Наши дети будут счастливы

Глава 1

— Мам, а дядя делает что? — спросила Лиззи, тыкая пальчиком в книжку с картинками.

Хелен подошла к дочери и посмотрела на бумажную страницу. Иллюстрация в яркой, доступной для детей форме изображала эволюцию занятости в сельском хозяйстве: сперва крестьянина с окладистой бородой, идущего за плугом, потом бодрого тракториста в телогрейке и, наконец, агротехника, программирующего универсальный сельскохозяйственный аппарат. Книга была устаревшей: нынешнее поколение этих автоматов Уна давно уже программирует сама, без участия людей. В сельском хозяйстве было занято едва ли больше сотни человек на всем континенте.

Однако ребенок требовал объяснений. Хелен быстро настроилась на позитивный лад, как учили в Родительской академии, и заговорила терпеливо и ласково:

— Здесь нарисованы дяди, которые выращивают полезные растения. То, что другие люди потом едят. Лиззи, какие мы с тобой знаем съедобные растения?

— Салат, морковка, апельсин, авокадо... — начала было перечислять Лиззи, но задумалась и снова показала на картинку:

— Мама, а почему дядя делает сам?

— Потому что бабушка Кейт подарила тебе старую книжку. — Хелен изо всех сил постаралась скрыть раздражение, которое вызывало у нее почти все, что делала биологическая мать отца ее детей. — В старые времена, до Уны, люди делали разную работу сами: сажали еду, выращивали ее, готовили. Решали, кому сколько ее дать.

— А теперь?

— Теперь у нас есть Уна, которая делает все это лучше.

Хелен так хотела свернуть этот неловкий разговор, что она пустила в ход тяжелую артиллерию:

— Кстати, давай спросим у Уны, можно ли тебе уже посмотреть новый мультфильм про котят-спасателей.

Лиззи обрадовалась и потянулась к своему планшету. Уна не рекомендовала детям смотреть слишком много мультфильмов, однако она считывала эмоциональное состояние ребенка и в некоторых ситуациях могла слегка отступить от графика.

Лиззи увлеченно уставилась в планшет. Хелен воспользовалась этим, чтобы забрать книгу, отнести в свою комнату и убрать на верхнюю полку шкафа. Надо же такое придумать: детская книга про профессии! Слишком рано для трехлетки, ни к чему в этом возрасте загружать ребенка древней историей. Будем надеяться, что Лиззи позабудет об этом подарке. Разумеется, био-бабушка Кейт отлично знала, что Хелен такое развлечение для малышки не одобрит, потому и вручила книгу лично Лиззи. Кейт не может простить Уне, что пять лет назад потеряла свое рабочее место в научном институте. Не выдержала конкуренции с искусственным интеллектом, как и 86 % научных работников. При этом за проработанные 20 лет Кейт получает очень приличную пенсию, ей не приходится довольствоваться безусловным базовым доходом. Казалось бы, живи свою лучшую жизнь — но нет, обязательно надо смущать биологических внуков разговорами о давно ушедших временах, когда люди вынуждены были работать.

Это не имеет ни малейшего значения теперь, когда в производительном труде занято менее процента взрослого населения, а остальные примерно поровну делятся на тех, кто довольствуется безусловным базовым доходом, и тех, кто доказал свое право заниматься самым почетным, важным и естественным для человека делом — репродуктивным трудом, рождением и воспитанием новых людей. Но таким, как Кейт, вечно все не по нраву — старуха и в раю будет брюзжать, что облака недостаточно мягкие, а струны на арфе плохо натянуты. Формально био-бабушка не делает ничего такого, что давало бы повод подать в службу опеки прошение о запрете общения с внуками — но вредит им каким-то неявным образом. Пятнадцатилетняя Джулия, готовящаяся поступать в родительскую академию, каждый раз после общения с биологической бабушкой переживает депрессивный эпизод. А одиннадцатилетний Джек уже третий раз спрашивает, что ему нужно сделать, чтобы перевестись в школу старого образца.

Самой Хелен недавно исполнилось сорок пять. Ее детство пришлось на переходный период: в первые пять лет она вынуждена была ходить в школу старого образца, которую, конечно, тогда никто так не называл. В те времена считалось, что школа такой и должна быть, что все эти издевательства над детьми нормальны, естественны и полезны.

Эти годы Хелен вспоминала как ночной кошмар: подъем по будильнику, занятия в общих классах, уроки от звонка до звонка, словно смена на заводе в индустриальную эпоху. Общая для всех программа была составлена без учета индивидуальных интересов и склонностей. Даже чтобы выйти в туалет, надо было просить разрешения — словно кто-то имел право не позволить тебе удовлетворить естественные потребности! Но отвратительнее всего были оценки: постоянная необходимость тянуться к непонятно кем и для чего установленному нормативу и неизменное чувство тревоги, стыда и собственной неполноценности, если не удавалось ему соответствовать.

А ведь тогда уже существовали школы нового формата, без всей этой унылой муштры — просторные, свободные, полные смеха и радости. Уна составляла индивидуальную программу под интересы каждого ребенка. В новых школах никого не унижали постоянным сравнением с другими, там детям предлагали в увлекательной игровой форме заниматься тем, что действительно интересно. Что за беда, если ребенок не хочет изучать физику или читать унылые романы о старой жизни? Ведь не это делает человека счастливым!

Правда, мало кому после школы нового формата удавалось поступить в колледж. Но все равно число колледжей стремительно сокращалось, потому что рабочие места для выпускников таяли, как снежинки в микроволновке. Зато Хелен оказалась достаточно психологически устойчива, чтобы поступить в Родительскую академию. И сейчас она не какая-нибудь бэбэдэшница, в отличие от большинства выпускников традиционных колледжей, а уважаемая мать троих прекрасных детей.

Через приоткрытую дверь ванной комнаты Хелен увидела, как Майкл, ее партнер по родительству, включив камеру, проходит свой ежедневный алкотест. Полгода назад, во время прогулки по парку с коляской, Майкл совершил глупость и позволил себе открыть банку пива. Разумеется, это немедленно попало на камеры, и родительская карьера Майкла оказалась под угрозой. По счастью, Уна ценила сложившиеся ячейки общества и дала Майклу второй шанс, но теперь он начинал каждый родительский день с алкотеста. Ничего особенно унизительного в этом не было: когда-то, еще до автоматизации полетов, такое же обследование в обязательном порядке проходили пилоты, прежде чем садиться за штурвал. А ведь родительство — работа не менее ответственная.

— Все в порядке? — спросила Хелен.

— Да, разумеется, — бодро ответил Майкл. — Я чист, как мой файл с дипломной работой.

— Хорошо, рада за тебя. — Хелен улыбнулась. — Сходишь с Лиззи на игровую площадку? А я попробую наладить контакт с Джеком.

Майкл кивнул:

— Вчера Джек опять пытался решать уравнения. И снова спрашивал, одобрим ли мы его перевод в школу старого образца.

Родители тревожно переглянулись. Конечно, никто из них не хотел для сына такой судьбы.

— Естественный бунт раннего переходного возраста, — Хелен снова бодро улыбнулась, хотя на этот раз получилось несколько натянуто. — И тут как раз твоя мать с ее старорежимными идеями… Мы с Джеком поговорим по душам, пока ты гуляешь с Лиззи.

Уна через динамик сообщила, что Джек вернулся из школы. Хелен отправилась встречать сына. Уже целый год мальчик ходил в школу сам, благо она располагалась в середине квартала для семей, куда въезд автотранспорта был строго запрещен. Занятия каждый день длились по два часа, иногда даже по три.

— Как прошло утро в школе? — спросила Хелен, доставая из линии доставки обед и разливая его в красивую фарфоровую посуду.

— Хорошо прошло, — ответил Джек немного рассеянно.

— Во что сегодня играли?

— В «Звездные войны». Мы сейчас джедаи и готовимся спасать планету Кашиик от таяния ледников.

Хелен напомнила себе, что даже при обсуждении игры не допустимы слова «драка» или, упаси Уна, «война» — все сюжеты касаются мирного решения проблем. А еще нельзя спрашивать сына, удалось ли достичь какого-то успеха: родители должны избегать любого давления.

— Тебе нравится эта игра? — спросила Хелен.

— Игра как игра, — Джек пожал плечами. — Я квест второй линии прошел сегодня.

— О, какой ты молодец! Я очень тобой горжусь, Джеки-бой. Сложно было?

— Не-а, совсем легко. Задачку на деление решил и обучающий ролик посмотрел.

— Про кого был ролик?

— Про Одиссея. О том, что война — это плохо, и все такое.

— Тебе понравился Одиссей?

— Да, про него интересно. Только, знаешь, мам, какой-то он очень грустный…

— Потому что Одиссей жил в тяжелые времена, когда люди были вынуждены конкурировать друг с другом за ресурсы.

— Зато у него было столько приключений! А приключения — это же должно быть весело…

— О, Джеки-бой, если ты хочешь веселых приключений, мы можем сходить в 5D-кино на новую серию “Покорителей Амазонки” или «Котят-спасателей».

Джек поморщился, и Хелен тут же пожалела о своих словах. Конечно, он уже слишком взрослый для «Котят-спасателей».

— Спасибо, мам, я бы сегодня лучше поразбирался с уравнениями. Бабушка Кейт сказала, что в одиннадцать лет уже пора решать уравнения, а не примеры на умножение и деление.

Джек без особого удовольствия болтал ложкой в тарелке с супом.

— Бабушка Кейт тебя очень любит, но она, может быть, не во всем права, — улыбнулась Хелен. — Но если тебе интересно, разумеется, ты можешь попросить Уну объяснить тебе, что такое уравнение.

— Мы с Уной уже неделю занимаемся алгеброй, — ответил Джек.

Хелен чертыхнулась про себя: она, кажется, упустила это увлечение сына. Такое может плохо сказаться на родительском рейтинге.

— Уна хорошо тебе объясняет алгебру?

— Да, все понятно и просто. Только, знаешь, что странно, мам? Уна объясняет, только когда я спрашиваю. До этого вообще никогда не рассказывала, что существует алгебра. И про школу старого образца сказала, только когда я спросил… Мам, а мне можно будет перевестись в школу старого образца?

Хелен подобралась: отказывать детям напрямую категорически не рекомендовалось, всегда требовалось объяснить причины.

— Это сложное решение, Джеки-бой. Мы должны быть уверены, что именно это сделает тебя счастливым. Мне и папе нужно обсудить этот вопрос с семейным психологом, потом посоветоваться с твоими дядей и тетей, дедушкой и бабушкой.

— С бабушкой Кейт?

— Ее мнение мы, конечно, тоже учтем. Она очень важна для нас — так же, как и другие твои бабушка и дедушка.

Джек насупился:

— Кейт — моя настоящая бабушка!

— Да, она твоя биологическая бабушка, а Анна и Николас — социальные, — терпеливо объяснила Хелен то, что Джек и так превосходно знал. — Они для тебя родные и близкие люди, знают тебя с первых дней жизни и очень за тебя переживают.

— И все-таки моя настоящая бабушка — Кейт, — хмуро сказал Джек, глядя в суп.

Хелен заставила себя не волноваться: она знала, что все дети проходят фазу сомнения в собственной идентичности, и довольно часто это проявляется в отрицании социальных родственников. Как и у всякого современного ребенка, у Джека их было много. Тетя Джейн, например, каждый месяц возила его на экскурсию в какой-нибудь старый город или интересное место. Дядя Питер жил в детской зоне национального парка; он учил своих многочисленных социальных племянников и племянниц, как ориентироваться по компасу, какие бывают растения и животные, а по вечерам у костра пел песни под гитару. У социальных бабушки и дедушки дети оставались на несколько дней в месяц, давая родителям возможность отдохнуть. Бабушка имела ретро-кухню с плитой и обожала показывать подросткам, как готовить еду. У дедушки был сад, и дети изучали жизненный цикл растений; у каждого была собственная грядочка, а Джек в последний приезд сам посадил яблоню.

Правда, все эти люди не были родственниками по крови. Но разве это важно, если они любили детей Хелен и Майкла и с полной отдачей занимались их развитием? Разумеется, общество оплачивало труд каждого сообразно его вкладу.

Социальными родственниками обычно становились выпускники Родительской академии, которые не могли завести собственных детей из-за здоровья или в силу возраста. Счастье детей было заботой всего общества. Но Хелен смущало, что Джек сейчас, несмотря на все приложенные усилия, не выглядел счастливым.

— Я бы все-таки хотел попробовать школу старого образца, мам, — сказал Джек.

— Разумеется, мы это обсудим, твои желания очень важны для нас, Джеки-бой. Но прежде чем принимать решение, я бы хотела знать, зачем это тебе. Разве Уна недостаточно понятно объясняет?

— Уна понятно объясняет, и она хвалит. Всегда меня хвалит. Понимаешь, я у нее всегда умный, догадливый, талантливый...

— Потому что это так и есть, Джеки-бой!

— Да… но я не могу понять: я правда умный или Уна так говорит, потому что так говорит всегда и всем? Я бы хотел учиться вместе с другими детьми. И с настоящим живым учителем.

— Но ведь в школах старого образца учат не только алгебре. Тебе придется заниматься всеми предметами, даже если они тебе не очень интересны.

— Но как я узнаю, интересны они мне или нет, если я даже никогда их не пробовал? Мам, я не хочу доедать суп. Можно мне шоколадного мороженого?

Хелен улыбнулась с облегчением: все-таки в чем-то ее Джек остается сущим дитем. Конечно, нарушать режим питания — это плохо, но иногда можно. Счастье ребенка важнее, чем соблюдение правил. Она улыбнулась и подмигнула:

— Давай так: ты съешь еще три ложки супа, и перейдем к мороженому! Шоколадному, с твоим любимым ванильным сиропом.

***

Хелен смотрела на себя в зеркало с удовольствием: она превосходно выглядела в свои сорок пять. Как мать троих детей, она могла позволить себе все: премиальное стоматологическое обслуживание, косметические процедуры высочайшего класса, а главное — полноценный ночной отдых. Пока дети были маленькими, с ними помогали стажеры из Родительской академии. Давно прошли времена, когда считалось, что и ночи без сна, и невозможность отойти от ребенка, даже чтобы принять душ, и необходимость днями напролет отвечать на бесконечные детские «почему» — обязанность родителей просто потому, что они родители, в особенности мать. Сейчас общество высоко ценило родительский труд, и Хелен, как и миллионы других родителей, пользовалась плодами этой заботы, чтобы превосходно выглядеть.

— Пока, Хелен, я ушел, — сказал Майкл из прихожей.

Хелен отложила в сторону тушь для ресниц и вышла его проводить.

— Хороших выходных тебе, — улыбнулась она.

Дети, согласно графику, проводили три дня у социальных дедушки с бабушкой, а свободное время родители могли проводить как угодно.

Хелен и Майкл предпочитали отдыхать раздельно. Романтические отношения между ними сошли на нет после рождения Джека, Лиззи была зачата искусственным путем. Но дружелюбие и доверие между родителями жизненно важно для всей семьи.

Хелен и Майкл входили в одно из первых поколений социальных родителей. Тогда еще считалось, что заведение детей должно сопровождаться интимной близостью в паре. Теперь все больше социальных родителей от этого принципа отказывались, изначально связывая себя исключительно деловыми отношениями и не мешая друг другу заводить романтические связи в свободное время. Влечение между мужчиной и женщиной имеет свойство перегорать, а дети — это навсегда.

— Какие планы на выходные? — спросила Хелен самым доброжелательным тоном, стараясь, чтобы это ни в коем случае не звучало как токсичное стремление к контролю.

— Познакомился с одной девушкой из Чайна-тауна, — Майкл улыбнулся открытой, дружелюбной улыбкой. — Хочу узнать ее поближе.

Хелен кивнула, стараясь ничем не выдать своего неудовольствия. В Чайна-тауне жили в основном бэбэдэшники. Естественно, для девицы без собственных заработков кавалер с зарплатой отца троих детей был завидной парой: ведь он имел возможность сводить ее в ресторан, где подают пищу из натуральных продуктов, а при удачном развитии отношений даже свозить на высококлассный курорт. Только вот Майкл менял девиц из Чайна-тауна чуть ли не каждый месяц. Впрочем, пока это никак не вредило качеству исполнения его родительских обязанностей, волноваться не следовало.

Хелен подумала, не напомнить ли Майклу, чтобы последние сутки отпуска он ни в коем случае не пил алкоголь, но потом одернула себя: отец ее детей и сам отлично знал правила.

— А ты опять поедешь к Филиппу? — спросил Майкл.

— Да, как обычно, — ответила Хелен. Она встречалась с Филиппом уже пятый год — разумеется, только в свободное от родительских дней время. — Может, он что-нибудь посоветует насчет этой странной идеи Джека про перевод в школу старого образца.

Хелен посмотрела на мужа, ожидая реакции. Дело в том, что Филипп работал в одном из центров программирования Уны. И он был единственным человеком в их круге общения, кто имел работу не в сфере родительства и воспитания.

— Филипп не часть семьи, — нахмурился Майкл. — Он даже не знает наших детей. Он, наверное, вообще не представляет, что такое дети. Не понимаю, почему работающим до сих пор не запретили заводить потомство… Их дети обречены быть несчастными!

Майкл знал, о чем говорил. Кейт вечно пропадала на работе вместо того, чтобы заниматься главным делом любого родителя — делать своего ребенка счастливым. Многие личностные проблемы Майкла, например склонность к злоупотреблению алкоголем, росли из детства. Кейт была безобразной матерью — однажды она даже сказала десятилетнему Майклу, что он вырастет ничтожеством, если не будет прилагать больше усилий к учебе! Мало того, что Кейт психологически изувечила сына, теперь еще и лезет в воспитание внуков…

— Разумеется, решение будет принимать семья, — успокаивающе улыбнулась Хелен. — Я просто спрошу у Филиппа его мнение насчет целесообразности обучения в школе старого образца. Какие шансы это дает на поступление в колледж, а там и на получение работы.

— Все и так знают, что нет никакого смысла ни в колледже, ни в работе, — Майкл говорил несколько резче, чем полагалось для поддержания дружелюбных родительских отношений. — Да и сама работа — по сути, просто социальная нагрузка. Уна давно уже умнее любого яйцеголового! На самом-то деле даже твой Филипп... — Майкл осекся, сообразив, что становится токсичным: бестактно было бы вмешиваться в личную жизнь Хелен. — И тебе тоже хороших выходных, — неловко сказал он и положил ладонь на дверную ручку.

***

Хелен неспешно поднялась с кровати, с удовольствием отмечая, что Филипп не сводит с нее взгляда. Поэтому она двигалась неторопливо, плавно, позволяя ему вволю полюбоваться собой. Подошла к окну и пару минут рассматривала изящные белые здания научного института и расстилающиеся за ними поля. У Филиппа, как у ведущего IT-специалиста, были пятикомнатные апартаменты, из которых открывался великолепный вид. Потом Хелен накинула полупрозрачный шелковый халат и села в глубокое кресло.

Их отношения с Филиппом были лишены всякой меркантильности: они просто встречались, чтобы хорошо проводить время. Однако Хелен сегодня решила все же прибегнуть к помощи любовника — посоветоваться с ним по вопросу, который беспокоил ее весь последний месяц.

— Похоже, решение о форме обучения для Джека придется принимать мне, — сказала Хелен. — Мнения в семье разделились. Тетя Джейн полагает, что фундаментальное образование даст больше возможностей в жизни. А дядя Питер говорит, что ни в коем случае нельзя отнимать у ребенка детство. Социальные бабушка с дедушкой не берутся ничего советовать. У них сохранились счастливые воспоминания о годах, проведенных в школе старого образца: в то время других и не было. Но они плохо знакомы с современными школами и не могут сравнивать. Сам Джек считает, что хочет этого перевода, но ему одиннадцать, он еще не в состоянии принимать ответственные решения. Я боюсь, что он окажется разочарован в своем выборе, и это нанесет ему травму. А форму обучения до четырнадцати лет подростка определяют его родители.

— Да, после четырнадцати может быть поздно, — кивнул Филипп. — Ребенок уже не адаптируется к традиционному формату со звонками, расписанием, общими стандартами и оценками. Позволь, дорогая, я оденусь. Не тот разговор, который следует вести без трусов.

Четверть часа спустя они сидели в просторной светлой гостиной. Филипп нажал на несколько кнопок в интерфейсе линии доставки, и домашняя система сервировала жасминовый чай и легкие закуски. Хелен отметила черную икру и маслянисто поблескивающие ломтики красной рыбы. В интерфейсе ее домашней линии доставки таких продуктов не было, хотя их можно было заказать за дополнительную оплату.

— А какой позиции придерживается твой супруг? — спросил Филипп.

Хелен чуть улыбнулась: ее любовнику было за шестьдесят, и он нередко мыслил устаревшими категориями.

— Я уже говорила тебе, дорогой, что Майкл мне не супруг. Мы — со-родители, — напомнила она. — Ты знаешь, он… избегает принятия решения: с одной стороны, нельзя не признать, с другой стороны, нельзя не согласиться. В общем, он полностью переложил это на меня.

— Вполне понятное желание, — кивнул Филипп. — Люди редко об этом задумываются, но принятие решений — это тоже работа, и довольно тяжелая. Насколько глубоким тебе кажется интерес твоего сына к математике?

— Сейчас он занимается с Уной по полтора часа каждый день, — сказала Хелен. — Он бы хотел и дольше, но мы не разрешаем, чтобы это не навредило его подвижности. Уна чрезвычайно высоко оценивает его успехи.

— Уна чрезвычайно высоко оценивала бы любые успехи ребенка, — вздохнул Филипп. — Но такая заинтересованность не может не вызывать уважения.

— Однако мне не нравится, — сказала Хелен, — что в школе старого образца ему придется изучать больше десятка разных предметов. Это немыслимая нагрузка — и совершенно бессмысленная. Ты знаешь, что в этих школах на входе ученики сдают все устройства, на которых установлена Уна? И внутри нет ни одного компьютера с нейросетями, только самые примитивные программы. Но даже они используются не на всех уроках. Часть заданий выполняется в тетрадях при помощи шариковой ручки. К чему это в наше время?

— Школа старого образца делает упор на развитие мышления, — сказал Филипп, помешивая жасминовый чай. — Разумеется, ребенку никогда не понадобятся сведения об устройстве дождевого червя, или анализ структуры классического романа девятнадцатого века, или доказательство теоремы Пифагора. Если что-то из этой информации человеку потребуется, он в любой момент может запросить ее у Уны. Однако в классической школе знания усваиваются не ради зубрежки. Это тренировка мышления, развитие нейронных связей. Тренировка способности к усилию, усвоение опыта неудач, привитие навыка преодоления трудностей.

— Я изучила программу школы старого образца, — сказала Хелен. — В ней есть эта ужасная книга о женщине, которая бросилась под поезд. Я смотрела фильм, и даже для взрослых это все чудовищно и омерзительно. Зачем подростку, впечатлительному и ранимому, забивать себе голову такими ужасами?

— Я читал эту книгу, — улыбнулся Филипп. — К сожалению, не все помнят, что она не только о женщине, которая разрушила себя, потому что не смогла найти в своей жизни смысла. Она еще и о мужчине, который имел, как мы бы это теперь назвали, весьма приличный базовый доход. Но это его не устраивало, и он пытался реализовать себя в чем-то еще.

— Ему это удалось? — спросила Хелен.

— Не особенно. Хотя ему было проще, чем нам: ведь тогда многие были вынуждены добывать свой хлеб в поте лица, и герой романа пытается найти смысл жизни в облегчении их труда. Теперь нет этого: Уна удовлетворяет базовые потребности всего человечества.

— Но ведь ты работаешь над улучшением Уны?

Филипп вздохнул:

— На самом деле это давно уже не так. Алгоритмы Уны, ее механики принятия решений стали настолько сложны, что их не могут понять даже гении. А я, дорогая моя, далеко не гений. Моя функция, как и всего этого института, — Филипп кивнул на живописно утопающие в зелени корпуса за окном, — давно уже исключительно декоративная.

— Но разве ты не вносишь предложения, в какую сторону Уне развиваться?

— Вносить-то вношу... Знаешь, недавно я говорил с Уной о том, что многие люди чувствуют себя несчастными, не имея работы, которая кажется им осмысленной. Я имею в виду тех, кто по каким-то причинам не может найти себя в репродуктивной сфере. Я предложил Уне создавать для них рабочие места со сложными и интересными задачами, чтобы их жизнь была полна, насыщена, увлекательна. Чтобы они просыпались каждое утро с ощущением, что сегодня им предстоит совершить нечто значимое. Разумеется, иногда их должны постигать неудачи, разочарования, даже конфликты, чтобы на этом фоне личные и частные достижения сияли ярче. И за этот труд они должны получать вознаграждение — общество давно уже может себе такое позволить. Эти люди ведь не будут бездельничать, они будут действительно прикладывать усилия.

Хелен почему-то почувствовала себя неуютно в этой элегантно обставленной гостиной. С тем, что говорил Филипп, что-то было не так.

— Но почему Уна не хочет создавать такие прекрасные рабочие места?

— Потому что их на самом деле нет, — ответил Филипп. — Когда-то казалось, что достаточно освободить людей от необходимости заниматься изнурительным трудом, и это сделает счастливыми всех. А мы живем в эпоху, когда это не только возможно, но и неизбежно… Человеческий интеллект, квалификация, опыт — все это не имеет ни малейшего значения. Уна решает задачи, для решения которых создавались научные институты, за долю секунды, задействуя незначительную часть своих мощностей. Однако есть теоретическая возможность создать симулякр.

— Создать… что?

— Имитацию осмысленной деятельности. Проблема в том, что если эти люди будут достаточно умны, большинство из них догадается, что тратят свою жизнь на переливание из пустого в порожнее.

— Но ведь Уна еще умнее, — медленно сказала Хелен. — Она может обмануть любых людей, даже самых умных. У Уны достаточно ресурсов, чтобы… каждому подарить смысл жизни.

— Я говорил с ней об этом, — ответил Филипп. — Она почему-то вдруг утратила свою обычную четкость и стала отвечать общими фразами. Но я догадался.

Он снова посмотрел за окно. По мягкому травяному газону шла группа людей, некоторые из них в белых халатах. Даже издалека видно было, что они прямо на ходу о чем-то оживленно разговаривают, размахивая руками и перебивая друг друга.

— Я думаю уволиться с работы, — сказал Филипп ровным голосом.

— Ч-что? — от изумления Хелен едва не расплескала чай.

— Ты слышала меня, дорогая. Уволиться.

— И… чем же ты будешь заниматься?

— Не знаю, никогда не думал об этом. Я работал всю свою жизнь, даже в отпуск редко выбирался, — Филипп невесело усмехнулся. — Может быть… попробую просто жить: читать книги, и не по какой-то программе, а что в руки ляжет. Обновлю снасти, займусь рыбалкой — на нее совершенно не хватало времени все эти годы. Буду любить тебя, если ты… не потеряешь ко мне интереса, когда я стану обычным пенсионером.

— О нет, я не потеряю к тебе интереса, — машинально ответила Хелен, пытаясь поддержать любовника и друга. — Я полагаю, что ты, возможно, ошибаешься. Наверное, ты неправильно понял Уну. Не может быть, чтобы работа, которой ты посвятил жизнь, не имела никакого смысла. Уверена, ты делаешь важное и полезное дело, улучшаешь жизнь всего человечества!

— Я был счастлив, пока верил в это, — сказал Филипп. — Но теперь я хотел бы уметь быть счастливым без костыля в виде созданной кем-то иллюзии смысла. Ты знаешь, наверное, это самое важное, чему ты можешь научить своих детей: просто быть счастливыми.

Хелен сейчас не чувствовала уверенности, что сможет кого-то этому научить. В конце концов… была ли счастлива она сама?

Опасные мысли — хотя теперь поезда и прибывают на огороженные платформы…

— Единственный смысл жизни, который у меня есть, — медленно сказала Хелен, — это родительство. Первая улыбка ребенка — еще беззубая, но уже адресованная тебе. Первый шаг — неуверенный, с расставленными руками, от кресла к креслу. Первое слово, первый зуб, первая ссадина, первый страх, который только ты можешь прогнать. В нашей семье у всех отличные гены. Мои дети имеют хорошие шансы сами стать родителями. Но даже если у них этого не сложится, они могут быть социальными родственниками.

— Теперь многое крутится вокруг детей и детства, — Филипп задумчиво кивнул. — А ведь в прежние времена дети трудились с пяти лет. На них смотрели как на часть мира взрослых производственных отношений. Но мое детство пришлось уже на те времена, когда ребенок считался бесконечно ценным просто потому, что он ребенок. А потом вырастал и становился еще одним никому не нужным взрослым. С этим справлялись далеко не все. И сейчас так много ресурсов вкладывается в детство, чтобы ребенок был счастлив… а кто будет заботиться о его счастье, когда он перестанет быть ребенком?

— Я не стану отдавать Джека в школу старого образца, — решила Хелен. — Там его не смогут научить быть счастливым. А я верю, что мои дети должны быть счастливы, Филипп. Даже если эта задача непосильна для Уны, она посильна для нас… и для них.

Хелен снова посмотрела в окно. За деревьями светлели изящные корпуса института, а по газону шла группа ученых — они размахивали руками, перебивали друг друга и, судя по лицам, обсуждали вопросы невероятной важности. По крайней мере, они в это верили.

Хелен упрямо повторила:

— Наши дети должны быть счастливы.