Наследники Мишки Квакина. Том III

Бородавка

Когда мы с младшим братом Пашкой были маленькими, то жили в глухой деревне. Отец был директором совхоза, мать бухгалтером. Был у меня тогда друг Андрюха по кличке Пончик. Я с ним познакомился еще в ту пору, когда мы жили в первом доме, возле конторского сада. После переезда нашей семьи в новый, специально по проекту матери выстроенный дом, дружба наша нисколько не прервалась. Даже наоборот. После совместного взлома вагончика, в котором жили строители, и кражи оттуда инструмента, дружба стала еще крепче. Можно так выразиться, что преступная связь скрепила ее (дружбу).

Однажды летом у Андрюхи вскочила бородавка на лице.

– Я же жаб не трогал, – едва не плача говорил он. – За что мне такое?

– Это тебе наука, чтобы вагончики не грабил! – безжалостно заявила моя мать, по привычке подслушивавшая за дверью, и вошла в комнату.

– Я же больше не буду! – жалостливо сказал Пончик. – И мы с Владом попросили прощения за тот раз. Может, пройдет?

– Само не пройдет! – категорически заявила мать. – Но если обещаешь не воровать…

– Обещаю! Сроду больше ничего чужого не возьму!

– Будет тебе средство, – принесла из зала трехлитровую банку с водой. – Вот, самим Чумаком заряжено. Я тебе отолью в бутылку, а ты мажь бородавку три раза в день.

– А поможет? – усомнился я, с детства скептически относясь ко всем этим целителям.

– Поможет, – уверенно ответила мать. – Я вот забеременеть Пашкой не могла, а потом съездила к самому Порфирию Иванову и вскоре получилось. Как раз повезло, он года через два после этого умер.

– Лучше бы не получилось, – буркнул Пашка, как обычно прятавшийся под столом в прихожей. Из-за свисавшей почти до пола скатерти его было не видно, и он часто подслушивал там разговоры матери с ее подругами. Была у него такая привычка. Спрячется под столом и норовит якобы невзначай под стулом, на котором человек сидит, прошмыгнуть. А то вдруг метнется, нырнет мимо ног, выскочит на веранду и поминай, как звали. Люди, видевшие это первый раз, очень пугались.

– Тебя забыли спросить! – повысила голос мать и постучала по столешнице. – Ума никакого, только лягушкам глаза колоть, а туда же, квакает, совсем как умный.

– Ты лягушек точно не обижал? – пристально посмотрела она в глаза Андрею.

– Нет, что вы, тетя Валя. Никаких лягушек не трогал!

– Смотрите, – предостерегла мать нас с Пашкой. – Будете на озеро тайком ходить, и у вас бородавки будут!

– А кто такой этот Иванов? – осмелился спросить я.

– Ты что дикарь? Таких людей не знаешь? Митрофанушка ты, только лягушкам глаза колоть, да, как подрастешь, по кабакам шлындрать! – доступно объяснила мать. – Экстрасенс такой, народный.

Тут притопал с работы отец.

– Кто экстрасенс? – спросил он.

– Порфирий Иванов, – ответила мать.

– Диалектический материализм его отвергает, – важно ответил папаша. – А чего вы его вспомнили? По какому, так сказать, контексту?

– У Андрюши бородавка, а я ему воды заряженной налила.

– Бородавка это мелочи, – отец закатал левый рукав и ткнул узловатым пальцем в большое пятно светлой кожи на мощном левом бицепсе. – Вот тут у меня родинка была и сковырнул. Так потом корни вырезали, во какая дырища получилась.

– Это да, – уважительно рассматривали дефект кожи мы с Андрюхой и Пашкой.

– Больно было? – уточнил Пашка, жалостливо скособочившись.

– Конечно, больно, но я не хныкал, как некоторые! – бахвалился отец. – Берите пример с батьки, солитеры бледные!

Прошла неделя, и друг прибежал к нам домой без бородавки.

– Правда, помогло! – выпалил он, тыча грязным пальцем в свое лицо. – Сошла бородавка! Теперь постоянно буду Чумака и Кашпировского смотреть. Мамка моя тоже будет воду заряжать.

– Брехня все это, – ответил я.

– Почему брехня? Помогло же!

– Потому, что я заряженную воду вылил, а в банку обычной воды налил из-под крана.

– Правда? – побледнел друг.

– Да, просто при матери говорить не хотел.

– А зачем?

– На всякий случай.

– И что теперь? – голосом унылого ослика Иа-Иа спросил друг.

– Ничего. Помогло же. Радуйся.

– Пойду я домой.

Вечером пришла с работы мать, и Пашка поведал ей радостную новость.

– У Андрея-Пончика бородавка прошла!

– Вот видите, – поучающе воздела палец мать. – Помогает. Будете теперь по утрам по столовой ложке натощак пить. От язвы желудка.

На следующий день Пончик пришел к нам с бородавкой.

– Откуда бородавка? – искренне удивился я.

– Ночью опять появилась. Что делать?

– Я откуда знаю? Мажь водой, может, пройдет.

Неделю он мазал водой из той бутылки, что налила мать, но ничего не прошло. К нам в гости приехала бабушка Евдокия Архиповна, мать отца. Пришедший в гости Андрюха попался ей на глаза.

– Мальчик, что это у тебя? – спросила бабушка.

– Это он на озеро тайком ходил, и Бог его наказал, – воспитательно влезла мать, со значением посмотрев на нас.

– Валь, не мешай, – отмахнулась бабушка Дуня. – Так что это?

– Бородавка. Я водой заряженной мазал, что тетя Валя дала, и она прошла, а потом опять вскочила, – пожаловался Андрей.

– Валь, что за вода?

– Чумак заряжал по телевизору, – слегка покраснела мать. – Я Андрюше отлила…

– Валь, ты, как и Витя мой, совсем малахольная! Какой Чумак?! Бесовщина это все!

– А по телевизору говорят…

– Тю на тебя! Батя твой с нечистым водился и ты туда же. Молчи больше.

– А при чем тут батя мой?

– Да, на чужой роток не накинешь платок, – вздохнула бабушка. – Не при детях.

– Андрюша, я тебя вылечу, – ободрила она Пончика. – Подожди немного.

Дом наш стоял в большом яблочном саду, и она отправилась гулять по этому саду. Через полчаса вернулась и протянула моему другу растение с мелкими желтыми цветочками.

– Это чистотел, – сказала она. – Мажь его соком бородавку и все пройдет.

– А точно пройдет? – после того как «обжегся» на воде Андрюха был готов и на чистотел дуть.

– Точно. Еще можно молочаем мазать. Знаешь молочай?

– Да.

– Вот и мажь, – бабушка проследовала в дом.

– Поможет, – подтвердил я, внимательно наблюдая, как друг неуверенно мажет бородавку густым оранжевым соком. – Бабушка у меня в травах понимает. Когда меня змея укусила, то она меня вылечила.

– Точно, – подтвердил Пашка.

– Ты-то откуда знаешь, ты же маленький тогда был? – спросил я.

– Помню, – важно заявил брат.

Андрюха мазал соком чистотела бородавку и через пару-тройку дней она прошла. А мать по-прежнему заставляла нас пить воду из банки, считая ее «заряженной» и целебной.

– Пончику бородавку свела и вам может мозгов прибавит, – приговаривала она.

– И главное, что практически даром, – поддерживал ее отец, наливая себе в стакан. – Для потенции тоже пользительно будет.

Трава у дома

Однажды поехали мы в райцентр, за покупками в универмаг.

– Еще брандахлыст можно в холодильник положить, а потом к ранке прикладывать, – учила дорогой мать, повернувшись к нам с переднего сидения.

– Я в их возрасте уже сам брандахлыстом был, ги-ги-ги, – гиеной засмеялся отец, важно оглаживая лысину.

– Витя, за дорогой следи! – оборвала мать. – Не хватало нам еще одной аварии, а то и второй охромеет.

– Охромей Вахрамей, – захихикал папаша. – Пенсию платить будут, – но руль больше не бросал.

– Пенсия пенсией, а здоровье не купишь, – рассудительно вздохнула мать. – Вон тебе от плеши никакая зарплата не помогла. Что агрономом был, что директором стал, а лысина только растет.

– Это у меня практически боевое ранение! Долг, отданный Родине! – напыжился отец.

Лысеть он стал сразу после армии. По его словам облучился, загорая на крышке шахты межконтинентальной ракеты с ядерной боеголовкой.

Переезд был перекрыт шлагбаумом.

– Значит так, щеглы неоперившиеся, – глядя на проносящийся мимо поезд, поучал отец, – смотрите по сторонам, может, что где плохо лежит. Тогда уж не плошайте, хватайте сразу и волоките в машину.

– А что там может лежать? – простодушно спросил Пашка.

– Что угодно, это же оплот цивилизации в наших прериях, райцентр. Видишь, тут даже поезд ходит, – переезд открылся. – На дальней станции сойду, трава по пояс, – запел отец, посылая машину вперед. – Сойду в траву, как в море, босиком.

– Только не будьте дикарями, – поучала, кутаясь в душегрейку, мать, – заборы не тащите, а то с вас станется, – вздохнула и вытерла глаза уголком платка.

– Я вас здесь высажу, – машина остановилась напротив хлебозавода. – Пойдете прямо, на площади найдете машину. Понятно?

– Так точно, – надрессировано ответил я.

– Присматривай за братом, – напутствовала мать.

– Держите хвосты пистолетами, – добавил папаша и УАЗ умчался к площади Ленина.

Мы не спеша пошли по улице, ныряя в тень деревьев и присматриваясь.

– Кран, – первым заметил брат.

Я оглянулся по сторонам. Никого не было, а водителям редких машин мы были не интересны. Попинал торчащую из земли трубу, открутил вентиль. Напились.

– Вкусная вода.

– Такая же, как у нас, – не согласился я. – Наша даже вкуснее.

– Трубу не украдешь, – рассудительно поправил очки брат.

– Вентиль можно скрутить, – пассатижами, когда-то украденными из комбайна, я свернул гайку, еще раз оглянувшись, сдернул вентиль и спрятал в карман.

– Ловко мы, – восхищался Пашка. – Просто шли и нашли, как гриб!

– Угу.

– Батя будет рад, – брат подобрал четвертинку кирпича и спрятал в висящую через плечо объемную холщевую сумку.

– Угу.

Незаметно дошли до площади. Остановились, разглядывая Ленина, указывающего «правильную дорогу». От крашеного в желтое универмага нетерпеливо посигналил УАЗ. Вздрогнув, мы кинулись к машине.

– Где вас носит, пострелята? – зло спросил отец.

– А мы думали… – начал Пашка.

– Вы думали? Не смеши мои штиблеты. Значит, дело такое, – родитель понизил голос, – надо будет добыть козла…

– Чего добыть? – не понял я.

– Кого! – папаша смерил меня долгим взглядом. – Мамка ваша, овца, козла себе присмотрела. Понятно?

Мы молчали, переваривая.

– Какого козла? – наконец спросил я.

– Обычного козла, только козу, – ясности не прибавилось.

– И семеро козлят? – осторожно спросил Пашка.

– Правильно мыслишь, – отец потрепал его по кепке, прикрывающей белобрысую голову, – но несвоевременно. Пока нам и вас хватит, козлята… Начинать надо с козы. Короче, не перебивайте отца! Сейчас я сдам вон туда, – узловатый палец указал на проулочек между универмагом и деревянной хибарой. – Влад, ты выскакиваешь и помогаешь мамке затянуть козу. Потом садишься спереди и мы едем домой, как ни в чем не бывало.

– А мне что делать? – спросил брат.

– Тебе, вахлаку, заткнуться самому и помогать заткнуть козу.

УАЗ сдал назад. За хибарой была небольшая вытоптанная лужайка, по которой мать тащила упирающуюся козу. Я выскочил и начал помогать. Вдвоем заволокли добычу в машину, назад. Я сел на переднее сидение и УАЗ рванул, как спугнутый заяц. Похищенная попыталась кричать.

– Валь, заткни ее! – нервно сказал отец, зыркая по сторонам.

– Как? – растерялась мать.

– Как хочешь!

Мать начала гладить зверя, приговаривая:

– Коза-дереза, шерстка шелковая, рожки острые…

Коза заблажила пуще прежнего.

– Козлятушки-ребятушки, ваша мамка пришла, молочка принесла…

– Паш, сними кепку и заткни ей глотку! – заорал отец, останавливаясь перед закрытым переездом.

– Кому? – не понял брат.

– Козе, баран!!! Не Вальке же!!!

Пашка неуверенно снял кепку с накладными кудрями и боязливо попытался засунуть в пасть.

– Что ты трясешься?! – закричал отец.

– Укусит…

– Как она тебя укусит?! Это же травоядное!!!

– Мало ли…

– Суй!!! – УАЗ проскочил рельсы и запрыгал по колдобинам.

– А-а-а-а!!! – заорал укушенный Пашка.

– Что ты? – испугалась мать.

– Укусила-а-а!!! – брат залился слезами.

Коза поддержала завыванием.

– Заткнись! – материнская оплеуха заткнула Пашку. – И ты тоже заткнись! – рывок за рога лишил голоса козу. – Я вас выдрессирую! – мать сняла жалостливую маску и вернулась к привычной вспыльчивой мрачности. – Удушу, падлы купоросные!

До самого поворота на Горовку мы ехали молча.

– Валь, зачем тебе коза? – свернув на родную дорогу, нарушил молчание отец.

– Вить, она так жалобно на меня смотрела… Глаза такие добрые… Не то, что у наших волчат. Молоко опять же.

– Молока с нее не ахти, – закурил «Приму» папенька, – как и у тебя мозгов. Кормить животное чем будем?

– Небось прокормим. Сена выпишем, соломы привезешь. Она даже полынь жрет, я помню, у нас в детстве была похожая.

– Если полынь… – задумался, – можно в огороде с краю да на задворках привязывать, чтобы бурьян поела, а то косу портить жалко.

– Видишь? – обрадовалась мать. – Будет польза.

– Все относительно, – «бычок» полетел в форточку, – кому польза, а кто-то без козы остался, ха-ха-ха, – громко захохотал, испугав пленницу. Отсмеявшись, затянул:

– И снится нам не рокот космодрома, не эта ледяная синева. А снится нам трава, трава у дома, зеленая, зеленая трава.

Под веселое пение УАЗ допрыгал до деревни.

– Если вас кто спросит… – начала говорить мать.

– А кто нас может спросить? – испугался Пашка.

– Не перебивай! Кто угодно, хоть Моргуненок твой. Всем говорите, что козу купили.

– Подозрительно получается, – поскреб лысину отец. – Коз в районе мало – это раз; никто не покупает козу, если есть корова – это два.

– Тогда говорите, что Владу для лечения козье молоко прописали, а козу бабка Дуня отдала. Никто же не проверит.

– Толково, – одобрил отец, – так всем и говорите, опездолочи. Сами добыли что-нибудь или все за батькой прячетесь?

– Вот, – я показал вентиль.

– В хозяйстве сгодится. Все?

– Кирпич, – робко показал брат.

– Кирпич, – хмыкнул отец. – Сам ты кирпич. Не ахти.

– Ты же говорил, что в хозяйстве все сгодится, – обиженно надулся Пашка.

– Сгодится, главное, что не в убыток. Ладно, оставь, скажешь училке, что у тебя камень из почки вышел.

– Как вышел? – не понял Пашка.

– Дерево, натуральное дерево, – присвистнул отец. – Я тебе потом объясню, а то все равно забудешь.

– Вить, не свисти, денег не будет! – дополнила мать.

Пока она нянчилась во дворе со скотиной, мы, под чутким руководством отца, готовили в сарае «козлятник».

– С другой стороны, – развалившись на табурете, курил отец, – коза в хозяйстве тоже не лишняя. Молоко, – загибал палец, – сыр, мясо засолить можно, из шкуры пошить что-нибудь ширпотрепное. Женщину заменить может, как у Робинзона Крузо, хотя вам еще рано про это. Или тигра подманить можно…

– У нас есть тигры? – боязливо оглянулся Пашка.

– У нас есть бараны, – родитель метко выщелкнул окурок в оконце на навоз, – и они сейчас передо мной, ха-ха-ха, – захохотал, перепугав курей. – Как ты приколачиваешь? – заорал на меня. –Сильнее бей, утконос гамбургский, не бабу по жопе хлопаешь!

Я начал стучать сильнее.

– Вот так, как строитель коммунизма! – отец достал из кармана «четверку» «Пшеничной», свернул ей голову, выпил из горлышка. – Главное в жизни, это труд, – назидательно поднял палец вверх. – А в труде главное – чуткое руководство, – схватил себя за челюсть, словно Гамлет череп Йорика. Покачав головой, отпустил челюсть и сказал: – Нормально, отсюда не выскочит.

– Витя!!! – влетела мать. – Коза!..

– Чего там? – поспешно спрятал недопитую бутылку.

– Коза!.. – мать всплеснула руками.

– Да что стряслось?! – отец неохотно встал с табурета.

– Коза на крышу залезла!

– Какую крышу? – не понял он.

– На дом…

– Шутишь? – выскочил из сарая.

Мы кинулись следом. Коза стояла на плоской крыше кухни, возле печной трубы.

– Как она там оказалась? – почесал лысину отец.

– Я хотела ее в огород, а она вырвалась, на бочку скок, на мастерскую скок, а оттуда на дом.

– Ме-е-е-е, – громко подтвердила коза, нагло глядя на нас.

– Валь, ты очумела?! Ее же с дороги увидят!

– Ме-е-е-е! – коза подошла к краю крыши, начала бить копытцем.

– Серебряное копытце, – вспомнил диафильм Пашка и подставил кепку, ожидая монет.

– Серебряное корытце, – передразнил отец.

Поднялся хвост и Пашку окатило вонючими катышками.

– Еще и срет на нас, скотина! – взъярился отец.

Подхватив с дорожки кусок гравия, бросил в козу. Она повернулась и стала корчить рожи, презрительно крича.

– Заткнись!!! – отец бегал по двору и швырялся камешками. – Я тебя урою, контра! Я тебе покажу козью морду! Кузькину мать!

– На, – Пашка протянул найденный кирпич.

Отец в запале засветил четвертинкой. Коза шарахнулась, в листе шифера откололись две волны.

– Твою контрреволюцию! – отец, тяжело дыша, уставился на Пашку. – Какого лешего ты мне кирпич дал?

– Помочь хотел… – попятился брат.

– Помочь?! Крышу кто ремонтировать будет? Пушкин? Или вы, лежебоки? Опять за батькиной спиной отсидеться хотите? Всегда так: один с сошкой, семеро с ложкой!

– Вить, не кричи так громко, – одернула мать. – Сроду ты с сошкой не был.

– А ты? Ты, коза, со своей козой!!! Крыша треснула!!! Одни убытки! Что делать?

– Может, вы с Владом на крышу залезете? – робко предложила мать. – И снимете ее?

– Как?

– По лестнице.

– Козу? По лестнице? Чтобы или рогами или копытом ударила? Или обосрала, как Пашку?

– Она меня еще и укусила, – наябедничал брат.

Коза верещала на всю деревню.

– Стойте здесь, следите, – отец кинулся в дом.

Выскочил с ружьем.

– Витя! – кинулась наперерез мать. – Не стреляй!

– Козу жалко? – прищурился отец.

– Дурак! – сварливо ответила мать, постучав его по голове. – Крышу прострелишь.

– Вдоль крыши ее сниму.

– Там же дорога, застрелишь кого-нибудь.

– Хм… Влад, неси лестницу и ставь вон там, – пожевав губами, решил он, – буду в сторону сада стрелять.

– А если там кто идет? – не сдавалась мать.

– Нечего шляться, – отрезал. – Сами виноваты. Влад, лестницу!

Я приволок лестницу, отец забрался на нее. Прозвучал выстрел. Коза пронзительно закричала, будто Пашка, которого бьют. Второй выстрел. Упала с крыши. Подергалась, с болью и презрением посмотрела на нас и издохла.

– Вот тебе и трава у дома, – спустился отец. – Шкуру попортил…

– Ничего, – мать старалась не смотреть нам в глаза, – зато мяса пожарим. Все равно у коз молоко вонючее…

– Лучше засолить, – подумав, сказал отец, – раз уж не удалось как Робинзон, так хоть попробуем, что он ел. Влад, пошли, будешь учиться коз потрошить.

Гусь

Я спокойно подтягивался в саду на турнике, никого не трогал, когда прибежал запыхавшийся и всклокоченный Пашка.

– Влад, мы гуся поймали!

– Какого гуся? – я спрыгнул с перекладины.

Брат был великим путаником и вполне мог спутать гуся и порося.

– Большого! – глаза Пашки бешено метались за толстыми стеклами очков с перемотанной синей изолентой оправой. – Матерого!

Где вы его поймали? – я на всякий случай оглянулся. После истории с черной курицей следовало быть бдительным[1].

– В заборе застрял, падла! – добавил Пашка любимое слово матери. – А мы с Шуриком заметили.

Расторопный паренек Шурик по кличке Моргуненок был его лучшим другом и верным соратником во всех проказах.

– И что дальше?

– Его достать надо…

– Достаньте.

– Не можем, он шипит… Вдруг, укусит? Батя говорил, что они кусаются больно.

– Ясно, веди.

Гусь, сердито шипя, застрял меж штакетин за кустами ежевики.

– Капусту вашу хотел сожрать, – радостно сообщил Моргуненок, хлеща птицу прутиком по серым перьям спины.

Гусь изогнул шею, тревожно рассматривая меня.

– Паш, неси мешок, – сказал я, прикидывая, как ловчее подступится. Клюв гуся внушал уважение. – И топор захвати.

– Рубить будешь? – деловито спросил Шурик. – Голову мне отдашь?

– Зачем тебе голова?

– Засушу и буду Мишку пугать, чтобы не кричал.

Мишка – младший брат Моргуненка, тихий черноглазый малыш и я ни разу не слышал, чтобы он кричал.

– Заикой станет.

– Думаешь? – Шурик почесал затылок. – Это же пенсию ему дадут?

– Заикам не дают. Вроде… – насчет заик я сам толком не знал.

Прибежал Пашка с мешком, разделочной доской и топором.

– Доска зачем? – спросил я.

– Под шею подложишь, когда рубить.

– Я не буду рубить.

– А зачем топор? – удивился Пашка.

– Чтобы вытащить гуся. Вы держите края мешка, – я надел на тело гуся мешок, – а я оторву штакетину.

– Он не вырвется? – тревожно спросил Пашка.

– Как держать будете. Как только голову вытащит, накрывайте мешком. Ясно?

– Ясно, – дружно закивали негодники.

Я осторожно отжал штакетину. Гусь, рванулся к свободе и ущипнул Моргуненка.

– А-а-а!!! – закричал укушенный, бросив мешок.

Гусь было дернулся, но Пашка был начеку. Ударив ногой гусака, ловко спеленал его в мешок.

– Поймал! – попытался потрясти мешком. Сил поднять не хватило, но брат ликовал.

– Он меня укусил, – сморщился Шурик. – А если он бешеный?

– У гусей бешенства не бывает, – я заколотил штакетину на место и отдал топор Пашке. – Давай мешок, понесу.

– Тяжелый, – приплясывал рядом брат. – Много мяса. Куда его несешь?

– В клетку посажу.

– А рубить?

– Батя с мамкой придут, пускай решают, что с ним делать.

Длинная клетка из мелкой сетки, где-то украденная отцом, стояла во дворе под яблоней рядом с прудиком, в котором отец третий год мечтал развести карасей. Закинул гуся в клетку и пошел к турнику. Шалопаи остались, просовывая прутик сквозь сетку и дразня плененного гуся.

К вечеру разжег костер – варить свиньям. Стоял во дворе металлический обод от тракторного колеса, с вырезанным сбоку отверстием для дров. На него ставилась высокая сорокалитровая выварка из нержавеющей стали. Две таких выварки на автозаводе изготовили по указанию Леонида Филипповича. И вот в любую погоду: в снег и дождь, в грозу и вёдро, град и буран, приходилось мне разжигать огонь под вываркой и, постоянно подбрасывая дрова, караулить, пока вода закипит. Даже падающие с неба камни не могли освободить от этой обязанности. Когда вода закипала, засыпал туда комбикорм и заваривал, помешивая длинной узловатой палкой. Потом снимал и ставил следующую выварку. А дальше надо было в большом чугунке с дыркой от пули картошки сварить для поросят.

Пашка сидел на пеньке напротив клетки и смотрел гусю в глаза.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Я его дреслую.

– Чего?

– Как в цирке кошку.

– Дрессируешь, что ли? – дошло до меня.

– Во, точно! Дрессирую. Смотри, – Пашка повел головой вправо, склоняясь к клетке.

Гусь уклонился влево. Пашка сдвинулся влево – гусь скользнул вправо.

– Видел? – довольный Пашка повернулся ко мне.

Гусь кинулся на сетку, пытаясь ущипнуть брата, но не смог. За этим нас и застала мать.

– Вы что делаете, падлы? – ласково спросила она. – Совсем от безделья опухли? Павел, что ты вытворяешь?

– Я гуся дрессирую, – боязливо похвастался брат.

– Тебя самого дрессировать надо. Зикаешь по деревьям, как обезьяна шелудивая.

– Ничего я не зикаю.

– Не пререкайся с матерью! Молод еще голос повышать! Не дури мне мозги! Мозги ты гусю будешь дурить! Откуда в клетке гусь?

– Он в заборе застрял, мы с Моргуненком его нашли.

– Значит, Моргуненок, падла кривоногая, про него знает? – нахмурилась мать и перевела обвиняющий взгляд на меня. – А ты куда смотрел?

– А что я?

– А то, что только пререкаться можешь! Я вас зачем рожала?

– Зачем?

– Чтобы было кому воды подать на старости лет, а вы, охламоны, с гусями тешитесь!

– Что вы мать доводите, компрачикосы? – над забором, словно голова Несси из темных вод Лох-Несса, показалась лысеющая голова отца. – Мало я вас в детстве порол, паршивцы. Могу добавить.

– Посмотри, Вить, – повернулась к нему мать, – гуся откуда-то притащили.

– Жирный? – звучно сглотнул слюну отец.

– Моргуненок видел…

– С вами в разведку не пойдешь, – расстроился отец. – Что теперь с гуся проку?

– Я его дрессировать буду…

– Ты это, того, не хулигань. А как дрессировать собираешься?

– Смотри.

Пашка и гусь показали весь набор трюков.

– Ишь ты! – удивился отец, прошел в калитку, уселся на пень, на котором я рубил дрова, прикурил от костра «приму». – А еще так можешь?

– Могу.

– Показывай! Потешь почтенную публику, – ласково погладил себя по животу. – Монтигомо, Ястребиный глаз.

– Сумасшедший дом! – всплеснула руками мать. – Что старый – дурак, что малый – придурок.

– Егоровна, гляди, – рассмеялся отец, – прямо, как Куклачев. А? – повернулся ко мне за поддержкой.

– Угу, – поддержал я. – Олег Попов.

– Ну вас, холеры, – мать ушла в дом.

До самой темноты Пашка развлекал довольного отца.

– Жалко, что Моргуненок видел… – задумчиво сказал отец, когда пошли в дом. – А ты молодец, – ласково погладил Пашку по макушке, – хорошую штуку придумал. Весь в меня. Вот если бы тебя Уолт Дисней придумал, то тебя бы звали Костромаус, ха-ха-ха, – отец громко захохотал.

Лягушки в пруду возле дома главного инженера от этого хохота перестали квакать.

– А если бы тебя придумал математик, – отсмеявшись, продолжил отец, – то тебя бы звали Костроминус, ха-ха-ха.

От хриплого хохота задребезжала посуда на кухне.

– Вить, тебе лечится пора! – крикнула из спальни мать.

– Не мешай, я детей воспитываю, – отмахнулся отец и снова принялся за нас. – Но вас родил я, а от осинки не родятся апельсинки, ха-ха-ха.

– Сам дурак и дети такие же, – сказала мать.

– А вот если бы мы в Грузии жили, знаете, как бы нас звали?

– Нет.

– Костромоджоба, ха-ха-ха! – хлопнул по столу. – Звучит?

Мы молчали.

– А вот в Чехии нас бы звали Костромидло. В Латвии Костромавиучкас, ха-ха-ха. В Литве – Костромайтисы, а в Эстонии Костромынусы.

– А в Японии? – спросил Пашка.

– Что в Японии?

– Как бы нас звали в Японии.

Отец задумался.

– Кострома-сан, – наконец выдал он.

– А в?.. – снова открыл рот Пашка.

– Хватит чушь всякую спрашивать, бездельники! – папаша вскочил и ушел на диван.

Среди ночи меня разбудил отец.

– Тихо! – зажал мне рот широкой ладонью, – одевайся, пошли.

Мы вышли во двор.

– Дело есть, – закурил отец, усаживаясь на широкую лавку под верандой. – Надо гуся оприходовать.

– Как?

– Сейчас свернем ему шею, а Пашке утром скажем, что гуся украли. Он Моргуненку так и передаст.

– Жалко…

– Кого? Моргуненка?

– Гуся…

– Стратегически надо мыслить! Меня ведь знаешь, как мамка ваша подманила? – светлячок сигареты вспыхнул ярче.

– Как? – спросил, с трудом сдерживая зевоту.

– Гусиными потрошками жареными да под маринованные огурчики, – было слышно, как отец сглотнул слюну. – И бутылка «коленвала» холодной да лучок зеленый… Подумай только, если бы не потрошка гусиные, то тебя бы не было на свете.

Я молчал.

– И братика твоего бы не было, – отец затушил окурок и встал. – Пошли за дичью, Федя. Может, сестричка появится у вас…

Под покровом мрака, разбавленного слабыми бликами фонаря, висящего на столбе с другой стороны дома, отец умело придушил несчастную птицу.

– Рано утром, пока младшОй будет спать, ощиплешь. Перья под яблоней закопай, чтобы наш дрессировщик ничего не узнал. Гуся сдашь мамке.

– А что скажем Пашке, когда есть будем?

– Скажем, что я на охоте утку подстрелил. Пашка все равно не отличит, – отец всучил мне остывающую тушку. – Распишись-ка в получении. Братец твой тот еще гусь. Вот увидишь, будет лопать гуся за милую душу, – и пошел спать.

[1] См. рассказы «Бойлер–2», «Бойлер – 3»

Том Сойер

«К середине дня из бедного мальчика, близкого к нищете, Том стал богачом и буквально утопал в роскоши. Кроме уже перечисленных богатств у него имелось: двенадцать шариков, сломанная губная гармоника, осколок синего бутылочного стекла, чтобы глядеть сквозь него, пустая катушка, ключ, который ничего не отпирал, кусок мыла, хрустальная пробка от графина, оловянный солдатик, пара головастиков, шесть хлопушек, одноглазый котенок, медная дверная ручка, собачий ошейник без собаки, чертенок от ножа, четыре куска апельсиновой корки и старая оконная рама. Том отлично провел все это время, ничего не делая и веселясь. А забор был покрыт известкой в три слоя! Если б у него не кончилась известка, он разорил бы всех мальчишек в городе» – дочитав, я закрыл книгу. – Прикинь как интересно, – посмотрел на Пашку. – Он забор красить не хочет, а ему дураки за это разные вещи отдают.

– И что? – Пашка поправил на переносице очки, перемотанные синей изолентой.

– Что непонятного? Том красит забор и не хочет красить. Мимо идут дураки. Они хотят красить забор, и дают за это разные вещи. Что непонятного?

– Почему они хотят красить забор?

– Ну… – я задумался. По правде, этот момент мне тоже был непонятен.

– Если Том не хочет красить, почему этот, – брат открыл записную книжку и прочитал, – Бенброджерс отдал ему яблоко?

– Не знаю, – я пожал плечами.

– Но, с другой стороны, – рассуждал Пашка, – в книжке же брехать не будут?

– Вроде нет…

– Давай и мы так попробуем.

– Забор покрасить? – я задумался. – Забор на дорогу выходит, по ней шляются все. Дураков у нас в деревне много. Если начать красить, кто-нибудь да увидит…

– И попросит покрасить? – глаза Пашки загорелись жадным огнем.

– Посмотрим.

***

– Надо бы нам забор покрасить, – будто невзначай сказал я за ужином.

– Забор? – отец уставился на меня такими глазами, будто увидел говорящий стол. – Покрасить?

– Перегрелся, – мать встала с табурета, подошла, положила ладонь на мой лоб, – напекло на солнце. Говорила же, надо шапку носить! Вон Пашку, небось, не напечет.

Брат носил кепку с накладными кудрями, оставшуюся от костюма львенка.

– Валь, погоди. Так что ты там про забор?

– Покрасить… надо… – смутился я.

– Дурь, – мать вернулась на табуретку, – никто заборы не красит.

– Лобаниха говорила… – внезапно пришел мне в голову аргумент. Мать постоянно соперничала с соседкой – женой отцовского водителя Кольки Лобана.

– Лобаниха?! Вот же сплетница! – мать хлопнула ладонью по столу. – До всего ей дело есть!

– Физиономия нелицеприятная, – согласился отец. – Внушающая определенные опасения.

– Вить, а Вить, надо забор покрасить…

– Мне некогда, – отец отхватил шмат сала, и начал ожесточенно жевать. – Сама покрась.

– А мне есть когда?! – всплеснула руками мать. – Ношусь тут с вами, как ворона с сорокопутами!

– Мы можем покрасить, – пискнул Пашка.

Мать замолчала, отец перестал жевать.

– Что? Ты? Сказал? – отец, по-удавьи протянувшись по столу, навис над Пашкой.

– Мы покрасить можем…

– Валь, ты слышала? – отец вернулся к салу. – МладшОго тоже напекло. Этот клоп и тот готов покрасить, а у тебя времени нет.

– Вот пусть и красит. И только попробуйте не покрасить, падлы!

– А краска? – спросил я.

– С краской и дурак покрасит, даже батя ваш бы справился. Ты покрась без краски.

– Прояви смекалку, – отец погладил меня жирной рукой по голове, вытирая ее. – Я в вашем возрасте краску у родителей не клянчил. Мозгами работайте, дети мои.

Мозг мой после такого напутствия усиленно заработал.

– Надо на стройке взять, – сказал я, когда мы с Пашкой ночью шарились по деревне, присматриваясь, чей забор утащить на дрова. – Там же должна быть краска?

– А строители? – пугливо оглянулся брат.

– Дверь подопрем, они не выйдут. А где склад, я видел.

Мы подошли к строящемуся детскому саду. Тихо подкрались к вагончику, в котором жили когда-то обворованные нами строители[1], подперли дверь подходящим бруском. В темноте нашли какие-то жестяные банки. Довольные, поволокли добычу домой.

***

– Ну что, маляры – обойщики? – подтрунивал над нами отец, хлебая чай за завтраком. – Нашли краску?

– Да.

– Где?

– В детском саду…

– Не своруешь – где возьмешь? – похвалил он. – А красить чем думаете?

– Руками? – насторожился Пашка.

Отец присвистнул.

– Витя, не свисти – денег не будет! – вскинулась мать.

– С такими наследниками у нас денег не будет, хоть свисти, хоть не свисти, хоть ложись да помирай. – Коньяк «Белый аист» в чае сказывался – отца тянуло поговорить.

– Не каркай! – оборвала мать. – Не хватало еще тебя хоронить. И так денег нет, а там и на гроб, – начала загибать пальцы, – и на поминки и на музыкантов и на плакальщиц.

– Музыканты мне не нужны, – кочевряжился отец. – Я меньше чем на Муслимушку не согласен. Ну, или, на худой конец, Колу Бельды. Увезу тебя я в тундру, увезу тебя я в чум, – заголосил он.

– Вить, не ной, без тебя тошно.

– Хорошо, если вы не цените прекрасное, я умолкаю, – отец встал из-за стола и раскланялся. – Не стоит аплодисментов, удаляюсь на работу. Влад, пошли, выдам вам, раздолбаи, кисточку, от щедрот своих оторву. Помните батькину доброту.

Мы пошли в мастерскую.

– Как знал, специально на заводе прихватил, – протянул мне большую круглую кисть. – Есть еще поменьше, – показал, – но вам и такой хватит. Если умудритесь не поломать за день, то подумаю.

Родители ушли на работу. Мы, вскрыв банку, в задумчивости стояли перед забором.

– Начинай, – не выдержал брат.

– Что начинать? Нет же никого.

Я обмакнул кисть в краску, провел по доске.

– Выйду на дорогу, посмотрю. – Пашка сквозь редкую посадку выбрался на дорогу.

Я красил доску. Непонятно, что в этом такого.

– Нет никого, – вернулся Пашка. – Я пойду Моргуненку позвоню, позову в футбол играть.

Брат ушел в дом. Зеленая краска ложилась на доски, забор получался какой-то убогий. Вернулся Пашка.

– Позвонил, сейчас придет.

Моргуненок жил неподалеку, через дом от нас. Минут через пять он явился.

– Здорово, – пожал Пашке руку. – Паш, чего тут?

– Вот, – Пашка показал на меня.

– Что?

– Вот, красим…

– Зачем? – удивился Шурик. – Заборы же никто не красит.

Пашка молчал, не зная, что сказать.

– В городе красят, – сказал я.

– В городе? – Шурик почесал затылок. – Так-то в городе…

– На кладбище тоже красят, – нашелся Пашка.

– На кладбище ограды, – начал спорить Моргуненок. – Ограды это совсем другое дело, они чтобы мертвые не ходили, а забор, чтобы живые и собаки не лазили.

– Ну… – задумался Пашка.

– Значит, вы в футбол играть не будете?

– Не можем, мы красим, – сквозь зубы ответил я.

– Тогда ладно, я пойду. Вечером на скот придете?

– Куда мы денемся? – вздохнул я.

– До вечера, – Шурик ушел.

– Не попросил, – Пашка пометил что-то в записной книжке, сорвал с березы веточку и начал жевать. – Падла!

– Зато не дурак, радуйся. Что дальше? – я закрыл пустую банку.

– Пойду Башкиренку и Рябичу звонить, – вздохнул брат.

– Звони, а я еще краски принесу.

Я пошел за новой банкой. Краска в остальных банках оказалась синей. Я застыл, предчувствуя крупный скандал. Разукрашивания забора в разный цвет родители бы нам точно не простили. Из дома вышел Пашка.

– Позвонил, скоро придут. А ты чего не красишь?

– Краска синяя…

– И что?

– А то, что покрасил я зеленой…

– И что?.. А точно зеленой?! – глаза Пашки бешено заметались за стеклами очков. – Может там синяя?

– Зе-ле-на-я! – отчеканил я.

– Что делать?! – Пашка схватился за голову.

– Не знаю… Если только заново покрасить, по зеленому?

– Пошли скорее!

Мы схватили банки и кинулись к забору. Я лихорадочно начал перекрашивать доски. Подошел Андрей Башкиренок и, поздоровавшись, стал смотреть.

– Влад, что ты делаешь?

– Забор крашу.

– Он же покрашен.

– Цвет не тот.

По дороге шел Вася Пепа. Пепа был старше меня, ростом повыше, но по уму отставал даже от Пашки и его друзей. Единственной отрадой в его жизни были птичьи яйца. Он не мог пройти мимо гнезда. Ловко как обезьяна залезал на любое дерево и прямо там выпивал яйцо, посыпая солью и заедая черствым хлебом. Уж сколько его гоняли, а все равно. Выйдет, оглянется, что нет никого и юрк на дерево! Только пустая скорлупа вниз сыпется.

Увидев нас, Вася подошел.

– Здорово, мужики.

– Здравствуй, Вася.

– Чо делаешь, Влад?

– Забор крашу…

– Зачем? – удивился Вася.

– Чтобы мертвые не ходили, – выдал Пашка.

Пепа задумчиво посмотрел на него.

– В городе всегда заборы красят, – продолжал Пашка.

– В каком городе? Я был в городе, там заборов не было.

– В этом… в Москве! Ты в Москве был?

– В Москве не был, – признался Вася. – А ты, можно подумать, был.

– У них батя в Москву учиться ездит. Он и рассказал, – подал голос Башкиренок.

Вся деревня знала, что отец ездит в Москву учиться заочно на второе высшее.

– Хорошо, – кивнул Вася. – Но то в Москве. В Москве, говорят, кур доят, а коровы яйца несут. А зачем ты по покрашенному красишь? – вытащил из пришитого к длинным черным сатиновым трусам кармана самокрутку и спички.

– Интересно мне, вот и крашу.

– Странные вы какие-то, – Пепа закурил. – Одно слово – приезжие.

Подбежал Моргуненок.

– Слышали, – начал он, – кто-то строителей в вагончике закрыл ночью.

– Зачем? – удивился Вася.

– Обокрали их! Кирпичи украли, гвозди и краску!

Все посмотрели на банки.

– Краску?.. – Пепа задумчиво выдохнул дым.

– И краску и доски и рубероид! – частил Шурик, радуясь вниманию. – Скоро милиция приедет!

– Милиция? – Пашка медленно сполз по забору и сел на землю.

Непонятно почему он с детства боялся милиции.

– Чего это он? – удивился Вася, показывая на Пашку.

– Краски надышался, – буркнул я.

– Это у него от кепки, – не согласился Моргуненок. – Мамка говорит, что у нормального человека уже давно бы тепловой удар от такой кепки был. Вот – удар. Пашка – нормальный.

– Психи вы, – Вася выбросил в посадку окурок и ушел.

– Я тоже пойду, – сказал Башкиренок, но не успел уйти.

– А чего это вы тут делаете? – спросил подошедший Рябич.

– Влад красит, строителей обокрали, Пашка нормальный, – на одном дыхании выдал Шурик.

– Зачем ты красишь? – спросил Рябич.

– Они от мертвецов красят, – сказал Башкиренок.

– У вас там мертвецы? – Рябич попятился с вытаращенными глазами.

– Нет у нас никаких мертвецов! – закричал я. – Мы просто красим забор!

– А зачем ты его красишь? – спросил Рябич.

– Нравится мне, вот и крашу!

– Что тут может нравится? – не понял Шурик.

– Ты попробуй и сам поймешь.

– Ага, если я в краске испачкаюсь, меня мамка убьет.

– Ты не пачкайся.

– Сам-то уже испачкался…

– Где?!

– На штанах сзади и на коленке.

– И локоть левый, – подсказал Рябич.

Я завертелся, будто собака, пытающаяся ухватить свой хвост, и лихорадочно попытался оттереть дыроватые отцовские штаны, неохотно отданные мне на донашивание.

– Мамка нас убьет! – простонал Пашка.

Ему со штанами было проще. Брат щеголял в двуцветных, сшитых бабушкой Дуней: левая половина – серая, а правая – темно-синяя.

– Она вас правда кнутом бьет? – спросил Рябич.

– Брехня! – на правах близкого друга отрезал Шурик. – Кнута у них нет. Откуда у них кнут? Кнуты у пастухов, вот. Она их кипятильником бьет. Кипятильники у всех есть.

– А что это вы тут делаете, падлы? – послышался вкрадчивый голос.

Все замерли как бандерлоги перед питоном Каа под взглядом незаметно подкравшейся матери.

– Мы… красим… – выдавил я.

– Себя? – мать лучилась доброй улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего.

– Забор…

– Дети расходитесь, цирк уехал!

Пашкины друзья, как ошпаренные, кинулись бежать через посадку.

– Изыдите, паразиты малолетние, – мать посмотрела вслед. – Шныряют тут как чирки, так и норовят что-нибудь спереть. Павел, встать!

Пашка вскочил, будто подброшенный.

– Нечего на холодной земле сидеть, застудишь себе что-нибудь из ненужного… А ты что измазался, как клоун, кулема?

– Я случайно…

– До каких пор вы, дармоеды, – мать пнула пустую банку, – будете меня позорить?!

Банка угодила в собачонку деда Бутуя Каштанку, с визгом бросившуюся наутек.

– Устроили тут шурум-бурум, – взгляд матери ощутимо пригибал к земле. – Марш домой, утконосы!

Мы трусцой побежали к калитке. Мать не спеша шла следом.

– Убьет, – заскочив во двор, прошептал Пашка.

– Угу, – я с тоской посмотрел на сад.

– Побежали?

– Да!!!

Мы ломанулись в сад так, будто за нами гнались бешеные собаки. Вслед неслись угрозы и проклятия. Просвистела банка из-под краски. В саду прятались до самой ночи. Потом вернулись домой и были выпороты. Отец, узнавший причину нашей тяги к покраске заборов, хохотал как безумный и довольно ухал, будто комлевой филин. Мать в бешенстве бросила книжку в костер. Краску с забора пришлось отдирать рубанком и наждачкой, но это уже другая история.

[1] См рассказ «Деревенский детектив – 2»

Люми

Маменька была под завязку набита предрассудками и суевериями, как бочка солеными огурцами. Пашка был ребенком впечатлительным и подозрительным – весь в мать. Боялся милиции и наркоманов, которые хотят его похитить, чтобы сделать из мозга наркотики. Часто путал незнакомые слова.

Однажды ночью смотрели мы фильм «Люми».

– Ух ты! – тонко вскрикивал Пашка, прижимая руку ко рту. – Видал?

– Угу.

– Ух ты, как он его!

– Угу.

– Видал?! – схватил меня за руку.

– Угу.

После фильма пошли на промысел. Мы с Пашкой воровали заборы. По ночам ходили по деревне и целыми пролетами их снимали. Заборы тогда почти у всех были одинаковые. Асбестовые столбы с прямоугольными отверстиями, в которые продеты длинные прожилины, с набитым на них штакетником. Снимали заборный пролет и незаметно несли домой как топливо для приготовления харчей свиньям. Мать, опасаясь, что зимой мы можем замерзнуть, категорически запретила использовать для этого хорошие дрова и заставляла искать ошкалебки всякие.

– Вдруг он на нас нападет? – пугливо зыркал по сторонам Пашка, отбрасывая очками испуганные блики отраженной Луны.

– Кто?

– Люми! – вцепился в мою руку. – Может, домой пойдем?

– А заборы?

– Завтра…

– Готовить на чем завтра будем?

– Ну…

– Добудем забор и пойдем домой, не трясись.

– Вдруг нападет?

– Да его же нет! Это же кино, пойми!

– Там тоже думали, что нет, а он был.

– Не выдумывай ерунды и меньше трясись. Заметят – вломят без всякого Люми.

Пройдясь по улицам, присмотрели забор возле дома Зиночки – лучшей подруги матери. Там был небольшой пустырь, оттуда и подобрались. Ловко сняли пролет и потащили домой.

– Давай сегодня больше не пойдем, – попросил Пашка, – на завтра нам хватит.

– Хорошо, пошли спать.

Ночью испуганный Пашка забрался под мою кровать, чтобы было не так страшно. Утром его увидела мать, пришедшая будить нас на завтрак.

– Ты чего под Владовой кроватью спал, проказенок? – удивилась она. – Под своей места мало уже?

– Ну… – зевнул брат.

– Не нукай! – отвесила звонкую оплеуху. – Молод еще нукать! А если бы у Влада энурез был? Что тогда?

– Что тогда?

– Ты мне не повторяй. Что бы ты делал, если бы у Влада энурез был?

– А что это?

– Это когда ночью мочатся под себя.

– Проснулся бы… наверно. Но у него же не было нуреза.

– Сейчас нет, а до девяти лет был. Вить, скажи, чего молчишь?

– Медицине подобные случаи известны, – важно изрек завтракающий за столом в прихожей отец. – Рецидив называется.

– Вон как, – уважительно сказала мать, – учитесь, бестолочи, будете как папка умными.

– А-то, – отец расплылся в широкой улыбке, блеснув пожелтевшими от курева зубами, – куроводство – точная наука! Вот, например, в Индии живут дикие куры, которые могут питаться отходами.

– Нас этим не удивишь, – хмыкнула мать, – ты у нас тоже любые отходы можешь съесть.

– А то, – гордо закивал отец.

– Садитесь есть, горе мое.

После завтрака родители ушли на работу, а к нам пришел лучший друг Пашки Шурик Моргуненок.

– Видели вчера кино? – спросил он. – Про Люми?

– Видели, – Пашка важно блеснул очками, – выдумка это все.

– А батя сказал, что это правда, – начал спорить Моргуненок. – У нас на старой деревне тоже такое было, только давно, до войны еще.

– Правда? – испугался Пашка.

– Батя брехать не станет.

– Наш бы мог, – посмотрел на меня брат.

– Наш бы мог, – согласился я.

– Пойду в туалет схожу, – засуетился Пашка. – Шурик, пошли со мной.

– Зачем? – не понял Шурик.

– Мне одному страшно, – смущенно сказал Пашка, – а ты посмотришь, чтобы никто не подкрался.

У брата был бзик. Он из страха провалиться в туалет не ходил, а любил гадить с яблонь в саду. Мы вышли из дома. Я сел на лавку возле забора, а друзья ушли в сад. Минут через пять раздался крик. Хлопнула калитка, во двор влетели Шурик и Пашка, путающийся в спущенных штанах.

– Вы чего?

– Там! Там! Там! – Шурик тыкал рукой в сад.

– Что там?

– Люми!!! – заорал Пашка.

– Вы что, перегрелись? – я, как мать, постучал себя пальцем по виску. – Совсем ку-ку?

– Он там!!! – кричал Пашка. – Там!!!

– Если бы там кто-то был, то собаки бы лаяли.

– Собаки его не чуют, – неуверенно сказал Шурик.

– Собаки всех чуют, – наставительно сказал я, – они охотничьи, уж волка бы точно почуяли.

– Но он там был, – настаивал Пашка.

– Рассказывай по порядку!

– Я залез на яблоню, снял штаны и тут он напал на меня!

– На яблоне?

– Ну…

– Волки не могут лазить по деревьям.

– Ну… – растерялся брат.

– Штаны одень, чучело.

– Он там был!!! – подтягивая штаны, прокричал брат. – Его и Шурик видел. Скажи!

– Что ты видел?

– Ну, – Шурик задумался, – что-то было, вроде.

– Что?

– Оборотень, – еле слышно сказал Шурик.

– Напекло вас, – я встал с лавки, – пошли, посмотрим на вашего оборотня.

– Воздушку возьми, – сказал Пашка, – он может напасть на нас.

– Не нападет. Показывай, Сусанин.

Пашка, прихватив на всякий случай топор, повел нас.

– Ты не там был, – сказал Шурик.

– Как не там? Там, – показал брат.

– Ты оттуда бежал.

– Нет, оттуда. В ту сторону я вчера ходил.

– Осторожнее, под ноги смотрите, – предостерег я, – тут гавно на каждом шагу.

– Половина коровьего, – обиженно сказал Пашка. – И вообще, мое видно – там бумага лежит.

– Чего ты в туалет не ходишь, как нормальные люди? – зажав нос, спросил Шурик.

– Там опасно, я один раз провалился и чуть не утонул.

– Но у вас же теперь новый туалет.

– Мало ли, – пожал плечами брат, – вдруг там тоже можно провалиться? А там глубже, чем в старом. Вот, – показал на яблоню, – тут он был.

– А я вон там стоял, – узнал Шурик.

– И где ваш Люми? – насмешливо спросил я.

– Там был, – показал на дерево брат.

– Нет никого.

– Вдруг он как в кино невидимым становится? – прошептал Шурик.

– Это сказки все, – сказал я, – никто не умеет становиться невидимым.

На дереве что-то пошевелилось.

– Люми!!! – заорал Шурик.

Пашка застыл как вкопанный. В ветвях мелькнула рыжая шерсть. Пашка упал в обморок, Моргуненок кинулся бежать. Я осторожно подошел. На ветке сидела крупная рыжая белка и весело смотрела на меня.

– У страха глаза велики, – сказал я, вспомнив пословицу, и начал тормошить Пашку.

Пломбир

В детстве я любил читать перекидной календарь – там было много полезных советов.

– Слушай, тут написано, как мороженое сделать.

– Зачем нам мороженое? – меланхолично спросил Пашка.

– Оно вкусное.

– Откуда ты знаешь? Ты его ел?

– Нет, но в кино всегда дети мороженого хотят.

– Лучше бы котлет хотели, – вздохнул Пашка, – котлеты вкусные.

– Вкусные, – согласился я.

– В кино же котлет не хотят?

– Ну… – я задумался, вспоминая, – не знаю про котлеты, но даже крокодил Гена пел про эскимо.

– Эскимосы тут при чем?

– Не эскимосы, а эскимо. Мороженое такое.

– А почему эскимо?

– Оно на палочке… – я почесал затылок, – вроде.

– Зачем?

– Чтобы руки не липли, как петушок. Помнишь, бабушка Дуня привозила?

– Петушок вкусный, – мечтательно улыбнулся Пашка, – давай сделаем.

– Петушков?

– А как их делать?

– Я откуда знаю?

– Тогда давай мороженое. Что надо?

– Ну, тут сливки нужны, – я посмотрел на Пашку.

– Это что такое?

– Вроде сметаны…

– Давай батину сметану возьмем?

– Давай, – решился я. – Крахмал еще… возьмем муку. Сахар…

– Сахар у нас есть, – обрадовался Пашка.

– Тут ванильный нужен, но у нас есть ванилин.

– Сейчас сделаем.

Три бутылочки со спиртовым раствором ванилина, прихваченным где-то хозяйственным отцом, стояли на подвесной полке в кухне. Я принес бутылочку, вылил в сахар.

– Теперь ванильный сахар.

– Вкусно пахнет, – Пашка схватил бутылочку. – А если выпить?

– Ты что? Тут же спирт! Он горький.

– Ясно.

Полупустая литровая банка сметаны стояла в холодильнике. Мы насыпали туда муки, сахара.

– Если сметану долго трясти, то масло получится, – вспомнил я сказку про попавшую в кувшин лягушку.

– Правда? – Пашка удивленно поправил на переносице очки.

– Не знаю.

– Сейчас узнаем, – он схватил банку и начал трясти как погремушку.

– Посильнее тряси, что ты как немощный?

– Она скользкая и холодная, сам попробуй.

Я взял банку и потряс.

– Видишь?

– Вижу. Возьми батины рукавицы и одень – в них тепло.

Пашка напялил рукавицы и со зверским, как у жрущего Кука аборигена, лицом опять затряс банкой, словно зачатый по пьяни младенец погремушкой.

– Долго еще мне трясти?

– Не знаю, видно должно быть. А что, устал?

– В рукавицах неудобно, они большие и тяжелые.

– Тряси, что ты как нытик?

– Ой, – банка выскользнула из рук.

Я как вратарь на мячик бросился на нее, успев подхватить перед самым полом.

– Аккуратнее, чуть не разбилась! Как бы мы пол оттирали?

– У меня руки устали, – надулся Пашка, – сам тряси!

Я начал трясти. Банка уже нагрелась и не выскальзывала из рук. Через какое-то время руки устали, но я не хотел показывать слабину перед Пашкой и все тряс и тряс, уже предчувствуя, что ничего хорошего из затеи с мороженым у нас не выйдет. Кто-то позвонил в дверь.

– Мамка! – всполошился Пашка и хотел привычно спрятаться под стол, где свисающая почти до пола скатерть надежно укрывала его.

– Ей еще рано.

– Тогда кто это?

– Не знаю, – поставил банку на стол и пошел открывать.

За дверью переминался с ноги на ногу Шурик Моргуненок.

– Здорово, Влад. В футбол пойдете играть?

– Нет, мы заняты.

– Чем?

– Мы мороженое делаем, – раздался из-за моей спины хвастливый голос Пашки.

– Правда? – Моргуненок часто заморгал от удивления.

– Правда, – вздохнул я.

– Можно с вами?

– Да.

Вернулись в дом.

– Мы с Владом нашли рецепт, – важно объяснял Пашка, – и делаем мороженое.

– Ого, – Шурик смотрел на друга с восхищением.

– Мы еще палочки туда вставим?

– Зачем?

– Влад сказал, что если палочку вставить, то эскимо будет.

– Я и не знал. Влад, а зачем ты трясешь?

– Надо так, – отозвался я. – И чем глазеть, лучше щепки найдите для палочек.

– А в чем замораживать будете?

Хм, об этом я не подумал. Взгляд споткнулся об отцовский стакан:

– В стаканах заморозим.

Пашка и Шурик ушли искать палочки, а я пошел в кладовую на веранде. Нашел стаканы, украденные отцом в столовой. Прикинул по объему, взял три. Помыл в ванной. Принесли щепки.

– Паш, щепки помой, – велел я.

– Зачем?

– Там же грязь, микробы всякие.

– Хорошо, – Пашка показал щепки Шурику, – микробы, грязь всякая, – ушел в ванную.

Вернулся с мокрыми щепками.

– Ставьте в стаканы и держите, – я начал осторожно заливать стаканы желтоватой массой.

– Пахнет вкусно, – шевелил носом Шурик.

– Угу. Паш, держи лучше.

– У него мухи в руках целуются, – захихикал Моргуненок.

– А ты падла! – отрезал брат. – Будешь дразниться, мороженого не дадим.

Моргуненок примолк.

– Вроде получилось, – я осмотрел стаканы, – теперь заморозим и все, – поставил стаканы в пустую морозилку.

– А как из стаканов доставать? – спросил любознательный Шурик.

– Как? – поддержал Пашка.

– К костру поставим – по краям оттает, мы и достанем.

– Чудно, – Шурик опять заморгал. – Давайте в футбол поиграем, пока замерзает.

– Нам огород еще полоть, – вздохнул я.

– Я могу помочь, а потом играть.

– Давай, – обрадовался Пашка, не любивший прополку.

Втроем бодро окучили картошку на маленьком огороде, пропололи лук и морковь. Спрятав тяпки в сарай, пошли в сад играть в футбол и так увлеклись, что пропустили приход матери.

– Все зикаете, – она стояла у изгороди из березовых жердей, неодобрительно глядя на нас, – все гикаете, а грядки неполотые.

– Мы пропололи, – ответил я.

– Пропололи они, – мать горестно взмахнула рукой и ушла.

– Как мы мороженое достанем? – всполошился брат.

– Я откуда знаю?

– А при Егоровне нельзя? – спросил Шурик.

– Ты чего, совсем ку-ку? – брат покрутил пальцем у виска. – Она нас убьет.

– За что?

– Не знаю, но убьет.

– Подождем, вдруг уйдет куда, – решил я, – а пока пойдем свиньям варить.

– А я вечером к вам приду, попробовать, – сказал Шурик.

– Хорошо.

План не удался. Мать сначала долго трепалась по телефону с подругой Зиночкой, а потом уселась за стол в прихожей перебирать пуговицы. К вечеру мы сготовили свиньям и зашли в дом.

– Добрый вечер вам в шляпу! – вошедший отец широким взмахом послал шляпу на висящие в простенке лосиные рога.

– Папа – волшебная шляпа! Папа – волшебная шляпа! – надрессировано кинулся навстречу Пашка.

– Ну довольно, довольно, – отец барственно потрепал Пашку по всклокоченным волосам, – будя, каурый.

– Вить, чего он каурый? – не поняла мать.

– Ну чубарый, какая разница? – пройдя, плюхнулся на свой стул. – Что у нас на ужин?

– Жданики.

– Жданики – подштаники. Жданики сами ешьте, а почему ужин не готов?

– Не успела.

– А чем ты так занята была?

– Я как белка – чуть свет и уже на ногах: то то, то это. Вот и не успела. Возьми укропного отвара, он организм укрепляет.

– Валь, ты со своими отварами как кикимора болотная.

– С таким коростовиком станешь кикиморой. А отвар для почек полезный.

– На все отговорки есть. А для почек полезно пиво пить по вечерам – промывает, – повернувшись, протянул руку, открыл холодильник и начал изучать его внутренности. – Так, так, так, – достал сало. – СтаршОй, лука нарви, и помыть не забудь.

Я пошел на огород, надрал лука. Сполоснул в бочке с дождевой водой, принес в дом. В доме кипел скандал.

– А кто ее тогда взял? – стучал кулаком по столу отец. – Пушкин?

Я замер от нехорошего предчувствия.

– Мог Влад взять, – кивнула на меня мать.

– СтаршОй, ты мою сметану взял?

– Не брал я никакой сметаны. Ты же знаешь, я сметану не ем.

– Мало ли, вдруг решил попробовать. Паш, а ты?

– Не видел я сметаны! – испугался брат. – Никакую сметану не ел!

– И то верно, где тебе, хорьку, со сметаной совладать. Валь? – вопросительно посмотрел на мать.

– Я не ела! – отрезала она. – Ты сам съел и забыл.

– Да ну вас! – расстроился отец и начал молча перемалывать крепкими челюстями сало, время от времени закидывая в рот лук и хлеб.

Расправившись с ужином, пересел в старое продавленное кресло и закурил, пуская к потолку кольца дыма. Пашка, косясь на холодильник, как на иголках ерзал в кресле.

– В туалет хочешь? – обратил на него внимание отец.

– Нет, – насупился Пашка.

– А что тогда? – выдохнул ему в ухо дым. – Совесть мучает?

– Вить, что ты пристал к ребенку? Откуда у него совесть?

– Мало ли?.. – пожал широкими плечами. – Вдруг появилась? А, Павлик Морозов, что скажешь?

– Нет.

– Что «нет»? Совести?

– Нет.

– Я так и думал, – отец зевнул, встал и потрусил в мою комнату на диван, по пути бросив:

– СтаршОй, телевизор включи.

Мать, закончив с пуговицами, ушла на кухню.

– Давай, – косясь на лежащего отца, прошипел Пашка, – хватай.

Я подкрался к холодильнику, приоткрыл дверцу, осторожно достал стаканы. Послышались шаги матери. Поспешно сунул стаканы за пазуху, едва не закричав от холода. Попятился от холодильника.

– Что ты там отираешься? – голос матери был полон подозрений.

– Кто? Я?

– Не я же! Иди сюда!

– Зачем?

– Я тебе сейчас позачемкаю! Повернись, когда с матерью разговариваешь!

Увидев, что Пашка бочком семенит к двери, я обреченно повернулся.

– Что это у тебя?

– Где?

– Ты мне дурака не включай! Что за пазухой?

– Стаканы…

– Какие еще стаканы? – удивилась.

– Стеклянные…

– Зачем они тебе?

– Ну…

– Не нукай!!! Зачем стаканы?

– Просто…

– Я тебе сейчас устрою! – мать подошла ближе, зажимая меня в угол между холодильником и столом. – Доставай немедленно!

Я по одному вынул стаканы и поставил на стол.

– Что это? – глаза матери стали от удивления едва ли не квадратными.

– Стаканы, я же говорил…

– Что внутри?

– Пломбир…

– Какой еще пломбир?! – грохнула по столу, едва не опрокинув стаканы.

– Эскимо это, – стоя в дверях, пробурчал Пашка, – оно на палочке.

– Говно на палочке!!! – взорвалась мать, кидаясь на меня.

Я сломя голову метнулся под стол, проскочил под ним и стремглав кинулся из дома. Впереди как пробка из бутылки вылетел Пашка. Над головой о притолоку разлетелся на осколки стакан, забрызгав меня густой липкой массой.

– Пломбирщики драные!!! Кровопийцы!!! Кровососы!!! – неслось вслед. – Поубиваю, эскимо вам в глотку!!!

Мы бежали в сад. Отмахали аж до асфальта.

– Не догнала, – отдышавшись, сказал брат и взял с моего плеча кусок мороженого.

Засунул в рот. Сморщился как обезьяна, и начал ожесточенно плеваться.

– Что такое?

– Попробуй.

Я осторожно обмакнул палец, лизнул. Редкостная гадость.

– Батя как обычно в сметану хрен и горчицу добавил, – сообразил я.

– Как-то мы про это не подумали, – вздохнул Пашка. – А теперь Егоровна нас убьет.

Чурочки

По телевизору тогда показывали тринадцатисерийный фильм «Эмиль из Лённеберги»[1], быстро ставший популярным в нашей деревне из внешнего сходства сына токаря Толика – Стасика с Эмилем.

– Вить, в этом что-то есть, – задумчиво сказала мать.

– В чем? – отец звучно почесал лоб. – Валь, в кино брехню всякую показывают, – сказал осторожно.

– Не брехню! – вспыхнула мать. – Воспитание, – с подозрением посмотрела на нас с братом.

– Не понял. Предлагаешь закрывать наших сурков в мастерской? Так они только рады будут – завалятся там спать.

– Витя, ты хоть директор, а мыслишь как тот селянин – папаша Эмиля. Закрыть в мастерской, – передразнила она, – какая мастерская?! Им от работы лындать только в радость.

– Что тогда?

– Видел, как раздолбай малолетний фигурки из дерева режет?

– Ну, режет. И что? – на лице отца образовалось недоумение, как на морде бегемота, впервые увидевшего вертолет.

– А то, что наших оболтусов в наказание будем заставлять фигурки вырезать, – мать смотрела победно, словно курица, снесшая яйцо с двумя желтками.

– У них руки под это самое заточены, – отец будто раскусил лимон. – Для фигурок тщательность и терпение нужно иметь.

– Пускай ложки режут. Егор, батя мой, ложки резал и ковши.

– Ложки, пожалуй, осилят. Но зачем нам столько ложек?

– На рынке в Добровке можно продать.

– Идея хорошая, но кому они нужны?

– Скажем, что сделали дети из спецшколы и деньги на их кормежку пойдут.

– Валь, а ты тоже иногда соображаешь, – оценил отец. – Редко, конечно, но метко. Слышали, архаровцы? – ласково посмотрел на нас. – Теперь не будете такими разболтанными. Будет дисциплина в доме.

До позднего вечера родители пытались подловить нас на каком-нибудь прегрешении, но мы пугливо выполняли все требования.

– Кто свет в сарае не погасил? – отец вернулся с веранды, куда ненадолго вышел. – Почему рубильник не обесточен? – глаза его впились в меня.

– Я гасил, – пискнул я.

Родители с детства приучили нас к экономии, поэтому свет я гасил всегда.

– Свет горел, – покачал головой отец.

– Мало того, что не погасил, так еще и врет! – возмутилась мать. – Ты наказан! Чтобы завтра же вырезал ложку!

Родители победно переглянулись.

– Я не умею, – уныло сказал я.

– У неумеки руки не болят, – отрезала мать. – Что там уметь? Берешь чурочку…

– Брусочек, – перебил отец.

– Берешь брусочек и ножом вот так, – мать повернула левую ладонь кверху и пальцами правой стала делать по ней движения, будто выскребала из кастрюли подгоревшую манную кашу. – Понятно?

– Ну… – я ничего не понял, но боялся признаться, чтобы не влетело.

– Не совсем же он дебил, – широко зевнул отец. – Есть же в нем что-то от меня.

– Есть, – кивнула мать, – лень комлевая и безответственность.

– Не будем ругаться, – отец погладил меня по макушке. – Влад все сделает как надо.

– Не забудь про ложку, – за завтраком напомнила мне мать.

– Я помню.

– А ты, Павел, учись. Тебя тоже это ждет.

– А что я сделал? – испугался брат. – Я же ничего не делал!

– Пререкаешься с матерью! – отчеканила мать. – Уже достаточно! В наказание тебе вырезать ложку.

Глаза Пашки растерянно заметались за толстыми стеклами перемотанных синей изолентой очков.

– Юные бондари, прочие дела никто не отменял, – напомнил отец, постучав пальцем по столу. – Не успеете, пеняйте на себя – будете наказаны.

Когда родители ушли на работу, мы вышли во двор. Там стоял обод от колеса, в котором мы жгли костер, чтобы варить свиньям.

– Нам нужны брусочки, – вздохнул Пашка.

– Сходим на стройку, найдем.

Строили тогда новую улицу за озером и новый детский сад. Детский сад был ближе. Мы прогулялись мимо стройки, умыкнули подходящий брусок. Вернувшись домой, распилили по длине. Приложив к бруску алюминиевую ложку, украденную отцом в столовой, я обвел контур угольком.

– Ничего сложного, надо лишнее срезать и все дела.

– Режь, – согласился Пашка, спрятав руки за спину.

– Сейчас, – я взял топор, упер брусок в пень и начал стесывать лишнее.

Пашка, изогнувшись, навис надо мной сбоку, заглядывая под топор и беззвучно шевеля губами.

Вскоре мне надоело, я уселся на пень, поставил брусок меж ног и снова пустил в ход топор. Наказание за небрежность не заставило себя долго ждать. Топор стесал ноготь и кожу с левого мизинца. Вскрикнув, уронил брусок.

– Палец отсек! – ахнул Пашка и попятился.

– Да нет вроде, – слабым голосом отозвался я, глядя на хлещущую кровь.

– Умереть можешь. Ты мне ножик тогда оставишь?

– С чего вдруг?

– Ты же помрешь…

– Думаешь?

– Вон у Моргуненка дед Демьян один раз палец уколол и помер… Надо на палец пописать, – вспомнил заветы матери Пашка.

– Сейчас, – я последовал совету, смывая мочой кровь. – Вроде палец на месте…

– Это хорошо, – серьезно кивнул Пашка, – а то без пальца в армию не возьмут. Что будем делать?

– Примотаем бинтом, прирастет.

– Прирастет, – согласился брат, – у меня же прирос, когда ты откусил[2].

Перебинтовавшись стиранным бинтом, который мать то ли выпросила, то ли украла у медички, я снова взялся за ложку, но теперь был осторожен и резал ножом. Как ни осторожничал, еще несколько раз сильно порезался. К вечеру две кривые ложки, перепачканные кровью, рассматривали родители.

– Дебилы, – выдал отец и выбросил ложки в костер.

– Ты чего? – дернулся было я спасти свое творение.

– Вы их из сосны вырезали, кто ими есть будет?

Мы с Пашкой растерянно переглянулись.

– А почему нельзя из сосны? – робко спросил Пашка.

– Там же смола, – отец звучно постучал Пашку пальцами по лбу. – Соображать надо!

– Надо было березовые чурочки брать, ленивцы, – вздохнула мать.

– Я же говорил, что брехня это все.

– Ты сам как пень! – вскинулась мать. – И эти два, как чурочки! Ну вас! – пошла в дом, громко хлопнув дверью на крыльце.

[1] Эмиль из Лённеберги (швед. Emil i Lönneberga – дословно «Эмиль в Лённеберге») – литературный персонаж, главный герой цикла из шести произведений шведской писательницы Астрид Линдгрен, впервые вышедших в Швеции с 1963 по 1986 годы. https://ru.wikipedia.org/wiki/Эмиль_из_Лённеберги

[2] См рассказ «Еще немного икры»

Энергия

– Как на наши именины испекли мы талалай, – отец с песней ввалился в дом, – талалай, талалай, наливай да наливай.

– Вить, хорош галдеть, – мать подняла голову от газеты, лежавшей на столе, – как гусь римский.

– Я пою, – ловко швырнул шляпу на висевшие в простенке рога, – а ты чем занята?

– Читаю. Оказывается, кошки отрицательную энергию чуют.

– Да ты шо? – плюхнулся в продавленное кресло и закурил.

– Истинная правда. Сам вспомни, в новый дом всегда кошку запускали, перед тем, как домового перевозить.

– Не ну это оно да, – ожесточенно поскреб затылок.

– И где она ляжет, там кровать не ставят.

– А почему мы не запускали? – спросил подслушивающий под столом Пашка.

Свисающая почти до пола скатерть, украденная отцом в столовой Пеклихлебов, надежно укрывала его.

– Прощелкали, – подумав, сказал отец. – Братик твой вагончик в это время потрошил, а мы с Егоровной как-то не дотумкали.

– А у нас сейчас Рыжик на телевизоре спит, – ободрившись, что не надавали тумаков, Пашка выбрался из-под стола. – Там энергия?

– Не ну там-то оно там, – закивал отец, – там же стабилизатор, а он энергию вырабатывает.

– Рыжик же на телевизоре спит, а стабилизатор внизу.

– Сам внизу, а энергия вверх идет, – вставила мать. – Да, Вить?

– Энергия она легкая, поэтому всегда идет вверх, – затушил окурок в пепельнице.

– А еще пишут, что в египетских пирамидах мясо не портится, – продолжала мать.

– Ничего себе, – удивился отец, – бывает же такое.

– А еще, если сделать модель пирамиды, то в ней лезвия в полнолуние затачиваются сами собой.

– Слушайте, а полезная штука – загорелся отец, – это же сколько сэкономить на лезвиях можно?

– Сколько ты там сэкономишь?

– Во-первых, не надо в райцентр за лезвиями ездить. Во-вторых, можно за деньги точить.

– Думаешь? – мать уставилась на отца.

– Почему нет? – отец пожал широкими плечами. – Ножи же точат за деньги.

– Стамески, – подсказал я.

– При чем тут стамески? – не поняла мать.

– Стамески точить можно.

– Так и топоры можно точить, – глаза матери заблестели.

– А я про что вам битый час талдычу? – отец присел к столу. – Мы же на полный хозрасчет, как говорится, перейти можем. Мы же такие деньжища заработаем! – потряс кулаками, будто старающийся избавиться от кандалов каторжанин.

– Вить, у нас по всей деревне топоров столько нет, – попыталась остудить мать.

– Валь, нет в тебе глобальности, – закурил, – топоры, – передразнил, – мы будем пирамиды для заточки продавать.

– Здорово, – мать почесала затылок, – это я как-то не подумала.

– Слушай меня и все будет хорошо. СтаршОй, – выдохнул в меня струю дыма, – принеси-ка мне «Капитал».

Я приволок из книжного шкафа толстую книжку.

– Вот, сейчас, – отец полистал закладки, – где же я видел… Было же… Вот он, слушайте. Обеспечьте капиталу десять процентов прибыли, и капитал согласен на всякое применение, при двадцати процентах он становится оживленным, при пятидесяти процентах положительно готов сломать себе голову, при ста процентах он попирает все человеческие законы, при трехстах процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы пойти, хотя бы под страхом виселицы, – захлопнул книгу, посмотрел на нас:

– Все понятно?

Мы озадаченно молчали.

– Что непонятного? Задавайте вопросы.

– А это много? – блеснул стеклами очков Пашка.

– Что?

– Ну это?

– Что «это»?

– Триста этих… – посмотрел на меня.

– Процентов, – подсказал я.

– Пинцентов, это много?

– Как бы тебя объяснить? – отец вытряс из пачки сигарету. – Смотри, одна сигарета – это сто процентов.

– Почему сто? Она одна.

– Не перебивай отца! – мать тренированно отписала подзатыльник.

Пашка ткнулся лицом в стол.

– Сто, потому что одна, – объяснил отец.

Брат не рискнул уточнять.

– А триста, это значится, три, – вытряс еще две и добавил к лежащей. – Понятно?

Пашка молча закивал.

– Если понятно, – отец закурил, – то осталось сделать пирамиды. Валь, там размеры есть?

– Тут есть какие-то, я могу выкройку сделать.

– Хорошо, а из чего делать, написано?

– Из любого материала, хоть даже из картона.

– Из картона несолидно, из картона любой Бобок сделать может. Будем делать из жести, ее у нас много. Ты сделай выкройку, а баламуты по ней пирамиду сделают

– Пальцы не отрежут?

– Это надо совсем дурнями быть, – зевнул широко, – отрежут, так им же хуже – будут в носу меньше ковыряться.

Весь вечер мать просидела, вычерчивая на миллиметровке развертку. Назавтра утром дала ее нам:

– Смотрите, аккуратнее.

Напоминающие гильотину ножницы по металлу стояли во дворе, надежно приколоченные к тяжелому дубовому пню. Положили миллиметровку на лист жести, обвели мелом. Отрезали.

– А как ее согнуть?

– Смотри, – приложил будущее ребро к массивной грани верха ножниц, – держи вот тут, – с силой нажал.

Согнули.

– Получается, – обрадовался брат.

Хлопнула калитка со стороны сада. Перед нами стоял лучший друг Пашки – Шурик Моргуненок. Он был настолько частым гостем, что наши собаки («шелудивники, как звала их мать) на него не лаяли, считая своим.

– Здорово, пэцэки. А что это вы делаете?

– Это пирамида, – гордо сказал Пашка, – топоры точить.

– Топор на круге точат или бруском, а об нее как заточить? – не поверил Шурик.

– Не об нее, а в ней.

– Это как?

– Внутрь ложишь топор, ставишь под луну и все, к утру острый.

– Брешете? – Моргуненок по очереди посмотрел на нас.

– Егоровна в газете прочитала.

– Ничего себе! – у Шурика от изумления начал часто моргать глаз. – А мне такую можно сделать?

– Можно, но только за деньги.

– Много?

– Пока не знаем, батя скажет.

– Давайте я вам помогу.

– Помоги, – согласился я.

Шурик был посильнее Пашки и толку от него в этом деле было больше. Согнули, полюбовались.

– Надо бы покрасить, – предложил Шурик, – красивее будет.

– У нас вся краска на забор ушла[1], – сказал я.

– Я могу принести, я у соседа на крыльце видел банку, он от детского садика спер.

– У Лобана?

– Нет, у ветврача старого.

– Брать чужое нехорошо, – наставительно сказал я, – но если он сам украл… то тащи.

Моргуненок унесся в сад.

– Он теперь знает, как делать, – Пашка задумчиво смотрел вслед другу. – Может и сам сделать, без нас.

– Не может, у них ножниц нет таких.

– Украдет наши ножницы, – продолжалось брожение в мозгу брата.

– Он их не поднимет, успокойся.

– Точно? – очки подозрительно блеснули.

– Попробуй.

Он безуспешно подергал ножницы:

– Шурик сильнее меня.

– Помнишь, вы унитаз у Лобана не смогли утащить?

– Ну.

– Унитаз был легче, чем ножницы.

– Вдруг у них ручные есть, как у бати?

– Думаешь? – я почесал затылок. – Все равно, он размера не знает.

– Он мог специально придумать про краску, а сам возьмет метр и померяет.

– Да ну, – такого коварства от простодушного Шурика было трудно ожидать, – не выдумывай ты.

– Вот увидишь!

Временами брат становился очень подозрительным, весь в мать. Шурик притащил в холщовой сумке банку синей краски. Кисточки у нас не было, красили куском поролона. Я достал его из подушки с сиденья, украденной Пашкой и Шуриком с чьего-то трактора.

– Красиво так вроде, – Шурик вытер вспотевший лоб, попутно испачкав его краской.

– Красиво, – пробурчал Пашка, корча рожи.

– Паш, ты чего? – Шурик обратил внимание на странное поведение друга.

– Ничего, зуб у меня болит.

– Будете вырывать, как Лариске? – оживился Шурик.

– Не будем, – сказал я, – сам пройдет.

Шурик отвернулся, а я ткнул Пашку локтем в бок.

– И как тут топор точить?

– Луна нужна, – Пашка перестал корчить рожи и достал записную книжку.

– Ночью будете точить? – понизил голос Шурик.

– Да, – кивнул я.

– Можно я вам наш топор принесу?

Я мысленно схватился за голову.

– Неси, – ляпнул Пашка.

– Не знаю, – осторожно сказал я, – батя свой топор хотел первым делом наточить…

– А два нельзя? – умоляюще смотрел Шурик.

– Почему нельзя? – Пашку несло. – Приноси, два положим.

– Сейчас, – Шурик убежал.

– А если пирамида не работает? – медленно спросил я.

– В газете же написано. В газете брехать не будут.

– Помнишь, как мы голубей ловили? В книжке одно написано, а получилось по-другому[2].

– Сравнил тоже, книжку и газету.

– Ладно, посмотрим.

Шурик принес топор. Оставив пирамиду сохнуть, пошли полоть огород. Вечером показали пирамиду матери.

– Краска откуда? – подозрительно принюхалась она.

– Моргуненок принес, – сдал Пашка.

– Уже растрепались, – укоризненно покачала головой. – Ничего сказать нельзя, как бабы базарные.

– Он сам пришел, – насупился Пашка, – и спросил…

– Сбрехать не могли?

– Он падла купоросная! – Пашка повторил любимое выражение матери.

– Вы такие же падлы! У них-то хоть шинковка есть для капусты, а мы с голой жопой – ножами режем!

– Ты же говоришь, что врать нельзя, – осторожно сказал я.

– Вот же ехидны! – отвесила нам по подзатыльнику. – Как где-то, так вы шустрые! Я вам устрою, как дураками прикидываться!

– Что захребетники опять натворили? – подошел отец.

– Растрепались Моргуненку, он им краски приволок, – показала на пирамиду. – Завтра вся деревня будет знать.

– Это же хорошо.

– Что в этом хорошего? – удивилась мать.

– Реклама – двигатель торговли, деревня. Покупатели толпой будут ломиться.

– А если она не точит? – вздохнула мать.

– Что значит «не точит»? – не понял отец. – Ты же сама сказала?..

– Не я сказала, а в газете написали. Мало ли что там напишут?

– Заварила ты кашу, – отец тяжело плюхнулся на скамью, – как теперь расхлебывать?

– Это дети заварили, а не я. Если бы держали языки за зубами и не притащили Моргуненка, то никто бы не знал.

– Это да…

– А ты тоже «реклама, реклама», – плюнула мать, – вот тебе и реклама!

– Ладно, – отец закурил, – не все потеряно. Завтра скажете Шурику, что работает все, но только пока больше делать не будем.

– Он топор приволок заточить… – выдохнул я.

– Так, так, так… – отцовский тяжелый взгляд ощутимо пригнул нас к земле, – так, так, так…

– Все в тебя, – подлила масла в огонь мать, – никогда не думают.

– Нет, в тебя! Я-то продуманный, – затушил окурок, щелчком отправил его в Пашку. – Мы заточим его топор на точиле и все дела.

– Ну хорошо, заточишь ты его топор. А как мы узнаем, работает или нет?

– Элементарно, Хадсон, – широко раскинул руки и долбанулся спиной, едва не завалив забор, – положим два топора: тупой наш и заточенный их. Утром сравним.

– Не украдут топоры? – подозрительно спросила мать.

– Кто их украдет?

– Тот же Моргуненок может стянуть, шельма мелкая.

– Поставим на крышу мастерской, там никакой Моргуненок не додумается искать.

– Хорошо, уговорил.

Так мы и сделали. Отец наточил топор на электроточиле, украденном с завода. Наш топор выбрали потупее.

– Как засовывать? – отец балансировал на лестнице, пристраивая пирамиду на крышу, сделанную из тонкого теса и рубероида.

– Ну, так клади, – замялась мать.

– Как «так»? Что в газете написано?

– В газете про топоры не было, только про лезвия. Положить боком и все дела.

– Боком не вместится, топорища наружу.

– Вить, ты совсем ку-ку? – постучала пальцем себе по виску. – Зачем топорища внутри? Их же точить не надо, они деревянные.

– Сама ты деревянная! Они пирамиду перекашивают. Что делать?

– Да ну тебя, тюлень беспомощный! – ушла в дом, громко хлопнув дверью.

– Кекельба! – выкрикнул отец и посмотрел на нас. – Мне всверху видно все, ты наливай, – пропел фальшиво. – Ну что, щучата, вот был бы я атаманом Лютым, – погрозил топором, – живо бы вы у меня раскололись.

Мы молчали, привыкнув к витиеватости отцовских речей.

– Как топоры класть?

– Может, стоя запихнуть? – предложил я. – Влезут?

– Здравая идея, весь в меня. Если не получится, то ты будешь виноват. Ясно?

– А я почему?

– Потому, что дурная инициатива должна быть наказуема. Усек?

– Усек…

– Вот и молодец, – плюнул в нас, но промахнулся.

Отвернулся, угнездил топоры, по-обезьяньи ловко слез.

– Лестницу отнеси обратно, чтобы никто не догадался, – зевнул и пошел в дом.

Я отнес лестницу в палисадник, приставив к чердачной двери. Пошел к костру, на котором варили свиньям. Пашка сидел на пеньке и сосредоточенно смотрел в огонь.

– Если не заточится, то тебе влетит.

– Угу…

– Что будешь делать?

– Придумаю что-нибудь.

Ночью стащил из пирамиды топор и, уйдя в сад, полночи вжикал по нему точильным бруском. Довольный задумкой, тихо подхихикивая, засунул его обратно и с чистой совестью пошел спать.

Утро началось с пения отца:

– Нас утро встречает прохладой, нас песней встречает река.

Под ногу подвернулся рыжий кот Васька. Отец споткнулся об него, кот истошно заорал.

– Когда же вы все подохнете?! – заорала мать.

– Чего он под ногами спотыкается?

– Смотреть под ноги надо!

– Да ну вас! – отец вышел, хлопнув дверью.

– Чтоб тебя приподняло да шлепнуло! – прокричала мать и наступила на Ваську.

Кот с истошным воплем кинулся в зал и забился под диван.

– У-у, холера! Чтоб ты сдох!

Пошла на кухню ставить чайник. Вернулся отец.

– Валь.

– Что тебе, падла?

– Смотри, – показал топор, – заточка другая.

– Не поняла.

– Я точил по одному, а тут совсем по-другому.

– Может, топор не тот?

– Тот.

– А наш?

– Наш тупой, как и был.

– Странно.

– Получается, что один топор пирамида переточила, а второй не тронула. Так что ли?

– Ну да…

– А почему?

– Там было написано, что на разных уровнях действует по-разному.

– Вот оно что… – звучно почесал лоб. – Надо топор ставить топорищем вниз.

– Он так не вместится.

– Это да, надо больше пирамиду делать. СтаршОй!

– Что?

– Не чтокай, а сюда мухой!

Я нехотя встал и зашел в прихожую.

– Скажете Моргуненку, что топор заточился, – протянул топор, – но пирамиду будем продавать больше.

Я взял топор, сообразив, что в темноте перепутал и точил не тот.

– Вам надо будет сделать пирамиду побольше.

– Вить, как они без выкройки сделают?

– Да, – почесал затылок, – точно, никак не сделают. Хорошо, мамка сделает новую выкройку, за вами пирамида. Ясно?

– Так точно!

– Молодец, – плюхнулся на стул, – не стой статуей, отнеси топоры на улицу и буди младшОго завтракать.

После завтрака родители ушли на работу.

– Заточился твой топор, – захлебываясь, говорил в телефонную трубку Пашка, – приходи.

Минут через десять Шурик был у нас и восхищенно рассматривал топор.

– Это Луной так?

– Да, – важно ответил Пашка.

– Вроде как бруском похоже, – присмотрелся Шурик.

– Это от уровней зависит.

– Это как?

– Смотря, на какой высоте в пирамиде стоит, – объяснил я.

– Наука, – уважительно закивал Шурик.

– А то, – Пашка блеснул очками, – не хухры-мурумы.

– Мухры, – поправил Шурик.

– Без разницы, – отмахнулся брат.

К концу недели мы сделали пирамиду побольше. Папаша начал проводить эксперименты, пытаясь заточить топор. Клал на чурочки, меняя высоту; записывал фазы Луны и давление, смотря по украденному в Москве барометру. К концу месяца плюнул на это и заточил топор на точиле.

– Чушь все это! Понавыдумывают ахинеи всякой.

– Точно, чушь, – согласилась мать, ставя перед телевизором трехлитровые банки с водой, – в газетах вечно брехню пишут. То ли дело телевизор: Чумак с Кашпировским. Вот где настоящая энергия.

[1] См рассказ «Том Сойер»

[2] См рассказ «Жюль Верн»

Джентльмен

– Чем джентльмен отличается от туземцев? – разглагольствовал субботним утром, успевший принять полбутылки молдавского коньяка «Белый аист», отец. – Что скажете, юноши? – пристально, насколько это было возможно при слегка плавающих от коньяка зрачках, посмотрел на нас.

– Ну… – сказал я.

– Коньяком, – сказал Пашка.

– Почему коньяком? – удивился отец.

– Ну… – ответил Пашка.

– Ответ не верен. Джентльмены пили виски, но отличались не этим. А чем?

– Шарфами, – сказал я.

– Почему шарфами? – не понял отец.

– По телевизору джентльмены белые шарфы носят[1].

– Ну… – отец звучно почесал затылок.

– Витя, что ты их загадками мучаешь? – подала голос из кухни жарившая котлеты из украденной отцом телятины мать.

– Валь, я образованием троглодитов занимаюсь, не мешай, – отмахнулся, как от назойливой мухи.

– Джентльмены шапки носят, – не унималась мать, – а наши дикари без шапок ходят.

– Я в шапке, – Пашка обиженно поправил кепку с накладными кудрями.

Кепка осталась с детского сада, от сделанного матерью на новогодний утренник костюма львенка. Кепка так понравилась матери, что она не разрешала Пашке несколько лет ее снимать.

– Сравнил тоже, – отец протянулся над столом и постучал Пашку по лбу согнутым пальцем, – у тебя кепка, а у них пробковые шлемы, – постучал пальцем по столешнице. – Там вот такой звук.

– У тебя если по лбу постучать, – выглянула из кухни мать, – будет точно такой звук.

– Изыди, – отец скривился, будто от лимона. – Котлеты скоро будут?

– Как только, так сразу, – скрылась.

– О чем это мы? – отец снова уткнулся в нас взглядом.

– О пробке, – сказал Пашка.

– Какой еще пробке? – покрутил бутылку.

– О шлемах, – уточнил я.

– Самые дурацкие шлемы были у тевтонских рыцарей в Ледовом побоище, – подумав, сказал отец, – а самый практичный, у Дон-Кихота. В нем стирать можно было, и варенье варить.

– Допился, – вздохнула на кухне мать, – уже заговаривается.

– Ничего я не заговариваюсь.

– Ну как не заговариваешься? – возникла в дверях. – Начал про джентльменов, а теперь варенье в шлеме варишь.

– Я просто экскурс сделал, – отец любил умные слова, – для общего развития, – снова набулькал в стакан.

– Витя, тебе не хватит?

– Как там у Александра Сергеевича было: Залить горячий жир котлет, – выпил. – Так вот, дети мои, джентльмен носит пижаму.

– Чего?! – все втроем в один голос спросили мы.

– Пижама – это такая одежда полосатая, для сна.

– Как ночнушка? – спросил Пашка.

– Нет, штаны и куртка. Понятно?

– Понятно, – закивал Пашка, – а зачем это?

– Ну… – отец снова звучно поскреб затылок, – принято так у джентльменов. Вам, Маугли, не понять такой тонкой материи. Валь, где котлеты?

– Сейчас будут. Уже потерпеть не можем пять минут, – пробурчала мать.

– Регулярное и достаточное питание есть залог здоровья, – пустился в демагогию папаша.

В обед мать поймала нас во дворе:

– Я решила папке сюрприз сделать.

– Какой? – оживился Пашка. – Братика или сестричку?

– Типун тебе на язык, – отвесила звонкую оплеуху. – Пижаму я ему сошью. Вы должны помочь.

– Как? – подозревая подвох, спросил я.

– Вы же спотыкаетесь по деревне, когда все на работе.

– Угу.

– Надо пару простыней полосатых спереть или пододеяльников. Ясно?

– Ясно, – кивнул я. – А какие полоски?

– Лучше всего синие, – посмотрев на небо, ответила мать, – так больше на заграничную будет похоже.

Назавтра днем мы неспешно прогуливались по улицам, присматриваясь сквозь штакетные заборы, у кого что висит.

– Вон простыня, – Пашка дернул меня за руку, – смотри.

– Она же белая, а нам нужна полосатая.

– А почему мамка не может из наших сшить?

– А спать мы на чем будем?

– Ну да, – по-отцовски почесал затылок, – про это я не подумал.

– Ум у тебя короток.

– А ты падла купоросная! – не остался в долгу брат.

Под веселую перепалку дошли до конца улицы, перешли на параллельную и пошли в обратную сторону.

– Что-то мало сушат, – сказал Пашка.

– Обычно по субботам стирают, когда бани топят.

– В субботу все дома, нас заметят.

– Угу, смотри, – я кивнул во двор Пронкиных.

Среди развешанного на просушку белья висела простыня с синими полосками.

– Видишь?

– Вижу, – закивал Пашка.

– Будем брать.

– Как стемнеет? – брат вспомнил одно из любимых выражений отца.

– Нет, сейчас.

Воровато оглядываясь, открыли калитку, зашли во двор.

– Как мы ее понесем? – прошептал Пашка.

– Пока не знаю, – я пробежался взглядом по двору: нет ли кого.

Тихо: старшие на работе, дети куда-то убежали.

– Слушай, – решил я, – матери все равно ее резать. Так?

– Вроде да…

– Давай ее разрежем пополам и обмотаем вокруг себя под рубашками, как знамя в кино. Будет незаметно и никто не догадается.

– Давай.

Мы сняли простыню, разрезали. Спрятавшись на крыльце, обмотались кусками.

– Ну как? – Пашка повертелся. – Не видно?

– Нормально.

Рубашки мы носили старые отцовские навыпуск, так что под ними можно было еще и не такое спрятать.

– Давай еще и прищепки снимем.

– Зачем? – не понял я.

– В хозяйстве пригодятся, – брат повторил другую любимую фразу отца. – Не своруешь, где возьмешь? – из него, как из дырявого мешка, сыпались отцовские афоризмы.

– Хорошо, только быстро.

Мы сорвали прищепки и рассовали по карманам. Пашка заодно прихватил носки.

– Зачем они тебе? Они же большие.

– Бате отдадим.

– Ладно, уходим.

Выскользнули за калитку и не спеша пошли к дому.

– Занесем, – сказал я, – а потом пойдем искать дальше.

– Вон, висит, – когда проходили мимо дома его друга Шурика Моргуненка, заметил брат.

– Там полосы зеленые.

– А какая разница?

– Ну так же нельзя, чтобы на штанах зеленые, а на куртке синие.

– Почему нельзя?

– Ну… – я задумался. И правда, почему нельзя? Кто этих джентльменов знает? Может и можно. – Давай так: походим, посмотрим. Если не найдем другой, то снимем эту.

– Может, сразу снимем? – Пашка был ленив – весь в отца.

– Нет, сначала поищем. Забыл, как батя учит, что близко возле дома лучше не воровать?

– Помню.

Дома выгрузили добычу, съели по ломтю хлеба с солью, зеленым луком и горчицей. Сухой горчицы у нас было полно. Ее, как и черный перец, отец наворовал, работая помощником агронома в Пеклихлебах. Мать стирала с горчицей шерстяные вещи, а отец разводил и жадно поедал.

– Если на старой деревне посмотреть? – предложил Пашка.

– Нет, туда лучше не соваться. Там бабок много, они не работают – могут увидеть.

– Это да.

– Лучше сходим в сторону общежития. Там некоторые комнаты не закрываются и в них бывают матрасы.

– И простыни?

– Простыней не видел, но наматрасники в синюю полоску.

– Про матрацы я не додумался, пошли.

Вышли на пыльный проселок.

– Как пойдем? Через сад или возле клуба?

– Пойдем по улице, где Корявый живет. Вдруг у него что-нибудь висит?

Серега по кличке Корявый, жил в нашем старом доме возле «конторского» сада. У нашего папаши раньше была интрижка с женой Корявого[2], и мы Серегу с тех пор донимали. Улица была пуста, во дворе Сереги ничего не сушилось. Обогнули «конторский» сад, свернув влево, дошли до асфальта, ведущего на Берливку. Еще пара десятков метров и мы на крыльце длинного кирпичного общежития для городских «шефов», приезжающих помогать совхозу. Беглый осмотр четырех открытых комнат ничего не принес кроме пыльного плаката с Лучано Паваротти и ящика, вытащенного из тумбочки.

– И где твои матрасы?

– Не знаю, – я пожал плечами, – кто-то украл, наверно.

– Кругом ворюги, – вздохнул брат.

– Люди не спят, – вздохнул и я, – надо было раньше приходить.

Свернули плакат, взяли ящик, вышли и, перебежав асфальт, шмыгнули в лесок, где стоял дом еще одного Пашкиного приятеля – Рябича.

– Ящик тут до ночи спрячем, – решил я, – а то могут увидеть и заподозрить.

– А картинку?

– Плакат можно и так нести. Свернутый никто не поймет, что это такое.

Так мы и сделали. Вышли из леса к новому магазину, пошли в сторону дома.

– Здорово, костромята, – с пустыря возле дома Зиночки – лучшей подруги матери, важно выплыл дед Бутуй с неизменной собачонкой Каштанкой.

– Здравствуйте.

– Что купили?

– Да вот… – ответил я.

– Бородиновик! – внезапно выкрикнул Пашка.

Бутуй шарахнулся в сторону:

– Чего это он?

– Он слова путает, – привычно объяснил я.

– И что он сказал? – Бутуй подозрительно прищурился.

– Барвинок, – наугад перевел я.

– Баравиночник! – громко подтвердил Пашка.

– А что это такое? – неуверенно спросил дед.

– Ну, это… – я почесал затылок.

– Понятно, – Бутуй достал кисет с самосадом, – а еще остались в магазине?

– Что?

– Ну, эти боровиновики.

– Барвинки? – уточнил я.

– Баравичники! – выкрикнул разошедшийся брат.

– Я сам посмотрю, – заспешил дед, часто оглядываясь на нас.

Каштанка потрусила следом, тоже оглядываясь.

– Как я его? – Пашка гордо блеснул очками с перемотанной синей изолентой дужкой.

– Это да. Пошли.

Бутуй оглянулся и Пашка состроил ему страшную рожу. Дед вздрогнул и рванул едва не бегом.

– Хорош кривляться, пошли быстрей, а то еще кого-нибудь принесет нелегкая.

Мы поспешили в сторону дома. Оставили плакат и пошли к Моргунам. Пашка и тут не упустил случая, сняв прищепки и два полотенца.

– Шурик же твой друг!

– Ну и что? Друг другом, а полотенце в хозяйстве всегда пригодится, – серьезно ответил брат.

Чтобы запутать следы, мы прошли через огород, и вышли в другую калитку, в проулок меж заборами. Пройдя его, зашли на огород нашего соседа Кольки Лобана. Прошли огород, двор и выбрались на проселок, отделявший наш сад от деревни. Никого не встретив, благополучно добрались домой.

– Во Егоровна (мать требовала, чтобы ее называли по отчеству) обрадуется, – радовался Пашка.

– Посмотрим, – зная нрав матери, я не был так уверен.

Вечером мать пришла с работы и, поджав губы, осмотрела добычу:

– Почему разного цвета? Дальтоники что ли?

– Только такие были, – виновато потупился я.

– Плохо искали! А это что?

– Полотенца и прищепки, – смущенно объяснил Пашка. – Тебе в подарок.

– Зачем?

– В хозяйстве пригодятся…

– Хорошо, – слегка смягчилась, – растете, взрослеете. Раньше бы послала за простыней, так только простыню и принесли бы. У кого брали?

– У Моргуновых и Пронкиных.

– У Пронкиных зря, – снова нахмурилась, – у них семья большая. Ну да ладно, не относить же назад. А зачем разрезали? – спросила, перебирая простыни.

– Чтобы незаметнее нести, – объяснил я.– Мы их вокруг себя обмотали.

– Молодцы, сообразили. Это все?

– И вот еще, – Пашка протянул носки.

– Зажилить хотел?

– Нет, я забыл просто.

– Носки – штука хорошая, – растянула каждый носок, придирчиво посмотрела на свет, проверяя, нет ли дырочек, – можно даже сказать, нужная. Не все же Витьке в портянках спотыкаться. Подарим на ноябрьские. А вот что с вашими простынями делать? Цвет-то разный. Непорядок…

– Мы можем еще походить, – предложил я.

– Совсем дурак?! – ухватила меня за воротник и притянула. – Сегодня такой переполох поднимется, что мама не горюй. Еще и участковый приедет.

– Милиция? – по-птичьи пискнул Пашка и сполз спиной по стене, не устояв на ослабевших ногах.

– А ты как думал? – мать переключилась на него. – Что тебе почетную грамоту и радиоприемник «Ленинград» вручат?

– Может не заметят?

– Павел, ты ку-ку? – постучала пальцем ему по макушке. – Как можно не заметить, что простынь и прищепки пропали?

– Ветром унесло…

– Да, – с сожалением посмотрела, – не хотите взрослеть, все еще верите, что девочку Элли унесло из Канзаса. Не выйдет из вас ничего путного, – скорбно поджала губы и унесла простыни в спальню.

– Все ты с твоими прищепками, – сказал я.

– Я не подумал…

– Теперь подумаешь.

Собравшиеся встречать с поля скот люди были взбудоражены рассказами Таньки Моргунихи и Аллочки Пронкиной о «зловещем преступлении на крыше» – так обозвал наш подвиг, не зная о его героях, отец, любитель мультфильма о Карлсоне. Подозрение пало на белобрысого ворюгу Стасика – сына токаря Толика.

– Я тебя урою!!! – кричала Аллочка, трепля Стасика за шкирку, будто шкодливого котенка.

– Не брал я, – пищал полузадушенный Стасик.

– Так ему, Алла, всыпь покрепче! – поддержала Моргуниха, приходящаяся Стасику теткой. – Он вечно говорит, что не брал.

– Удавлю, скотина кривоногая!!! – бушевала Пронкина.

– Повесить на березе и все дела, – деликатно сплевывая в горсть подсолнечную лузгу, сказала первая деревенская сплетница бабка Максиманиха. – Он у меня кажный год смородину и крыжовник обирает до последней ягодки.

– Вешать не гуманно, – сидевший на березовых бревнах Бутуй достал кисет, – тут не Нюрнбергский трибунал, а он не фашист.

– Что ты предлагаешь? – прищурилась Максиманиха.

– В давешние времена его бы в дегте и перьях вываляли, а ноне другое. Кастрировать шкодника – сразу присмиреет.

– Точно! – Максиманиха хлопнула себя по колену. – Погаными ножнями!

– Я отдам! – пищал Стас. – Все отдам!

– Смотри мне!!! – Аллочка отшвырнула паренька. – Не вздумай обмануть!

Стасик кинулся бежать. Люди свистели и улюлюкали вслед.

– Зато милицию вызывать не будут, – прошептал Пашка.

– Интересно, что он им притащит? – я задумчиво смотрел Стасику вслед.

– Считайте, повезло, – обрадовалась мать, выслушав наш рассказ. – По Стасику давно колония плачет, а на вас никто теперь не подумает.

– Но что он им принесет? – спросил я.

– Это его дело, – беззаботно отмахнулась. – Он столько наворовал, что может на выбор принести. Ворюга невероятный, когда его черти заберут?

– Его черти заберут? – Пашка достал записную книжку и начал что-то корябать в ней карандашом.

– Вряд ли, а если и заберут, то сильно об этом пожалеют.

Как бы то ни было, но Стасик конфликт уладил и принес простыни и прищепки. Мать вечерами шила на недавно купленной в кредит японской электрической машинке по выкройкам из какого-то журнала: то ли «Крестьянки», то ли «Работницы». Мы, ходя по деревне, уже по привычке кроме заборов на дрова, присматривали и сушащееся белье, но ничего не брали.

Стасик компенсировал отданное белье, сняв постельное белье, сушащееся возле нового детского сада. Как воспитательницы не требовали вернуть, напрочь отказался, твердо уверяя, что он тут не при чем. Приехавший участковый Степанович отвесил Стасику пару крепких оплеух, составил протокол и отбыл восвояси.

– Сегодня подарим, – сказала мать.

– Ура! – прокричал Пашка.

– Чего орешь, как оглашенный? – отписала Пашке затрещину. – Тише надо быть, скромнее и выдержаннее, а вы так трескаете за столом, что за уши не оттянешь. Никакого воспитания.

Пашка обиженно надулся.

– Чего скаурился, как клоп?

– Ничего я не скаурился.

– Не пререкайся с матерью!

– Я не пререкаюсь.

– Я что сказала? Не смей пререкаться!!! – хлопнула кулаком по столу. – Итак, про пижаму. После ужина вручим торжественно.

За ужином отец как обычно ел много смеси из горчицы, сметаны и хрена, пил бренди «Слянчев бряг» и звучно сморкался в платок с вышитым вензелем А.М.

– Чаем запить самое оно, – прихлебывая горячий чай, рассуждал он, – на ночь кишки погреть, чтобы есть не хотелось.

– Вить, какое тебе есть? Ты же целую сковородку жареной картохи умял!

– У меня растущий организм, – звучно почесал живот. – Мне питание нужно.

– А у нас для тебя сюрприз, – встала со стула и пошла в зал.

– Колбаса? – обрадовался отец. – Или окорок? Копченый?

– Нет, Витя, лучше, – улыбающаяся мать вернулась со свертком из коричневой бумаги, перевязанным красной ленточкой, в которой я узнал ту самую ленточку, которую отец перерезал на открытии нового детского сада.

– Что это? – взял сверток, покрутил в руках.

– Разверни, узнаешь.

– МладшОй, – сунул Пашке, – разверни.

– А сам что? – удивилась мать.

– Мало ли?.. – пожал широкими плечами.

– Я сама разверну, – забрав подарок, распутала ленточку и развернула обертку. – Вот!

– Что это? – отец был похож на барана, увидевшего новые ворота.

– Пижама, – смущенно сказала мать, а мы с Пашкой изобразили торжественную музыку:

– Ту-ту-ту-ду-ду-ду-ду.

– Какая еще пижама? – не спешил брать. – Откуда она?

– Сама сшила, – мать смутилась еще больше.

– Хм… а зачем?

– Что бы ты был похож на джентльмена.

– Да я вроде и так того, это самое, – поскреб затылок, – мужчина в самом соку…

– А так будешь еще лучше.

– Странная расцветка…

– Зато пуговицы большие, как ты любишь.

– Пуговицы это хорошо, это оно да, но цвет…

– Нормальный цвет: низ синий, верх – цвета морской волны. Сейчас так модно.

– Если модно, – взял пижаму, помял. – А что за ткань?

– Специальная ткань, пижамная.

– На смирительную рубашку похожа…

– Ты носил смирительную рубашку? – вроде как небрежно спросила мать.

– Ну… – неопределенно махнул рукой, – в юности я натворил дел…

– Каких? – мать испуганно прижала ладони ко рту.

– Неважно, я, как говорится, заложил свой долг перед обществом.

– Это как понять?

– Говорю же, не важно, – отмахнулся. – Вроде так прилично выглядит, по-французски.

– Примеришь?

– Попозже, а пока есть повод выпить, – пальцем показал мне на зал. – Неси из бара, старшОй.

Я принес бутылку все того же «Слянцева бряга».

– Выпьем за джентльменов удачи, – налил граненый стакан, выпил одним махом. – А колбасы нет? – просительно посмотрел на мать.

– Колбасы нет.

– Ну и ладно, – встал и потрусил на мой диван, продавленный его тушей, смотреть телевизор.

Мы переглянулись и стали молча доедать ужин.

[1] «Джентльме́н-шо́у» – юмористическое телевизионное шоу, основанное участниками команды КВН Одесского государственного университета «Клуб одесских джентльменов». С 17 мая 1991 по 4 ноября 1996 года «Джентльмен-шоу» выходило на канале РТР. https://ru.wikipedia.org/wiki/Джентльмен-шоу

[2] См. рассказ «Люблю грозу в начале мая»

Карлсон

После кражи двух простыней, из которых мать сшила отцу пижаму, Пашка крепко задумался.

– Почему мы взяли только две простыни?

– Потому, что на пижаму хватило двух.

– Мы могли бы остальные продать… – денег Пашка не имел, но почему-то мечтал о них.

– Кому продать?

– Кому угодно, у кого их нет.

– Они у всех есть.

– Почему ты так думаешь? – хитро блеснул очками. – Вот у Красотьевича точно нет.

– Хм… – Красотьевич был погорельцем и жил вместе со свиньей Муськой в самодельной хижине на «старой» деревне. У него явно простыни не было. – Пусть нет, но у него и денег нет.

– Он может грибов дать, а их можно съесть.

– Тебе лишь бы поесть.

– У меня растущий организм, – ответил отцовской фразой Пашка.

– Одними грибами сыт не будешь.

– Он еще картошку ворует, можно картошки взять, – Пашка облизнулся.

– Ты откуда знаешь? – удивился я.

– Зиночка говорила.

Пашка часто подслушивал под столом в прихожей, где свисающая почти до пола скатерть надежно укрывала его.

– Точно?

– Да, сказала, что: А я такая кидь глазами, а он пых, – изобразил Зиночку, – куверть, пук в кровать.

– Картошка у нас своя есть.

– Картошки много не бывает.

– Все равно, смысла не вижу.

– Еще можно Васе Пепе простыню продать.

– У него тоже денег нет.

– Зато яйца есть, можно поджарить.

Я задумался. Еда и правда была не лишней: при мысли о жареной картошке и яичнице с грибами в животе заурчало и я едва не поперхнулся слюной.

– Все равно, опасно. Сейчас все всполошились после прошлой кражи.

– Все думают на Стасика.

Сын токаря Стасик любил обворовывать соседей. Крал смородину. Крал клубнику. Крал яблоки. Причем делал это буквально виртуозно. Никто не мог поймать его за руку, хотя все и знали, что ворует именно он. Как он говорил: «Я днем не ворую, я беру».

– Это да, но все же…

– Давай так, – видно было, что брат подготовился к разговору, – специально воровать не будем, но если когда за заборами пойдем и будет висеть, то снимем. Согласен?

При краже заборов все равно был риск попасться и получить, так что ничего особо терять не было.

– Согласен.

На третью ночь после разговора мы разбирали забор у дома переселенца Капитана. Его дом был крайним на улице, где жили Пищуки.

– Смотри, белье висит, – прошептал брат.

– Может не надо?

– Надо, Владик, надо, – Пашка решительно подошел к веревке и начал снимать простыню.

Веревка была натянута высоко, но Пашка был, выражаясь словами почтальона Печкина: «Дюже до чужого добра охоч» и стянул простыню, которая накрыла его. Заскрипела дверь, на крыльцо вышел Капитан.

– Кто здесь? – спросил он.

Мы замерли. Пашка белел в темноте.

– Кто здесь? – повторил Капитан.

Пашка кинулся бежать, выскочив сквозь снятый пролет забора на улицу. Капитан помедлив, то ли пытаясь понять, что происходит, то ли обуваясь, кинулся следом. Я, вжавшись в столб, стоял не дыша. Мимо грузно прошлепал сапогами Капитан. Пашка успел нырнуть в проулок и потерялся на фоне белых кирпичных домов. Я, низко пригнувшись, едва не ползком, кинулся вдоль околицы к новому магазину.

Отдышавшись у магазина, пошел по длинной улице, где жил мой друг Андрюха Пончик, в сторону нашего сада. С пустыря возле дома материной подруги Зиночки наперерез вывалилась фигура в грязной простыне.

– Ты на приведение с моторчиком похож, – сказал я.

– Еле убег, – тяжело дыша, пожаловался Пашка. – Думал, убьет.

– Из-за тебя без забора остались.

– Зато простыню унес.

– Ты ее сними и давай свернем, а то видна в темноте.

Свернули простыню, и я засунул ее под широкую отцовскую рубаху. Дошли до «конторского» сада, сзади послышался топот. Нас догнал тяжело дышащий Капитан:

– Здорово, хлопцы.

– Здравствуйте.

– Вы тут в простыне никого не встречали?

– В смысле? – не понял я.

– Какая-то сволота забор разобрала и простынь на себя надела.

– Зачем?

– Я откуда знаю? Может, пьяный.

– Псих!!! – испуганно закричал Пашка. – В ту сторону побежал, – неожиданно выдал он и махнул рукой в сторону общежития.

– Мы пойдем, – сказал я, – сами видите, тут опасно…

– Идите, – кивнул Капитан. – Кстати, а чего вы тут ночью ходите?

– Индюка ищем, – сказал я.

– Потерялся, – добавил Пашка.

– Небось шею ему уже свернули, – сочувственно вздохнул Капитан, – индюку вашему.

– Птичку жалко, – заплакал Пашка.

– Чего это он? – всполошился Капитан.

– Любит его очень. Ладно, пойдем мы, а то мамка волноваться будет, – я потянул Пашку.

Капитан, подумав, кинулся по перпендикулярной улице в сторону общежития.

– Дурак, – сказал Пашка, когда дошли до нашего сада.

– Просто еще не привык к нашей деревне.

– Привыкнет, – брат дико захохотал.

От хохота вскинулась и забрехала собака Гусака, за ней залились остальные собаки.

– Тише ты! – одернул я. – Всю деревню разбудишь.

Справа послышался топот. Из темноты выбежал Капитан, успевший обежать правление, по асфальту вдоль липовой аллеи добежать до клуба и свернуть на наш проселок.

– Опять вы? – удивился он.

– Дак домой идем, – объяснил я.

– А вы не видели?..

– Видели, – перебил Пашка, – в ту сторону побежал, – показал дальше по дороге.

– Давно?

– Вот совсем недавно, – сказал я.

– Не рассмотрели, кто это был?

– Темно, а он в простыне – не рассмотрели.

– Ладно, побегу, – рванул дальше.

– Нехорошо обманывать, – дождавшись, пока затихли шаги, укоризненно сказал я.

– Зато смешно. Как он бегает, как дурак!

– Зато мы без забора остались.

– Зато с простыней. А забор завтра у кого-нибудь сопрем.

– Завтра переполох будет по деревне: будут гадать, кто в простыне бегал.

– Ха-ха-ха!

– Да замолчи ты! Хорош уже, а то мамку разбудишь.

Угроза возымела действие и Пашка сразу перестал хохотать и лишь мелко подхихикивал и шептал что-то вроде «Падла». Под утро мы прокрались обратно и все-таки уперли снятый забор.

Через пару дней очередной темной ночью мы вновь оказались возле двора Капитана. Он еще даже не успел заделать украденный пролет. На веревке что-то смутно белело.

– Простыня, – прошептал Пашка, жадно глядя в темноту.

– Откуда, мы же сперли.

– Думаешь, у него одна была?

– Ну… мог еще на складе выписать.

– Давай сопрем.

– Нехорошо как-то. Одну уже сперли и теперь еще одну?

– Он же чужой.

– Это оно да, – логика в словах брата была.

– Давай хоть посмотрим, – глаза брата от жадности словно засветились в темноте.

– Ты посмотри, а я тут постою.

Пашка тенью проскользнул во двор. На его счастье, Капитан не успел обзавестись собакой.

– Простыни! – громко прошептал Пашка. – Я возьму.

– Если только одну…

– Все! – он залез на какую-то большую кочку и начал снимать простыню. Вдруг его подбросило вверх, а затем он полетел по воздуху в сторону дыры. Я остолбенело смотрел на пронесшуюся по двору белую простыню.

– А-а-а!!! – прорезался истошный крик.

В доме зажегся свет. Я пришел в себя и кинулся бежать. Впереди белела простыня, быстро летевшая в сторону нового магазина.

– А-а-а!!! – верещал брат.

Сзади топали сапоги разбуженного Капитана.

Улучив момент, я нырнул влево и упал в тени забора. Затаился. Увидел, как размахивая топором, мимо пробежал преследующий простыню Капитан.

– А-а-а!!! – неслось над деревней.

– Стой, Карлсон проклятый!!! – ревел Капитан. – Убью!!!

Я тихонько вышел из укрытия и посмотрел вслед: простыня уже взлетела на асфальт, ведущий на Берливку. Капитан сильно отстал. Простыня рванула влево – в сторону правления. Я кинулся бежать по улице. Свернул вправо, по проулку выбежал на другую улицу. Добежал вдоль конторского сада до асфальта. Не успел – простыня уже белела слева, несясь вдоль липовой аллеи к клубу. Вдалеке справа выбирался на асфальт запыхавшийся Капитан. Я подался назад, чтобы не мозолить глаза бедному переселенцу, развернулся и кинулся обратно вдоль сада. Бежать через сад в темноте не рискнул: можно или ногу поломать или глаз на ветке оставить. Обогнул сад, побежал по улице Корявого. Добежал до дома автобусника Ивана, выскочил на проселок. Замер, пытаясь отдышаться и прислушиваясь к ночи. Мрачно темнела посадка, за ней прямо передо мной мирно спал наш сад.

Отдышавшись, пошел проселком к клубу. Выйдя на перекресток, присел и осмотрелся. Белое пятно мелькнуло за прудом возле дома главного инженера. Я поспешил туда. Простыня уже не летела, а бодро трусила по улице. Догнал уже возле старого магазина. Силуэт в простыне плыл на чем-то темном по воздуху. Было страшно, но и интересно. Да и брата надо было выручать. Я некоторое время шел в отдалении. Простыня свернула к нашему большому огороду, хрюкнула и остановилась. После хрюканья в памяти сразу всплыли мрачные рассказы Гоголя и катающиеся на свиньях ведьмы. Я вытащил нож и осторожно приблизился.

– Паш, это ты?

– Я, – замогильным голосом отозвался брат.

– Ты чего?

– Вот… – простыня подплыла к хижине Кольки Красотьевича и снова хрюкнула.

– Чего это, а?

– Муська, – брат свалился со спины огромной свиньи, пнул ее ногой и подошел ко мне. – Я думал, это корыто, а это свинья проклятая оказалась, – стащил с себя простыню.

Я начал дико хохотать. В окнах «старой» деревни начал зажигаться свет. Выхватив из рук брата простыню, я с хохотом побежал к ручью. Пашка бежал следом, издавая звуки похожие на рев осла. Перебежали ручей, пронеслись по луговине мимо дома ведьмы – бабки Фомячихи и нырнули в свой сад. Только там приступ смеха прошел.

– Ты как хочешь, – сворачивая добычу, сказал я, – а я больше простыни воровать не буду.

– Я тоже, – закивал брат, – опасное это дело.

Назавтра по деревне поползли невероятные слухи о летающих простынях, вызванные рассказами взбешенного Капитана. Приезжал участковый, потом батюшка – отец Василий. Местные побили Фомячиху и попавшуюся под горячую руку Максиманиху. Наш отец продал Капитану бракованного кобеля, привезенного Филипповичем из Клиновска. Простыни пропадать перестали, но заборы исчезали все так же.

Пушкин

В нашей начальной школе в одной комнате одновременно занималось сразу три класса: первый, второй и третий. Учительница была молодая и, хотя успела закостенеть в преподавании, задора не потеряла.

– Дети, давайте проведем маскарад, – сказала она в середине декабря.

– Зачем? – не понял Андрей Пончик.

– Это же весело. На дворе Новый год, и мы можем ему порадоваться.

– Чему нам радоваться? – пробурчал я.

– Я так и знала, – Ирина Сергеевна всплеснула руками, – что наш Костромин будет против и Родионова подобьет.

– А что я? – не понял Пончик.

– Свою голову надо на плечах иметь, а не Влада слушать, – назидательно сказала Ирина Сергеевна.

– У меня своя.

– Оно и видно, что своя. Своя голова тебе предложила вагончик взломать?

Андрей пристыженно молчал.

– Так что не спорь со старшими. Сказано маскарад, значит, будет маскарад.

– Опять яйца приносить? – ехидно спросил я.

Школьники заулыбались.

– Не смешно, – Ирина Сергеевна взяла тяжелую деревянную указку и постучала ею по своему столу:

– Остроумно, но не умно. Ты бы лучше на учебу обратил внимание, а не лез, куда тебя не просят. Может Валентину Егоровну пригласить в школу? – пристально посмотрела на меня.

Мать сидела в бухгалтерии за стенкой, и позвать ее Ирина Сергеевна могла в любой момент. Мать, или как мы ее называли, Егоровна, была женщиной суровой в воспитании и могла крепко всыпать просто для профилактики. Тем более после той истории с яйцами мне и так крепко влетело.

– Не надо, – стушевался я, – не зовите.

– Всем дается время до конца недели. В субботу проведем маскарад. Все понятно?

– Каких костюмов? – не поняла оставшаяся на второй год наша бывшая одноклассница Танька.

Ирина Сергеевна сцепила зубы, и повернулась к окну.

– Маскарадных костюмов, – спустя какое-то время сказала она.

– А что это такое? – спросил мальчик Коля.

Редкостной подлости был мальчик.

– Вы что, издеваетесь?! – указка хлестнула по столу.

Все испуганно молчали.

– Хорошо, – Ирина Сергеевна взяла себя в руки, – сделаю скидку на деревенскую глушь и объясню. Вы должны одеться кем-то. Молчи! – выставила ладонь, увидев, что добродушный толстячок Витек открыл рот. – Кошкой, лисой или стрекозой – не важно! Главное – кем-то. Понятно?

Все закивали.

– Ирина Сергеевна, скажите, а можно одеться?.. – начал я.

– Тебе можно! Как угодно! Хоть Пушкиным оденься!

Пушкина я знал. Отец часто поминал его, когда спрашивал, кто будет что-то делать или читал его стихи: «Я помню чудное мгновенье – передо мной явился тиф. Как мимолетное виденье, как необычный паратиф». Придя домой, до самого вечера наблюдал летающих возле кормушки в саду клестов – пестрых птичек желто-серых и красных птичек с клювами, половинки которых заходят одна за другую. Иногда к ним важно слетала с крыши крупная синица и презрительно посмотрев, возвращалась обратно.

Потом навалились домашние дела: наносить дров, разжечь котел, сварить свиньям, попоить корову. Про маскарад вспомнил лишь за ужином, когда отец спросил:

– Ну что в школе нового?

– Ну…

– Не нукай! – мать звонко хлопнула меня ложкой по лбу. – Молод еще! Отвечай, как положено.

– Учительница сказала одеться Пушкиным, – бодро отрапортовал я.

– С ума сошла, – понимающе покачала головой мать. – У Максиманихи живет, вот и тронулась от старой склочни.

– Это потому, что не замужем, – сказал отец. – Был бы мужик, с ума бы не сошла.

– Вить, у тебя все мысли в одну сторону, – чопорно поджала губы мать. – С мужем еще быстрее тронешься, особенно с таким как ты.

– Да, умнейше, красивше и сильнейше меня нет никого, – приосанился отец. – Правда, спиногрызы?

– Правда, – в один голос ответили мы с Пашкой.

– Видишь? Устами младенцев глаголет истина.

– Любишь ты бахвалиться. Скажи лучше, как сына в Пушкина одеть?

– Слушай, сынок, я тебе расскажу, расскажу как сыну, искренне.

– Вить, можно без кривляния? По делу говори.

– У Пушкина были бакенбарды широкие.

– Это не проблема, – кивнула мать, – углем нарисуем.

– Здраво, – одобрил отец. – Еще цилиндр нужен черный. Это шляпа такой, – объяснил на наши с Пашкой недоумевающие взгляды, – цилиндром называется. Их все поэты, кроме Маяковского, носили.

– А Есенин? – спросила мать.

– Точно, Есенин не носил, – подумав, согласился отец, – он в шляпе ходил.

– Как у тебя? – спросил Пашка.

– Как у меня.

– Цилиндр я ему из картона, что ты в Добровке стащил, сделаю. Клей и тушь завтра принесу с работы и сделаю.

– Вот и все, – встал из-за стола, вытер жирные руки о наши с Пашкой волосы и плюхнулся в старое продавленное кресло, – бакенбарды нарисуем, цилиндр склеим. Хорошо бы еще жилет пикейный.

– Это что такое? – снова полюбопытствовал Пашка.

– Ну ты и темнота, – закурил любимую «Приму», – это черный жилет.

– А почему пикейный?

– Потому что по цвету как пики в картах, неуч.

– Жилет можно из бабки Нюры старой кофты сделать, – придумала мать, – рукава отчекрыжу и все дела.

– У тебя еще бабы Нюры вещи хранятся? – удивился отец. – Она же сто лет как померла. Я думал, ты все давно выбросила.

– Бабушка – покойница учила, что если ниточку вокруг пальца можно обмотать, то ее нельзя выбрасывать – пригодится.

– Во вы куркули были, – выдохнул кольцо дыма к потолку, – а приданного за тебя дали всего ничего.

– Какое тебе еще приданное надо, хамаидол? – всплеснула руками мать.

– Мало ли… – покрутил в воздухе рукой, – приданное еще никому во вред не пошло, все только на пользу, – затушил окурок в пепельнице и ушел на диван смотреть телевизор.

Мать, достав картон и вооружившись портновским метром и карандашом, начала чертить шляпу. Мы с Пашкой настороженно наблюдали за ней из зала.

– Подойди сюда, – обмерила мою голову, – не вертись как глист, стой смирно.

Записала цифры в тетрадку, задумалась.

– Чего стоишь над душой? Не мешай.

Я отошел к Пашке. Мать отрезала кусок картона, свернула в трубу:

– Иди сюда, куда смылся?

Я подошел. Напялила трубу мне на голову. Труба оказалась маленькой и разошлась.

– Понятно, – обмотала картонный лист вокруг моей головы, отметила карандашом. Отрезала, примерила. – Как тебе? Не жмет?

– Нет.

– Хорошо.

Назавтра принесла тушь и клей: клеила, красила, сушила. В среду вечером велела: одеть.

– Ну как тебе?

Я стоял, робко глядя в зеркало, приделанное к двери кладовки с одеждой. Неожиданные ощущения.

– Вот тебе жилетка, – подала кофту без рукавов, – одевай.

Пашка вытаращил глаза за толстыми стеклами:

– А можно мне такую? – завистливо показал на цилиндр.

– У тебя с кудрями есть, – отмахнулась мать, – она теплее.

– Я такую шляпу хочу.

– Перетопчешься. Такая шляпа только для школы, а тебе в детсад и с кудрями можно. Ну чего скаурился? Как подрастешь, так тебе Владик отдаст шляпу.

– Точно отдаст? – Пашка посмотрел исподлобья.

– Куда он денется? Отдаст, будь спокоен. А ты чего стоишь, как столб? Пройдись.

Я неуверенно прошелся. Поначалу казалось, что цилиндр свалится, но мать подгадала с размером – сидел как влитой.

– Вылитый Пушкин, – похвалила она, – стихотворение расскажи.

– Я помню чудное мгновенье…

– Что ты как засватанный? Руку отставь.

Я вытянул руку:

– Передо мной явился тиф…

– Левую руку за жилетку засунь. Да не так, горе! – схватив мою руку, засунула как надо. – Вот, совсем другое дело.

Вошел отец:

– Привет, домочадцы. Ого, классно смотришься, хоть на свадьбу.

– Вить, тебе все одно на уме.

– Ну ладно, ладно, – отец был подвыпивши и настроен благодушно, – можно же и без свадьбы, ха-ха-ха.

– Тьфу на тебя.

– Как нам жениться, так ночь коротка, – плюхнулся в кресло, закурил, вопросительно посмотрел на нас. – У Пушкина борода была.

– Чего?! – мать всплеснула руками. – Ты почему молчал?

– Я только вспомнил, – выдохнул Пашке в лицо дым, – как увидел цилиндр, так и вспомнил. А ты сама не могла догадаться, что бакенбардов без бороды не бывает?

– Я откуда знаю? Я бакенбарды только в кино видела. А есть там борода, нет бороды – не мое дело. Может с Деда Мороза бороду приделать?

– Ты совсем того? Она же большая и белая, а Пушкин эфиоп, у него борода маленькая и черная. Не дури голову, – затушил в пепельнице окурок. – Возьми старую шапку, что на веранде висит, и сделай из нее бороду.

Мать отхватила кусок меха от битой молью шапки, примерила мне на подбородок. Подрезала, примерила еще раз.

– Как тут и была. Приклеим, и мать родная тебя от Пушкина не отличит.

– Чья мать, – уточнил я, – моя или Пушкина?

– Не умничай! – мать отписала оплеуху.

– А можно и мне будет в школе бороду? – спросил Пашка.

– Тебе-то борода зачем?

– У Влада есть… – обиженно скривился брат.

– Будет тебе борода, только не мешай.

– Валь, с бородой он будет вылитый хасид, ха-ха-ха, – закатился отец. – Ему еще пейсы к очкам и деревенские гои бить начнут.

– Вить, не плети ерунды. Лучше бы помог.

– Сами справитесь, не безрукие.

На этом подготовка к карнавалу завершилась. В субботу утром мать прилепила мне бороду, нарисовала углем бакенбарды, надела жилетку и нацепила цилиндр. Хохочущий отец сфотографировал меня на память.

– Пушкин – эфиоп, – напомнил отец, – у него губы толстые, а у Владика?

– Сейчас, – мать сильно шлепнула тыльной стороной ладони мне по губам.

Я вскрикнул и отшатнулся.

– Терпи, партизаны в гестапо и не такое терпели, – утешил отец, – и молчали, а ты как девчонка.

– Больно же!

– Зато губы распухнут и будешь как негр.

– Вить, – не поняла мать, – так негр или эфиоп?

– Валь, это одно и то же.

– Пушкин черным был что ли?

– Ну не совсем, но смуглый…

– Ты определись: если черный, то ваксой намажем, если смуглый, то у меня отвар луковый готов.

– Давай отваром.

Мать щедро намазала меня отваром. Хохочущий отец, смахнув слезы, снова схватился за фотоаппарат:

– Я тебя на машине отвезу, чтобы никого не испугал, – успокоившись, решил он, – а то встретишь какую Максиманиху, так заикой станет.

– Шляпу пока сними и закутайся в платок, – мать протянула бабушкину шаль, – чтобы сюрприз был.

Доехали до правления. Снял пальто, отдал матери, надел цилиндр. Мать подтолкнула меня к двери класса:

– Иди.

Чувствуя себя донельзя по-дурацки, вошел в класс. Дети, кто в картонных масках, кто без, уставились на меня.

– Почему опаздываем, Костромин? – не поворачиваясь, спросила Ирина Сергеевна, отмечавшая что-то в журнале.

– Я это…

– Чего «это»?.. – повернулась и вытаращилась как варящийся рак. – Что с тобой?

– Я Пушкин…

Все три класса грохнули дружным хохотом.

Ирина Сергеевна покраснела, и стала еще больше похожа на рака:

– Ты что, издеваешься?

– Вы же сказали…

– Родителей!!! Немедленно!!!

Я вышел, зашел в соседнюю дверь.

– Господи!!! – ахнула Зиночка – лучшая подруга матери и схватилась за сердце. – Черт!!!

– Это не черт, а старший мой, – сквозь зубы процедила мать. – Чего приперся?

Все в комнате смотрели на меня: бухгалтерши, расчетчицы, кадровичка.

– Ирина Сергеевна вызывает.

– Хорошо, – встала со стула. – Вера Андреевна, я схожу в школу, – сказала главбуху – матери Андрюхи Пончика.

– Егоровна, а что это с ним? – тихо спросила Вера Андреевна.

– Маскарад.

– А…

Мы зашли в класс.

– Валентина Егоровна, – возмущенно залопотала учительница, – ваш Владик это просто что-то с чем-то! Это просто какой-то элемент!

– Ирина Сергеевна, выбирайте выражения! – чопорно поджала губы мать. – Тут дети!

– Я не то хотела сказать, я хотела…

– Что вас не устраивает? Вы сказали одеться Пушкиным, он оделся. В чем проблема?

– Я в шутку сказала, а он…

– Наши дети шуток не понимают! – отрезала мать. – У вас еще что-то?

– Нет…

– Тогда я пошла – мне работать надо. Будьте здоровы, – вышла за дверь.

Я остался.

– Костромин, проходи, садись, – взяла себя в руки Ирина Сергеевна, – не стой столбом.

Я прошел и плюхнулся рядом с Пончиком за ободранную зеленую парту.

– Вы все молодцы, дети, – блуждающий взгляд Ирины Сергеевны вновь надолго застрял на мне, – …, да, молодцы, – после долгой паузы сказала она. – Влад, а что у тебя на лице?

– Где?

– Борода зачем тебе?

– Я же Пушкин, – не понял я.

– У Пушкина не было бороды, – Ирина Сергеевна сморщилась, будто чихающая кошка.

– Бакенбарды были, а бороды нет?

– Бороды не было.

– Так не бывает.

– Кто тебе сказал?

– Батя сказал, что бакенбардов без бороды не бывает.

– У него отец член партии, – напомнил Пончик, – и в шляпе ходит.

– Понятно, – села, уставившись на облупленный потолок и надолго замолчала.

– Знаете что, – сказала наконец, – идите-ка домой. Передумала я с маскарадом…

Мы разошлись по домам. Я ходил в школу в цилиндре до весны, пока Ирина Сергеевна, потеряв терпение, не отобрала его и не порвала.

Подарок маме

Рассказ участвовал в конкурсе «Волшебная весна» литературного журнала «Четверг»

– Февраль: достать рубли и плакать… – выдохнул сигаретный дым отец. – Семья это важнейшее дело в жизни человека, – приоткрыл дверцу УАЗ-а и выбросил куцый окурок в мокрый снег. – Без семьи нынче некуда. Понятно?

– Понятно, – ответил Пашка.

Я молча кивнул, подозревая подвох в непривычной ласковости отца.

– А что в семье самое главное? – продолжил отец, закуривая следующую «Приму».

– Чтобы кормили? – предположил Пашка.

– Это важно, не спорю. А еще что? Ты чего молчишь, Влад? – повернулся ко мне.

– Чтобы было, где жить?

– И это тоже важно, но не все, – отвернулся, гладя сквозь лобовое стекло на памятник Ленину. – Важнее всего родители. Понятно?

– Да, – закивал Пашка.

Я промолчал.

– Скоро международный женский день, посвященный Кларе Цеткин и Розе Люксембург, поэтому…

– А что такое кларцеткин? – спросил брат.

– Вот придурок, – отец сплюнул под ноги и постучал по рулю. – Это иностранки такие.

– А мы тут при чем? – удивился Пашка.

– Это не важно, важно добыть подарок для вашей матери, – и добавил тихо что-то неразборчивое.

– Купить? – не унимался любознательный Пашка.

– Купить любой дурак может, – презрительно скривился отец. – Даже такой, как ты.

– У меня денег нет, – радостно ответил брат, – я не могу.

– Знать бы, кто твой отец, – сняв шапку, задумчиво почесал плешь папаша, – ты явно не в меня, я в твоем возрасте догадливее был. Ладно, объясняю для умственно отсталых. Вон там, – палец отца указал вправо, – универмаг. В универмаге подарок. Ваше дело его добыть!

– Украсть? – осторожно спросил я.

– Можно бы украсть, – с сожалением сказал отец, – но ты и так в детской комнате на учете состоишь, хватит с меня позора. Будете делать так, – понизил голос, посвящая нас в план. – Заходите, спотыкаетесь, будто погреться зашли. Потом ты, – палец уткнулся Пашке в лоб, – одеваешь на голову вазу, там есть такая большая, я разведал…

– Кому? – испугался Пашка.

– Себе, – вздохнул отец.

– Зачем?

– Зачем я с тобой связался! – кулак отца врезал по спинке сиденья. – Но у Влада не получится, голова большая, – с сожалением посмотрел на меня. – Понятно?

– Я боюсь, – накуксился Пашка.

– Нечего там бояться. Твой дядька два года с глиняным горшком на голове проходил и ничего, не облез. А тебе несколько минут потерпеть. Одеваешь и ревешь! А ты, старшОй, начинаешь бегать вокруг и кричать, что он задохнется. Тут вбегаю я и увожу его, вроде как в больницу, а ты потом незаметно выходишь и топаешь к вокзалу. Мы тебя там подождем. Ясно?

– Ясно, – кивнул я.

Пашка промолчал.

– Чешите, дармоеды. Я зайду через, – посмотрел на часы, – десять минут.

Мы вылезли из машины и неуверенно пошли к универмагу. Внутри было тепло и Пашка немного расслабился после промороженного нутра УАЗ-ика.

– А меня милиция не поймает? – тихо спросил он.

– Нет, – без всяких угрызений совести обманул я. – Милиции тут нет.

Здание РОВД находилось рядом, но Пашке об этом было знать не обязательно.

– А какая ваза? – шептал он.

Я в уме прикинул размер вазы, головы брата:

– Вон та, вроде.

– Хорошо, – он внезапно схватил тяжелую вазу и напялил на себя.

– Мальчик, ты что делаешь? – всполошилась молоденькая продавщица.

– А-а-а-а! – приглушенно ревел брат.

– Это он чего? – подбежала вторая, пожилая. – Это что тут?

– Он задыхается!!! – закричал я. – Умирает!!!

– Мальчик, мальчик!!! – трясла Пашку за плечи пожилая. – Мальчик!!!

– Сдохнет сейчас!!! – орал я, понемногу пятясь к выходу.

– Вера Тихоновна, – испуганно спросила молодая, – что делать?!

– Без паники, Аня! Беги к телефону, вызывай скорую!

– А как звонить?

– А я знаю?!

– Что тут происходит? – вошел отец с поднятым воротником, в низко надвинутой на глаза шапке и с повязкой «Дружинник» на рукаве тулупа. – Что за крик? Кого режут? – лица почти не было видно.

– Мальчик!.. Надел… – плакала Аня. – На голову… А я… я…

– А вы сядете за убийство, – оскалился отец.

– За что?!

– Найдут, за что.

– Я только подошла, – попятилась Вера Тихоновна, – я ничего не видела!

– Ребенка надо немедленно доставить к врачу, – подхватив Пашку за плечо, потащил к выходу. – Я беру это на себя, оставайтесь на месте и не паникуйте. Спокойствие, только спокойствие, – обернувшись в дверях, прокричал он. – Писем не ждите, читайте в газетах! – скрылся в ранних мартовских сумерках.

– Ты знаешь этого мальчика? – спросила меня Вера Тихоновна.

– Нет, первый раз вижу.

– А ты что тут делаешь? – подозрительно смотрела она.

– Пришел велосипеды посмотреть…

– Велосипеды не здесь, они на втором этаже, – сказала Аня.

– Ну, я пойду… – я не спеша шел к выходу.

– А ты чей? – не унималась пожилая. – Что-то я тебя не знаю.

– Фролкин я, Петя, – сказал первое пришедшее в голову.

– А живете вы где?

– Возле хлебозавода. До свидания, пойду я.

– А велосипеды? – не поняла Аня.

– В другой раз, – выскочил на улицу и, стараясь не поскользнуться, побежал к автостанции.

Гуля

Рассказ участвовал в конкурсе короткого рассказа «Мой дом», проводимом риэлтерским агентством «Недвижимость линия закона» (г. Гомель, Беларусь) и радио «Гомель Плюс» 103.7 FM (РУП ПТЦ «Телерадиокомпания «Гомель», Беларусь)

Когда я был совсем маленьким, мы жили в деревне Пеклихлебы. Квартира на втором этаже панельки, балкон незастеклен. Однажды в воскресенье мать нашла на балконе гнездо с пищащими птенцами.

– Вить, а Вить, – сказала отцу, жующему на кухне, – у нас птенцы.

– У нас не птенцы, а спиногрызы, – отец зло посмотрел на меня. Я стоял на табуретке, ожидая, пока ему захочется послушать стишок. – Чего в рот заглядываешь? Это некультурно.

– Можно мне, – сглотнул слюну, видя, как челюсти отца безжалостно перемалывают бутерброд с салом.

– Чего тебе?

– Сало…

– По сусалам! Губа не дура, – почесал левой рукой ухо. – Я в твоем возрасте на лебеде и сныти жил, а тебе сало подавай.

– Не давай ребенку сала, – вошла мать, – руки будут жирные, шторы испачкает.

– Ну и пусть пачкает.

– Не тебе стирать!

– Видал, старшОй, – подмигнул он, – мамка не разрешает. Так бы я тебе дал, но мамку надо слушаться.

– Там птенцы, – снова начала мать.

– Где?

– На балконе.

– Большие?

– Нет, мелкие еще. Пищат так смешно, – улыбнулась мать.

– Жалко, – доел бутерброд и принялся делать следующий. – Можно было бы «цыплят табака» зажарить.

– Вить, тебе бы только пожрать! Голубь – птица божия. Его есть нельзя.

– Опять начались бабкины сказки, – недовольно поморщился. – Валь, я кандидат в члены партии, атеист, а ты про бога плетешь. Нет его!

– Хорошо, пусть нет, – боязливо перекрестилась, – но все равно, голубей есть нельзя.

– Почему?

– Голубь – птица мира.

– Сама ты птица мира. На голодный желудок никакого мира не будет, – начал жевать. – Война войной, а обед по расписанию.

– Я их оставлю?

– Оставляй, подрастут – посмотрим, на что они сгодятся.

Мать хлопотала над птенцами едва ли не больше, чем над новорожденным Пашкой, но выжила только одна голубка, которую мать прозвала Гулей. За лето Гуля окрепла и оперилась. Сидела на руках матери, важно ходила по квартире, гадила отцу в обувь. Никуда не улетала, следила с балкона за улицей.

– Вить, мы так можем голубей развести, продавать будем, – мать нежно гладила Гулю. – Разбогатеем.

– Как же, разбогатеем, – бурчал отец, вытряхивая с балкона помет из туфлей, – скорее в навозе утонем.

– Когда птичка обгадит, это к богатству.

– Тьфу ты, – плевался вниз, – опять бабкины сказки. Чему ты детей учишь?

– Учу ухаживать за животными, природу любить.

– Этих уродов, – погладил испачканной пометом ладонью меня по волосам, – только природу любить и учить.

Голубка крепла, наливалась. Часто сидела у меня на плече, смеша отца.

– Пиастры, пиастры, – непонятно кричал он. – Ха-ха-ха! подойди ближе.

Я подходил.

– Как курица прямо, – брал за клюв и качал, – натурально. – Гладил по перышкам, прощупывая грудку. – Как говорится, в строгом соответствии с законами диалектики, количество переходит в качество. Учись, карандух, – гладил меня по голове, вытирая пальцы о волосы. – Сегодня курица летает, а завтра жаришь ты ее.

– Гулю нельзя жарить, она хорошая.

– Шучу я, – зверски улыбался, – не боись. На безрыбье и курица птица.

В конце лета отца отправили руководить совхозом в Горовку и мы остались вчетвером: я, Пашка, мать и Гуля.

– Скоро в другую деревню переедем, – говорила по вечерам мать, стоя на балконе и гладя птицу, – там лучше будет.

– Почему лучше?

– Потому, – вздохнула, – что тут мы лишь семья помощника агронома, а там будем семьей директора, а это две большие разницы. Разбогатеем, – улыбалась мечтательно, а голубка курлыкала в ответ, – Гуля нам богатство принесет. Не зря на Витьку гадила.

В конце осени позвонил отец и велел паковать вещи.

– Дождались! – ликовала мать. – Наконец-то! скоро уедем из этой постылой деревни! Ура! – скакала по комнате с Пашкой на руках.

Утром на балконе застала соседского кота, жрущего Гулю.

– Гулю съели! – всплеснула руками. – Ты чего спишь, падла? – напустилась на меня.

– А что я?

– Ты должен был за хозяйством следить! – тяжелая рука матери сшибла меня с ног.

Я заплакал.

– Хнычь теперь, не хнычь – толку нет, – рассматривала истерзанное тельце. – Сгубили Гульку, – горько заплакала. – Вся жизнь теперь наперекосяк пойдет, – всхлипывала. – А ты спал, как тюфяк! Такой же лежень, как и батя твой!

Отрыдав, положила Гулю в морозилку:

– Похороним в Горовке, – достала кусочек сосиски. – На, и подмани эту скотину рыжую! Только по тихому, что бы никто не видел.

Мне было жалко дружелюбного кота, но ослушаться матери я не посмел. Дождался на лестнице и поймал доброго соседского Ваську.

– Пожалеешь, – прошипела мать, выхватывая у меня из рук Ваську и запихивая в посылочный ящик. – Подушку неси, – велела мне.

Я принес подушку, она положила ее на ящик.

– Это чтобы не орал.

– А с ним ничего не будет?

– Эта падла подождет… – потерла руки, – еще не вечер. Вот завтра как погрузим вещи, так и разберемся…

– А что ты хочешь с ним сделать? – подозревая недоброе, спросил я.

– Узнаешь.

И я узнал, сквозь слезы глядя из окна отъезжающего грузовика, загруженного нехитрыми пожитками, на раскачиваемое ноябрьским ветром рыжее тельце, которое словно поздний лист свисало с балкона на обрезке бельевой веревки.

Конкуренция

– Эволюция, дети мои, – отец отхлебнул чай, щедро сдобренный молдавским коньяком «Белый аист», – подразумевает то, что выживает не тот, кто сильнее, вроде меня, – согнул левую руку, напрягая объемистый бицепс, – а тот, – наставительно поднял палец, – у кого мозгов больше, – гулко постучал себя по лысеющей голове. – Понятно?

– А ты самый умный в деревне? – спросил Пашка.

– Конечно, я же директор, а умнее директора в совхозе никого быть не может, иначе он перестанет быть директором. Но чтобы стать директором, надо иметь мозги.

– Я смогу стать директором? – застенчиво поправил очки Пашка.

– Ты? – отец задумался. – Может и сможешь, а может и нет. Все зависит от того, как ты проявишь себя в условиях конкуренции.

– Вить, не глуми детям головы, – сказала мать, – они же не гуси. И вообще, Пашка в очках – он может парторгом вместо Крахи стать.

– Не вмешивайся в педагогический процесс, женщина! – отца несло. – Это тебе не старина, когда выгодно женился и одним махом из грязи в князи. Только в мультфильмах каждый суслик в поле – агроном, а между тем, агрономия наука точная, не каждый ботаник с большой дороги справится. Тут тебе не прежний колхоз «Красный семенник», не шараш-монтаж-контора, тут скоростная вспашка не поможет. Такого нынче не бывает, чтобы не было ни гроша и вдруг парторг.

– Подумаешь! – обиделась мать.

– Ныне, при гласности, каждая пипетка мнит себя клизмой, а это вовсе не так.

– На себя глянул бы.

– Итак, дети мои, – постучал украденной в столовой ложечкой по стакану, имеющему такое же происхождение, – рассмотрим, за какие ресурсы вы конкурируете?

– Какие? – заинтересовался Пашка.

– Вот что вы добываете?

Все задумались.

– Мы заборы воруем, – наконец сообразил Пашка.

– Молодцы! – отец распластался над столом и погладил Пашку по голове. – Но где тут конкуренция?

– А если нас поймают?

– Надают тумаков. Если Серега Корявый поймает, то и зарубить может.

– Вить, что ты несешь?! – возмутилась мать. – За какие шиши их хоронить?

– За счет Корявого, – по крокодильи усмехнулся отец, – но конкуренции в краже заборов нет.

– Почему? – не понял Пашка.

– Потому, что кроме вас заборы в деревне никто не ворует.

Мы с Пашкой переглянулись.

– И не смотрите на батьку, как Рубенштейн на бурлаков. Батька вам добра желает. Нет тут конкуренции.

– Мы антенну у Корявого украли, – начал спорить Пашка. – Даже два раза!

– Кроме вас антенн никто не ворует.

– Как это не ворует? – возмутился Пашка. – Корявый у Лобана антенну украл.

– Да? – отец почесал затылок. – А я думал, что это вы, – посмотрел на меня.

– Нет, – я покачал головой, – Корявый.

– А зачем?

– После того, как мы у него антенну украли, – неохотно объяснил я, – он себе у Лобана спер.

– А вы опять у него? – восхитился отец, – Вор у вора украл?

– Ну да…

– Кто из вас вырастет? – вздохнула мать. – Мы в вашем возрасте антенны не воровали.

– Правда? – не поверил Пашка.

– Не было тогда антенн…

– Нет тут конкуренции как таковой, – решил отец. – Еще примеры?

– Влад яблоки не дает никому рвать, – высказался Пашка.

– Не пойдет. Это на моем авторитете держится[1]. Убери меня, и кто Влада будет слушать? Молчите? То-то и оно. Это, брат, марксизм, от него никуда не денешься.

– Совсем никчемы, – вздохнула мать,– того и гляди, куры засерут.

– А это идея, – повеселел отец, – попробуйте яйца воровать.

– Вить, что ты несешь? Их поймают, позора на весь район не оберешься.

– Чего их поймают? Они же, как хорьки, юркие. Вспомни, как у Максиманихи курицу сперли[2].

– Курицу у Максиманихи и ты бы спер, а яйца из сараев воровать – это другое.

– Валь, ты вечно паникуешь и каркаешь. Ну, поймают, так они дурачками прикинутся, – отец перекосил лицо, скорчив придурковатую рожу, – их и отпустят. Им даже и прикидываться особо не надо.

– Все равно, – мать оттянула кожу под глазами и надавила на нос, скорчив еще более страшную рожу, – опасно. Пускай лучше из гнезд воруют.

– А что, – согласился отец, – вот это самая натуральная конкуренция. Кто раньше: вы или Вася Пепа.

– Пепа – дурачок, – насупился Пашка. – Он может и в глаз дать.

– А ты не дрейфь! Ты первый ему в глаз дай!

– Вить, посадят этих уголовников, а нам потом передачи носить.

– А мы не будем носить. Пускай на полном гособеспечении живут, ха-ха-ха.

– Витя, не каркай! – мать постучала по столу и поплевала через плечо, попав в Пашку.

– Значит так, – отсмеявшись, сказал отец, – завтра ваша задача – добыть яйца. Но помните, Пепа в отличие от вас, сурков, не спит.

Назавтра утром, проводив родителей на работу, мы сели на лавку под верандой думать, как добыть яйца.

– Надо к кладбищу идти, – предложил я, – там грачей много.

– Там деревья высокие, – поежился Пашка, – убиться можно.

– Так на низких он давно уже все пожрал.

– Я на высокое не полезу!

– Да я сам залезу, – с сомнением сказал я.

Березы на кладбище были толстые, мне на такие было нелегко забраться.

– А если свалишься?

– Ну…

– Может за Пепой проследить, куда он ходит?

– Что толку? Куда он придет, там яиц не остается.

– А если его дома закрыть?

– Идея хорошая, – признал я, – но все равно, непонятно, как достать яйца.

В это время из сада вынырнул Пашкин лучший друг Шурик по кличке Моргуненок. Услышав о нашей беде, он вдруг сказал:

– Давайте на карьере стрижей яйца достанем.

– Нас мамка на карьер не пускает, – признался я, – сказала, если узнает, то на одну ногу станет, за другую потянет и разорвет как лягушку.

– Она может, – вздрогнул Шурик, – строгая…

– А если голубей на току? – предложил Пашка.

– На ток трудно залезть, – покачал я головой. – Мы с Пончиком пробовали.

– Если куриные? – спросил Шурик. – Я принесу.

– Куриные заметные, батя сказал, что у птиц по цвету отличаются.

– Понятно.

Мы снова задумались.

– А если покрасить? – спросил Пашка.

– Забыл, как забор красили?

– Это да, – нахмурился брат.

– Знаю! – вскочил Шурик. – У нашего соседа, Лукьяновича – ветврача, на огороде три скворечника. Он на работе, Альма его на меня не лает, залезть можно с нашего огорода – там доска отодвигается, я огурцы ворую.

– Нас никто не заметит? – занервничал Пашка.

– Если заметят, то подумают, что вы ко мне в гости пришли, – успокоил Моргуненок. – Не боись.

– Мишка твой нас не увидит?

– Нет, он в детском саду.

Идти до дома Шурика было недалеко. Он стоял за домом нашего соседа Кольки-Лобана, от которого наш дом отделяла пыльная дорога.

– Тут штакетина не прибита, – показал в огороде Моргуненок.

Я отогнул штакетину, примерился: – Мало. Выбью еще одну, – пара ударов ногой расширила дыру.

Пролезли на огород ветврача.

– Альма, свои, – помахал зевнувшей собаке Шурик. – Вон, три штуки, – показал на торчащие из земли шесты со скворечниками.

– А яблони где? – растерялся Пашка.

– Какие яблони? – удивился Шурик.

– На которые залезать надо.

– Нет тут никаких яблонь, и никогда не было!

– Влад, что делать? – Пашка едва не плакал. – На такие тонкие не залезешь.

– Шурик, у тебя есть дома?..

– Ружье? – перебил меня Шурик.

– Пила.

– Есть у бати, но сарай закрыт.

– А топор?

– Есть.

– Неси!

Шурик шмыгнул в дыру. Альма подошла к нам и снова зевнула. Моргуненок принес топор.

– Рубить будешь?

– Да… – я взял топор. – Вы держите сверху, чтобы палка не упала и не тряслась, а то поколем яйца.

Топор был острым, шест не толстым и я быстро с ним расправился.

Прислонил к забору, срубил два других.

– Как яйца достать? – Пашка пытался просунуть руку в леток.

– Можно разить скворечник, – предложил Шурик.

– Дурак? – я покрутил пальцем у виска. – Яйца разобьются.

– И что делать? – растерялся Пашка.

– Домой отнесем, там разберем.

– Как ты разберешь? – начал спорить Моргуненок.

– Дно отпилю.

– Там гвозди!

– Ножовкой по металлу.

– А, тогда да. А как нести?

– Нас трое, – объяснил я. – Каждый берет по скворечнику и несет. Они не тяжелые.

Мы вернулись в огород Шурика, приколотили на место штакетину и вышли на улицу. Как на грех, по дороге шла бабка Максиманиха.

– Здорово, костромята, здравствуй, Моргуненок.

– Здравствуйте, Марфа Захаровна, – поздоровались мы.

– Чой-то вы тащите? – подозрительно прищурилась Максиманиха. – Опять что-то сперли?

– Ничего мы не сперли! – обиделся Пашка. – Мы честные!

– Оно и страшно! Во чего бойся! Честные они! Не смеши, костроменок! Приезжие, что с вас взять? Ты, Моргуненок, зря с ними связался, научат плохому. Вон Андрюху Родионова чуть не посадили из-за Влада[3]! Что волокете, башибузуки?

– Это в школе задали, – сказал я, – чтобы птиц в деревню приманить.

– Зачем нам тут птицы? Курей кормить нечем, а они птиц приманивают!

– Птицы жуков всяких едят, вредителей.

– Во ты брехать здоров! – восхитилась бабка. – Прямо как старый Пыня. Жуков они едят. Держи карман шире! Колорада никакая птица не ест!

– Ну… – я задумался.

– Сумасшедшие вы! – ткнула в нашу сторону пальцем Максиманиха. – Психи!

– Ничего мы не психи! – не выдержал Пашка.

– Психи! Вся деревня знает, что вы забор красили, а нормальному человеку такая блажь в голову не придет. Вы, костромулики, те еще жулики!

– А вы!.. – начал Пашка, но я толкнул его, заставляя замолчать.

– Не ругайся с ней, пошли. А вам, Марфа Захаровна, должно быть стыдно на инвалида ругаться! Мы обошли замершую от нашей наглости Максиманиху.

– Люди добрые, что делается?! – заголосила она нам вслед. – Они же деревню подожгут!!! Спасайся кто может!!!

– Дура какая-то, – сказал Шурик.

– Мы ей отомстим, – оглянулся Пашка и показал бабке язык, – мы ей…

– Пошли, мститель неуловимый, – оборвал я, – пока нас еще кто-нибудь не заметил.

Дома аккуратно отпилили донышки, достали яйца.

– Целых семь штук, – радовался Пашка. – А со скворечниками что сделаем? Сожжём?

– Зачем? Я донышки на место приколочу и повесим у нас в огороде на яблонях, пускай скворцы живут.

Так мы и сделали. Вечером гордо показали добычу отцу.

– Откуда? – он подозрительно обнюхал яйца.

– Добыли.

– Где вы могли добыть?

– Ну…

– На кладбище таскались? – нахмурилась мать.

– Ничего мы не таскались.

– Тогда на карьер? – взгляд матери потяжелел. – Я вам что говорила? Разорву как лягушек!

– Не ходили мы на карьер!

– Откуда яйца? – мать встряхнула Пашку за шиворот. – Я вас загоню туда, куда Макар телят не гонял!

– Куда? – не понял я.

– На кудыкину гору! – ударила по столу кулаком. – Говори, а то всю душу вытрясу!

– У ветврача, – пискнул брат.

– У какого ветврача?

– Мы у Лукьяновича из скворечников взяли, – признался я.

– Вас кто-нибудь видел?

– Нет… никто…

– А как достали? – заинтересовался отец.

– Они на шестах были, мы срубили и забрали…

– Молодцы, догадались, все в меня.

– Мы и скворечники забрали, – сказал Пашка, ободренный похвалой.

– Зачем? – не поняла мать.

– Ну… Влад сказал…

– Влад, зачем вы скворечники забрали?

– А что было делать? Не там же разбирать.

– Надеюсь, додумались сжечь? – спросил отец.

– Ну…

– Что ты мычишь? – вскипела мать. – Отвечай четко!

– Мы их в саду повесили…

– Вить, они меня доконают! Эти кишкомоты меня в гроб загонят!

– Нарочно не придумаешь, ха-ха-ха, – захохотал отец. – Скворечники спереть. Это надо было догадаться. Такого в округе еще ни разу не было.

– Нашел, чему смеяться, – поджала губы мать. – Какой ты пример детям подаешь?

– А что? Яйца увели, еще и скворечники прихватили. Наша порода! Нас за чечевичную похлебку не купишь!

– Вить, они их на огороде повесили, а ты ржешь как сивый мерин!

– Это правильно: краденое лучше всего прятать на самом видном месте.

– Скворцов есть можно… – задумчиво сказала мать.

– Да брось ты, – махнул рукой отец, – со скворца сколько там мяса? То ли дело молодой грач, – мечтательно облизнулся. – Пока птенцы еще летать не умею, обдерешь перья вместе со шкурой и с укропчиком, как раков, в ведре. Как цыплятки молоденькие. Да под самогоночку. Мы праздник, день весны, так отмечали всегда.

– Мы теперь конкуруем? – спросил Пашка.

– Точно, конкурируете, ха-ха-ха.

Так у нас на огороде появились скворцы. Максиманиха насочиняла, что мы ходим вокруг деревни с птичьими гнездами на палках, вызывая дождь, а ветврач всем рассказывал, что инопланетяне украли его скворечники.

[1] См. рассказ «Яблоко раздора-II»

[2] См. рассказ «Бойлер – 3 (Соучастники)»

[3] См. рассказ «Деревенский детектив – 2»

Бабочки

– Может нам бабочек начать собирать? – Пашка, высунув язык от усердия, клеил в альбом, где-то украденный отцом, этикетки от спичечных коробков.

– Зачем?

– В кино видел. Их продать можно…

– Дорого? – подал голос, молчавший до этого, расторопный местный паренек Шурик по кличке Моргуненок.

– Смотря какие, – Пашка солидно поправил на переносице перемотанные синей изолентой очки.

– Нам в прошлый год батя обещал по десять копеек за каждую бабочку, – напомнил я.

– И много вы наловили?

– Сначала много… а потом он их сжигать начал…

– Но копеек пятьдесят заработали, – перебил Пашка.

– Бутылки сдавать выгоднее, – поскучнел Шурик. – Пятнадцать копеек молочная, двадцать – пивная.

– Это смотря какие бабочки, – начал спорить Пашка, – можно такую поймать, что дорогая будет.

– Какую? Бываю белянки, лимонницы и шоколадницы, но они редко.

– Еще мертвая голова, – выпучил глаза Пашка.

– Хорошо, – Шурик кивнул, – и кто их купит? Батя ваш зачем покупал?

– Они яйца откладывают, а из яиц гусеницы появляются, – объяснил я, – которые все жрут.

– Точно, – обрадовался Шурик, – белянок капустницами называют. Давайте опять вашему бате продавать?

– Он сейчас не покупает, – вздохнул Пашка.

– Почему?

– Не знаю.

– Может, у вас капусты нет?

– Растет.

– Давайте туда гусениц насажаем, батя опять будет покупать.

Мы с Пашкой переглянулись. Эта мысль нам в головы не приходила.

– Давай, – Пашка поправил очки, – только где взять гусениц?

– Соберем на огородах, – Шурик просто фонтанировал идеями, что было на него не похоже.

Обычно Пашка втягивал друга в авантюры, а тут совсем наоборот.

– Пошли, – возбужденно вскочил Пашка, – заодно огурцов сопрем.

Прихватив полотняную сумку, украденную отцом у дедушки Володи и пакет с Аллой Пугачевой, спертый отцом в Москве, юные пакостники ушли. Вернулись часа через два, довольные как слоны.

– Смотри, – Пашка вывалил на стол гору огурцов, небольшой кочанчик и пук зеленого лука, – добыча!

– Вас никто не видел?

– Никто.

Шурик закивал, подтверждая.

– А гусеницы где?

– Мы их уже на капусту высыпали. Там много.

Раздался звонок.

– Пришел кто-то! – всполошился Пашка и начал засовывать добычу обратно в сумку.

Огурцы рассыпались по полу, кочан свалился и укатился под кресло. Вновь требовательно прозвенел звонок.

– Прячьте, а я пойду открою, – я вышел из дома.

По усыпанной угольным шлаком дорожке (зимой мы сыпали не нее прогоревший уголь из отопительного котла) дошел до калитки, открыл. За ней стояла мать.

– Чего так долго не открываете? – с подозрением спросила она.

– Во дворе были, не сразу услышали.

– Все носитесь сломя голову, – захрустела по дорожке, – все никак не набеситесь.

Я тащился следом.

– Павел где? – на крыльце обернулась, пристально глядя на меня.

– В доме был.

– Ты же сказал, что вы во дворе были? – скальпель взгляда безжалостно впился мне в глаза.

– Ну… сначала во дворе, потом в доме…

– Юлишь, – с удовлетворением сказала мать, – опять какую-то пакость учудили.

– Ничего мы не учудили!

– Удавлю! – кулак матери сжался перед моим лицом. – Как котят шелудивых!

Закончив с воспитанием, повернулась и ушла в дом. Я замер, словно испуганная мышь прислушиваясь к малейшему звуку из дома и приготовившись бежать. Время шло, ничего не происходило.

– «Неужели пронесло?», – подумал я и осторожно зашел в дом.

Шурик и Пашка, высунув от усердия языки, что-то писали в тетради, а мать с умильным выражением наблюдала за этой картиной. Я застыл на пороге, готовый сорваться с места при малейшей опасности.

– А Павел с Сашей стихи сочиняют…

– Чего?.. – косясь на лежащие под столом огурцы, спросил я.

– Стихи. Про Ленина…

Я ущипнул себя чтобы убедиться, что не сплю. Больно!

– Молодцы, дети, – мать похлопала в ладоши, – первый раз в жизни что-то хорошее сделали. Похвально. Надо Зиночке позвонить и рассказать, – шагнула к креслу и задела ногой кочан.

Нагнулась, подняла, посмотрела с недоумением. Распрямила руку, вглядываясь, словно Гамлет в череп Йорика:

– Что это?

– Капуста… – я попятился.

«Поэты» тоже потихоньку сдали к двери.

– Вижу, что капуста, не слепая. Что она здесь делает?

– Батя принес, – неожиданно соврал брат.

Я мысленно схватился за голову.

– А почему под креслом?

– Сказал, что она так созреет быстрее…

Стало так тихо, что было слышно лениво летающих в кухне мух. Мать, бросив капусту в кресло, пристально смотрела на Пашку. Пашка пятился к порогу. Моргуненок застыл столбом.

– Павел, – необычно ласково сказала мать, сделав незаметный шажок, – у тебя голова не болит?

– Нет…

– Температуры нет? Дай, я проверю, – ладонь с проворством языка хамелеона метнулась вперед, ухватив Пашку за ухо.

– Ай! – вскрикнул брат. – Больно!

– Стихи, значит, пишете, падлы? – прошипела мать, второй рукой ухватив за ухо Моргуненка. – Выпотрошу!!!

– Тетя Валя, не убивайте! Я все скажу! – пойманным зайцем заверещал Шурик. – Я скажу, не убивайте!!!

– Говори, Саша.

– Это я кочан принес!

– Зачем?

– Птиц кормить!

– Каких еще птиц? – мать от удивления отпустила уши.

– Скворцов ваших!

– Зачем их кормить? Они должны блох всяких и козебошек есть. Ты, Саша, не выдумывай чушь всякую. Нечего тут околесицу нести. Скажи прямо, кто тебя заставил капусту принести?

– Я просто показать… какая выросла…

– Деревенский ребенок, – с непонятным выражением сказала мать.

Ушла на кухню и начала там чем-то греметь, судя по запаху, готовя укропный отвар. Она в ту пору любила всякие отвары делать для укрепления организма. Мы спешно похватали с пола огурцы и порскнули из дома. Уселись во дворе на пеньки.

– Чуть не убила, – благоговейно сказал Шурик.

– Она может, – закивал Пашка. – Ты зачем про птиц набрехал?

– А ты про батю?

– А ты…

– Хватит! – прервал я. – Оба хороши. Зачем вы про стихи наплели?

– Это Пашка придумал, – заложил Шурик.

– Почему про Ленина?

– Ленин, он хороший, – объяснил брат, – он добрый.

Из дома вышла сосредоточенная мать. Для порядку погрозив нам кулаком, сунула кочан в руки Шурика, прошла к огороду. Мы насторожились.

– Сюда идите.

Нехотя зашли в огород.

– Саша, хочу тебе показать, что наша капуста не хуже вашей, а даже лучше, и не надо нам ее носить, мы не нищие. Вот, смотри, – ткнула в кочан и вдруг насторожилась. – Что это? Козебошки какие-то… – присмотрелась.

Кочан был завален гусеницами, дождевыми червями и колорадскими жуками. Довершала картину пара крупных коричневых слизней и мертвая оса.

– Откуда это? – посмотрела на нас.

– Я не знаю, – честно открестился я. – Первый раз вижу.

– Мы вообще на огород не заходили, – как болванчик мелко закивал головой Пашка.

Мать подняла лицо к небу и задумалась.

– Скворцы могли уронить, – робко подал голос Шурик.

Мать оценивающе посмотрела на него, затем стала проверять другие кочаны. В них было полно всякой мелкой дряни и сора.

– Это сглаз!!! Живо в дом!!! – погнала нас перед собой.

В доме поставила на колени и велела читать молитву. Капусту сначала обрызгала святой водой, а потом порубила топором и когда мы варили свиньям, сожгла.

– Это сглаз, это был сглаз, – все твердила за ужином.

– Валь, да успокойся ты, – беспечно отмахнулся отец, – это смерч всякую дрянь уронил на капусту. Медицине подобные случаи известны.

– Какой смерч? Я помню, был у нас на поселке смерч, так он рыб и лягушек из речки захватил. А тут гусеницы. Разницу понимаешь? Нынче много щелкушек.

– Что за щелкушки? – не понял отец.

– Мокрицы или как их там? – пожала плечами. – Шустрые, узкие и на конце хвост.

– На конце? – удивился отец.

– Не на том, Витя!

– Может это из-за бабочек? – тихо спросил Пашка.

– Каких бабочек? – отец посмотрел на него.

– Ну там мертвая голова…

– Вить, не обращай внимания, его напекло просто, весь день чушь мелет. Стихи Ленину сочинял.

– Стихи?! – отец уставился на Пашку так, будто видел первый раз в жизни.

– С Моргуненком стихи кропали сегодня. Я их застукала.

– Ничего себе, стихи, – отец вытер внезапно вспотевший лоб, – подумать только, стихи. Умный стал, как утка. Почитай нам свои стихи, отрок.

– Ну… – Пашка замялся.

– На табуретку встань, как положено, – шикнула мать, – как чукча какой-то, ничего не знаешь.

Брат неуверенно залез на стул и сверху смотрел на нас.

– Чего молчишь? – спросил папаша.

– У меня голова кружится.

– Как с яблонь гадить, так не кружится, а на табуретке стоять – кружится, – возмутилась мать.

– Это стул, – иногда в Пашке не к месту просыпалось занудство.

– Читай, паразит! – мать потрясла кулаком.

Огурцы и лук мы назавтра съели. Пашка и Шурик повадились совершать набеги на чужие огороды, но это уже совсем другая история.

Быть бы нам без капусты в тот год, но отец где-то спер три мешка.

Царевна – лягушка

Отец был ловкий и хвастливый, любил прибрать, что где плохо лежало. Жох еще тот, как говорила мать. Однажды он привез с завода металлическую теплицу.

– Разведем тут у себя ананасы, – отец горделиво, как петух, нашедший жемчужное зерно, смотрел на груду металла и деревянные ящики со стеклом, – огурцы там всякие, редиска в марте.

– Вить, кто это будет собирать? – поджала губы мать.

Машина, заезжая в огород, слегка задела гордость матери – палисадник.

– Ну, – отец задумался, затем посмотрел на нас с Пашкой.

– Вить, даже не думай, – мать покачала головой, – порежутся стеклом, лечи их потом. И так покалеченные.

– Хорошо, я заводских попрошу – сварят.

Рабочие с завода за пару дней собрали теплицу.

– Знаешь, даже вроде и ничего вышла, – мать отошла теплицу кругом, любуясь на свое отражение в стекле.

– А-то! – подбоченился отец, гордо сдвинув на затылок коричневую шляпу, украденную у профессора в Москве.

– Такой ни у кого в деревне нет.

– А-то!

– Главное, вход из зала виден – воровать незаметно не смогут.

– А-то!

– Теперь надо перекопать, – повернулась к нему мать, – а то натоптали мужики.

– Валь, мне некогда, – засуетился отец.

– Тебе вечно некогда!

– Валь, у меня спина болит.

– У тебя вечно что-то болит!

– И вообще, мне пора: дела государственной важности, – поспешно ушел с огорода.

– Придется вам копать, – вздохнула мать, – если у вас батя такой ленивый. Но смотрите, если стекло расколете, то поубиваю! – погрозила увесистым кулаком. – И комки разбивайте, чтобы помидорам мягко было.

Взяв в сарае лопату, я начал осторожно вскапывать землю.

Пашка напряженно следил за мной.

– Тихо! Заденешь сзади!

Я оглянулся – действительно, едва не задел стекло. Не дыша, копнул возле стенки. Пронесло – стекла целы.

– Сбоку! – вытаращился Пашка.

– Вижу.

– Мало ли… Вдруг, разобьешь?

– Не каркай!

– Я же тебе помогаю.

– Угу.

К вечеру теплица была перекопана.

– Земля как пух, – мать, сняв туфли, топталась по вскопанному босыми ногами, – хоть ложись да помирай.

Мы молча смотрели на нее.

– Чего стоите, ждете, как вороны крови? Не помру я, не надейтесь!

– Мы и не надеемся, – брякнул Пашка.

– Ах ты, падла! – мать швырнула в него туфлей. – Смерти маткиной ждет, паразит!

– Ничего я не жду! – Пашка отбежал к старым бочкам, куда набирали воду поливать огород.

– Попомнишь еще меня! – вторая туфля шлепнулась в бочку. – Будешь след мой искать. А ты чего стоишь, дадыка? – повернулась ко мне.

– А что я? – я попятился. – Просто стою.

– Стоит он, просто, – подхватив ком земли, швырнула в меня.

Я кинулся бежать к калитке. Пашка рванул с огорода. Мать как филин ухала вслед и утробно хохотала.

Рассаду помидоров и перцев отец где-то, по его словам: «Удачно выменял».

– Дармоеды, возьмите в машине рассаду и перенесите в теплицу. Только аккуратно носите, не поломайте. И в ящиках носите, а то ума хватит вытащить.

– Вить, они же как два слона в посудной лавке. Разве им можно такую тонкую работу доверять?

– Ничо-ничо, пускай учатся, – попытался пнуть проходящего Пашку, но промахнулся, – не весь век за батькиной спиной отсиживаться.

Мы перетащили длинные ящики в теплицу.

– Вот тут вроде как лист помяли, – мать придирчиво осмотрела рассаду, – и вот тут.

– Она такая и была, – угрюмо сказал я, с тоской понимая, что мать отрезала путь к калитке.

– Не пререкайся с мамой! – хлопнула себя кулаком в ладонь.

– Я не пререкаюсь.

– Не гыркай на маму! Молод еще гыркать!

Мы с Пашкой сжались, предвкушая расправу, но мать вдруг замерла, глядя куда-то в угол. Знакомые с ее отвлекающими трюками, мы не посмотрели туда, чтобы не проморгать бросок матери, но она молчала и смотрела и Пашка начал потихоньку красться к выходу.

– Смотрите, – протянув руку, страшным голосом прошептала мать. – Они…

Пашка задергался, разрываясь между желанием бежать и желанием оглянуться. Наконец страх перед неизвестной опасностью пересилил страх перед матерью и брат оглянулся. Я продолжал чутко сторожить движения матери.

– Паш, что там? – спросил я.

– Нет там ничего.

– Как это нет?! – возмутилась мать. – Глаза протри!

– Нет ничего, – Пашка поправил на переносице очки, перемотанные синей изолентой.

– Слизень!!! – закричала мать.

Мы вздрогнули.

– Когда темнеет, они выходят на охоту!

Я невольно оглянулся. В углу на стекле сидела толстая коричневая улитка без раковины.

– Это? – показал я.

– Это!!!

– Слизень?

– Нет, Ален Делон!

– Это Ален Делон? – удивился Пашка. – Который одеколон пьет?

– Одеколон братик твой хлещет, а это слизень!!! Он капусту жрет!!!

– Тут же нет капусты… – сказал я.

– Ты что, совсем дебил? – мать нахмурилась. – Совсем мозги протухли? У тебя никакой интуиции нет! Если нет капусты, значит, будет жрать помидоры!

– Ну… – я замолчал, осмысливая слова матери.

– Возьми его! – приказала она.

– А он не кусается?

– Нет, не кусается! Бери.

Я нехотя взял склизкое тельце.

– И что дальше? Выбросить?

– Ну точно, ку-ку! – мать постучала себя по виску. – Ты еще расцелуй его. Он же вернется! Они всегда возвращаются!

– Зачем ему возвращаться, если тут капусты нет? – не понял Пашка, бывший тем еще почемучкой.

– Точно! – мать схватилась за сердце. – Пожрет снаружи капусту и сюда вернется!

– Но зачем ему возвращаться? – не унимался Пашка.

– Потому, что есть такое слово – Родина, сынок, – сказал подошедший отец. – Ползу я на Родину, ха-ха-ха.

– Вить, – мать чопорно поджала губы, – тебе лишь бы на кого взползти.

– Есть такое, ха-ха-ха. Я как Карлсон – мужчина в самом соку.

– Дети, идите домой, – велела мать, – нечего взрослые разговоры слушать.

– Со слизнем что делать? – спросил я.

– Сожги.

– Зачем сжигать? – не понял отец. – Уткам скорми, они их любят.

– Так сжечь или уткам отдать? – я вопросительно смотрел на родителей.

– Сожги!

– Отдай уткам.

– Что делать?

– Пожарь и отдай уткам, – нашел компромисс отец. – Да, Валь?

– Да, Вить.

Мы пошли с огорода и Пашка споткнулся о ведро.

– Вы аккуратнее там, карандухи, – прокричал вслед отец. – Ведро – всему голова.

– Вить, – ехидно сказала мать, – по тебе и заметно.

Под пристальным взглядом Пашки я пожарил слизня на ободе от колеса, служившим очагом для приготовления свиньям.

– Вкусно пахнет, – повел крупным носом идущий в дом отец, – хоть сам ешь.

– Вить, тебе бы только пожрать, – одернула мать, – только об утробе своей ненасытной думаешь.

– У меня растущий организм, – гулко похлопал себя по животу.

– Куда он растет?

– Мне солидность набирать надо.

– Солидные люди по утрам коньяк не хлещут.

– Что же я дегенерат, шампанское по утрам пить? Ха-ха-ха.

Неделю все было спокойно. Мать, рачительно использующая в огороде каждый клочок земли, нянчилась с теплицей, отец гордился теплицей. Им было не до нашего воспитания. В гости принесло из Клиновска Лариску – дочь старшей отцовской сестры тети Нины. Лариска была та еще выдра, по словам нашей матери. Мать повела гостью показывать теплицу, заодно рассказав о коварных слизнях.

– Ночью лизуны выходят на охоту, а лягушки их жрут.

– Получается, лягушки выходят на охоту, – поправил я.

– И лягушки и лизуны. Днем под досками прячутся, а к ночи…

Они ушли дальше, а мы продолжали поливать помидоры и перцы, таская теплую воду из бочек.

– Что это? – вдруг спросил Пашка. – Слизень?

– Это жаба, – присмотрелся я. – Она слизня ищет, наверно…

– Думаешь? – заинтересовался брат и даже потрогал жабу.

Она квакнула.

– Видел? – восхитился брат. – Квакает!

– Слышал, – кивнул я.

– Настоящая… Слушай, а если ее поцеловать?

– Зачем? – вылупился я.

Пашка всегда был странным, но целовать жаб это даже для него было слишком.

– Если ее поцеловать, то она в царевну превратится?

– Какую еще царевну?

– Как в сказке.

– Я откуда знаю? Даже если превратится, то зачем нам царевна?

– Ну… – брат задумался, – царевна она же вроде Лариски? Вредная?

– Ну да, царевна городская, а они все вредные.

– Понятно. А если Лариска поцелует, то что будет?

– Думаешь, принц? Но зачем нам принц?

– Помогать будет: огород поливать, полоть…

– Хм…

– Нужно, чтобы Лариска поцеловала.

– Хорошо, давай попробуем.

Поймали жабу, посадили в поллитровую банку, которой отмеряли подкормку и спрятали за бочками. Лариска все не шла спать – сидела в зале с матерью и рассказывала свежие городские новости. Только и слышалось: «Ах!», да «Ой!» и дурацкое хихиканье. Проснувшийся на моем диване отец плюнул в телевизор, встал и грузно пошел в спальню, по пути турнув их:

– Валь, завтра на работу.

– Вить, сейчас. Ларис, иди спать.

Спала сестра на второй кровати в Пашкином закутке. Поворочавшись на жестком матрасе, набитом сеном, Лариска тихо засопела. Послышались осторожные шаги. Я открыл глаза.

– Пора? – прошептал Пашка.

– Угу, я сейчас принесу.

Я встал, тихо вышел из дома в огород, вернулся с банкой. Пашка стоял у изголовья Лариски и кривлялся, приставив руки к носу и изображая дудочку.

– Что ты делаешь? – шепотом спросил я.

– А чего она? – брат надулся, став похожим на клопа. – Суй ей жабу, пускай целует!

– Сам суй, я ее трогать не буду, – я помнил, как мать пугала, что от жаб бывают бородавки.

– Не буду!

– Почему?

– Она меня укусит!

– Твоя идея с жабой была.

– Вот и суй!

– Да ну тебя! – потеряв терпение, я вытряхнул жабу на руку и прижал к губам сестры.

Сначала ничего не происходило, а потом Лариска вдруг захрипела.

– Подыхает! – радостно прошептал Пашка.

Жаба соскользнула с ладони и упала куда-то. Лариска закричала во сне. Мы кинулись кто куда: я на диван, Пашка под кровать. Лариска продолжала кричать. Сквозь тонкую перегородку мне было слышно, как она вскочила с кровати. Прибежала встревоженная мать:

– Ларис, ты чего?

– Теть Валь, на меня домовой напал!

– Какой домовой? – пришлепал сонный отец.

– Как бабушка Дуня рассказывала: холодный и склизкий!

– Что тут? – я счел за лучшее изобразить проснувшегося, и встать.

– Домовой тут, – ехидно ответил отец, – ты про это ничего не знаешь?

– Нет… – на всякий случай слегка попятился, чтобы не попасть матери под «горячую руку».

– Смотри мне! – мать погрозила кулаком и снова занялась Лариской. – Какой он был?

– Большой такой! – сестра развела руки, – и холодный, как мертвец. И глаза светятся!

– Свят, свят, свят, м забормотала мать и начала креститься. – Святой водой бы надо тут все окропить.

– Кошмар просто приснился и все дела, – зевнул отец, – давайте спать.

– Вить, какой же ты бесчувственный и толстокожий!

– Да ну вас! – отец плюнул на пол и ушел спать, шлепая, как ластоног.

– Вот же падла бесчувственная! – плюнула ему вслед мать. – А где Пашка? – обратила внимание на пустую кровать.

– Не знаю…

– Я не видела…

– Павел, ты где?

– Тут я, – пробурчал брат, выбираясь из-под Ларискиной кровати.

– Что ты там делал, паразит? В пыли валялся, свинья? – накинулась на него мать.

– От домового я прятался.

– Ты тоже его видел? – в голосе матери явственно слышалось подозрение.

– Видел, – закивал брат, – большой такой, глаза красные, и рога.

– Рога?

– Рога!

– Вить, – закричала мать, – к нам черт приходил!

– Да заткнитесь вы! – проревел из спальни отец. – Ни днем, ни ночью покоя от вас, чертей, нет!

– Вот черт лысый! – выругалась мать. – Лежень комлевой! Ладно, будем действовать, – убежала.

Вернулась с трехлитровой банкой «заряженной» Чумаком воды.

– Становитесь на колени и молитесь о прощении, изверги!

Мы стали на колени и забубнили молитву. Мать ночной птицей носилась по дому, разбрызгивая воду. Спать легли только с рассветом, когда мать угомонилась. Жабу так и не нашли, а Лариска через два дня уехала домой.