб мать.

– Которая свекра грибками травила[1]. Грибки, хорошие грибки, – внезапно пропел отец.

– Твоего батю никакими грибами было не взять, – успокоилась мать. – Но все же, знать не большого ума твой Шекспир, – хитро прищурилась она.

– Шекспир – это величина, – отец вскинул руки над головой, – это глыбина, а не человек. Вершина! Он вроде Маяковского, только в Англии.

– Тьфу на тебя, – мать плюнула через плечо и угодила в Пашку. – Что ты все время покойников поминаешь? Что за привычка поганая?

– Ничего не поминаю. И вообще, чтоб ты знала, Шекспир «Гамлета» написал.

– Во как! – сказал Пашка и икнул от волнения.

– И что?

– Ничего, – отец повернул к матери письмо и ткнул в него пальцем, – вот тут меня зовет Гамлета в кино играть…

Мы все разинули рты, как встречающие прилетевшую в гнездо сойку подброшенные кукушата.

– Какой из тебя Гамлет? – опомнилась мать.

– Обыкновенный, – смущенно покраснел отец.

– Витя, – встала со стула и, перегнувшись через стол, приложила тыльную сторону ладони к широкому лбу отца, – у тебя жар? Может тебя пора психиатру показать?

– У меня горячее сердце и холодная голова.

– Судя по тебе, наоборот.

– Почему?

– Какой из тебя Гамлет? Гамлет – это ого! А ты, если только Фантомаса сможешь сыграть.

Отец налился свекольной кровью.

Пашка мелко захихикал.

– Выдумал тоже: Гамлет. Да тебе только забулдыгу играть в каком-нибудь «Последнем деле Брюхатого».

Отец задышал, словно брошенная в кипяток черепаха, и безумно посмотрел на нас:

– Вам смешно?! Вон!!! Немедленно вон!!!

Мы брызнули из-за стола.

– Делами займитесь, – напутствовала мать, когда мы выбегали из дома.

Я пошел рубить на дрова украденный ночью забор, а Пашка помчался хвастаться перед своим лучшим другом Шуриком Моргуненком. Как обычно что-то приврал для важности, что-то по своему обыкновению перепутал. Немалую лепту внесла напустившая туману почтальонша и друзья Пашки, тоже порядком напутавшие в пересказах истории письма.

Когда мы с братом вечером пришли к груде бревен, на которых сидели ожидавшие стадо с поля деревенские, нас обступили. Всем было интересно, что да как.

– А вот скажите, костромята, – пыхнул густым желто-коричневым дымом из «козьей ножки» дед Бутуй, – правда, что Владимирычу с Англии письмо пришло?

– Да, – сказал я.

Люди вокруг загудели от восхищения, будто пчелы в обворованном улье.

– И что, правда, от королевы англицкой?

– Да шо тебе Владимирыч Левша шо ли? – под взрыв хохота сказала первая деревенская склочня бабка Максиманиха.

– А что тут такого? – не смутился Бутуй. – Владимирыч мужчина видный, представительный, слова умные знает, обращения всякие и прошу заметить, два образования. Почему бы королеве не написать?

– Да она пойди померла давно, – сказал Сашка Газон и посмотрел на парторга Краху.

– Нет, товарищи, – Краха поправил под телогрейкой ярко-зеленый галстук, подаренный ему нашим папашей. Сам папаша спер галстук еще будучи студентом, – в Англии королева Елизавета продолжает угнетать жителей Ирландии, Шотландии и Уэльса, товарищи: простых рабочих, докеров и углекопов.

– Как по писаному чешет, – уважительно цыкнул зубом матерый вор-рецидивист Леня Бруй, затейник и балагур. – Прямо второй Горбачев.

– Так что, – вернулась к животрепещущей теме Максиманиха, – королева бате вашему написала?

– Ему ученый написал, – насупился Пашка, – что овец держит.

– Эйнштейн? – блеснул образованностью Газон.

– Эйнштейна в Германии нацисты убили, – сказал дед Пыня. – а тута из Англии, понимаешь, письмо. Уважают, – потряс сухонькими кулачками, – итить как мы им ввалили в Крымскую войну. Ить генералы и продавали пшено, а все равно ввалили.

– Ты рази помнишь? – удивилась Максиманиха.

– А почему бы оно и не помнить? – браво подбоченился Пыня и едва не свалился с бревна.

– Дед, ты заговариваешься уже, – презрительно сказала Максиманиха, – то когда было-то? Еще при Кутузове поди?

– Кутузов Наполеона бил, – сказал Бруй. – Там еще Багратион был – со мной во Владимире его родственник сидел.

Пока все молчали, обдумывая превратности судьбы, эстафету перехватила Максиманиха:

– Так что же ученый-то папке вашему пишет?

– Директором зовет работать, – важно надулся Пашка, став похожим на клопа.

– Директором? – ахнул Краха.

– Курей там выращивать, – кивнул наслаждающийся вниманием Пашка, – и надои повышать…

– А мы как же без него будем?! – всполошился Газон. – Ефимович, ты чего молчишь? – ткнул Краху в бок.

– А что я должен сказать?

– Надо идти Владимирыча уговаривать остаться, а то пришлют какого-нибудь дурака городского, кукурузника какого-нибудь – все горя хлебнем.

– Владимирыч, допустим, не идеал, – поддержал Бутуй, – но с понятием, куровод (отец к тому времени сумел всех убедить, что взял первый приз на куриной выставке в Париже. Он даже раздобыл где-то медаль с вычеканенным петухом и надписью то ли на французском, то ли на латыни и всем показывал, уверяя, что она за Парижскую выставку), обчеством не брезгает и мужчина видный. А то и правда какого землемера пришлют – начнет тут свои порядки наводить.

– Каков хан, такова и орда, – изрек Пыня.

– А я? Что я? – растерялся Краха.

– Бери пару пузырей, закуску, Ивана Ивановича и идите, уговаривайте остаться, – подсказал Газон.

– Неудобно как-то, – промямлил главный инженер Иван Иванович Куцый. – Может делегацию? От всего совхоза, так сказать.

– Вот вы и будете делегацией, – сказал Бруй. – Я еще могу с вами делегатом.

– А еще папку зовут в кино сниматься, – ляпнул Пашка.

Гоголь бы умер от зависти, увидев такую немую сцену. Впрочем, он и так умер, поэтому продолжим.

– Это как же? – разорвала наступившую тишину Максиманиха. – В кино? Кем?

– Кино, – повторил Пашка, – зовут…

– Так, Ефимович, Иванович, – закричал кто-то из толпы, – не ждите коров, а идите к Владимировичу.

– И ты, Леня, с ними чеши, – кричал Бутуй. – Ты говорить мастак.

– А выпивка? – замялся Бруй.

– Я сейчас схожу, магазин вам открою, – закричала продавщица Ирка, на которой скрестились взгляды деревенских. – В долг отпущу.

– А мы завтра к утру деньги вам соберем, – закричала толпа, – и долг погасим.

– Не, ну тогда ладно, – расцвел в улыбке Бруй, блеснув парой железных фикс. – Для общества схожу, почему не сходить?

Тройка делегатов клином потянулась за Иркой в сторону магазина.

– И не жадничайте там, – напутствовали их вслед. – Берите побольше.

– А я огурчиков соленых принесу, – сказала Зиночка – лучшая подруга матери. – Владимирович любит огурчики.

– А я сальца, – подхватил кто-то.

– А я окорок, – кричал наш сосед Колька Лобан. – Владимирыч мой окорок любит.

Подошедшее стадо прервало дискуссию: люди разбирали скот и расходились по дворам. Мы с Пашкой погнали своих коров домой.

Не успела мать подоить коров, как явились делегаты, нагруженные водкой и немудреной закусью. Отец вывел их к фундаменту строящейся летней кухни и велел нам принести пеньки. Усевшись на пеньки, они постелили на фундамент пару газет, выставили угощение и стали горячо уговаривать отца остаться директором. Сидели долго, до ночи. Отец, пока не стемнело, трижды читал вслух письмо.

Время от времени звенел звонок от калитки, и я шел открывать: очередной житель приносил очередное подношение из своих запасов.

Потом отец перешел к изложению своих мыслей.

– Хороший хозяин, прежде чем зайти в курятник, сначала легко постучит в дверь, чтобы несушек не испугать, иначе и новых яиц не снесут, и старые с испугу уронят на пол, и будет битое яйцо, а не вкусная и полезная пища, – размеренно журчал из темноты, разбавленной жидким желтым светом фонарей на столбе и березе, поучительный голос отца, обретшего благодарных слушателей. – … и когда отечество в опасности, – продолжал монотонно скрипеть голос отца, – только агрономия и марксизм, идущие рука об руку, могут спасти нас от происков империализма и израильской военщины.

Разошлись лишь среди ночи. Уговаривали отца целую неделю, опустошив запасы спиртного в магазине и перейдя на самогон, пока он не согласился остаться. Гордиться папашей горовцы стали необычайно и хвастались о приглашении директора в Англию по всему району. Мать позвонила отцовской сестре Нине и та, напутав и прибрехав от себя, передала новость бабушке Дуне в Толму. Отцу выписали премию и дали почетную грамоту «За многолетний вклад в развитие совхоза».

Впрочем, не всем это понравилось: кто-то накатал в район анонимку о переписке отца с Чемберленом; кто-то о попытке угнать самолет сельхозавиации, обрабатывающий химикатами деревенские поля, в Англию. Бабка Максиманиха и вовсе написала, что отцу пишет письма сбежавший от советских войск Гитлер…

А я, взяв в библиотеке единственную имевшуюся там книгу Шекспира, убедился, что автор давно умер и никак отцу написать не мог. Впрочем, после отцовской истории об якобы подаренной Аркадием Гайдаром книге[2], я ничего иного от папаши и не ожидал.

[1] Папаша имеет в виду героиню Н.С. Лескова «Леди Макбет Мценского уезда»

[2] См рассказ «Космос»

Обувка

– Обувь – важнейший элемент в облике современного человека, – разглагольствовал отец, выставляя на расстеленные по обеденному столу газеты обувную коробку. – Как говорится, не шляпа делает человека человеком, а лакированные штиблеты, – любовно смахнул носовым платком пыль с коробки, с благоговением снял крышку и вытащил коричневые лакированные штиблеты, спертые у московского профессора. – Первобытным людЯм (сделал ударение на втором слоге), питекантропам и неандертальцам, было легче: обернул ноги шкурами зебры, кишками соплеменника обмотал и все дела. А в наш век атомной энергии и полетов в космос кишки и шкуры не проканают. Канай отсюда, редиска, – замахнулся платком на Пашку, подкравшегося поближе, чтобы лучше рассмотреть редкую обувь.

– А что я? – обиделся шарахнувшийся в сторону брат. – Чуть что, сразу я.

– Ничего, – взяв левый штиблет, подошел к окну и озадаченно повертел в руках, подставляя под разными углами к свету, – можешь же испортить. Твою трансмиссию! – раздосадовано шлепнул штиблетом по подоконнику, свалив материну герань.

– Что случилось? – испугался Пашка.

– Чуток порвался, – лицо отца выражало вселенскую скорбь, – бывает же такое? – слезно сморщившись, оглядел нас с ног до головы. Внезапно взгляд его побагровел от подозрения. – Вы их трогали?

– Нет, ты чего? – Пашка попятился к дверям. – Я вообще не трогал.

– А ты? – отцовский взгляд буравил меня.

– Нет, я не трогал.

– Смотрите мне! – громадный кулак отца покрутился перед нашими носами. – Если узнаю, вам не жить! Ладно, надо принимать экстренные меры, – поставил штиблет на стол, – и проводить срочный ремонт.

Вышел из дома.

– Чего это он? – Пашка посмотрел на меня.

– Не знаю.

Вернулся отец и победно потряс алюминиевым тюбиком.

– Во! С завода спер, – показал большой палец. – Клей, намертво клеит. Они им картеры пробовали заклеивать – держит. Уж туфель-то приклеит. Держи, – кивнул Пашке.

– А почему я?

– У тебя пальцы тоньше, чем у Влада. Понял?

– Нет.

– Сам дурак! Держи, говорю!

Пашка протянул руку к тюбику.

– Не клей, обувку держи!

Пашка схватил туфель, а отец начал откручивать пробку. Пробка не откручивалась.

– Во как крепко держится, не оторвешь, – похвали отец и, засунув пробку в рот, крепко сжал зубы. Открутить не открутил, но раздавил зубами. – Ничего, – выплюнул в меня куски пробки, – я спичкой потом заткну. – Начал выдавливать клей на штиблет. – Да не тряси ты так! – прикрикнул на Пашку. – Что, у тебя мухи в руках целуются? Держи ровно, как знамя части. Вот же тетеря. СтаршОй, спички принеси.

Я принес с кухни коробок, отец заткнул тюбик спичкой.

– Все, я схожу оправиться и перекурить, а ты прижимай покрепче, на тебя весь мир смотрит.

Ушел на улицу. Пашка жал изо всех сил, выполняя наказ отца, аж покраснел от натуги. Вернулся отец, довольно потирающий руки.

– Ну-с, что тут у нас? Отпускай, – взял штиблет и потянул к себе. – Чего ты держишься? – удивился.

– Это… – растерялся Пашка.

– Чего?

– Прилип…

– Во ты масляное чучелко, – рассмеялся отец. – Хватит шутить, отпускай.

– Я не могу…

– Сейчас поможем, – отец ухватил пальцы Пашки и начал отрывать от обуви.

– Больно, – скуксился Пашка.

– Терпи! Ты будущий воин! Хм, действительно прилип… Что делать? – почесал затылок. – Обувка мне нужна срочно, а ты прилип… Ну что же, в армию же ты не хочешь?..

– Нет… а что?..

– И не пойдешь, – зловеще улыбнулся. – СтаршОй, неси топор.

– Пап, ты чего? – испугался я.

– Ничего. Топор неси!

Я принес топор, спрятанный за калиткой во дворе.

– Руку клади, – командовал отец. – Вот так, – замахнулся топором.

– А-а-а!!! – истошно заорал брат.

Брызнула кровь, размахивая рукой, Пашка выбежал из дома.

– Видал, а, ха-ха-ха, – закатился отец.

– Ты чего? Руку ему отрубил?

– Нет, он сам от страха оторвался, ха-ха-ха. Ладно, мне пора собираться.