Наследник

Глава 1

Пролог

(Вдохновлено «Белые Люди» Артур Мейчен)

Ныне принято считать, что грехи есть ничто иное, как обычные земные проступки, совершаемый нами каждый день. Однако мало кто знает или догадывается, видя это затуманенным внутренним взором на границе сна и бодрствования, когда плоть тянет в мир сухих расчетов, а душа ещё витает среди прекрасных закоулков грез, что истинных грешников в нашем мире куда меньше, чем даже истинных святых. Большинству из нас неведомы грехи, и за сие мы должны благодарить высшие силы, неизменно правящие нашим миром. Однако как и обвеянному сладостной пеленой невежества людскому созданию не известны грехи, ровно также ему не дано познать суть истинной святости, сокрытой за дальними сферами. Редкие пророки, коих люди привыкли считать безумцами, твердили, лишь усмехаясь каждый раз, когда недалекие люди называли их глупцами, что грех есть, когда оранжевые тюльпаны в ваших садах начинают извергать лаву, подобно вулканам, а деревья сходят с мест и заводятся в причудливых хороводах посреди лесной поляны. Люди отказываются принимать их ужасную правду, отдавая предпочтение самозванцам, что повествовали о вселенской милости и вовсе предпочитали умалчивать об истинных силах, владычествующих там с её бесконечно отдаленного во времени и пространстве начала. Иными словами, грех — проникновение в высшие, либо низшие сферы запретными способами, подобными колдовству, или кое чему иному, о чём не принято говорить всуе.

Наследник

— Право, Джермин, Вы должны меня понять. Кто как не я знаю, каких трудов нам стоило выиграть суды. Но вы не были в том доме и не видели всего того, что нечаянно увидел я. Хоть где то мне помогла моя тяга к курению, бог знает, что бы со мной стало, не имей тогда я при себе спички. Да, признаюсь, поджог был совершен мной и все те пляски и визги на месте пепелища также моих рук дело. Но вы, Джермин, мне ведомо о том, что вы прибывали в ярости, с того момента, как до вас дошли сведенья о поджоге Мэльпен Хилл, должны меня выслушать. И возможно, тогда вы будете благодарить небеса за мой поступок. Однако так же в вашей силе принять мой рассказ за бред, а меня и вовсе за сумасшедшего, признаться, после всего того, что я скажу далее, стены желтого дома будут для меня отличным пристанищем. Теперь я готов жить где угодно, лишь бы не в частных домах и уж тем более не в тех, что имеют в своем пределе картины. Нет, я не собираюсь утверждать, что они за мной следят, все же какие то проблески сознание во мне ещё теплятся, но что может скрываться за их безмолвными драмами? Все же здесь, в психиатрической лечебнице, мне куда лучше, я вечно под присмотром и плевать хотел на вашу свободу, Джермин!

Мне давно пора подлечить нервы, с самого начала судов утекло немало времени, да и я не думаю, что мне осталось слишком уж много на этом свете.

Возможно для полноты картины мне придется пересказать вам все с самого начала, ибо в этом деле есть несколько деталей, кои раньше никто не сводил воедино, и мне не стоило этого делать.

Вам известно, Джермин, что упоминания о трехэтажной усадьбе колдуна Бишопа, вблизи Зоара, что к юго-востоку от Аркхема под холмом Хеньдлин, пошли ещё со времен первых Сейлемских судов, мол ее возвел сам Рэндальф Бишоп, а вам известны пересуды, бурно протекавшие вокруг этой персоны. Безграмотные деревенщины Джаджлина намекали на сношение с дьяволом и из их описаний складывалось впечатление, что тот проводил нередкие обряды, схожие с обрядами первобытных племен Австралии по богослужению и поклонению животным. Также вы должны знать о его таинственной пропаже в 1698 году, после чего Миссис Бишоп, жена колдуна, которую тот привез из своего единственного путешествия в Океанию, до конца своих дней не выходила из поместья, опасаясь прохожих людей. А те редкие посетители, что все же к ней заходили, под сенью иссохшихся досок, хоть и сложенных совсем недавно, возвращались поседевшими, говоря о гримасе невообразимого ужаса, вечно носимой ею на лице. Однако и среди них лишь немногие осмеливались говорить о странном шуме, схожим с мычанием коровы и одновременно звонком, подобно визгу лошади. Он шел из восточной заколоченной комнаты на втором этаже, где прежде была спальня самого Рэндальфа, но стоило кому то подойти к той двери, как загадочный шум сходил на нет, оставляя в душе слышащих его неприятное ощущение первобытного страха, которому, казалось, не было особых причин.

Однако после смерти Миссис Бишоп, не оставившей после себя наследников, история рода подошла к концу. Загадка старого дома осталась так и не разгадана, а позже и вовсе списана на через чур сильную впечатлительность тамошних поселенцев. Что же касается самой усадьбы, представлявшей из себя характерный пример архитектуры ХVII века, разнообразные арки и колонны, я, право, не силен в этом, то та была разрушена властями еще в 1784, так как не представляла ровным счетом никакого интереса.

Возможно вы зададитесь вопросом, какого черта я ныне пересказываю старую, как сам Аркхем легенду, которую и так знает вся округа? Да, вы правы. Но теперь мой рассказ перескачет на несколько веков вперед, в 1899 год, рубеж ХХ века, 18 октября. В тот день нам с вами стало известно о некоем Кларке Бишопе, редкостном уродце с широкой, подобно корове, нижней челюстью и вытянутым конским лицом. По его словам, тот являлся наследником какой то очень старой и известной семьи, о чем узнал из не внушающих доверия документов, и что по праву владеет усадьбой под холмом Мэльпен, что на стыке Рокланда и земель, прежде именуемых Зоаром. Разумеется, ему никто не поверил, даже когда тот предоставил некоторые из бумаг. Среди них было несколько буквально разваливавшихся от старости документов, где упоминалась фамилия некоего Джеймса Бишопа, жившего в округе Вичхиллса в 1690-1750 годах под холмом, имя которому уже известный нам Мэльпен Хилл. Возможно, в вашей голове начинают срастаться определенные звенья, в прочем, не совсем надежные. Вы скажите: мало ли Бишопов жило в те времена, да еще тем более и в разных городишках вблизи разных холмов. А если это уж и вправду один город и один холм, то усадьбу ведь разрушили, не так ли? Что же, на все вышеперечисленное я нашел ответы, однако об этом позже, ныне вернемся к Кларку. Когда тот впервые заявил о себе, от него отвернулись все адвокаты, насколько мне известно, он писал даже вам. Однако стоило ему откуда то достать родословную и некоторые другие бумаги, свидетельствующие о родственной связи, в большинстве — церковные заметки, как прежде скептически настроенный люд ахнул. Она начиналась от самого Джеймса Бишопа, женившегося на уроженке Португалии, приплывшей в новый свет. Еще с тех пор отличительной чертой рода Бишопов была широкая квадратная челюсть, подобно челюсти какого нибудь травоядного рогатого скота. О родителях же самого Джеймса не было ровным счетом ничего, и у читающих не раз появлялось ощущение, что все упоминания о них были стерты из летописей. В те времена никто еще не проводил возможных параллелей, да и слухи о том, что Миссис Бишоп, жена колдуна Рэндальфа, умерла бездетной вдовой не вызывали сомнения. Португалка Катлина Бишоп родила от Джеймса трех детей. Несмотря на то, что двое мальчиков появились уродливыми, маленькая Сюзан со временем становились настолько обезображенной, что ближе к десяти годам её вовсе перестали видеть на ярмарках, где ранее та была завсегдатай. На её теле начали расти густые волосы, если даже не сказать шерсть, а она сама сгорбилась, превращаясь в подобие обезьяны. Однако не только внешностью та пугала народ в ближайшем Вичхилсе. Ранее добрая и отзывчивая девочка озлобилась, бросаясь на прохожих, если те косо на нее посмотрели. К десяти годам Сюзан перестали выпускать из дома и стали закрывать в ее комнате на втором этаже, когда к Бишопам приходили с визитом. Последний раз дочь Джеймса видели в окне, когда той должно было исполниться двенадцать лет, после чего та словно бы сквозь землю провалилась. Средь жителей Вичхиллса тогда пошли бурные пересуды об убийстве, совершенном на почве страха и непонимания членами семьи, однако на прямые вопросы глава рода отмалчивался, а в глазах того можно было разглядеть едва уловимый ужас перед чем то таким, о чем Джеймс говорить не желал.

В церковных записях упоминания о сыновьях встречались крайне редко, разве что к восьми годам Андрю, старший отпрыск семейства, впервые приобрел характерные для всего рода черты, которые я упоминал, когда описывал Кларка Бишопа. Но метаморфозы мужской части семьи даже близко нельзя было сопоставить с таковыми у женской её составляющей. Подробнее об этом я расскажу по мере моего рассказа, все причины и следствия такого недуга. Сейчас же это не так важно, потому все таки вернемся в наше время. Итак, когда Кларк Бишоп предоставил все документы, из которых следовало, что тот в действительности является прямым наследником этой чертовой усадьбы под Мэльпен Хилл, суду ничего более не оставалось, как подтвердить это и в последствии подписать документы о передачи здания из под государственного контроля. Хотя если говорить честно, этот дом им самим не сдался, поэтому дело и не вызывало особо бурных пересудов.

В феврале 1902 года, в самый разгар зимы, Кларк перебрался из каких то трущоб на востоке в не отапливаемый, кое где даже обветшалый особняк в пятнадцати милях от Вичхиллса. И поначалу все даже шло хорошо. Новый хозяин сразу после переезда принялся за ремонт, правда ограничившийся внешним видом дома, и даже каким то образом наладил туда почтовое сообщение, что кажется мне невозможным в принципе, учитывая в какой глуши стоит Мэльпен. Но с течением времени жители Вичхиллса начали замечать, что Кларк изменил свое поведение. До этого преимущественно амбициозный, уверенный в себе мужчина, он стал бояться каждого шороха, оглядываясь по сторонам каждый раз, когда мальчишки смеха ради бросали ему под ноги камни. Кларк и вправду переменился, местный пьяница даже говорил, что первый рассказывал о странных глазах картины, висящей на стене в коридоре, они якобы наблюдали за ним, но назвать это типичным «следящим взглядом», который свойственен многим портретам, было нельзя. Кларк даже говорил, что иногда вместе с глазами поворачивалась и голова, но разумеется никто ему не поверил, сочтя, что на нем плохо сказалось одиночество. По всему дому ему слышались шаркающие звуки, однако Кларк не мог определить, откуда они шли. О нем спохватились в мае того же года, когда Бишоп не появлялся в городе уже более трех недель. Обширных покупок тот не совершал, а свое хозяйство завести ещё не успел. Его знакомые обеспокоились, не случилось ли даром чего нибудь с Кларком, не сошел ли тот окончательно с ума или не стал ли он жертвой разбоя. Поэтому собравшись, те выдвинулись верхом на восток, к границам Рокланда. По прибытию компания с удивлением, если не сказать ужасом, обнаружила, что Кларк пропал. Его не было в доме, все вещи по прежнему лежали на своих местах. Не наблюдалось и признаков нападения, ибо все окна и двери были целы. Нельзя было точно сказать, как давно произошло несчастье, но слой пыли на полу говорил о том, что это произошло явно не в ближайшие пару дней. Один из присутствующих позже говорил, что видел на пыли отпечатки чьих то следов, похожих на следы крупного рогатого скота, но принял их за отменены от какой нибудь диковинной мебели, которой в усадьбе было навалом. Вернувшись в Вичхиллс с удручающими новостями, по итогу людом была принята версия о безумии Кларка, что тот якобы выбежал из дома в очередном припадке и сгинул где нибудь в безвестие, в болотных топях. Дальнейшая экспертиза, устроенная властями, не показала ничего нового. Им не удалось найти тело погибшего, но и привести более логичную теорию не получилось.

Именно тогда начались суды за наследство, да ведь вы и сами знаете. Из родословной, которую составил Кларк Бишоп, следовало, что многие зажиточные и не совсем семьи также могли претендовать на наследство, и многим из них были высланы письма. И ведь скажите, Джермин, в облике многих претендентов действительно можно было подметить черты рода Бишопов. Пусть и весьма приглушенные, что само собой понятно, исходя из того, что они не являлись прямыми потомками Джеймса, но широкая квадратная челюсть была у доброй трети собравшихся. Но вы спросите, почему тогда я не унаследовал этой мерзкой черты? Могу с гордостью сказать, что в моих жилах и вовсе не течет крови этого проклятого рода. Сестра моей давно почившей бабушки вышла замуж за некоего Говарда Бишопа, но как вам известно детей эти двоя так и не заимели. Однако этого я не знал, и представьте какого же было мое удивление, когда в почтовом ящике я обнаружил приглашение на суд о разделе имущества. Я уж и сам не помню, зачем мне понадобилась эта проклятая усадьба, все таки это было не больше не меньше, но двадцать лет назад. Но вы должны помнить, с каким рвением я тогда схватился за эту возможность. Возможно, это были лишь юношеские порывы, не имеющие под собой никакой логической подоплеки. Тогда я обратился к вашей помощи, и с того дня не прошло и недели без встречи с вами. Право, я вам безмерно благодарен, Джермин, и ценю весь труд, совершенный вами ради этой усадьбы. Но вновь прошу вас, не держите на меня обиды, если это вовсе возможно. Да, последние двадцать лет прошли впустую, но зато я избавил мир от… а в общем я промолчу…

Так вот, суды затянулись. Из-за того что Бишопы более не имели прямых наследников, тяжело было сказать, кто из претендентов владеет большими правами, а уж о завещании, которое мог составить Кларк, и речи не шло. Вы представьте, в Аркхем тогда приехали даже те уродцы из Данвича, носившие фамилию рода. Да, разумеется они были родственниками в седьмом колене, чудом сохранившие фамилию, но о них в распределении имущества не было написано и слова. Уж чего мы только не предлагали судьям, помнится бок о бок с вами мы проводили часы в разных библиотеках и церквях в поисках каких то аргументаций. Да, кажется тогда даже выезжали из Аркхема, ближе к Зоару и Ньюберипорту. Но стоит ли мне вам рассказывать, что все было тщетно? Тогда мы только узнали о моей двоюродной бабушке, и каким образом я вообще связан с этим родом дьявольских отродий, однако ничего решительного, что бы могло перевернуть течение суда, так и не было нами обнаружено — Выдохнув и остановившись на пару мгновений, сказал Андрю Пирс

— Джермин, я должен вам признаться. Хоть вы и говорили, что ради безопасности и надежности нашей позиции мне не следует проводить лишних поисков, или по крайней мере сразу же вас о них уведомлять, ежели это все таки произойдет, в течении этих лет я провел очень много времени в библиотеках в поисках информации о кое чем. Я право безмерно извиняюсь, ибо рисковал всем делом ради вещей, которые на первый взгляд большинству показались бы сказками и малолюдными бреднями. Все началось с того момента, когда мне в руки впервые за долгое время вновь попали сведения о Рэндальфе Бишопе. Честно говоря, во время судов мне в голову даже не приходило идеи предполагать, что старый колдун мог быть как то связан с Джеймсом, пусть те и жили примерно в один период. Тогда я перелистывал Аркхем Эдвертайзер за 1698 год в библиотеке Мискатоника, когда в новостном столбце увидел историю о юноше, жившем в Джаджлине. По словам газетных писак, этот молодой человек прогуливался вблизи своей деревушки в поисках сбежавшей коровы, во время чего наткнулся на дом, со стороны казавшийся пустым. Но стоило тому подойти к порогу и подняться по ступеням, как со второго этажа послышался разговор, и свидетель опознал дом, как усадьбу колдуна затворника Рэндольфа Бишопа. Высокий женский голосок с сильным индейским акцентом умолял второго собеседника, чей пол или по крайней мере возраст свидетелю предположить не удалось. Юноша говорил, что в нем не было ничего человеческого, словно сам Сатана взошел из преисподний ради этого разговора, хлюпающий и ревущий, едва выговаривающий слова зов. Женщина просила собеседника не совершать «Найкла’рт-уу». Когда журналисты услышали этот набор звуков, то подумали, что юноша не расслышал слова и лишь привел его транскрипцию. Однако свидетель утверждал, что женщина неоднократно произносила это слово и ошибки быть не могло. Быть может, предположили в прессе, что это название какого нибудь заклятия или обряда, который колдун Бишоп собирался совершить. В последствии же ни экспертам в лингвистике, ни мне до недавних пор, не удавалось найти значение этого странного слова, да будем честны, первые и не пытались. Юноша поспешно покинул проклятое место, когда над его головой послышались тяжелые шаги, сопровождающиеся животным хрипом, а женщина замолкла. Разумеется он сразу побежал в редакцию Вичхиллса, где и изложил свой рассказ. А учитывая то, что со времен расправ над ведьмами в Сейлеме на тот момент прошло не более пары лет, интерес общественности к происшествию наблюдался по всему Аркхему. Но разумеется неразумный страх перед старым колдуном, пусть и пропавшим спустя пару дней после произошедшего, и тем более его усадьбой, не позволял люду или хотя бы правосудию заявиться под холм Хеньдлин. Так это дело и превратилась в очередную легенду малообразованных мест, постепенно и вовсе забывшуюся. Я раскопал ее совершенно случайно, но именно это малое везение вероятно спасло мне жизнь и пролило свет на тайну, над которой я так долго бился. Ведь несмотря на то, что Рэндальф Бишоп пусть и не сравнится в известности с Элайджей Биллингтоном, предания о том все равно ходят повсюду, куда только в свое время дошли руки инквизиции. Но что удивительно, обилия информации о нем не наблюдается, и этот отрывок стал первым для меня письменным упоминанием его существования.

Тогда у меня впервые зародилась идея, что Джеймс и Рэндальф Бишопы могли быть родственниками. Разумеется, без каких либо доказательств это утверждение было крайне смелым, так как не раз разбивалось о десятки контраргументов, именно поэтому я начал второе расследование, втайне от вас, которое посвящалось именно старому колдуну. Возможно для вас будет открытием, но Аркхем стал вынужденным местом жительства Рэндальфа Бишопа, когда тот бежал от правосудия судьи Гаторна в 1690 году. Раньше же тот жил в Бостоне, где работал моряком на каких то кораблях, ходящих в Тихий и Индийский океаны. Точно неизвестно, чем те занимались, быть может работорговлей, спекуляцией, контрабандой, а может и обычной торговлей. Однако последнее представляется мне крайне маловероятным, ибо слухи, ходящие вокруг их шайки, нельзя было назвать положительными. Чаще всего Рэндальф плавал к странной большой земле, которая не указывалась ни на одной карте. Я склонен думать, что сами того не зная, они открыли Австралию. И люди заметили в нем изменения. Рэндальф и так не был шибко уж верующим в бога, но с каждым путешествием его "невежество" лишь возрастало, и на его место приходило нечто иное. Пару раз в газетах Бостона появилось рассказы его товарищей по команде о том, что колдун вел какие то дела, явно отличающиеся от торговли, с местными племенами. По ночам он уходил из лагеря и в последствии до утра, небо полнилось криками и стонами. Так продолжалось не единый год, пока в одно из путешествий Рэндальф не вернулся в лагерь с дикими воплями: «Нкла’р-ау! Нкла’р-ау! Он стал им! Он им стал! Сосуд для бессмертия, но эти глупцы убили его! Чертовы индейцы! Но теперь я знаю формулу Д’зана! Боже, тот смрад!», а всю ту ночь небо полнилось заревом огромного костра, словно бы индейцы решили зажечь сами звезды. После этого случая походы будущего колдуна прекратились, а позднее другие члены команды заметили, что Рэндальф прячет от остальных какие то фигурки, но так и не проявили к этому интерес. После очередного плавания колдун привез себе невесту из местных аборигенов, которую по слухам на дух не мог переносить. Она также не являлась дочерью вождя племени и казалось, что какой либо пользы от этого брака не было, но это лишь на первый взгляд.

Тем временем Рэндальф начал созывать тайные собрания в ночи за западными границами Бостона. На них он рассказывал о каких то ритуалах и богах, которые сулили вечную жизнь в теле одного из божеств. Жизнь, полную счастья и услады, перед которой не могли устоять даже монахи. Рэндальф говорил, что островные мудрецы обучили его этим тайным знаниям и что для проведения ритуала ему были необходимы лишь некоторые строки из Somnia Stellarum, которых не было нигде более. Но пришло время, и колдун был вынужден бежать из крупного города после доноса случайными очевидцами служителям инквизиции о странных звуках за холмами. Тогда он и переехал в на тот ещё момент Джаджлин. Да, Джермин, точно! Вы спрашивали, с какой стати я подумал, что Джеймс и Рэндальф Бишопы были родственниками, если те даже жили в разных местах. Так вот, в поисках информации по нашему делу я наткнулся на любопытнейший факт. До 1699 года название Вичхиллс было исключительно неофициальным, так этот город прозвали соседние деревенщины, но в 1700 законная власть штата переименовала Джаджлин в Вичхиллс. А также вместе с городом и некоторые места, вокруг него, например Индейскую рощу в Чертову, Милтлар в Рокланд и… холм Хеньдлин в Мэльпен Хилл.

Теперь картина должна была выстроиться окончательно, не так ли? Но все же один вопрос вам все ещё беспокоит, разве Рэндальф не был бездетным? Позже Джермин, дайте мне десяток другой минут и я пролью свет.

В своем новом доме, который тот построил на невесть откуда взявшиеся деньги, Рэндальф довольно долго жил свой век беспечно, а жители Вичхиллса первое время и не подозревали, что их сосед преследуется сейлемской инквизицией уже не первый год. Однако с прошествием времени по окрестностям поползли новые слухи о криках вблизи Рокового Дуба, сокровенного места для колдуна и всей его семьи, которое по непонятным причинам столь их притягивало. Крики были столь вульгарными и неестественно животными, что невольный свидетель не мог подумать об истинной природе их происхождения. Но среди людей не нашлось смельчаков отправиться в проклятое место в часы, когда луна была единственным свидетелем, а обратиться к Аркхемской или сейлемской церкви означало самовольно пройти на виселицу. И так все было до 1698 года, когда в канун Вальпургиевой ночи самые настоящие визги, оры и ржание, казалось целого табуна, лошадей с мычанием сотен коров не поразило всю округу. Оно возникло всего на пару мгновений и позже стихло, будто бы ничего и не произошло, но даже этой доли секунды было достаточно, чтобы во всем Вичхиллсе и южной окраине Аркхема младенцы проснулись от неспокойных грез. Однако прошла неделя, месяц, а ни криков, ни зарева огромного костра более не появлялось. С ними пропал и сам Рэндальф Бишоп, сведения же о котором вообще перестали появляться в газетах Бостона или каких либо других мест. Рэндальф словно сквозь землю провалился, его не смогли отыскать даже службы штата, а жена того сказала, что колдун перестал существовать после очередного обряда возле Рокового Дуба, который она сама не одобряла. И все, ни слова больше.

Однако с другой стороны, в точно это же время, в точно этом же городке прошли первые упоминания о Джеймсе Бишопе, о чьих родителях не было известно ровным счетом ничего. Нельзя было даже с уверенностью сказать, являлся ли Джеймс сиротой, или сведенья о его предках просто затерялись в кипах пожелтевших документов. Тогда я приостановил свое расследование, за неимением каких либо новых фактов, ровно до того времени, пока мы с вами впервые не решили посетить усадьбу, за которую столь усердно боролись. Это было в мае 1910 года, и во время того, пока вы осматривали усадьбу, я прогуливался где-то вблизи и сам того не подозревая набрел на дерево, столь почитавшееся в семье Бишопов. Атмосфера в том месте и вправду была не в меру странная, будто даже притягивающая, хотя ничего странного я в нем и не нашел. Но все же, кое что заставило меня остаться возле засохшего древа на подольше. У его ствола, уже совсем заросший травой и корнями и припорошенный сухими ветками, виднелся переплет синей книжицы. Кое как расковыряв гибкие корни, я достал документ, который в свою очередь оказался ничем иным, как личным дневником. На обложке детским почерком было написано «Сюзан Бишоп, дочь скваера и потомок великого». Сказать, что я был воодушевлен, значит не сказать ничего. Неужели я смог найти дневник той дочери Джеймса, которую убила сама его семья, она могла пролить свет на столькие тайны, интересовавшие меня, и я могу лишь молить вас о прощении за то, что не сказал об этом вам. И лишь оставшись один, я сразу начал читать этот безусловно интереснейший документ. Девочке было всего шесть лет, когда она начала вести дневник, что удивляло, ведь уровень образования в тех местах и сейчас оставляет желать лучшего, что уж говорить о тех временах. Большую часть дневника составляют типичные записи, характерные для всех девчонок её возраста, и я даже было подумал, что эта находка оказалась пустышкой, но самое интересное началось с середины.

«Запись от 15 марта 1712 года.

Сегодня мне исполнилось девять лет, я так счастлива! Я каждый день все ближе и ближе к тому моменту, когда стану наследником. Я даже понемногу становлюсь похожим на него, так мне говорит мой отец. Ну и пусть, что на теле начали расти волосы, зато больше я не буду мерзнуть! Да и когда я стану наследником, ничтожная физическая оболочка останется здесь, в чуждом мне мире. Да, осталось совсем немного, только три года. Я ни разу не видела своего дедушку, да по правде сказать и не слышала, но папа говорит, что я обязательно с ним познакомлюсь. В Вичхиллсе я слышала, что он был великим колдуном и что его надо было бы сжечь вместе с ведьмами в Сейлеме, но я им не верю, ведь Рэндальф был поистине великим человеком. Я стану наследником и всем это докажу! Великие ещё замолвят за меня словечко, честно честно.»

Вот оно, связующее звено, упоминание Рэндальфа, ошибки быть не могло, это был Рэндальф Бишоп. Слишком много факторов, указывающих на это. Но все же, каким образом семье Джеймса Бишопа удалось скрыть все упоминания о своем прошлом? Да и даже не будем брать этого в расчет, я же говорил, что Усадьбу под Хеньдлин, ну или же Мельпен Хилл, снесли в середине XXIII века? Честно сказать, с первым вопросом я так и не сладил, однако много вероятно, что Джеймс добился полного уничтожения всех данных о его родителях ради собственной же безопасности. И пусть память о его предшественниках сразу и не исчезла из разумов местных жителей, как показало время, его план сработал как нельзя лучше. Однако вернемся к дневнику.

«Запись от 17 июня 1714 года.

Какие они все ничтожные, Они даже не подозревают о том, кто я, но уже тычут в меня пальцами и чуть ли не лезвиями ножей. Осталось совсем немного времени, он сам мне об этом сказал, да и последние признаки уже свершились, только вчера последний участок моей кожи покрылся шерстью! И все равно мне, что там говорят эти невежды. Конечно, мои родственники тоже стали меня бояться и уже третью неделю я не покидаю собственную комнату и мой единственный собеседник — он. Наследство, вечная жизнь, она так близка.»

«Запись от 14 марта 1715 года.

Остался день, но я не желаю получать наследство! Его слова стали ужасными! Он все ещё обещает, что я стану бессмертной, но теперь он сказал причину такого дара. Я не хочу завтрашнего дня! Это не дар, а лишь ужаснейшее из проклятий! Боже тот смрад, я хочу забыться! Вначале он сделал из меня свою прислужницу, а теперь, теперь….»

На этом моменте записи стали попросту не читаемыми, девочка по видимому была в смятении и не будет преувеличением сказать в ужасе. Стоит ли говорить, что это была последняя запись в книжице? Вначале я подумал, что физическое изменение девочки также затронули и её мозговую активность, сделав её попросту неразумной. А все эти слова о наследстве и каком то человеке, говорящем с ней в закрытой комнате, являлись ничем иным, как искажением обычной истины, а именно страха и непонимания членами семьи. Но все изменилось в момент. Я хочу лишь двумя словами обмолвиться о сносе усадьбы, якобы произошедшем в 1784 году, ибо не вижу смысла углубляться в это обычное, как оказалось, дело. В следствии чиновнической волокиты и непонимания членами управления, был подписан документ о сносе дома в самом Вичхиллсе, а вовсе не усадьбы под Мэльпен Хилл, а так как никто за этим не следил, ошибки в документах никто даже и не заметил.

Я думаю, что теперь в вашей голове сложились все части мозаики, кроме финальной. Да, Рэндальф и Джеймс Бишопы и вправду были родственниками, причем по видимому отцом и сыном. Семейные черты род приобрел из-за кровосмешения с индейцами ещё Рэндальфом, а женщин в роду не упоминалось, потому что их по какой то таинственной причине застигали ужасные метаморфозы по прошествию лет. Но все же, зачем я сжег дом? Для этого вернемся в наше время, на три недели назад. После нашей победы в судах, я впервые решил наведаться с визитом в усадьбу один, все таки мне представлялось там жить.

Прибыв в Вичхиллс, я отказался от машин или лошадей, я хотел сам прогуляться до своего нового места жительства. Единственная обжитая тропа в тех местах, Бригсхильская, проходила через болота и небольшие рощицы, которые столь мне приглядны. И несмотря на то, что расстояние до усадьбы было более десяти миль, ещё засветло впереди замаячили холмы, предвещающие о том, что земли Рокланда заканчиваются, отдавая владения Зоару, и что вскоре покажется остроконечная крыша трехэтажного поместья, носившего в своем пределе сотни тайн. Мне только предстояло проложить сюда пригодную для машин дорогу, но я уже представлял, насколько то будет тяжело. Петляющая тропа шла среди холмов и не прошло и полу часа, как передо мной наконец предстала деревянная усадьба, трухлявая и скрипящая от любого порыва ветра. Она стояла точно под холмом, так, что ее заднюю стену подпирал склон, а вся передняя часть была обрамлена поручнями без каких либо рисунков или вырезанных фигурок. Похоже Рэндальф Бишоп не очень то хотел внимания к своей персоне. На крыльце не было ровным счетом ничего: ни качелей, ни инструментов, ни даже какой либо хозяйственной утвари. С пропажи Кларка Бишопа здесь ничего не изменилось, но почему то усадьба не вызывала ощущения запустения, будто бы та и не пропустовала уже более десятка лет. Тяжело было сказать на тот момент, в чем именно это выражалось и почему такое чувство возникало вовсе, то ли из-за того, что во время судебных процессов гости здесь появлялись едва ли не каждый месяц, то ли из-за того, что усадьба стояла неизменной и даже правительство не внесло и малейших корректировок, но истина… Она оказалась совсем иная…

Я поднялся по ступеням, прогнувшимся под моим весом, и вошел в дом. С первых секунд моего пребывания в нем мною был услышан странный запах, который доселе здесь никогда не появлялся во время моих визитов. Но не обратив на это внимание, списав на смерть какой нибудь мыши в одном из бесчисленных углов поместья, даже не остановился. С момента пропажи моего дальнего родственника здесь все осталось как и прежде. В прихожей лежала обувная щетка, не знавшая работы уже доброе десятилетие, а когда я прошел чуть дальше в гостиную, её наполняла старинная мебель с причудливыми фигурками вместо ножек. После тесной квартирки в самом центре Аркхема, такой простор давал свободу фантазии, и я невольно представлял, как обустрою комнаты под свой вкус и лад. Жены у меня не было и нет, да и родственников уже тоже, поэтому я готовился к жизни отшельника на задворках Новой Англии, подобно моему троюродному прапрапрапрадеду, Рэндальфу Бишопу. Минуя гостиную, я прошел в сторону кухни, где располагалась лестница на второй этаж. Под ступенями, такими же старыми, как и те, из которых выложено крыльцо, лежали еще неразобранные вещи Кларка Бишопа, по неизвестным мне причинам не изъятые: тряпье и антиквариат, непонятно откуда взявшийся у уродливого чудака. Здесь странный запах чувствовался ещё сильнее, теперь я отчетливо мог различить откуда он шел. Совершенно точно эпицентром зловония был второй этаж, я и не раздумывая и секунды поднялся по скрипучей лестнице, не обратив внимания ни на картины, висевшие на ней, ни на странные следы копыт. Завернув за угол, за которым открывался главный коридор, я остановился, вслушиваясь в пустоту и втягивая носом воздух.

Странно, но запах шел из-за картины, изображающей сюжет одной из притч Христа — «Блудный сын». Та самая картина, про которую говорил Кларк Бишоп перед своим исчезновением, которая по рассказам наблюдала и следила за ним. В тот момент она и вправду показалась мне странной, нет, я не собираюсь утверждать, что поймал на себе взгляд отца или сына, но что-то в её безмолвной повести смущало меня, будто бы происходящее на ней было неправильным, а герои сошли с мест и предупреждали меня. Подойдя ближе и проведя по ободу рамы руками, по началу я ничего не обнаружил. Но именно в этом месте, напротив и, словно бы изнутри картины, шел смрад, который и привел меня наверх. Осмотрев картину, я увидел, что та не плотно прилегала к стене и между ними был зазор, способный уместить в себе источник запаха. В то время я даже не подозревал, что мне откроется на самом деле, и я благодарю небеса, что в тот день я решил найти источник проблемы. Боже, кто знает что бы со мной случилось, не возымей любопытство на до мной верх в тот момент. Картина была поистине большой, около трех футов в высоту и четырех в длину, и мне стоило немалых усилий снять её с гвоздя и бросить в трех ярдах от несущей стены. Скрываемая картиной часть стены была заметно светлее остального дома, на ней висела лишь пыль и в некоторых местах паутина. Однако на мое удивление ничего, что могло бы вызывать странный запах, за картиной не скрывалось и лишь высохшее дерево с потрескавшейся краской заполняли это пространство. Меня не покидала надежда найти причину проблемы, и, содрав в некоторых местах краску, мне открылось то, чего я никак не мог ожидать. Мое внимание привлекал одна из щелей в дереве, до того походившая на замочную скважину, что я сперва не поверил своим глазам. Окончательно счистив краску, причем не только на части стены, которая была скрыта картиной, но и выше и ниже её, у меня не осталось сомнений, передо мной находился прежде замурованный, дверной проход. Джермин, помните легенду про Рэндальфа Бишопа? В ней же говорилось, что комнату старика навсегда закрыли! Но так как никто не проводил параллелей между Рэндальфом и Джеймсом Бишопом, то никому и в голову не приходило искать потайные комнаты.

Я застыл, не зная что делать дальше, стоит мне подождать каких то знакомых, чтобы вместе вскрыть комнату, или же неведомое помещение могло содержать в себе какие никакие драгоценности, которые могли вызывать жадность у местных жителей, и мне лучше провернуть все самому. Так или иначе, долго думать мне не пришлось. Не прошло и минуты с того момента, как я отковырял последний кусок краски, как из-за двери донеслись еле слышимые, шаркающие удары. Разумеется вначале я подумал, что мне лишь показалось, и с удивлением прислушался к тишине. Но нет, звук повторялся раз за разом, гулко отдаваясь в дальних уголках обветшалого дома. Создавалось впечатление, что дверь скрывала за собой какое-то животное, скорее всего мышь или птицу, попавшую туда через щели во внешней стене. Тогда стоило полагать, что вонь была также вызвана теми, кто мог умереть за замурованной стеной, и я даже не задумываясь решил отпереть дверь, дабы запах не стал совсем уж невыносимым. Состояние двери оставляло желать лучшего, ибо в некоторых местах вместе с краской ещё отслаивалось и дерево, поэтому мною было принято решение просто напросто выбить дверь, все равно бы её пришлось менять.

Но нет! Нет, Джермин! Боже милостивый! Я хочу отдохнуть, прежде чем придется рассказать вам кульминацию всего. Кульминацию, которую никто не ждал, которая не оставила на себя ни единого намека! Тот ужас, те древние знания, пришедшие к берегам Новой Англии из дальних островов. Да будет проклят тот чертов старик, для которого имена Ктулху и Йог-Сотот — не просто звуки! Для которого таблички Somnia Stellarum — не обычный древнегреческий эпос, и в конце концов для которого Акло — не умерший язык прошедших миллениумов. Старые предания о наследстве богослужителей, бессмертии во времени. Безумные индейцы находили в животных своих идолов; исходя из рукописей о Рэндальфе Бишопе, они их даже боялись. Всевышний боже, на что он пошел ради своего бессмертия и какова его цена! Я готов поспорить, что мой несвязный говор вас пугает, если не сказать раздражает. И я буду полностью согласен, ибо сам бы в жизни не поверил в те, казалось бы, бредни. Но молю, позвольте мне закончить, пусть я и сам того не хочу. Я готов отдать все что у меня есть, чтобы увиденное мною и вправду оказалось галлюцинацией, а я — безумцем. Но все таки, с вашего разрешения я договорю.

Дверь с оглушительным треском и грохотом поддалась после пары ударов плечом. Она просто напросто слетела с петель, упав в пространство скрывавшейся за ней комнаты. В считанные мгновения запах, ради которого я и вышиб дверь, распространился по всему дому, а мне ничего не осталось, кроме как посильнее зажать нос и двинуться вглубь. В открывшемся проеме, проеме полном непроглядной тьмою и трупным смрадом, поначалу я не увидел ничего. В тайной комнате не было окон, а если и были, то столь мастерски заколочены, что ни единого лучика света не проходило через штукатурку, а со стороны улицы не возникало и доли подозрения о существовании такового. Прошла не единая минута, прежде чем мои глаза привыкли к кромешной темноте и в пределе, скрываемом дверью, я различил черты самой обычной, на первый взгляд, Ново-Английской комнаты XVII века. Но даже при малейшем рассмотрении таковой, невольного зрителя бросало в дрожь. Мебель, а точнее кровать и письменный стол, выполненная в якобинском стиле, перевернутой валялась по углам комнаты. В сущности сказать, её центр был словно расчищен от любых предметов, ибо даже ковер, который скорее всего ранее лежал там, теперь разорванный и скрученный лежал у восточной стены. На первый взгляд в комнате не было ничего подозрительного, опусти я странное расположение мебели, но стоило мне едва пройти вглубь в поисках источника той поистине немыслимой вони, как, боже… Нет, молю… Я не желаю вспоминать тот кошмар наяву, ту истинную греховность! Знаете, Джермин, вы адвокат, и вы должно было привыкли называть грешниками — простых людей, предавших устои общественности. Но вы заблуждаетесь, ибо я готов клясться остатками своего сознания, что истинного грешника вы ни разу не видели в своей жизни и никогда не увидите, за сим благодарите небеса! Я увидел его лишь однажды и теперь проклинаю каждую секунду своего существования. Ибо грех есть ничто иное, как штурм сфер, непредназначенных для ничтожных земных порождений, буть то нижних или высших. Возможно вы слышали о парочке из них: Элайджа Биллингтон или Рэндальф Картер, которого по правде я считаю истинным святым. Но то неважно, ибо в той комнате я застал ничто иное, как десятки и сотни костей, разбросанных у стен вперемешку с мебелью. Преимущественно детские (я сделал такой вывод исходя из размера), они были раздроблены в некоторых местах до состояния пыли, а в других, где ещё сохранилась хоть какая то форма, разломы окаймляли следы от клыков койота или волка. Однако черепа были слегка видоизмененные, скорее походившие на обезьяньи, нежели людские. По их форме я заключил, что преимущественно скелеты принадлежали девочкам, лет 12-15, и только один из них, самый свежий, ещё не успевший потемнеть от гнета времени и единственный нормальный, в котором не наблюдалось следов мутации, принадлежал мужчине средних лет. Удивительной особенностью так же было и то, что в каждом до единого черепе наблюдалась отличительная черта семьи Бишопов, их широкая челюсть и вытянутое, конское лицо.

Но ведь даже не это заставило меня оказаться здесь, в желтом доме. Все то, что я вам рассказал Джермин, было лишь предисловием, прологом к тому, что произошло спустя доли мгновений. То… тот ужас и страх, охвативший меня… Все время моего пребывания в комнате меня не покидало странное чувство, словно чего то в происходящем не хватало. И впрямь, обследование комнаты и обнаружение костей заставили меня забыть об истиной причине моего визита. Я пришел из-за звука, раздававшегося за дверью. Но все время, пока я был в комнате, в ней стояла мертвая тишина, которую, как казалось, ничего не прерывало не единое столетие. Нет, я больше не могу держать в себе, таить момент кульминации, которого я сам все ещё боюсь! Все то малое время, пока я прибывал в комнате, я осматривал единственно восточную её часть, не удосужившись даже бросить секундный взгляд на западную. Милостивый Боже… Скрежет раздался вновь, вновь из-за моей спины. Я уже говорил, что думал о причине звуков, как о забежавшей сюда мыши или залетевшей птице, и поэтому без доли сомнения повернулся.

То, что предстало моим глазам, не сказать словами, ибо истинная греховность ровно так же, как и невероятно отдалена от нас в достижимости, так же удалена в понимании обычными людьми. Я не знаю, почему раньше никто не чувствовал этот запах и не слышал эти шаги. Никто, кроме наследников… Но и лучше я останусь в счастливом неведении. Я уже не раз говорил об этом за свое повествование, но только ради того, чтобы облегчить себе участь и уберечь от этого Вас. Я увидел кошмар, но сон не был властен над о мной. Я — наследник того богохульства. Наследник, которым была Сюзан Бишоп и в последствии Кларк Бишоп, а между ними десятки дочерей семейства, не увидевших жизни вне дома. В той комнате я стал невольным свидетелем греха, частью которого должен был стать. Я расскажу об этом, но после вы не зададите ни единого вопроса и позволите дожить мне остаток своих дней в спокойствии и умиротворении. Когда я обернулся, моим глазам предстала картина, по сей час стоящая у меня в глазах. В нижней части стены был вырезан проход, в как мне кажется коридор, шедший в сторону жилых комнат. Он был пять футов в ширину и столько же в высоту, но самым ужасным было то, или вернее сказать что, из него вылезало. Та немыслимая карикатура на лошадь, корову и антилопу одновременно с завитыми рогами и вытянутой, как у всех копытных, мордой! Его тело длиной с крупного жеребенка было наполовину скрыто в проеме, только две передние основные ноги и голова вылезали из него, еле помещаясь. На морде не было ушей или носа, его бледная кожа прерывалась только зияющими отверстиями в тех местах, где они должны были находиться. Но когда я сказал, что кожа была бледной, я соврал, она буквально была выцветшей до безобразия, и словно бы натянутой на кости, так, что можно было увидеть все части скелета. Само туловище было немыслимо раздуто, будто бы вот вот лопнет, а по бокам брюха росли, боже, десятки недоразвитых ног, шаркающих по полу. Его основные ноги, в три фута длинной каждая, были до ужаса худы, оно словно бы ходило на ходулях! А в пасти этого нечто, того обезображенного монстра, что выродился из греха, нашли себе место десятки клыков, завитых, вопреки законам природы, в самые разные стороны. Истинный грех! Необузданный и неизвестный нам! Я молюсь всем богам, чтобы те более никогда не показывали мне истинной греховности, ибо даже один единый раз заставляет меня содрогаться от каждого шороха до сих пор! Но тот ужас, тот страх, то узнавание…

Это существо смотрело не меня и бездействовало, в то время как я в считанные мгновения понял свою задачу. Я впервые благодарен своей привычке курить и повсюду носить с собой спичечный коробок. За секунды пока мои руки тянулись в карман, а позже и зажигали очередную спичку, то отродье греховности вдруг начало отвратительно, совершая своим телом волнообразные движения, выбираться из прохода. Я не помню ничего внятного с этого момента. В моем сознании всплывают воспоминания о том, как брошенная мною на сухой ковер спичка, мгновенно разгорелась, охватывая огнем всю комнату. Нечто, лишь увидев огонь, в момент отпрянуло назад, оставив малейшие попытки меня прикончить. А я, воспользовавшись этим, за считанные секунды выбежал по резной лестнице на первый этаж и на улицу после. Дальше вы все знаете, Джермин. Прибывшие через пол дня люди из Зоара обнаружили меня в диком состоянии беспамятства. Я кружил на остатках дома, сгоревшего за считанные часы, и вопил что есть мочь одно единственное слово «Найкла’рт-уу», чей смысл стал мне наконец то понятен. Тот ритуал…

Но моя история не завершена, ибо я вижу по вашему лицу, что даже вы заметили в ней недосказанности. Причина моего страха, истинная его сущность. Ибо на морде той твари, той твари, что сожрала не единого своего потомка, были явные черты человеческого лица с широким коровьим подбородком и по конски вытянутой шеей, в которых узнавались черты лица… пропавшего уже как двести лет Рэндальфа Бишопа…