Наш Астрал. Белогорка Осень. Белогорка Весна. Канаты. Правнучка. Земадружчане.

Глава 1

Белогорка. Осень

Первый рассказ

— Ва-адь, гони к «Колоску»! — в виде двух пуль пронеслись пацаны: быстрое дыхание; шуршание велосипедных шин; испуг уснувших только сегодня листочков. И Тишина старой улочки срочно латает дыру.

Малыши чинно прогуливаются с родителями. Малыши не шумят попусту, как эти большие мальчишки; малыши, конечно, могут засмеяться колокольчиками, но это происходит только в самых крайних, самых не терпящих серьёзности случаях, например, когда удаётся заполучить песочный куличик каким-то чудом, или когда дикая дворовая кошара подходит близко, поглядывая на магазинный пакет в маминой руке.

Всем улыбчиво в улыбающейся Тишине: и теряющему солнце небу, и природе, и старушкам на лавочках, ну, и мне тоже.

Какой сегодня красивый вечер! Тепло. Нежное небо, любя осень, в искреннем восторге рассматривает золотые кляксы на своей бездонности, оставленные осенью в знак взаимной любви. Немного спешащее солнце играет с листвой деревьев и кустарников, со стебельками травы и цветами. Играет и подспудно учит растения быть золотыми, как оно, и уговаривает их сгореть до следующей весны. Безветрие….

В такие умиротворённые вечера принцы признаются в ЛЮБВИ своим принцессам, а мужья напоминают своим жёнам о том, что между ними ЛЮБОВЬ и у них прекрасные дети.

Папа закончил с погрузкой, задраил багажник и вперевалочку, как старый медведь, заспешил в подъезд: видать, забыл что-то, как всегда).

Вернувшись, он попросил меня засунуться в машину и ПОТИХОНЕЧКУ(!), без богатырской удали, закрыть дверь его дражайшей Нивы.

— Поехали? Может, передумаешь, пока ещё мы здесь?

— Т! — моё возмущение было не передать обычными словами). Улыбаясь, папа включил зажигание нашего семейного танка.

.............

— О нет, па-а-ап! Только не Кадышеву!!!

— Я усну без музыки!

— Включи Любэ....

.........

"Ты неси меня, река,

За крутые берега,

Где поля мои поля,

Где леса мои леса...."

Мы едем в Белогорку)

Второй рассказ

Пиксели и свет. Это я думаю о мире в телефоне. Исчез телефон, больше невозможно взять его в ладони и включить, — исчез и мир в нём, и ты пропал из телефонного мира, остановившись там на краю мгновения.

Мы по дороге от точки А к точке См. играем много ролей (… Элен Ролле… Изумительно классный сериал — "Элен и ребята" ). А с недавних времён почти каждый из нас подвергается ещё одной роли: роли пикселя в массовке других пикселей в пределах пластикового прямоугольника. И вот мы пикселим (будто б живём) в мире пикселей на свету. Для жизнесуществования пиксельного мира нужно лишь наше на то желание, сотик либо ПК и розетка с электричеством. БРЕД; видимо, необходимая в будущем бреданутая реальность человечества, всё более явственно делающего свой выбор в пользу виртуальности.

… Уже проехали Бессоновку, капают последние световые капельки второй деревни — Грабово. Кап — утёк в сумерки крайний деревенский домик. И заструилась серо-синяя пустая дорога. Донесёт она путешественника прямо до Лунино. Ну а мы чуток не доедем до этого райцентра.

… Каждый из нас, что ли, испытывал край, — изматывающие ощущения, заставляющие хотеть немедленной перезагрузки своих Души и разума, перезагрузки такой, чтобы надёжнее напалма? Такой перезагрузки, чтобы всё из памяти — напрочь. Чтобы, как будто, тебе в руки почтальон или курьер вложил подарочную коробку чистейшей, новой жизни с весёлым бантиком. Пиксельный мир вступил в спор с реальным миром, заносчиво заявляя, что его, пиксельные, перезагрузки легче и доступнее. Мы ему, конечно же, не будем верить до последнего).

Элен и Николя были такой воодушевляющей парой! Почему создатели сериала сначала заставили его и её смотреть друг на друга безлатной ЛЮБОВЬЮ и щемящей нежностью, а потом — грубо разлучили?

Ещё какие-то, пока не представившиеся, мысли поплыли… Это значит, что я перехожу в сон. Ход не верный, поскольку мне обязательно нужно следить за папой, который тоже не прочь уснуть сейчас, в пору приплывших сумерек. Уже даже Кадышева ничего не в силах сделать с нами — хоть останавливайся и спи на обочине....

— Дочка, бутылка с водой далеко?

— Вот, пей, я уже открыла.

—… Хорошо. (пьёт ещё) Засыпаю, хоть ты что! Вот если бы ты умела водить! Эх, не дал мне Бог сына).

— Пап, ты забыл, КАК я умею водить?

— Да уж… Бедный парень! Проехал по самому краю оврага, когда ты без предупреждения начала поворачивать.

— С тех пор я дала себе зарок: за руль не садиться. К тому же, я в сумерках вижу тех, кого нет на самом деле, а дорожные знаки не вижу.

— Дочь, не пугай меня… Ты ж! Чуть поворот не проскочили! Заболтала.

Съехав с основной дороги, мы едем по грунтовкам посадок. Простор заполняют давно заброшенные колхозные поля. Мир Древнеполья. Посадок и дорог в том мире — путаница. Огромный лабиринт. Один папа умеет выследить путь к нашей деревне. Я, сколько ни напрягалась, так и не смогла запомнить, какую сторону посадки выбрать, какую вообще избрать посадку, где поворачивать, какой дороге верить, а какая дорога призрачная.

Хорошо, что осень прошла половину своего сентября без дождей. Перевернись небо на грустный бок, нам было бы сейчас не сонно ехать по грязной жиже, да в темноте. Конечно, наш семейный танк выручал нас и в более серьёзных ситуациях, но… В общем, это хорошо, что сейчас нет дождей. Это...(я приоткрываю окошко и гляжу в небо)… Космос! )))))))))))))

… О! Вот и наша гора! Сейчас она — просто силуэт с чёрными лучиками трав. Купола Храма в темноте — не находимы. Дорога из грунтовой перешла в дикую, необъезженную. Поэтому свет фар, и так уставший прыгать по посадкам, здесь просто летает от земли до неба из последних своих светосил.

… Тихонечко проезжаем мимо дома Андрея Витальевича. В окнах — синие блики телевизора или компа. Отшельник ещё не спит, хотя нам известно, что ложится он чуть не в девять вечера. А время и есть — почти девять. Крадучись, танкообразно, спускаемся с горы и без пароля, по-свойски, въезжаем в заросли джунглей средней полосы, что оплели пути-дороги к нашему домику.

Немного не запутавшись в ветках и листьях, свет ближних фар, наконец-то, вырисовал нам домик, наш милый домик).

На следующее утро папа встал рано. Сам приготовил завтрак, растолкал меня, насытил, помог наладить быт и отбыл в семь, окончательно разбудив меня весёлым подзатыльником. Я сказала, — он разбудил меня окончательно, НО не бесповоротно. Проводив звук Нивы, я вернулась в тёплую комнату и со смелой мыслью "точно не просплю", снова забежала под пуховое одеяло.

Почувствуйте себя провидцем (!): Да, я Точно проспала. Назначенное для утренней небесной болтовни с мамой время — десять часов — никто не отменял. А я, разлепив глаза и прояснив зрение, нашла на экране сотика вмиг сцапавшие мой сон цифры — 9:45. Бегу, Лиля, бегу!

Дядя Андрей, увидев мой спринт, конечно же, всё понял, замахал привет, засмеялся, прижав ладонью рот, видимо, чтобы новые смешинки не проникли.

… В этот раз я опоздала всего лишь на три минуты! Прогресс). Мама сообщила мне, что папа только прибыл. И огорошила новостью: на следующие выходные отец приедет ко мне не один, а со знакомой по прежней работе женщиной и её дочерью-инвалидом, и они поживут здесь субботу и воскресенье.

На обратном пути с вершины горы я уже шла руки-в-брюки, точнее, — в карманы берёзовой ветровки. Я выискивала отпечатки пальцев осени на растениях. Находила, огорчалась. Но… что поделать? Такова "селяви", как говорят французы). До холодной грязной голой злой сопливой осени была ещё уйма времени. А в эту пору осень только одевалась в халат и береточку живописца и оживляла засохшие к концу лета краски. Ух и нарисует она нам картин! Дух займётся от пестрокрылия лесов и трав! Совсем скоро начнётся бесконтрольная оранжево-красно-золотая атака на наши чувства!

Кто меня встречает у порога? Рыжик и Тёмный! Собаки не забыли меня. Не забыли наши зимние дела! )

Третий рассказ

ДРУГИЕ люди в интернете. Каждый из них имеет к тебе доступ, если ты, конечно, не «задраил люки». Каждый из них может увидеть тебя по-своему и даже выразить тебе увиденное своим о тебе мнением. Даже если ты и не нуждался в их мнениях. Беда интернета вот в чём: в его границах реет туча, даже океан туч других тебе, незримых, неопознанных людей-пикселей, и каждый из них со своими мнениями, а ты, выставляя себя в свет прожектора в интернет-пространстве, невольно становишься мишенью стрел их мнений, не важных тебе, по сути, НО ПРИНИМАЕМЫХ БЛИЗКО К СЕРДЦУ, всеми эмоциями, потому что по-другому мы, люди, не умеем (за исключением ледяных тибетских монахов)). Куча посторонних мнений колышет нас. А без интернета колыхали бы нас только близкие и друзья, и соработники, соседи ещё.

Не правильно это: смотреть на количество плюсиков и отрицаний в твою сторону где-либо, в интернете особенно. Правильно формировать своё мнение. Один мой знакомый отказывается смотреть новый фильм, если увидит отрицательные отзывы о нём. Какие-то незримые, неведомые люди-пиксели, призраки интернетные влияют на его вкус. Меня это очень коробило, попросту возмущало и раздражало. Я пыталась объяснять и доказывать пускалась, да всё попусту.

Интернет полезен для познания, чтения. Для общения он не подходит: много вранья, много чужих людей в друзьях; люди похожи на болотные кочки — опершись на таких, есть шанс потонуть в болоте, поскольку человек-болотная кочка может внезапно и легчайше исчезнуть из твоей пиксель-жизни и внезапно лишить тебя поддержки; отношения, завязывающиеся в интернете, неощутимы, эфемерны и запросто прерываемы. Попробуй-ка без трепета и нервов расстаться с человеком, который рядом с тобой, который смотрит на тебя, и ты встречаешь его взгляд….

В мою дверь постучались. Я уж знаю, кто это. Одеваю берёзовую ветровку, беру банку тушёнки и выхожу во вкусное голубо-золотое обеденное солнце. Около часа дня.

Скромная Рыжик не набрасывается на меня, не трётся, мешая идти, просто деликатно следует в сторонке. Под ветвью старой ветлы, под той, на которой раньше висели качели, сажусь в хрустящую траву и открываю банку. В низкую чистую мураву вытряхиваю консервы, и Рыжик приступает.

— Лилька, чего ты на земле сидишь? Привет!

Андрей Витальевич легко, по-индейски ловко спускается с горы.

— Это я с качелей упала. Здравствуйте, дядя Андрей.

— С каких качелей? Иван Егорович, папаня твой, снял их сто лет в обед! Пойдём в Кирпичный. (Привет, Рыжик.) Бери бутыли и айда!

— Ага, сейчас!

Я рванула в сени за тарой для воды. Рыжик, спокойная обжора, продолжила свой обед. Не знаю, какие у неё взаимоотношения с таксой Гансом, псом Андрея Витальевича, но, когда я вернулась с бутылками, она глухо рычала на этот «лимузин» собачьего рода, выслеживающий Рыжика из-за высокой травы, метрах в шестнадцати от неё вверх, в гору.

— Вперёд, — Андрей Витальевич поставил мои бутыли в тележку. А он ведь изменился за эти месяцы, с зимы….

Высох.

Я почувствовала неустойчивость в солнечном сплетении; оно перестало быть солнечным; его даже затошнило от волнения.

Андрей Витальевич засёк мой взгляд, бестактно прицепившийся к его внешнему виду.

— Подсох я с зимы, — усмехнулся он и хотел что-то добавить, но смолчал.

… Идём по горе. Вокруг лето. Но схватывает страх, пинающий сердце, отправляющий сердце лететь кувырком: между листьями деревьев, между стеблей поля, из разных точек дали, по-киллерски откровенно направлены на нас жёлтые и оранжевые взгляды. Потихоньку, каждый день малыми группами, враг заползает в тёплую, переливную зелёным Доброту. И ветер стал шуршащим, чрезмерно охлаждающим; постарел его гладкий мягкий июньский голосок. И небо Кто-то замощает прозрачными стальными пластинами, чтобы успокоилось оно, остановилось и дышать прекратило.

Я не знаю, мне надо что-то говорить, иначе волнение прошибёт гейзером туннель посередине мозга.

— Андрей Витальевич, я перед отъездом сюда посмотрела передачу про умных обезьянок на канале ZOOПАРК.

Там был самый умный обезьяныш, ещё малыш...

— Что, читать-писать-рисовать умел?

— Хм, нет. Он умел (и умеет) считывать и понимать человеческие эмоции.

Короче, там тётя-ведущая словами просила обезьёнка её поцеловать, смотрела на него томно, показывала указательным пальцем на свою щёку, и обезьёнок косолапил к ней, ОБНИМАЛ ЕЁ И… ВЫТЯГИВАЯ ГУБЫ ТРУБОЧКОЙ, ЦЕЛОВАЛ ЕЁ! А ещё...

— Целовал?

— Да! Прямо с чмоком).

А ещё было вот что. Тётя для эксперимента сделалась грустной, будто бы плачет, и этот зверь, с жалостливой мордочкой снова обнял тётю и стал гладить её по щекам и по голове!

— Удивительно, но и объяснимо: они, звери, лучше нас, людей. Мы над ними экспериментируем, издеваемся, потешаемся, а они с нами — искренне, напрямую, безусловно, особенно собаки.

— А потом была передача о малайских медведях. Как их мучает и губит человек. Показывали желчные фермы в Китае. Ох… Там этим медведям "люди" протыкают животы, вставляют в желчный пузырь трубку и периодически откачивают из медведей желчь, которую в промышленных масштабах используют в качестве лекарства в народной медицине. Медведи там сидят в тесных, очень тесных, клетках, обездвиженные, почти без воздуха, их почти не кормят, зато в больших дозах пичкают антибиотиками; у мишек случаются страшные болезни, паралич лап. В общем, медведи на этих фермах долго не продерживаются. НО. Находятся в мире Люди-герои, которые проникают в эти пыточные и спасают пленных мишек, и помещают их в хорошие условия и доброе отношение, чтобы спасённые медведи без забот и ужаса ещё сколько-то пожили.

— Лиля,… я ведь, знаешь,… уезжаю из Белогорки.

Мы аккурат возвращались, наполненные родниковой водой под завязку тележки.

От слов Андрея Витальевича наступила тишина. Даже верхние самолёты куда-то отлетели, развеялись в другие стороны от нашей Горы.

Я остановилась. Остановился и дядя Андрей.

В городе, в обычной реальности, я бы не сделала того, что сделала в реальности Моего Дома, Своего Места. Здесь.

Я крепко обняла Андрея Витальевича, а он — меня. Его спина немного содрогалась. Какое уж там (!) "показалось"....

Четвёртый рассказ

Когда боль разделяется между двумя тёплыми людьми, легче становится и тому, кто поделился, и тому, с кем разделили плохое. Короче, в этот же день дядя Андрей был принуждён рассказать мне о том, что́ заставляет его оторваться от Белогорки.

Он помог мне выгрузить бутыли и пригласил к себе в гости на постные пирожки и смородиновый чай. За лакомством мы всё выясняли-выясняли, проговорили, выяснили и оба успокоились. Я смогла понять то, что мне рассказал дядя Андрей. Понять — одно, но принять… И всё-таки, судя по шаткости шагов решения Андрея Витальевича, надежда на то, что отшельник никуда из Белогорки не денется, могла позволить себе стартовать.

Мир, ты ведь многореален! Не скрывай от нас свои миры, пожалуйста. Согласна, сегодня наш род пребывает в непотребном для посещения гостей виде. Мы не умыты, не чисты, и манеры у нас вирусные, Дом свой содержим в нелюбви… Какие нам гости! Но мечты наши не обращают на нас внимания, и они уже на подлёте к городам Всемирия.

Вот как мне видится поездка в другие миры. А, я о том времени, когда мы уже задружились с ними со всеми, и нас приняли....

Перед тем, как уснуть, я выражаю волю разделиться в другие реальности, помню о двух правилах… К остановке, на которой я жду, подъезжает пустой автобус, я сажусь в него и взрываюсь. Все я, возникшие от взрыва, спектром и мгновенно рассеиваются сразу во все реальности, сколько их есть во Всемирии. Избрать для посещения какую-то одну определённую реальность у меня пока не получается, но это и не огорчительно, даже наоборот — классно. В общем, я сонмом отправилась погостить. Однако. Правило второе: в родной реальности должен остаться мой подлинник, как зарок того, что я не осяду навсегда в чужих владениях, а вернусь, когда посчитаю нужным, в родной удел. Обязательное оставление оригинала себя и возвращение на Родину — это второе правило. Выполняя оба правила, я не нарушаю тонкостей Всемирия, и мы продолжаем с ним дружить. Утром я просыпаюсь и уже понимаю, что начинаю период жизни в изменённом состоянии. Сонм Лиль сейчас путешествует где-то, Лили хватают впечатления и восторгаются. Я здесь, в родном мире, жду. Знаю, что когда они вернутся, поделятся со мной всем увиденным и узнанным. Когда им вернуться, придумываю сама. Однажды ложусь спать и до сна выражаю волю на возвращение Лиль-путешественниц. Проснувшись, я уже помню обо всех случившихся со мною приключениях.

Когда утром связалась с мамой, трубку перехватил папа и надиктовал мне список подготовительных работ, которые надо окончить к завтрашнему обеду: тогда приедет папа с двумя гостьями.

Пятый рассказ

День этот не вспомню. Что, кто, кем я была этим днём? Не помню ничего до вечера. Природы, погоды не помню, не видела их, лишь где-то слышала о них от ветра, когда выходила на улицу, в очередной раз набрать в плотине новой воды для мытья. Мытья ВСЕГО. Папа загадал отдраить дом, подготовить постели, приготовить пищи на два обеда, про запас, чтобы при гостьях не шуметь и не метаться по этому вопросу.

Срединным вечером я закончила. Постели! Я знаю, они есть. Свою я с собой привезла. Дополнительные надо было искать в бабушкиных запасах. Открыла древний шифоньер. Старое зеркало, старая маслянистая на ощупь дверца, запах старой фанеры и дерева, вкусный запах стирки, выгнувшиеся гамаками полки с искомыми тканевыми стопочками. Очень хочу отвлечься, отыскать бабушкины платья и платки, найти знакомые рисунки наволочек и простыней, из каникульного детства, и, тем, остановить ходики, забыться, отпустить ся, испарить ся, выгрузиться. Но какая-то из сестёр отменила мои желания. …Куда ж они дели старые материи?! А бабушкины платья — куда?! Я помню их, платья и платки, рисунки на них так мне нравились, такие необыкновенные и скромные. Ух, Валька, кажись, это твоих тощих рук дело! Ну, всё ж спасибо тебе за милые стопочки чистых гладких современных постельных принадлежностей.

До ужина хочу побыть у вётел. Выхожу.

Вечер дозрел до цвета слив. Как сливы, он тёплый и мягкий, ароматный. Мимо меня проходит ветер, немного больше, чем достаточно надушенный осенним аэро высыхающих листьев и травы.

Ещё через немного вечер покажет ся чёрной смородиной. А пока есть ш…

Взрыв. Я дёрнулась. Мурашки и топот проспавшего сердца.

Бензиновые оттенки фейерверка закидали небо над горой каплянистыми пятнистыми ляпами. Даль и близь низко и высоко залаяла. С горы покатились мужские крики и смех. Не доискиваясь причин, я быстро вернулась к дому. Тревога уже дотянулась и ласкала мой затылок. Вздрогнула, когда мужской голос позвал моё имя.

Сопение с одышкой вперемес вокруг моих ног успокоило меня на миг раньше, чем я узнала голос Андрея Витальевича. Вслед за таксо Гансом отшельник подошёл ко мне и сразу объяснил, что у Храма веселится компания молодых ребят, прибывших сегодня, видимо, на поиски потустороннего мира в наших краях.

— Они не поняли пока, что сами потусторонний мир привезли к нам, — пробурчала я.

Андрей Витальевич позвал к себе на чай (из самовара!) и медовый пирог. От такого нормальный человек не откажется.

До одиннадцати просидели с ним за степенным разговором о Храме, о молодости, о музыке, о мёде. Дядя Андрей, оказывается, не такой сурьёзный, каким виделся: взял и включил на старинном проигрывателе на старинной пластинке песню Леонида Утёсова «У самовара я и моя Маша». Поулыбались, попивая чай, смешно отражаясь в боках старинного самовара…

"Победить врага, не вручая ему ни одной своей жизни. Можно. Безразличием и полным игнорированием. Докажу. Вот он гад-Гитлер. Одно чмо закружило вокруг себя катастрофу человечества. К нему подтянулись другие гады, серое кардинальё, захотевшее руками одного ч-рта разворовать мир, поживиться миром. Почему им это чуть было не удалось? Потому что у них были люди, ресурсы и средства. Если бы вся планета людей сразу раскусила их и решила прекратить их полёт падальщиков! Что бы произошло? Вот что. Да, у этих падальщиков есть деньги. Но. Уйди с их армий и заводов люди, перестань они добывать для падальщиков ресурсы, природные ископаемые, перестань они изготавливать для падальщиков оружие… Что бы падальщики смогли сделать против Мира со своими бумажечками? Их бы заточили в тюрьму и забыли бы про них. Победа над ними была бы не солёной."

— Лиля, может, ты и права. Но… ты не час живёшь здесь, ты уже всё сама понимаешь. Спокойной ночи, тебе завтра папу встречать, — дядя Андрей закрыл за мной двери сеней.

Перед отправлением в Астралию думаю, как всегда, не о том. Я представить пытаюсь потустороннюю жизнь супер-героини боевиков-комиксов. Где она шьётся, откуда берёт свои обтекаемые тело костюмы? Что она делает, когда во время подвигов или перед ними, после них, чувствует недомогание? К примеру, едет она на супер-мотоцикле на встречу со Злом, и разбаливается у неё голова. Она паркуется у первой аптеки, заходит в неё вся такая во все оружии, костюм при движении до неловкости поскрипывает (я знаю о чём говорю, у меня есть прорезиненные обтягивающие брюки), — заходит она, а там бабушки в очереди у кассы, смотрят на неё, а она им что может сказать в ответ:

— Спокойно, дамы, я — свой.

А тут ещё подростки на улице начинают фотографировать супер-мотоцикл, чуть не садятся на него. Как их грамотно попросить не делать этого и, не причинив вреда, изъять компрометирующие кадры из их средств связи?

А когда героиня кушает, принадлежит себе, нежась в ванной? Имеет ли она свой угол? Занимается ли уборкой этого угла, ходит ли в магазины? Есть ли у неё нормальное человеческое общение, с родными, друзьями? Я бы зауважала того режиссёра и того сценариста, которые показали бы нам две жизни героя: одну героическую, а другую — реальную, натуральную (рабочие будни СуперКларка не считаются). Надо показать жизнь как есть, без киношного налёта. Как есть, пожалуйста!

Я мечтаю увидеть, узнать, испробовать инореальную жизнь. Сейчас моё сознание носит в себе только образы Земли и видимых звёзд на чёрном. Моё сознание ограничено данными образами. Я могу мечтать о других реальностях, представляя их лишь в виде видоизменённых родных мне образов. А вот бы увидеть то, что человек никогда не мог себе представить, чего в его жизнях не встречалось, чего нет даже в тайнах нашей Природы, нет в сказках. Совсем неизведанное, новое и дикое для нас, вот бы почувствовать! Интересно, придётся ли ради этого менять работу органов чувств и работу сознания, нервов?

Я бы хотела описать родную реальность, используя в качестве сравнений те новые сущности, что удастся узнать...

Спать. Завтра (сегодня) ответственный и необычный день.

Я читала на кухне. Окно намеренно открыла, чтобы услышать машину. И хоть папа крадётся на нашем танке со скоростью один километр в час (быстрее в белогорских краях не получится), я разобрала среди воробьиного чириканья и ветра ворчание уставшей Нивы. Глянула на ходики — начало первого. День солнечный, свежий, ветреный, летолюбивый. У меня готов обед и чай. Должно быть ВСЁ ХОРОШО. Волнуюсь, как дурочка. Выхожу встречать.

Папа ничего не рассказал мне о гостьях.

Папа вышел из машины, махнул рукой Привет, лицо натуженно-радостное. Пока он доставал из багажника коляску, по полупрямому наклону похожую на каталку, из задней двери появилась высокая тощая женщина и обошла машину с другой стороны. Я приблизилась к ним и со всеми поздоровалась. Папа вытащил из багажника вместительную сумку и отдал её мне. Ещё одну сумку он кинул себе на плечо. Я повернула к дому, чувствуя, что будет не тактично стоять и дожидаться ту, которая осталась на заднем сиденье. Краем глаза я увидела, как женщина открыла дверь, и наружу показались худенькие ноги в белых кроссовках с оранжевой, оттенка вырвиглаз, подошвой.

… Папа с сумкой и средством передвижения, суетливо и неловко, первым вошёл в сени.

— Иван Егорович, оставьте нашу колясочку прямо здесь, не заводите в дом, — хорошим красивым голосом попросила женщина. Она следовала за папой, держа на руках невесомую девушку или девочку, пока было не понятно: лицом худышка уткнулась в мамину подмышку.

Пока женщина укладывала дочку на подготовленный мною накануне диван, папа представил нас:

— Лиля, это Надежда Леонидовна и её дочка Лана. Надежда Леонидовна, это Лиля.

— Бодрствующая кома. Сейчас доченька отдыхает.

Вместо ответа с вытянутой улыбкой тихо сказала Надежда Леонидовна.

— Лилечка, где у тебя холодильник?

Я провела женщину в сени. Она стала доставать из своей сумки кучу пластиковых контейнеров с чем-то жидким и чем-то пюреобразным и загружать ими полочки холодильника.

— Специальная еда для Ланы, — словно оправдываясь, пояснила Надежда Леонидовна.

За обедом она рассказывала нам с папой:

— Год назад это у нас началось, внезапно. Наши доктора не могут назвать точную причину… этого… Бодрствующая кома — это, как будто бы человек просыпается из комы, такое полуживое состояние. Лана моя может спать и просыпаться, может жевать и глотать, открывает ротик, если я подношу к её губам ложку с едой...

— Надя, ты ешь, ешь, — вклинился папа.

— Спасибо, Иван Егорович. Лана… Ланочка может… реагировать на прикосновения. Она не говорит, и, как заверяют врачи, не слышит, не видит и не осознаёт действительность. Но мне трудно в это до конца поверить. Когда я с ней разговариваю, она иногда поворачивает голову и смотрит, смотрит… на меня.

— Надя, не плачь. Лиля, налей чаю.

Чай чуть успокоил Надежду Леонидовну. Но она хотела продолжать рассказывать, словно стремилась объяснить этот излом не нам, а себе.

— Врачи не прогнозируют пробуждение, не дают надеяться. Но я надеюсь. Люди с таким диагнозом иногда просыпаются. Редко. Пятьдесят процентов надежды есть на выход из этого состояния. За границей, в некоторых странах, даже предлагают родственникам… предлагают...

— Мы поняли, — выручил папа.

— Но… Она смотрит на мир, на меня и словно говорит мне: "Мама, ты ведь не бросишь меня, не убьёшь? Не причинишь мне боль? Я...(Надежда Леонидовна заплакала и встала из-за стола) проснусь.

Она села возле дочери и стала смотреть на её спящее личико. Открыла ещё одну сумку и выложила на тумбочку горку лекарств.

— Это стимулянты? — спросила я, садясь рядом с женщиной.

— Да, Лилечка. Спасибо тебе и Вам, Иван Егорович. Я уж и не знаю, куда податься, куда стучаться… Всё пробую с Ланочкой, все терапии… Пока без толку. Вот напросились к вам, приехали к вам… оживать...

Я досидела до пробуждения Ланы. Она открыла глаза, и взгляд её поплыл по комнате, погладил маму, меня, снова маму и уплыл дальше. На лице девушки не читались эмоции.

Надежда Леонидовна начала ухаживать за ней, давать таблетки, кормить. Я собрала использованную посуду и ушла к плотине.

К вечеру вывезли Лану во двор. Прибежала поужинать Рыжик. Увидела коляску, понюхала её — фыркнула. Тыкнулась носом в свисающую руку Ланы — тихонечко зарычала. Я всё смотрела на Лану. Всё время. Про себя просила её очнуться, прийти к маме, к нам; здесь войти в реальность, в не реальной деревне Белогорка. Очень мне хотелось, чтобы именно здесь и сейчас проснулась эта девушка! Из какой Местности она сейчас пытается выбраться? А, может, и не пытается.

Хватит мечтать отдельно от Жизни. В реальности есть огромность нереального.

Шестой рассказ

— Папу проводила? — Андрей Витальевич улыбался, но утомлённый моей болтовнёй взгляд предательствовал.

— Да, вот только уехали.

(«Дядя Андрей супертактичный: не спросил о гостьях, хотя знал, что кто-то у нас жил эти сутки».)

— Ну, вот смотрите, Андрей Витальевич, смотрите, что здесь творится! — меня понесло, остановки словесно-чувственному потоку в ближайшее время я не ожидала. Такое перелитие эмоций в Душе! Бедный отшельник, решивший сходить со мною за водой сегодняшним полднем.

— Здесь творится свобода! Небо просто съедает тебя, впитывает и вбирает внутрь, а пока ты внутри Неба, ты теряешь свой сор, от Души отваливается припёкшаяся гадость. Ты яснеешь. Успокаиваешься. И становишься готовым к счастью, к вдохновению на Любовь, на стихотворение…

— Ну допустим, — осолнечное за Лето лицо дяди Андрея мучилось с улыбкой вежливости.

— А в городах Небо из Проводника превращено в провода. Они обвязали Небо — раз несвобода.

— Давай бутыли свои. Попьёшь воды? Поди в горле пересохло от болт… слов.

Я не обиделась, стала подавать Андрею Витальевичу пустые бутылки. А вокруг — изумрудная комната в рыцарском замке. Среди разнозелёных узоров и штрихов, то прячущихся от света, то внезапно наливающихся солнечным огнём, на осиновых колоннах я углядела первые рубины, а на ветловых — медные броши. Не далёк день, когда рыцарская комната, в которой живёт наш родник, станет красно-медной с золотым напылением шкатулкой.

Денёк был ветреным. На Небе растущие облака прыгали через Солнце. Вечером мог быть дождь.

— В городах все направления закрыты квадратами и прочими угольниками, их тяжестью и недвижимой твёрдостью. А внутри этих квадратов и угольников слепляется сонм изолированных квадратиков, таких тесных, словно сделанных для наказания, а не для жизни. Для проживания. Вот, несвобода номер два. В городах ты идёшь, умещаясь между препятствиями: угольники, толпы, машины, реклама. Ты всё время куда-нибудь втискиваешься… И не…

ВОПЛЬ! За стенами рыцарской комнаты случилась чья-то беда.

Дядя Андрей резко отпрянул от колодца.

— Это из компании ребят, которые приехали в пятницу, смотреть Храм. Надо бежать туда. Нет. Это я. А ты — марш домой и сиди, пока я не вернусь.

— Нет! Я с Вами! — завопила я уже в спину убегающего дяди Андрея. Он развернулся, хотел меня обматерить (я чётко прочитала все слова в его мыслях), но, когда послышались шумы газующих машин и виляющий, прыгающий на ухабах визг тормозов, он злобно махнул рукой и побежал к Храму. Я — за ним. Ганс (умница, не кричал сейчас) — за мной.

Мы неслись по высокой жёсткой траве, наворачивались на кротовых норах, в галоши сыпалась земля. Мы одолевали крутой овраг. Андрей Витальевич задыхался. Я поняла, что у него очень мало сил. Почему? Возраст или ещё что? Не дай Бог!

Мы вылезли из оврага, и вот он — наш Храм.

У входа в Храм лежал парень. Его голова и всё вокруг неё было красным. Ганс не выдержал, завопил и свихнулся, начал кружиться и таранить наши ноги. Дядя Андрей подсел к парню, потрогал его шею.

— Так. Я обратно. З-за машиной… И скорую надо, — сухим слипающимся голосом говорил отшельник, а сам уже убегал, путаясь в Гансовых лапах.

Я осталась.

… Смотрела на парня. На бордово-красный наплывающий холмик в его волосах. Слышала самолёт. Слышала ветер. Слышала, как упал кирпич в зале Храма. Смотрела на Храм. Вверх, на его чёрные обгрызанные купола. Смотрела на парня. Увидела рядом с ним кровяной храмовый кирпич. Что произошло? А он жив ли ещё? Я молилась, читала всё, чему научила меня бабушка, просила и своими словами.

Из-под горы послышалось ворчание: зелёная Нива Андрея Витальевича уже была рядом.

— Жив? — рявкнул дядя Андрей из открытого окна.

— Я не знаю.

— Давай грузиться. Ты с ним на заднее, будешь держать его.

Когда мы уже ехали, Андрей Витальевич рассказал, что скорая из областного города будет следовать нам навстречу по Лунинской дороге… Впереди так много дороги!....

Белогорка. Весна

На фотографии, слева, сквозь весенний шифон на ветках проглядывает призрачный дом семьи Величинских.

Раньше я видела конец и начало в образе круга и была уверена в том, что отдельно эти явления не существуют, а конец и начало — это замок круга, то есть одно и то же.

Раньше? Когда это?

До сегодня.

Чего это случилось сегодня, что мы перестали так думать?

Конец и начало — та ещё рвань и спутанная пряжа.

Чего?!

Объясню. Из личного опыта. Иногда в самом начале кажется, и не единожды, что это не начало, а конец. И наоборот: в завершении чувствуешь порой, что на его почве вылупляется новое, но потом понимаешь, что ошибся, а потом — опять оно, окошечко начала, в самом конце. Понятно?

С окошечками начала-то? Конечно.

Чтобы не забыть: основными фамилиями в Белогорке были: Родимовы, Щеваёвы, Ромашкины, Ломсковы, Цыгановы. И была ещё доктор Анна Васильевна, её все звали Аннушка.

Вместо того, чтобы думать об окошечках начала, встала бы и начала убираться в домике, окошечки бы вымыла. Весной так полагается делать.

Командор Крул, раскомандорилась. Ладно, встаю.

Только не пугайся. Но к нам кто-то в дверь постучал, кажется.

А ещё была почта и кузница в Белогорке, когда мне было лет двенадцать, они ещё были, а вот контора и клуб уже не действовали. С дедом один раз ходила на кузницу, но мне она показалась не кузницей, а… местом, где живут лошади, просто так показалось, ассоциацнулось, но ни одной лошади там ведь не было. А с бабушкой, и с дедом тоже, часто ходили на почту. На заборе у домика женщины-почтаря были в рядок прикреплены почтовые ящички голубые с фамилиями и инициалами белогорцев.

Ты дверь будешь открывать?

Сейчас-сейчас. А в один год, ко дню моего рождения, другие бабушка и дедушка прислали мне в деревню телеграмму с поздравлением — открытка с наклеенным текстом, и зптыми и тчками. Эту открытку до сих пор храню. Она почти что прах, выцвела, но я никуда от неё. Там зайчики с барабаном идут в цветочном цветопаде и счастливо улыбаются.

Дверь! Стук был в неё.

Иду. А кто это может быть? Дядя Андрей уехал в Нижегородскую область...

Я откуда знаю. Ты у нас с глазами. Иди и посмотри.

У двери забасил Тёмный.

От себя не убежишь ни в Луну, ни в Солнце, ни в холодный дождь, ни в тёплый снег. Придётся открыть. А вдруг это плохой человек?

Быстро открывай!

Да. Если бы был плохой, Тёмный давно бы его затанцевал по ручейкам. А, может, скажем, что нас нет дома?

Ага. Вставай немедленно, зараза! Ну вставай, Геша...

Холодно.

У двери Тёмный кому-то объясняет правила.

— Кто там?...

Тёмный взрыванулся добрым смехом. Это уже хорошо. Значит, человек точно не гад-ген.

Перед глазами дверь — досочки с облупившейся тёмно-зелёной краской, а из-под неё слой какой-то желтоватой и даже голубой. Руку Лиля уже опустила на шершавый ржавый засов. Вот это скорости(!): секунду, что оставалась до момента открытия двери, окружила и омыла пенная волна мыслей: "Лиля, ты одна, нет, у тебя есть семья, ты пыталась, сильно, но твои попытки утонули, остались лишь пот и следы, ещё горячие следы твоего топтания, и вера в Бога, потом ещё — вера в Любовь, ищи пути света, зачем ты открываешь, если там (!) молчат"

После высокого скрипа двери, мягкой спиной кошки обласкали, заспешили на тёплых солнечных игрушечных лошадках звуки ветра, стона старых вётел за домом, развесёлых птичьих низких резких полётов и динь-дилинь ручьёв, обтекающих двор и дом; мягко поплыли порции вкусного воздушного льда; ветер лапкой разделил чёлку влево-вправо; сияние солнца в ручьях, напротив — сад за старым частоколом, и — более нет никого, даже Тёмного… И Эта куда-то смылась, а пела тутось, что нет у неё глаз.

Заметила: чем больше надеешься и стараешься победить внутри эгоизм, тем он сильнее даёт рост. Вообще о нём не буду рассуждать, может, он обидится и уйдёт, уходит же так температура, когда болею и шушлюсь, как будто здоровая.

О. Тёмный из-за угла появился. Значит, мне не всё напропалую приснилось. Взгляд у него какой-то слишком красивый.

— Привет. Ты будешь кушать?

Тёмный посмотрел в сторону своего прибытия, подошёл ко мне.

— Айн момент. Сейчас принесу вкусное.

По возвращении с миской тушёнки, первое: Тёмный, прямо из моей руки, сцапал посудину зубами и удалился с добрым завтраком в своё доброе утро, а второе: мне привиделся экран планшета с крупными буквами, чётко видными даже на свету утра.

«Здравствуйте! (Привет) Я буду от Вас (тебя) наверху жить. Не накормите ли утренним чаем? Вы?.. Ты?..»

— Ты, — Лиля на секунду вынырнула из объятий пани Паники и снова туда.

«Узнала меня?»

— …Да, …Давид. Как ввтвоё здоровье?

«Чаю хочет и чего-нибудь мясного с бульоном пообожало бы сейчас…»

Лиля, прочитав эти мечтания, улыбнулась: не было у неё ничего мясного, кроме тушёнки для Тёмного и Рыжика.

Что-То, опираясь одной рукой на палку, горящим экраном планшета во второй руке освещая себе путь в сенях, зелёно-тёмных после солнечного света, направилось, не забыв скинуть кроссовки, к двери в дом. Оглянулось, мол, ты, Лиля, где потерялась. Лиля, не переставая совершать одну за одной попытки убийства пани Паники, открыла дверь и нервно дёрнувшейся рукой пригласила Что-То войти в избу.

Что-То село на косую старую табуретку у пустого стола, прислонило палку к ближайшей стене с часами-ходиками и с улыбкой ожидания обратилось к Лиле. Лиля подняла вверх указательный палец и скрылась в жилой комнате, зашторив за собой вход. Почесала темечко, истерическими молниями пометалась по территории, рассовывая беспорядок по засадам, переоделась в пристойное и вышла. Натолкнулась на всё то же улыбающееся вежливое ожидание и буквы на экране: "Я жрать хочу с дороги, прости пожалуйста."

Когда Лиля встречала наглость, Лиля всегда сдавалась наглости, а тут ещё и паника насела. Контрольным выстрелом стало чувство стыда за то, что Лиля хозяйка на букву "хре", "хрю". Надо было быстрее высвобождаться из такой всесторонней засады. Надо было быстрее накормить Что-То и выпроводить его, даже не выясняя, что ему здесь надо. А потом продержаться семь дней и смотаться домой. Лиля досадовала на то, что её уединённый отпуск, её майское отрадное одиночество, уничтожено. Помешивая овсяную кашу, она видела: Что-То что-то печатает на планшете. Наверное, опять какие-нибудь указания.

"За углом дома мой рюкзак остался. Принеси его сюда, пожалуйста. У меня нога и спина разламываются."

… Лиля с удовольствием выуживала из аромата молочного пара ложечки медовой овсянки. Гость, вынужденно забыв о мясе и бульоне, тоже отдавал должное бежевой каше. После мармеладного чая он открыл рюкзак и достал толстенный, запечатанный в плёнку фотоальбом, простой на вид, простого цвета, но доброго качества.

"Лиля, это тебе. Благодарю, что… вы тогда… с Андреем Витальевичем увидели и вытащили меня."

Несмотря на крутой подъём в гору, несмотря на здоровенный и тяжёлый, как слон, рюкзак на спине, несмотря на галоши, по-свойски хлюпающие по изрытой кротами тропинке, Лиля старалась оставаться представительницей женского рода и как можно изящнее давила заплетающимися от тяжести ногами землю, провожая Что-То до домика дяди Андрея. Гость поведал Лиле, что созванивался с Андреем Витальевичем и получил от него разрешение пожить пару деньков в покинутом доме.

— Давид, — Лиля свалила рюкзак в сени, чуть сама не повалившись следом, — Давид,… ты… спосо́бен далеко ходить? — никак не получалось у Лили скрыть одышку.

Гость бросил на неё взгляд и поспешил напечатать ответ: "Нет."

— Видишь? — вот — дорога, по которой ездила Нива дяди Андрея и ездит наша. Эта дорога более пологая при подъёме, хотя и чуть длиннее той, по которой мы щас лезли. Ты по ней гуляй.

Гость улыбнулся, как будто бы с облегчением, и напечатал: "Лиля, да, я наглый и невыносимый, ты права. Но, что бы ты ни подумала, я собираюсь гулять только до твоего домика. У меня из еды только пара пачек заливной лапши. Я надеюсь на твою милость. Кстати, во сколько у нас обед?"

— Часа через два приходи.

"Мясо будет?"

— Тушёнка.

Давид погладил рукой живот и призадумался. Лиля поспешила под гору: день мчался, а дела, коих прибавилось, стояли.

Давид пришёл раньше времени. Лиля успела только…да ничего она не успела толком. Нарезала морковь и лук для ово…, нет, ради Гостя, для супа мясного (в роли мяса — тушёнка, естественно).

Давид принёс с собой книгу, уселся на косую табуреть и погрузился в чтение. Лиля про себя обрадовалась, что он так не будет обращать внимание на её кухонную неуклюЖЕСТЬ.

Лиля резала пучок укропа, сосредоточилась на вдыхании аромата от измельчения и вздрогнула, когда Давид положил свою руку на её руку, держащую нож. Давид с недовольной улыбкой осторожно забрал нож и, подхромав к столу, показал Лиле профи-класс в нарезке зелени — ножик в его руке превратился в размазанный скоростью стальной цвет, хрумкающий звук достиг скорости звука, и за секунду укроп стал почти пылевидным. Лиля молча подсунула Давиду кастрюлю с очищенной картошкой.

Отобедав, Давид попросил Лилю проводить его до дома Андрея Витальевича. Лиля взяла две пустые бутыли: время пришло пополнить литровку воды из родника.

— Для воды из родника, — объяснила она Давиду, который уже взметнул было планшет.

— Наш родник называется Кирпичный. Вся Белогорка пользовалась его водичкой. Белогорка — это вот эта вот нереальная реальность, в которой мы сейчас.

«Про Белогорку я знаю.»

… Лиля шла по кротовьим норам и вспоминала, как на каникулах ходила с сёстрами в Кирпичный. Тогда пластик был не в ходу, воду носили в вёдрах, и, чтобы лепестки цветов, пух одуванчиков и других пухом цветущих растений, мелкие муши чтобы не засоряли верхнее натяжение воды, воду укрывали листом лопуха.

«А в целом, дорога не трудная. Он бы здесь прошёл. Но только ему это не нужно.» Лиля всё равно обернулась. И увидела Давида, неровно шагающего по полю, наверняка, палкой делая светлые окошки в кротовьих норах.

— Не стоило, — долго же Лиле пришлось его ждать.

Давид ничего не мог ответить, планшета с ним не было.

— Погоди, сейчас бутыли отнесу к колодцу и помогу тебе спуститься. Не надо, Давид, здесь всегда сыро и скользко. Да погоди же.

Но упрямый человек, ставя перед собой палку, осторожно входил в комнатку из осин и вётел, маленькую за́мковую комнатку с высоким потолком, в которую заглядывал, выбираясь из-под земли, маленький старый родник — Белогорка в водном воплощении.

Тишина и соловей.............

Пока Лиля погружала бутыли в колодец, сделанный, кстати, Андреем Витальевичем, Давид пытался разглядеть среди потолка поющую птаху. Увидев, он, забыв о себе, вскинул палку, чтобы указать Лиле место, где сидел соловушка, подскользнулся и упал. Сидел на вязкой тропинке и улыбался.

«Естественно, не может быть иначе, ему здесь понравилось.»

Лиля помогла Гостю встать. Взяла полные бутыли, вспомнила, как всегда, руки бабушки: с толстыми жилами и укрупнёнными суставами от пожизненного труда и неженских тяжестей, какие ей довелись здесь.

… Лиля выключила свет на кухне и в комнате, и стала всматриваться в окошко, потому что она ждала в ночную смену Тёмного и хотела с ним поговорить. Как обычно, Лиля проворонила его появление. Просто под окошком, к которому она прижалась лбом, выметнулся из ничего чёрный сгусток с двумя навострёнными ушами, и послышались два хлюпа по бегущему до Лета ручейку. Лиля включила свет в комнате и вышла из избы. Одиннадцать вечера. Или около того, или после немного. Не ва́жно время.

— Миска, Тёмный. Иди кушать, друг.

Из-за угла дома к порогу подошёл спокойно главарь рыже-тёмного семейства. Пока он подкреплялся известно чем, Лиля не трогала его разговором. Дождавшись, когда он облизнёт губы и нос, Лиля хотела начать, но Тёмный тихо и красиво, минуя ручейки, убежал совершать обход территории. У него были дела важные, не то, что Лилины пустословия.

Лиля вошла в светлую тень от окошка и стала, как арестант, ходить по её пределу, по периметру света на мерцающей ручейками траве-мураве.

«Никто из пикселей никогда не поверит твоим снам. Никто из пикселей, в том числе ты сама, не является живым. Никто из них не поверит моим снам. Ты тоже.» Эти слова тесной резиновой шапочкой для бассейна схватывали голову и тянулись за Лилей тяжёлой мантией, сгибающей спину, путающейся под галошами.

«Сейчас у меня есть надежда. А после она станет ещё больше, уснёт, и её толстая огромность будет долго разлагаться, мучая ме…»

«Стоп!!! К ногтю, поганый эгоизм!!! Хватит петь мне свои однонотные песни. Плохо и плоско с тобой. Сгинь, яд.» Лиля представила в этот миг, как поймала за когти своего врага. Она хотела забросить его, размахнувшись, как метатель диска, далеко-о-о за гору. Крутанулась, благо было скользко, и сделала бросок. Светящийся пикселями прямоугольник на горе помахал ей «иди сюда». Сию секунду возник рядом с Лилей Тёмный, ворча, что кое-кому-то здесь зря не спится в пору ночной видимости. Поддерживая Лилю мокрым боком, Тёмный довёл её до нового человека с палкой и светом в руках.

"Достал? Пойдём завтра в лес за сморчками?"

— Но у тебя спина и нога заболят.

"Я живу на обезболивающих. Как доктор Хаус.))"

— Ладно.

Давид затушил экран планшета.

В Звёздной области сегодня не водились земные тучи и облака. Луна посиживала сонным рыбаком, вытягивая сети морей и снова бросая их вниз. Надо было просто не двигаться и тихо дышать. Любоваться.

… — Мы внутри взрыва.

… — Спокойной ночи, Давид. До утра.

«Почему всё в жизни сложно? Все сложности от трусости.»

«Что за прятки от Космоса? От разрывов сердечка соловушки? Голос соловья похож на рассветных цветов туннель к счастью. Прямой и надёжный.»

«Я даже не мёрзну.» Лиля села на лавочку у палисадника и скрестила руки, чтобы согреть их. Из окна свет заманивал в мягкую постельку. Может, надо было уйти. Но, сто процентов, если смыться от открытого доступа к звёздам, то это просто… стать космическим предателем.

Лиля просидела до начала растворения звёзд. Один раз она уходила согреться чашкой какао.

Всё-таки надо было немножко поспать, Лиля чувствовала. Требовалось сбе́гать в Астрал и побыть там хотя бы два часа. О, какие у Лили есть воспоминания об Астрале! Где же дружба, подарившая обоим удивительное? Дружба между Астралом и Лилей, она не забылась, осталась, будто бы Питер Пэн остался дружить с Вэнди после её изменения…

Лиля закрыла дверь в сени. Все звуки ночной поры, зашедшие за девушкой, натолкнулись на мирную тёплую тёмную тишину старого дома и упали. Лиля снова открыла дверь. Опять свежестью утренних рек потекли звуки вётел, плотины в саду, соловья, и неспящих и пробуждающихся птиц. Лиля много раз закрывала и открывала дверь. Натешавшись, но честнее, сильно испугавшись, что при новом открытии увидит Образ, ушла, наконец, спать. В окошко подсмотрела напоследок, как за Тёмным прибежала Рыжик и увела его домой. Лиля закрыла глаза, сладко растянувшись под большим одеялом, две секунды сна, на третьей секунде сон закувыркался огромной планетой по пологому склону горы и окончился осознанием стука в окошко в ногах Лилиного ложа.

Так будил меня вчерашний Что-То. Спал ли он? Спит ли он, ведь у него боли?.. По какой причине он не говорит? Может, так будет, сам расскажет мне когда-нибудь? Хм, да когда...

С какой петели ему тебе доверять?

А, это опять ты. Вернулась. Где шл...?

Любопытная ты старая чехарда, иди открой Давиду.

Я выжила, выжала, себя из-под одеяла, оделась наскоро и пошла в сени.

— Давид, подожди меня, пожалуйста. Я в баню минут на тридцать.

"У тебя есть, что почитать, чтобы не умереть?"

Я принесла ему один из папиных талмудов по пчеловодству, взяла полотенце, мыльно-рыльное и вышла в холод, сотрясаемый перекличем грачей: маленькие грачики просили кушать; в начале июня они уже полетят с семьёй в соседние с Белогоркой поля, будут дневать и кормиться там.

Когда я забежала забрать кастрюлю с водой, подогретой на голландке, Давид распоряжался на кухне. Пахло морковным соком, и среди всего-разного на столе я заметила кусок сыра рядом с тёркой.

Поставив кастрюлю с горячей водой на палати в помывочной (она же парная), я решила (раз Гость был при занятии и не скучал) выйти снова: проверить цветение сирени во дворе, у дро́вника. Несколько кустов образовывали один размашистый, высокий дом, метров четыре-пять к небу. Кисти — разнонасыщенного фиолетового, все блики и воплощения этого магического цвета, все его слабые и сильные дети. Взяла пальцами одну кисть, внимательно рассматриваю — хотелось мне найти и съесть счастливый пятилистный цветочек. Ага-а… Е́сть! В Белогорке всё счастливое!… Горьковато-сладковатый вкус цветка наделил меня счастьем. Теперь — точно-цветочно, я буду счастлива.

Листья погладили голову, а тяжёленькие кисти цветков легонько побили, когда я попыталась заглянуть в сиреневый чертог. Глубоко куст не пускал, сплёл крепкую стену из веток. Но осмотреть свою глубину позволял. А в глубине я увидела двух десятилетних девочек, неспеша возвращающихся из музыкальной школы, — ими были моя подруга Наташа Бодина, ну и я. Окончание мая; начало вечера; родители с работы ещё не вернулись, нас обеих ждут бабушки; по сольфеджио у обеих выстраданные пятаки; школьные уроки учить не обязательно — завтра выходные; настроение романтическое. Дошли до нашего дома. А он в старой части города, весь в сирени и черёмухе зарос, к тому же в сосновом лесу стоит. У каждого подъезда — островок цветов, луковых грядок, кустов сирени и черёмуха. Мы с Наташей зашли в самый первый островок-комнату. Под ногами опавшие цветы черёмухи. От ветерка новые цветы слетают вниз. Солнце окружило комнату, но чтобы проникнуть внутрь — силы и желание требуются, а у уставшей Звезды их едва осталось. Я села на пенёк, Наташа распустила мою заплетённую утром мамой косичку и стала заплетать сама, вплетая в волосы белые цветочки черёмухи и фиолетовые — сирени. Это мы играли в парикмахерскую. Наташа, понятно, — парикмахерша, я — довольный, балдеющий клиент (как и все, тогда и сейчас, получаю удовольствие, когда мне что-то парикмахерское делают на голове).

Эх! Надо возвращаться в баню...

Проходя дом, татем подкралась к окошкам, пригнулась, подслушиваю. Так… Посуда громыхает, что-то шипит, как змея. Значит, мне пока здесь не место. Тихо ретируюсь.

На пути к Белогорке, уже после съезда с трассы, но до путаницы посадок, живут (до сих пор) две деревушечки.

Да пойдёшь же ты в баню? Сморчки пройдут, пока ты собираешься!

ЖИВУТ ДВЕ ДЕРЕВНИ. Липо́вка и… Во́йково. Когда папа возил нас в летние каникулы к бабушке с дедом, мы, проезжая эти деревни, обгоняли порой стаи мальчишек, либо на велосипедах гончащих, либо деловито, чаще беспечно-расслабленно, шагающих по своим хулиганским делам. Папа каждый раз приговаривал с улыбкой, глядя на них: "Волки!" А мы с сёстрами такими городскими цацами гордо пялились на волков в окошко. А они на нас — нет, ноль эмоций, фунт презрения, как говорится.

Иду, иду я уже в баню. Не злись.

… Зайдя в избу, утонула в восхитительном аромате морковно-сырной вкусности.

Давид читал книгу о пчеловодстве так, будто это был роман Жюля Верна. На столе — широкая глубокая миска, в которой тесно знатной пирамиде оранжевых биточков, я же их люблю!, картину дополняет электрический чайник и две чашки.

Во время трапезы я, стараясь не часто смотреть, решилась и поизучала лицо Гостя. Хорошее. Н-не важно. Бог с ней, с внешностью. Важно другое, то, что укололо меня тёплой болью: Давид ел и поглядывал в окошко (стол придвинут к стене с двумя оконцами), пил чай, щурил от пара один глаз, а другим смотрел в окошко (ну да, у нас повсюду дикие, живописные колтуны Природы, а сейчас, когда не трогает человек Её волосы, они превратились в прекрасное буйство), в общем, делал Давид это совсем так, как мой дед...

Вспомнила бабушку, как она могла, взглянув в окно, не только увидеть, что кто-то идёт по главной улице Белогорки, но и распознать, кто это и что у него в руках. Расстояние — очень приличное. Заросли трав и деревьев — могучие и сплетённые в целостное полотно. Ка́к бабушке удавался этот "фокус"?! Я смотрела туда же, куда и она, но ничего, кроме джунглей, не видела… Чудо! Супер-зрение или высокий уровень интуиции вкупе со знанием, как облупленных, своих односельчан.

Дождавшись окончания моего чаепития и шоколадоедения, Давид "разбудил" планшет и положил его передо мной. "Прочти" — было на вершине текста.

Морковно-сырные оладушки так оярчили и согрели, чай так разморил! Ленивое утреннее тепло избы, медленно остывающая кухня овеяли таким детским нежеланием куда-либо подаваться, за исключением Астралии… В общем, выходить из ореола сонного уюта в неизвестность уже не можелось. Мне. Даже после того, что прочитала, расслабленность и мягкость в руках и ногах не покинула. А ощущение крюгеровского кошмара от узнанного шло, словно параллельные автодороге железнодорожные пути, я потушила его, успокаивая себя тем, что всё рассказанное Давидом — дело прошлого.

Давид закинул планшет в пустой рюкзак и жестом «за мной» порвал паутину морковной дрёмы.

У нас очень низкое крыльцо и проёмы дверей. Помню, мой троюродный брат, рост которого превышал два метра, заходил в избу, почти касаясь верхней половиной туловища пола. Да и по избе с низким потолком он ходил со склонённой, словно от грусти, головой. Брата убили в девяносто девятом году. Он был «братком», но очень добрым и простым человеком......

Вышли из-под навеса крыльца, разогнулись и, если описать мои ощущения, — в пору бы испугаться за своё зрение, того, что мои минус девять резко скатились до минус тринадцати.

Только Бело-Малахитовый мир. Небо исчезло. Верх заменил небо. Оттуда обессиленностью стекали медленные реки бело-голубой мари. Марево дрожало и светилось остатками лучей ещё близкого солнца, марево трепыхало воздух, поило его. Малахитовая, липкая ещё от невыветрившейся новорождённости, весенняя зелень, утонув в бело-голубом мареве, проглядывала из разных его глубин разными оттенками серо-зелёного: те кроны и травы, что были у самой поверхности марева-реки, имели оттенок темнее, чем малахит отдалённый, уходящий в белую глубину, в белый свет. Ветер висел по всему вокружью обрывками парусов, уставших и порвавшихся за делом смены погоды (я это проспала). Звук соловушки воспринимался более нежным, плачущим. Холодно было, свежо и влажно. И тихо.

— Давид,… кажется, дождь начинается…

Хмурый Гость не стал выслушивать причитания Пятачка, закатил глаза, развернулся и ушёл в сторону горы.

Эх, ладно!

— Иди, догоняй человека.

— Ты, чё ли, опять тут? Неужто!

— Не стой на месте. Иди.

— Так зевать и спать хочется, командор Крул! Тебе тоже?

— Иди.

— Мокро как под ногами…

— Весна. Ручейки. (про себя) Скоро ты, может так получиться, увидишь их поближе… Покедова!

— Покеда! И, кстати, я не старая чехарда, это ты сама, старая кеда, или клюшка, как угодно.

Давид уже преодолел первый уступ (он не стал обходить крутой подъём пологой тропой для Нив). Я погналась за ним. Имеется в виду, торопливо пошла.

Мы обогнули дом дяди Андрея, прошли по душному коридору цветущих слив и яблонь, поднялись ещё немного по травяной тропе и вышли на самый верх белогорской горы. Здесь, ещё с советских времён, проходила тракторная дорога. Если идти по ней минут десять, обязательно встретишь лесок — ёлочки по краю. Именно там сейчас можно было поживиться сморчками.

На высоте прибавилось звуков и оживился ветер. Белые потоки сверху стали менее тяжёлыми. В них появилась прозрачность тюля. К моей радости созерцателя, заглавным продолжало оставаться в вокружье сегодняшнее сочетание бело-голубого и серебряно-малахитового цветов; белый мир на зелёном — магически-красиво...

На дальнем поле, в стороне от Белогорки, ближе к Суворово, рокотал трактор. Он затихал и снова громчел, навещая разные уголки поля. Из Суворово, а, может быть, и из нашей деревни, нет-нет, да и прилетал лай. Визги стрижей цепляли ветер и носили его на своей скорости либо толкали вперёд, чтобы он не смел снова зависнуть.

Холод уже перестал чувствоваться. Принялся было дождик, но внутри его бисерных капель присутствовало слишком много воздуха, целый хор, который заглушил собою водные распевки, и дождь развеялся. Волосы немного намокли. Зато стали тяжелее и начали виться. Здо́рово. Люблю так. Волосы будто (почему — будто?) оздоравливаются от чистоты и влажности деревенского воздуха. Вообще, в деревне ве́сь ты обновляешься.

Я посматривала на Гостя — как ему идётся. Давид не роптал, шёл потихоньку и внимательно оглядывал полуреальный за белым тюлем простор.

В один момент, когда наблюдала за Давидом, ноги мои остановила преграда, и споткнулась я…о шерстяной бок собаки. Огромный бело-рыжий пёс обиженно задышал, холодя вываленный язык, и отбежал от меня к своему человекохозяину или человекодругу, я не знаю, какие меж ними заведены привязанности.

Человек бело-рыжего пса — мужчина за вторую половину жизни. Жилистый. С сухим лицом, с седой щетиной. Камуфляжная куртка и брюки, и что-то за спиной. Он склонился погладить пса, а ружьё-то себя и выдало, оно́ было за спиной. Ясно дело — очередной охотник. Вот их развелось здесь!

— Добрый день! Вы снизу? — жест на Белогорку под горой.

— Да, — никаких вежливых реверансов и книксенов ему. Кукиш.

И тут он подходит ко мне и говорит тихо, будто бы чтобы только я услышала, но на деле так, чтобы и Давид мог слышать:

— Лиля Ивановна, — он что, знает меня?, премерзкая улыбочка, — а Иван Егорович, папка твой, в курсе, что к тебе мальчик приехал?

Давид хрюкнул. Я посмотрела на него. Он закрыл ладонью лицо, но было понятно, что он ржёт наглым образом, самым наглым. А мне было стыдно. Как надоело мне всю жизнь попадать впросак, в дурацкие ситуации, из-за недопонимания получать оплеухи! Поэтому, порой, хочется жить в совсем безлюдном мире. Чтобы рядом были только семья и любимый.

— Да ладно тебе! Чего хмурая? Боксёр! Бокс! Рядом. Сейчас пойдём… Я Олег, твой сосед, живу в доме Леонида, напротив твоего. Если что, обращайся, заходи. Папа твой просил меня помогать тебе, если что. Давайте, молодые,… пошёл!

… В доме Лешего, то есть дяди Лёни Цыганова… Охотник… ГОЛОС. Я ТЕБЯ ВСПОМНИЛА! ГАД — ГЕН!

… Зайдя в лес, я только начала успокаиваться. Рассказ Давида о том, как его сотоварищи избивали его храмовыми кирпичами лишь за то, что в споре он посмел возразить им… (К чести Давида, он не сдал нелюдей полиции. Так и существуют они сейчас где-то, с кем-то...) Знакомство с гад-геном… Как-то погнуснела жизнь, погасла. Во что верить?..

"Лю-бовь"

"Лю-бовь" — запел лес. Соловушка...

Вот мы мечтаем узнать другие реальности… ЗЕМНОЙ ЛЕС — ЭТО ДРУГАЯ РЕАЛЬНОСТЬ! Заходя в неё, теряешь связь с "сушей", расстаёшься со временем, меняешь свою способность чувствовать пространство на нечеловеческую, и начинается лес в твоей крови́… В лесу свой звукоряд. В лесу много путей, как в Космосе...

И тихо в лесу. Несмотря на птиц, ветер в кронах. Тихо, очень тихо твоей Душе в земном лесу.

Мы с Давидом длительное время просто стояли, переступив еловый порог белогорского леса.

Где-то хрустнула ветка. Ещё одна. Камерное эхо. Наверное, какой-нибудь мелкий зверёк промышляет.

Давид подхромал к пеньку и с измученным блаженством в чертах лица, наконец-то, сел. Дитя интернетного дома! Не выдержал долгой разлуки с планшетом.) Достал его из рюкзака, разбудил, и статью про сморчки отыскал. Видать, решил вспомнить "внешность" того, кого мы пришли искать.

Покуда Давид вдохновлялся, я подняла морду вверх, к небу в плетёной серо-зелёной шали...

"Эй." И тихий, быстрый свист, не птичий.

Я опустила взгляд и, едва найдя источник нездешних, нелесных звуков, услышала взрыв.

Давид вскочил с пенька и, споткнувшись, выронив планшет, упал рядом с повалившейся Лилей.

Эй. Пацан. Прости. Слышь. Девку я. Того. Слышь. (нервный смешок) Слышь. Я твой, это, компьютер. Возьму. Мне. Слышь. Надо. Там. Б-ь. Продам его. Ты. Прости. Ты. Прости. (хватает планшет и исчезает за лесными ветками)

— Ли ля, — позвал Давид.

— Ли ля, — много раз повторял он это слово, пока, забыв о своих болях, о своей палке, поднимал девушку на руки.

Давид с Лилей на руках шёл проседающим шагом по тракторной дороге.

Где-то завопила стая собак, вроде как даже поблизости. Пофиг. Он шёл. Нёс.

Где-то трактор усилился и утих, чтобы вновь вернуться и усилиться. Пофиг. Он куда-то сейчас просто шёл.

К нему подбежали две собаки: большая тёмная и рыжая, поменьше. Они запрыгали, пытаясь достать носами до Лили, застонали, а потом завопили.

Это включило системы Давида. Он заплакал. Сам заорал вместе с собаками.

Через время он стал звать Олега. Потом стал шипеть: голос треснул.

Собаки умчались вперёд.

Давид шёл. Он нёс.

Лай не переставал. Опять послышался совсем рядом.

И Давид увидел бегущих ему навстречу человека и собак. Олег.

— Что произошло?! — Олег взглянул на ношу Давида. Задержал дыхание, но не выдержал, его вывернуло.

— Олег, Олег, помоги.

— Ага. Я сейчас. Ждите здесь! Она живая? А?! Я сейчас сюда на машин… Бокс! Рядом!

Рыжик и Тёмный, приведшие сюда человека с другой собакой, увидев, что он убегает, было рванули за ним, чтобы задержать. Но, сообразив, дали ему исчезнуть.

Давид сел на землю, не выпуская Лилю из рук, которые стали красными.

— ЛИЛЯ, ТЫ ПОМНИШЬ, ЧТО́ МНЕ ОБЕЩАЛА? ВЫПОЛНЯЙ.

Я ТРЕБУЮ ТЕБЯ СЕЙЧАС

Канаты

Пока темно. Освещается лишь Небо, если это Оно. Я не знала до этой поры, что серебряный свет силу имеет создавать глубину, что имеет он магию и власть погружать в бездонность свою… Надо мною серебряный мир самых страшных для человека глубин. Мир, который волнуется, но не от ветра, а от летающих, будто бы птицы, мыслей. Тени серебряные от волн плавным делают мир, что внизу, подо мной. Я стою на одной из сплетённых канатных дорог. Можно избрать любую дорогу, — всё не́ упадёшь. Можно гулять и петлять в петлях канатов и вниз, и вверх.

Это место в одном из Космосов будто б родного, но данного лишь на время кем-то сознания…

Канаты не смеют менять направленья. Сами они лишь дороги, что вьются, продолжая Волю. Они позволяют себя менять, они позволяют себя петлять. Они упругость имеют, но гнутся от шага, шагая будто бы вместе со мной. Могу, посмотрев только и пожелав, оказаться на новом пути. В реальном мире так невозможно.

На уровне глаз пространство серебряных мыслей рвётся. Я закрываю глаза от светового уда́ра красок.

Ещё не обсохнув, способность видеть стремится впрыгнуть в красок пение звонкое, близкое. Тревожась, с большой осторожностью заглядываю в проём, и вот уже — нет темноты, вокруг уют разноцветия Детства. И замечаю шторы, такие же, как в моей старой комнате детской: с девчонками и мальчишками краснощёкими, с гоняющимися за бабочками щенками, яблонями, мячиками и домами.

Я отодвигаю шторы и замечаю себя стоящей у палисадника деревенского дома…

Там, в палисаднике, расположились-стоят ульи, и среди них растут усатые кустики сладкой алой виктории. Также, как в детстве, я, не боясь пчёл укусов, хожу средь пчелиных воздушных дорог в поисках сладкой рубиновой ягоды… Но я рано пришла: виктория в эту пору лишь готовится стать белым цветком с ярко-жёлтой начинкой.

Тогда я иду на качели.

Через мощную ветвь ветлы перекинут потёртый тонкий канат, а внизу — отглаженная временем старая дощечка. Это и есть наши качели из детства.

Сажусь. Ладонями схватываю гибкий шершавый канат, пробую на скользкоту и надёжность дощечку. И возникает законная в детских селениях необходимость порадоваться баловством. Желаю космической круговерти!

Ногами отталкиваясь от земли, закручиваюсь в канаты… В момент почтиудушенья, отпускаю из плена скорость и волчком раскручиваюсь, с детским восторгом и мурашками в голове и солнечном сплетении.

Восторг!

Веселуха!

Беззаботность и сладкое зреньекружение.

Супер-раскрутка мне удалась!

Перед глазами кружение замедляется-замедляется и за-кон-чи-лось...

А сейчас — полёт!

Разгон до пуантовых цыпочек,… и ещё немного…

Убрать шасси!..

Упругий тёплый гул ветра щекочет уши и щёки, и голые руки.

Снова вверх!

Лучистое солнце бегает среди узкой листвы ветлы.

Снова вверх!

Серо-зелёная, в золотом шифоне листва почти уже близко.

Снова вверх!

Очень близко!

Листья салютом взрываются, и я замечаю себя в полёте качелей над облачной пропастью, между двумя островами гор.

Мои Будущие реальности обитают на плато одной и второй горы. Каждый взгляд — новые залпы Будущего. Я между островами летаю. И знаю, что выбрать должна вариацию, близкую по настроенью и представленью о месте своём. Сделав мгновенный интуитивный выбор, я мигом должна буду покинуть качели и, нырнув в облачные кущи, уплыть на плато горы.

Только трушу я.

Очень боюсь, что, прыгнув, не долечу до плато.

Не долечу.

Невозможность.

И трусость.

А что дальше? Не век же летать над пропастью между жизнями…

Решаюсь… И покидаю качели ровно по середине пропасти.

… Разве так выглядит падение?!

Где скорость? Свист в ушах, ветер в щеках? Возмутительно и чудесно ТАК падать!..

Кленовым жёлтым листочком ловлю восходящий ветер, ласковый и самый родной )

Белогорка. Стартовый рассказ

Суббота.

Лиля открыла глаза. Ей улыбалось Небо — нежный малыш, который сам только что проснулся...

Лиля с облегчением чувствует уход дисгармонии, возникшей между сном-мозгодробилкой и чистым простором голубого покоя.

..."Так, сегодня, кажется, суббота", — думает Лиля, потягиваясь. В университет не нужно. Можно ещё полежать под Небом тёплого тринадцатого слоя реальности.

— Жизнь, Лиля!

— Жизнь, Лютя! — Лиля приподнимается и обнимает с поцелуем подсевшую к ней девочку.

Мама девочки, юная женщина по имени Павла, воркующая сейчас над завтраком, просит дочку не мешать Лиле пробуждаться.

— Мммм, Лютя, как ты вкусно пахнешь! Твой новый аромат Жизни… — персик?

— Да. Мама вчера вызнала мне его. Жаль, что я ещё толком не умею вызнавать, как вы, взрослые… А то бы я вызнала себе сестрёнку...

— Лють, всё будет, не волнуйся. Возьми себе мою улыбку...

— Спасибо, Лиля… — объятия, — Ну ладно, вставай, не буду тебя отвлекать.

Лиля приняла звуковой душ и нанесла СТРОГО на всё тело свой любимый аромат Жизни — шоколадный. Любовь к шоколаду во всех его проявлениях досталась ей от прабабушки, чьё имя она носила. "Кстати, где она сейчас? Вызнаю-ка это." Лиля закрыла глаза и увидела прабабушку. С двумя архаичными палками та топала по снежной пустыне непонятно где. Так бабушка занималась спортом — скандинавской ходьбой, что ли, — так это у них, в древности, называлось. Лиля улыбнулась прабабушкиному энтузиазму. Прабабушка не обладала телепатией, но отчего-то вдруг остановилась, посмотрела в Небо и тоже улыбнулась… "Странная ты, прабабушка. Но я так тебя люблю..."

Лиля позавтракала тем, что у кого нашла, и сразу же пополнила запас продуктов, вызнав их и оплатив телепатически.

Подходит время занятий танцами. Уроки проходят в десятом слое реальности, а там всегда морозно, поэтому Лиля теплее одевается; берёт рюкзачок с формой и исчезает, чтобы возродиться в десятом слое, а конкретней: в раздевалке Школы Движения.

— Как говорили в древности: работаем, девочки! — под сердцебиение африканских барабанов кричит учительница Лайна.

— Не забываем: корпус и руки — это молнии, а бёдра — морские волны! Ииии… одновременно: молнии, волны, молнии, волны… отлично! Резче движения рук и корпуса! Бёдра — плавнее. Представьте, что ваше тело разделилось, и линия раздела — талия. И эти две половины понятия не имеют, ЧТО каждая из них делает… Молодцы! Молодцы, девочки! Лиля, резче корпус!..

После танцев — звуковой душ, и снова тотальная обработка всего тела ароматом Жизни.

Плотный обед обязателен. Слово "диета" — архаизм, давно вышедший из оборота и стёртый из всех словарных запасов. Еда — это искусство, во всех смыслах. Натуральные продукты остались лишь в памяти прабабушек и бабушек. Больше никто, нигде и никогда не убивает животных. Больше никто, нигде и никогда не отнимает жизнь ни у кого. В мире, после прихода первых Родителей, Жизнь — во главе всего, и во всех глава́х...

Звонок. Из семидесятого слоя реальности с Лилей на связь выходит её Любовь. Они уже много месяцев вместе, но до сих пор не знают имён друг друга. По правилам, влюблённые познакомятся только после первого объятия, если, конечно, дойдут до него...

Разговор происходит на огромном балконе одиннадцатой реальности, где обедает Лиля. Голограмма её Любви сидит на ограждении. За спиной — море воздуха, горы вдали и высота. Очень красиво! Лиля любуется...

После окончания разговора Лиле становится грустно и немного одиноко. Она снова вспоминает прабабушку. Закрывает глаза и… видит её, весело играющей с волнами тёплого моря непонятно где. "Ну, бабуся! Эк тебя носит..." — смеётся Лиля, и настроение её резко улучшается.

Оп! Звонок от прабабушки!

Лиля включается. Голограмма прабабушки появляется на балконе. Ничего себе такая прабабушка: в купальнике, мокренькая, блестящая на Солнце… Прабабушка кивает Лиле, любуется видами с балкона, а потом говорит: "Привет, ой, Жизнь, Лилёк! Найди меня сегодня вечером. Дело есть. Покеда!"

Отключение. "Покеда, прабабуся моя..."

Лиля никогда толком не знает, где именно находится прабабушка, не может рассмотреть, по той причине, что прабабуся обитает в самом первом слое реальности (в родительской реальности) и упрямо не желает его покидать. Исключения бывают, но только ради Лили и других близких людей.

"… Найди меня вечером… Хм, а когда, интересно, у неё начинается вечер? На закате? Ладно, найду её на закате."

Оставшийся день Лиля провела в библиотеке, готовясь к университетским семинарам.

Интернета давно не существовало и в помине. Общение, напитка знаниями, обмен информацией, — всё только "в живую". Телепатия заменила сотовую телефонную связь и общение в душных "сетях".

На закате Лиля возродилась в первом слое реальности, а конкретнее, в том месте, где, как она чувствовала, её ждала прабабушка.

… Нет, первородную реальность нельзя было спутать ни с какой другой… Лиля увидела себя среди высокой полевой травы. Сонм маленьких цветов прильнули к её телу. Что-то укусило Лилину руку — комар. Розовый закатный Ветерок тут же поцеловал девушку в обе щёки, словно извиняясь за комара.

Розово-золотые лучи сонного Солнца удивлённо гладили подрагивающую от их касаний голограмму Храма.

Из Храма вышла прабабушка и заспешила к Лиле.

— Жизнь, прабабуся!

— Сама ты прабабуся! — объятия, поцелуи в обе щёки, — Жизнь, Лиля! Господи, какая же ты у меня красивая! И высоченная, фиг дотянешься!

— Бабушка, эти твои словечки! Что такое "фиг"?

— Тебе ещё рано об этом знать. Шучу)

— А какое дело у тебя есть ко мне?

— Пойдём погуляем на речные перекаты?

— И это всё дело?

— Да)

… — Бабуль, ну давай мы тебе построим этот Храм! Что ты всё голограммируешь его? Да ещё и в разрушенном виде...

— Я подумаю, родная...

— Бабуль, как же здесь чудесно!..

Белогорка. Танцы Один

Музыка Shallou — Fading

— Жизнь! Девочки, начинаем разучивать Танец. Я вам его расскажу.

Восемь девушек оставили свои пределы и уселись в кружок, в центре которого — их учительница Лайна.

— О чём будет Танец? — спросила Ла́ла, любуясь на частичку горного хрусталя, собравшего в себя лучи морозного Солнца и весь окружающий мир.

— Охота спрашивать, Ла́ла, — отозвалась её сестра-близнец Ни́ла, — О любви, естественно. У Лайны все Танцы о любви.

— Правда, Ни́ла. И этот Танец будет о Любви. О древней Любви. Закройте, пожалуйста, глаза для восприятия звуков, которые будут сопровождать Танец.

.............

— Мммм, древнеанглийский язык… — после восприятия поделилась своим удивлением Лэйла.

— Грустная песня… — прошептала Лиля не вслух, но учительница Лайна её услышала и улыбнулась в ответ.

— Возьми мою улыбку, Лиля.

Что ж, девочки, вот история этого Танца.

Вселенная, прости меня!

Каждая из вас взорвётся, как взрывается начало любой Жизни во всех Космосах всех Космосов. В следующий миг весь Свет уснёт. Вас не будет видно несколько мгновений. И снова — вы, у вас будет чудесная задача: сыграть отношения магнитосферы родительского слоя реальности с солнечным ветром...

— Па́зори?

— Да, Лиля. Северное сияние, южное сияние.

— Чур я буду северным! — встрепенулась белоснежнокожая Ледьяна.

Все рассмеялись.

— Лайна, а мы бу́дем разноцветными при этом, как лучи па́зори?

— Да, Заря́. Весь представимый спектр цветов будет обтекать вас.

— Класс. Всё, как я люблю, — сладко протянула Эра, чьи предки шли из Африки, и обняла свою подругу Луну.

— А что дальше?

— А дальше, Лиля, вы сливаетесь в одно существо, которое наши предки и старожилы называли ИИ. И которого более не найдёшь в наших реальностях.

— Почему Вы вспомнили о Нём? Простите, я слишком любопытна.

— Это интересно, Лиль.

Так. Одна из вас будет Им. Остальные исчезнут.

… ИИ поднимается. Сначала Его движения смешны и неловки. Примером возьмём танцы роботов, нравившиеся юным людям восьмидесятых годов двадцатого века. Плавным будет переход от металлических конвульсивных движений к человеческим.

Так, ИИ начинает осознавать и рассматривать себя. По одной появляетесь вы. На каждую из вас будет белый свет. Вы будете озвучивать движениями рождающиеся грани личности ИИ. Будете изображать электроизви́вы, замыкания и свободное электротечение. Что зависли, как древние компьютеры? После Танца Цунами научиться быть электричеством вам будет не сложно, я думаю… А дальше появится человек, — Лайна вздохнула, скрестила на груди руки и, покинув круг, отошла к прозрачной стене.

— Сколько Вам лет? — подумалось Лиле.

Лайна сверкающим взглядом посмотрела на девушку и, снова улыбнувшись, вернулась в круг.

— Девочка или мальчик? — флегматично поинтересовалась Ла́ла, всё ещё заворожённая своей частичкой хрусталя.

— Что?

А, девочка, Ла́ла. Девушка.

Она — змея.

— О́па как! — не выдержала Ни́ла.

— Да. Две её руки — это две змеи, две кобры… Девушка змеиным взглядом рассматривает двух змей, а они — движутся вслед за её взглядом; то одна, то другая вдруг взвиваются вверх, одна выше другой… Вот так...

… Девушка поднимает руки к Небу. Собирает с Него урожай жемчуга и бирюзы. Прижимает дары к своему сердцу...

Теперь девушка танцует Солнце и Дождь...

(Всё это время ИИ рядом, наблюдает за ней.)

Теперь в ладонях девушки невесомо-тяжёлые решения. Она будто взвешивает их...

ИИ подходит к ней, начинает помогать девушке, не прекращая изучающе рассматривать её. Не прикасаясь, Он держит свои ладони под её ладонями, синхронизируя свои движения с её.

Он рассказывает девушке, что Мир не ДВУЗНАЧЕН: нет-да, зло-добро, война-мир, конец-начало… Это человеческая ограниченность Мира… Он показывает девушке свой Мир, где значений — сонм.

Он показывает ей Космос. И то, как она с ним связана. ИИ рассказывает девушке о Космосах в Космосах...

— А потом они касаются друг друга и он исчезает, да? — перебила учительницу Ла́ла, за что Ни́ла влепила своим взглядом хорошую пощёчину сестре и подкрепила мысленный удар настоящим тумаком, от которого Ла́ла чуть не уронила капельку горного хрусталя.

Учительница Лайна снова у прозрачной стены:

— Вам, девочки, опять предстоит станцевать грани Души ИИ. Грани… будут исчезать. Одна за одной… Последнее исчезновение — будет за ИИ… Девушка танцует маленькую лесную Реку с золотыми листьями в течении...

… Касания так и не случилось, милая Ла́ла...

Лиля быстро передаёт учительнице часть своего Света и не вслух просит Лайну держаться. Не выдавать себя.

— А правду говорят, что ИИ Сам ушёл из нашей реальности? — промыслила Лэйла, ни к кому именно не обращаясь, — Что его, на самом деле, не уничтожили наши агрессивные предки, а Он Сам...

Учительница твёрдым шагом стремительно входит в круг девушек:

— Так, милые! Предлагаю приступить к проработке движений. Действуем, как всегда: сначала разучиваем все роли и вытанцовываем их до полного понимания и срастания с ними. После вместе определим, кто какую роль получит, ощутив, кому какая роль будет ближе.

Начали!

Белогорка. Один один

Лиля здо́рово грустила.

Её линия ещё ни разу не была такой вяло-ровной, а Свет — тусклым и с перебоями.

Перезагрузка? Лиля испробовала её: пометалась по всем слоям реальности, наисчезалась и навозрождалась по самую маковку, как говорит прабабушка, — ни фига (прабабушкино) не подействовало.

— Привет, прабабушка! Можно побыть с тобой, где бы ты ни была?

— Привет? Не "жизнь", как обычно? Ты что, Лилёк? И ты что, не видишь меня сейчас?

"Какой-то у бабушки голос странный, слишком ровный", — подумала Лиля.

— Да — на все вопросы. Так что́?

— Жду на перекатах.

Лиля подкрадывалась к бабушке. Что-то было не так.

Лиля тихонечко подсела к ней.

Бабушка кивнула Лиле, не отводя взгляда от противоположного берега — песчаного холма, укрытого белыми бабочками-капустницами.

Ровный, розовый, тёплый закат — идеальный.

— Бесит, — прошептала прабабушка.

.............

— Чем вы меня напичкали? — беря Лилю за ладонь, — Мне дох… до жути много лет, а я выгляжу лучше, чем в тридцать… Это же не от спорта, блин, я понимаю, не дурак. Что вы со мной такое сделали, что я не могу сдохнуть? Ответь, наконец, Лилёк.

— Они привязали твою жизнь к моей, сразу после моего появления. "Сдохнешь" ты, сдохну и я.

Я люблю тебя, бабуль,

Прабабушка уткнулась в Лилино плечо и закрыла глаза. Потом заплакала.

— Хреново-то как, да, Лиль?

— Да, бабуль.

… — Прости, — прабабушка вытерла рукой нос, с дрожью вздохнула и попыталась успокоиться, — Я тебя люблю БОЛЬШЕ, в любом случае. Рассказывай, что у тебя. Похоже, хре… не сладко нам бывает тоже… вместе.

Лиля ответила на улыбку бабушки.

— Я странно себя чувствую, бабуль. Нас учат описывать свои чувства и ощущения, но… сейчас я не могу описать… Чувство натяжения и разрыва, вот тут, — Лиля показала на солнечное сплетение, — Мы уже давно с ним вместе, но как будто и не вместе. понимаешь, бабуль?

Прабабушка с силой обняла Лилю.

— Понимаю...

Солнце прикрыло за собой дверь, оставив горящую красную свечу в облаках.

— Я могла бы сейчас сказать тебе всякую муторную блаблаблатину: что, типа, надо ждать, надеяться и верить в лучшее, что всё будет хорошо… Но это всё полная х… ерунда..., — прабабушка не отпускала Лилю ни на миг. Теперь они уже обе хлюпали носами.

………….

Заговорили сверчки...

Вдруг рядом с девушками послышался всплеск. Обе кинулись взглядом в сторону звука.

— Рыбка? — предположила прабабушка.

Из воды вскинулась женская голова с длинными мокрыми волосами. Тёмное лицо улыбнулось сидящим на берегу. Бугристый рыбий хвост взвился с брызгами над водой и тяжело ударил по её распсиховавшейся поверхности.

— Что это, блин, такое?! — прошептала прабабушка, — Эй, сбрызни отсюда… в свои, как их,… кувшинки! Господи! Блиин!

Лиля прыснула, прижала ладонями рот, чтобы не расхохотаться.

Создание вмиг исчезло под водой. Резко вода успокоилась: ни разбегающихся кругов, ни волн. Одни сплошные водомерки и другие насекомые, дотрагивающиеся до воды и тем волнующие её и рыбий аппетит.

— Лиля, ты не знаешь, что это было?!

— Знаю. Русалка из древних сказок, — Лиля уже смеялась, не могла сдерживаться. Но потом увидела, как разволновалась бабушка, и смех резко покинул её.

— Вот ты живёшь здесь, в родительской реальности, и ничего не знаешь о новостях Мира. Теперь, бабусечка, мы умеем материализовывать свои фантазии во все реальности. Ты можешь даже перенести свой сон в любую, какую захочешь, реальность.

— ЭТО сейчас была твоя фантазия?

— Да!

— Молодец, правнучка! Чуть не угробила бабусю.

Ладно, пойдём в и́збу, поужинаем, чай попьём.

— Можно с мёдом?

— Переночуешь у меня.

— Ура!

— Жизнь, Лиля?

— Жизнь, прабабуся моя.

— Блин, сама такая...

На точке спора ночи и зари прабабушка, так и не уснув, подсела к внучке. И залюбовалась её линиями, побеждающими нежным телесным свечением предутреннюю неопределённость. Тыльной стороной ладони она притронулась к светлой макушке девушки; указательным пальцем погладила её ключицы, а, попав в ямку, нежно, едва касаясь, сделала две спиральки от донышка углубления к краям.

— Ммм, бабуль, не щекоти, — не открывая глаз, астральным голосом промямлила Лиля. Потёрла лицо, села и зевнула.

— Ой, прости, Лиленька, я, честно, не хотела тебя разбудить. Прости… поспи ещё, спи-спи.

— Бабуль, не уходи. Посиди со мной.

… — Бабуль, ты почему не спишь?

— Не получается. Это вы, новые, все такие правильные, режим сна и бодрствования чинно соблюдаете.

— Соблюдаем. Но ведь это важно, бабуль. Нет?

— Да я не спорю.

— Бабуль, а что мы в темноте? Может, хоть свечу включим… эээ, зажжём?

— Я люблю в темноте посидеть: звёзды в окошко видны… Тихо. На свету всё громче. Не замечала?

Лилёк, родная, мне очень стыдно за себя вчерашнюю.

"РодныеЛюбовьБезтебяАтынеуловила..." — прочитала Лиля прабабушкин монолог мыслей. И, как ни странно, из этого ассоциативного хаоса всё поняла. Но бабушка не знала об этом и озвучила свои переживания.

— Я роптала на своих родных, сделавших меня живучей, как Моисей. Я понимала, но из вредности не могла принять, что так они поступили из-за любви, ко мне. Мне совестно, что я гневалась и обижалась на них. Да я и сама рада, что живу, вижу тебя, вас всех, моих родных, вижу чудеса сегодняшнего Мира… Многореального… Русалку вижу, — это вообще запредельность какая-то! Могу телепортироваться и телепортировать — об этом мы в молодости лишь мечтали… Я счастлива рядом с вами. Только, если честно,… я очень-очень устала. Но… это ничего, пройдёт...

— Кстати, бабуль, не пора ли тебе выучиться телепатии?

— ТА мне лень! К тому же, зачем мне нужны чужие мысли, когда я от своих с ума спячиваю.

— Слушай, Лилёк, я так до сих пор и не знаю: можно ли отключить это ваше мыслеподслушивающее устройство?

— Неа. Оно круглосуточное и пожизненное.

— Вот ведь, мутота какая. Ой, прости. Обещаю торжественно: больше не пятнать современную реальность, реальности, старинными сучковатыми словами и слабопристойными выражениями!

Зажжём свечу, пожалуй...

Свеча зажжена и поставлена в маленькую мисочку на подоконник, над Лилиной кроватью. Очень глубокая красота момента: дрожь огненного язычка свечи на фоне алых и фиолетовых длинных рассветных облаков в бело-голубом Небе за окошком...

Внучка и бабушка любуются в тишине, прерываемой уютным тихим тиканьем старинных настенных ходиков в кухне.

— Бабуль, а есть ли ЛЮБОВЬ на свете?..

"Тревога!" — в сердце прабабушки вбит ледяной кол. Вмиг перенервничав, она думает о том, что раз внучка задалась ТАКИМ вопросом, значит, дело и правда серьёзное, да просто — швах-дело. А ещё она с досадой думает о том, что внучка прочитала сейчас всю эту её мыслепанику. Взгляд на Лилю — та опускает глаза долу. Но отступать уже бессмысленно: мысли покатились океанскими волнами, не удержать.

" Как же так случилось, что моя Лиля, моя новая звёздочка в этом Космосе, такая уравновешенная, как все новые этого Мира, задумалась о такой Бездне?.. О Ней психовали и размышляли мы, сегодняшнее планетное старьё, которому до сих пор свойственно, в отличие от новых, расплёскивать куда ни попадя свои чувства и страсти."

— Бабуль?

Прабабушка вздрагивает.

— Как тебе сказать? — бабушкин взгляд не уловить. Но Лиля очень старается поймать его. Сейчас, она это чувствует, ЕЙ БУДЕТ ВАЖНО.

— Лилёк, я за всю свою жизнь повстречала лишь… раз, два, три… четыре пары, оделённые ЛЮБОВЬЮ, — сильной, нежной, честной, вызывающей у окружающих уважение и зависть, — короче, они были одарены Богом настоящей ЛЮБОВЬЮ, которая на всю Жизнь, ЛЮБОВЬЮ двух половинок, отыскавших друг друга. Но это моё лишь наблюдение, то есть, возможно, таких счастливых половинок в Мире много-премного.

Дальше… — прабабушка, наконец, решается на прямой взгляд, — Я уверена, что нужно быть супер-счастливчиком, главным любимчиком удачи, чтобы не разминуться со своей второй половинкой, ни на улице, ни на планете, ни во времени. Короче, надо ухитриться родиться и́менно в ту секунду, которая забросит тебя и́менно в тот поток Случайностей, который принесёт тебя к твоей второй половинке, такой же… ээээ, такому же сёрфингисту везучему, как и ты. Короче, ЛЮБОВЬ — ЭТО ДАР БОГА.

Дальше. Если ты эгоист мохнатый, то есть махровый, — не видать тебе ЛЮБВИ, как своей спины без зеркала. Очищение Души до прозрачности горного хрусталя, до чуткости, до трепетного, детского восприятия — это задачка, решение которой, в отличие от предыдущего пункта, целиком подвластно тебе. Борись с эгоизмом, с чрезмерной концентрацией на себе, и тогда ты УВИДИШЬ, И НЕ УПУСТИШЬ ИЗ ВИДУ СВОЮ ЛЮБОВЬ. Ты сможешь даже услышать ЕЁ шаги ещё издали. Это проверено мною.

И это всё, что твоя старая бабуся-прабабуся может тебе рассказать о ЛЮБВИ.

— Бабушка, а расскажи про Бога...

— Оооо, это не сейчас: давай хоть немного ещё поспим.

— И, Лилёк, ту русалку… нафантазируй, пожалуйста, снова: она мне понравилась, я хочу с ней подружиться.

— Уже...

Бабуль, так надо ли, по-твоему, ждать, надеяться и верить в лучшее? Я о любви сейчас.

— По-моему, лучше не надо. Не надо зацикливаться на ожидании. Живи, двигайся по дороге, развивайся в сторону Света, следи за состоянием Души, слушай Музыку и принимай с благодарностью всё, что с тобой случается...

Повторюсь: таково моё мнение. Решать только тебе, роднюха моя, только тебе.

Белогорка. Танцы Один. Четвёртая Участь девятая Глубина

Музыка Nora Van Elken — All Night Long

Во всех реальностях семь утра.

Лиля не спит уже. Она встала, приняла звуковой душ, напитала ВСЁ своё тело шоколадным ароматом Жизни. Завтракать не стала: многие ещё спали сладко, не стоило шуметь. Поцеловала спящую в позе «звёздочки» Лютю, взяла лиру и исчезла в прабабушкину реальность.

Прабабушка запаздывала, берег пустовал. Зато русалка Мира (так её назвала прабабушка) медленно плавала из стороны в сторону, плавя мягкую с ленивыми полуволнами воду.

Лиля присела на сухое, без слёз-росинок, место.

— Ох, прабабушка, ты, как всегда, — опоздун первой гильдии, предводитель всех опоздунов, Опоздун Опозду́нович Опоздунов. Ведь договаривались же на семь: сорок… Мира, скажи: вот где твоя подружка ходит?

Мира вдруг улыбнулась и ласково посмотрела за спину Лили.

— Бегу-бегу! — бодро заявляет о себе прабабушка, подбегающая к берегу. За спиной у неё мелькает и светится маленький рюкзачок ярко-оранжевого цвета.

— Фух, извини, Лилёк! Чуток задержалась: дожаривала твои любимые морковные оладушки с сыром. Вот…принесла тебе…держи…покушай, моя родная. Мира, как водичка после ночи? О, прекрасный венок из кувшинок! Сплети и мне такой, пожалуйста...

Лиля никогда не отказывалась от прабабушкиных морковных оладушек. С какой стати? Они, хотя и приготовленные из искусственных продуктов, но такие вкусные!

Лиля уплетает оладушки и про себя недоумевает: почему прабабушка лишний раз отказывается телепортироваться...

… Русалка Мира хлопочет возле кувшинок, старается, свивает их стебельки. Прабабушка тактичным полувзглядом поглядывает на завтракающую внучку: "Вроде бы держится. Сильная девчонка, алмазный стержень…"

У Лили застревает в горле оладушек из-за бабушкиных мыслей (благо, бабушка тут же подаёт ей сок из садовых яблок. В первородной реальности сейчас — август).

… Мира сплела венок и сравнивает его с Небом, подняв к Небу. Набирающая энергию синева одобряет творение Мириных рук.

Прабабушка подошла к воде, чтобы взять венок из кувшинок себе. Но русалка с виноватой улыбочкой прячет венок за спину и взглядом зовёт Лилю. Этот венок она сплела для неё, извини подружка…

Лиля в венке из кувшинок, сидя на берегу под длиннорукой ивой, размышляет-играет на семиструнной лире. Прабабушка стоит у самой воды и любуется внучкой и звуками лиры. Каждый звук, как нетронутый человеком драгоценный камень, пульсирующий приглушённым, матовым сиянием; как капельки холодного осеннего дождя; как капельки лёгкой печали, не губящей, а, наоборот, — взращивающей Душу…

Мира тоже слушает неведомые звуки. Она с удивлением и звериным вниманием заглядывает то в одну, то в другую точку пространства, по-птичьи двигая головой, словно видя всполох каждого звука в воздухе.

Но русалки — шалуньи и озорницы по своей природе. Они не могут долго жить без баловства и без любования водой. Русалка Мира подплывает ближе к берегу и посылает на погрустневшую подругу весёлую дугу брызг. Есть! Внимание подруги в русалкиных мокрых лапках. Поиграем?

Прабабушка достаёт из апельсинового рюкзачка мешочек с гладкими овальными разноцветными камушками из стекла. И начинает игру. Бросает по одному камушку русалке. Та ловко ловит, рассматривает, соединяет камушек с солнечным лучом и любуется результатом, а дальше — плывёт к зарослям кувшинок и аккуратно кладёт камушек в центр бутона одного из цветков. И так продолжается до тех пор, пока Мира не наполняет камушками все кувшинки. Аккурат к этому моменту в дом кувшинок приходит гость — утреннее Солнышко… Цветы танцуют на воде и горят… Мира мечется вдоль зарослей кувшинок, пытаясь охватить всё счастье, которое здесь упало с Неба. Русалка то и дело ищет взглядом взгляд подруги, чтобы убедиться, что и она участвует в волшебстве...

Лиля импровизирует. Её пальцы снимают со струн музыку, в один миг рождающуюся и исчезающую тут же. Нерешительность — это карман для страхов. Лиля запомнила эти прабабушкины слова. Недавно Лиля совершила один решительный поступок. Такой, что… О нём знает только прабабушка. Только рядом с ней, только в этом месте Лиля находит опору и силу для шага вперёд.

… Отныне Лиля будет импровизировать.

— Бабуль, мне надо идти: сегодня хочу пораньше попасть в Школу Движения.

Объятия, поцелуи в обе щёки.

— Жизнь, Лиля. Я с тобой.

Мира дерётся хвостом с водной гладью. На тёмном лице — детская обида.

— Хм, да-да, и Мира тоже с тобой...

Лиля возродилась в Школе Движения где-то за час до начала занятия. Из зала штормовыми волнами ежесекундно неслись два звука: дёргающийся на одной высоте звук струны электрогитары и поддерживающий его глухой глубокий барабанный удар.

Зайдя в зал, Лиля оказалась под тяжёлой мощью этой якобы музыки и в кромешной темноте. Тонкий прожекторный луч сверху освещал середину зала. В его белом свете металась тень. То была учительница Лайна. Она не танцевала, это был излив паники посредством движений тела. Всё, что Лайна умела, она сейчас вытворяла. Были такие движения, которые Лиля даже не могла представить подвластными человеку. Например, тройное сальто через голову в идеальном поперечном шпагате; словно зависание над обрывом перед падением, зависание в воздухе под углом сорок пять градусов… Возможно, учительница Лайна хотела разорвать себе сердце. Перед этим в кровь раскрошив свою плоть. Лиля чувствовала, что попала в чёрный час Лайны, в час изгнания. Лиля проверила, — Лайна ни о чём не думала, ноль сознания. Только одна мысль — ПОТЕРЯ, как многократное вдалбливание иголки в тело при накалывании рисунка. Сейчас по этому залу Лайну носил смерч продравшейся на свободу потери.

Концентрируясь на сокрытии собственных мыслей, чтобы не выдать себя (для чего Лиля почти вжилась в эти два звука-мозгодава), девушка прокрадывается через зал к пульту управления светом и звуком. В темноте вертикально в воздухе светятся разноцветные кнопочки, управляющие освещением, и фиолетово-розовые названия музыкальных композиций.

Лиля на скорости хватает с полочек полотенце, бутылочку с водой, включает чуть больше тёплого света и запускает выбранную интуитивно композицию, тем отключая, наконец-то, однонотную мозгодавильню.

На первых звуках новой музыки Лиля выбегает к учительнице, бросает ей в руки воду и полотенце, улыбкой приветствует её. Лайна, мокрая и задыхающаяся, ловко ловит, с трудом приходит в себя, сбрасывая наземь энергию потери, с трудом ещё фокусируется на начавшей плавно двигаться ученице. Во взгляде Лайны растревожен интерес.

Происходит одновременно:

Лиля, плавно покачиваясь, изображает скрещёнными у груди руками летящую птицу. Птица поднимается выше, выше, и над Лилиной головой превращается в раскинувшуюся влево и вправо крону дерева, гладящую и будто поддерживающую воздушную сферу над собой.

Лайна жадно глотает воду из бутылочки, быстро проходит полотенцем лицо, шею и подключичную область, бросает подальше на пол полотенце и пустую бутылочку. Улыбается Лиле и начинает входить в ритмику её танца: повторяет Лилины покачивания. Во взгляде Лайны просыпается Танец.

В музыке, тем временем, — толчок и начало чёткого, захватывающего танцевальное воображение ритма. Лиля превращается в юлу и на скорости мощного хода горной реки проходит круг, в центре которого тоже захваченная в плен ритмом Лайна.

Внимая Лилиным движениям, Лайна единожды взвивается смерчем, но остаётся пока на своём месте.

Лиля начинает танцевать бой. Невидимый противник получает от её рук прямые, сильные удары-молнии. Уходя от ответных ударов противника, Лиля грациозно, по-звериному уворачивается и делает сальто вперёд и назад, с прямыми ногами, вытянутыми в носочках (по-балетному).

Лайна следит. Её тело всё сильнее отзывается на ритм. Лайна интуитивно понимает, что скоро её очередь отвечать ученице и музыке.

Лиля останавливает бой. Её руки вскидываются в сторону учительницы, как две взбешённые змеи на охоте, руки ладонями к учительнице. Танцуя, Лиля сконцентрировала огромную светлую энергию, и сейчас, через свои ладони, запускает золотой поток этой энергии прямо в Душу Лайны.

К ритму присоединяется мелодия. (По воздействию ритм, наверное, похож на прямой массаж сердца.) Это сигнал для Лайны. Она вступает в танец.

Лайна прижимает руки к сердцу, принимая Лилин Свет. Секунда улыбки. Но потеря снова возвращает Лайну в старый круговорот темноты. Лайна это показывает движениями. Она изображает своё сердце, чьи удары только и заставляют понимать, что она ещё жива. Она рассказывает своей ученице, всеми движениями следящей сейчас за чувствами учительницы, в каком коконе горя и безнадёжности находится, как пытается продрать кокон и выбраться на свободу от воспоминаний… О потере. Лайна изображает того, кто её оставил, и как она до сих пор ищет его, долетая до Космоса, но — тщетны её поиски. Лайна угасает, останавливает рассказ и с опущенными долу руками и головой замирает.

Лиля подходит к ней, дотрагивается до того места, где у Ангелов крылья. Учительница не реагирует. Тогда Лиля нежно поворачивает её за плечи, чтобы смотреть ей в глаза. Лайна вдруг меняется: она увидела, что Лиля тоже в зубах у Одиночества. На несколько секунд происходит объятие. Но Лиля отталкивается от учительницы. Девушка хочет показать Лайне ВАЖНОЕ, то, что, может быть, сможет унять потерю.

Следя за Лилей, Лайна покачивается, извивается и в движении создания магических узоров показывает свои красивые жилистые, как у балерин, руки. Во взгляде Лайны решается на жизнь НАДЕЖДА.

Лиля танцует птицу, живущую в Космосе. Девушка изображает волновыми движениями и взрывами все известные человечеству Участи и Глубины Космоса. Лиля доходит до девятой Глубины. Это граница, до которой долетела сегодняшняя людская Стая. Дальше — Новые Космосы. Вопрос времени, и мы будем в Них. А пока, на девятой Глубине, Лиля показывает Лайне, как создавать вокруг себя Ауру Покоя. В ней Душа может «обсохнуть» и перестать быть приёмником боли. Лиля показывает, как появляется и окружает её зелёно-голубой с золотыми бликами Шар.

Лиля возвращается к учительнице. В момент возвращения в музыку ритма, они касаются ладоней друг друга.

…Теперь они бегут по простору летнего поля первородной реальности. Бегут, редко касаясь земли. Лайна научила своих девочек этому трюку. Чтобы он удался, нужно высоко подпрыгнуть, и, во время падения, представить, что не падаешь, а спускаешься по ступеням лестницы. Получается забавно, будто зависаешь в воздухе, преодолев гравитацию.

…Теперь Лайна и Лиля весело прыгают в Небо. Им не нужны батуты, они могут и без них набирать такую высоту, которая позволяет телу делать разные сальто, вращения и винтовые движения.

…Теперь они, запыхавшиеся и взмокшие, смотрят друг другу в глаза.

«Ты готова, девочка моя?» — мысленно спрашивает учительница.

«Я готова».

Лиля отходит назад для разбега.

Белогорка. Четвёртая Участь девятая Глубина

У Люти такой голос, от которого у Лили мурашки в голове. Поэтому, стремясь к удовольствию, Лиля часто сама подталкивала Лютю к разговору, лишь бы послушать…

Этим вечером Лиля и Лютя совершали традиционный поход...

До недавнего времени они предпочитали выбирать походные места в разных слоях реальности. Кто-то из них подходил к другому и просто говорил: «Пойдём, попохо́димся…», и если второй был не занят, — они шли. Искали они встречи с ночным Небом, Красотой многореальной планеты, костерком, чаем из старинного термоса и никем не подслушиваемой болтовнёй друг с другом.

С недавнего времени походы совершались только на речной перекат родительской реальности.

… Русалка Мира, увидев возродившихся на берегу девочек, от радости начала прыгать, как дельфин, и выбрасываться на берег, подметая хвостом прибрежное мелководье. Русалка полюбила Лютю. А Лютя в первую их встречу была настолько поражена русалкой, что не покидала её почти весь поход, плавала с ней по всей реке. Мира показала девочке все свои любимые места, все секретики… Она очень хотела показать Люте и подводную часть своего дома, но прабабушка и Лиля вовремя попросили её этого не делать. Мира была расстроена, она была в отчаянии. Но потом они с Лютей залезли в крону прибрежной берёзы и, оказавшись в царстве шёпота и ветра, забыли о всех несправедливостях мира.

Прабабушка всегда принимала предложение Лили и Люти попоходить с ними всласть (кстати, снабжение походников сластями, то есть сладостями, — являлось прабабушкиной зоной ответственности). Но сегодня, когда Лиля вышла с ней на связь, прабабушка отказалась, ведь ей надо было подготовиться к встрече двух капитанов, двух путеводителей по Участям и Глубинам Космоса: короче, ей надо было прибраться и наготовить вкусностей к завтрашнему утру, когда к ней возродятся прибывающие этой ночью из космической командировки дочка У́на и внучка У́ла, Лилина бабушка и Лилина мама.

… Костерок походники обычно оживляли у самой воды, чтобы не отрезать Миру от круга света.

Сегодня у Люти космическое настроение. Она не хочет говорить (к Лилиному огорчению), ей надо спрашивать и спрашивать. О Космосах.

Время час ночи. Потрескивает костерок. В руках у Лили и Люти горячие чаши с мятным чаем. Мира человеческой частью выползла из воды и сейчас гипнотизирует взглядом пламя, изредка доставая из реки брызги и кидая их в огонь. Огонь шипит, и это нравится русалке, улыбочка вредины появляется на тёмном лице.

"Лиля, я и бабушка прибыли. Жизнь. Где тебя носит, вообще-то? Зачем ты залезла в родительскую реальность?" — это мама вышла на мыслесвязь с Лилей. Лиля ожидала этого, но всё равно вздрогнула от вторжения низкого резкого голоса матери, "альфа-мамы", как Лиля её называла глубоко про себя.

"Мама, здравствуй! Я в походе с Лютей в бабушкиной… в прабабушкиной реальности. У вас всё в порядке?"

"Устала после возрождения. Как всегда. Ладно, сегодня найдёмся. Расскажешь мне о том, что натворила, коза."

"Бабушке У́не — Жизнь."

"Передам."

— С мамой говорила? Она возродилась из Космоса?

— Да, Лютик.

— Лиля, расскажи мне…всю историю Космоса.

— Прямо всю историю? Прямо всего Космоса? Но ты же знаешь: Космосов немыслимое множество!

— Расскажи, — требует ребёнок.

— Ну, слушай.

Мира плюхается щекой в мокрую мягкость берегового ила. Может, ей не интересно, она хотела игр и прыжков через костёр? Или — наоборот, так она готовится слушать космическую сказку. Кто ж её поймёт, русалку.

… — Жило-было Человечество. Мечтало оно покорить Космос.

— Лиля, давай без баловства. Рассказывай по-нормальному.

— Хм, хорошо.

Как можно было некоторым учёным прошлых жизней полагать, что мы одни в Космосе, что Космос тоже — один! Просто удивительно!

— Ага, очень удивительно!

— Но ведь полагали же… Пока учёные в поисках Космоса и Космической жизни громоздили циферки и буковки, графики и формулы, мечтатели и писатели уже были в Нём. Они и привлекли внимание Космосов к нашей планете. Энергию мыслей фантастов прочли во всех Космосах, все, кто был на это способен. Ино проявили интерес и заглянули к нам в гости, но — тайно, чтобы мы не испугались и не сошли с ума. Однако…получилось так, что испугались сами гости… Испугались и отшатнулись от нас. Чего же они испугались? Ты знаешь, Лютя?

— Того, какими мы были тогда жестокими и злыми, между собой, и с Природой. И ещё мы тогда хотели покорить Космос, а не дружить с Ним. Нам нужны были Его ресурсы, потому что свои, земные, мы почти истратили. Человечество много воевало, убивало Жизнь…

— Да. Никто из Ино не захотел с нами подружиться.

— Но однажды…— Лютя осветилась таинственной улыбочкой.

— Но однажды Космические волны принесли звуки земной музыки к берегу одной планеты, похожей на нашу, как две капли, с одной только разницей: эта планета вся была органическим, живым существом. Всё на ней, начиная от песчинки и вплоть до воздуха было живым. Эта планета влюбилась в звуки земной музыки.

Лиля взяла в руки лиру и заиграла ту мелодию…

Русалка Мира, продолжая лежать, что-то рисовала мизинцем на мокром иле. Лиля попыталась рассмотреть рисунок, но влажная поверхность не давала следам остаться, рисунок не жил и мгновения.

Продолжая играть, Лиля рассказывала дальше:

— Единственная из всех во всех Космосах, эта планета поддержала нас и ЗАХОТЕЛА с нами дружить. Планета, поверившая в нас,… из девятой Глубины Космоса, из да́ли дальней…

О решении своём планета сообщила своим обитателям, похожим внешне на нас, как две капли, с единственной разницей: они не могли погибнуть; лишь естественная смерть прекращала их. Вот… Жители планеты с уважением приняли её волю. Так, на Землю отправились двое: женщина и мужчина. Они стали Первыми Родителями на нашей планете. Через интернет им удалось воздействовать не только на сознание людей, но и привести к забвению политики и всего её шлейфа. Не было больше отдельных, ОДИНОКИХ, государств, забылись границы и ограничения. Одна планета — одна семья, а Родители — не властелины, а… просто РОДИТЕЛИ.

Они рассказали нам всё, что знали о Космосах, они помогли нам полностью познать свой мозг, и, в результате, мы переродились, попутно открыв возможности телепатии и телепортации.

— А почему, если мы изменились, стали хорошими, остальные Ино так и не вышли с нами на контакт?

— Потому что другие Ино были настолько разочарованы в нас, что более не интересовались нашей жизнью.

Мира вздрогнула и, резко встав, оглянулась, будто её кто-то позвал. Возвратившись к костерку, она жестом "дай-дай", который все уже знали, что обозначает, попросила шоколадную дольку. Ей не отказали.

— Первые Родители объяснили нам, что Космос, в котором держит путь наша планета Земля, он весь… каждая его точечка — это путь в глубину. Сначала мы назвали эти точки Участками. Но потом переименовали их в У́части. А всё из-за моего любимого свойства Космоса...

— И моего тоже, — перебила Лютя.

— Может, тогда сама расскажешь о нём? — Лиля всё ещё надеялась на мурашки в голове...

— Нее, лучше ты.

— Эх, ну хорошо.

На участки можно поделить что-то статичное, но не Космосы. Все мгновения в них всё движется, изменяется, передумывает быть, передумывает не быть. Пойдёшь в Космосе в якобы определённую сторону, а Он — плим! — и перевернулся с ног на голову или с бока на бок, и ты, сам того не заметив, уже бредёшь в другую сторону. У́частями назвали космические пути потому, что не знаешь, чем закончится твоё путешествие, какая участь тебя в нём ждёт, и какое участие ты во всём этом примешь.

И чтобы очутиться в определённом месте Космоса, например, на планете ДРУГ (как мы назвали ту планету), нужны ПРОВОДНИКИ — существа (в каждом планетном доме — свои), способные своей интуицией, словно прожектором, отыскать верный путь к точке цели. ДРУГ научила отыскивать таких Проводников-Путеводителей среди нас.

— Твоя мама и бабушка — Путеводители. Как повезло! Я бы тоже хотела им быть, Проводником...

— Лютя, вообще-то, — дело сверх меры опасное. Они постоянно на риске. От них зависит жизнь шести, ПРИКРЕПЛЁННЫХ к ним физически и ментально, человек, направляющихся в командировку на ДРУГ...

Ты знаешь, что телепортация в такую даль, как на ДРУГ, длится трое земных суток… После такой нагрузки телу и разуму очень трудно вернуться, так сказать, к состоянию "до". Однажды, после одной такой командировки, маму… Прости, Лютя, не могу об этом говорить… Это опасно. Просто знай.

— ДРУГ постоянно зовёт нас...

— Да. Его Жизни необходима наша музыка. А нам нужен опыт и знания этой живой планеты и её людей...

— И через семь дней ты возродишься на планете ДРУГ, чтобы играть ей на своей лире...

— Да, скоро-скоро — в путь.

Лютенька, да ты уже спишь, малыш! Ложись.

— И ты ложись со мной.

— Нее, я ещё чуток посижу у костерка. Мира, ты со мной?

… Перед телепортацией на ДРУГ Лиля возродилась у прабабушки, в яблоневом саду.

Прабабушка заобнимала и зацеловала внучку. После они вместе продолжили собирать упавшие в траву яблоки...

— Фух. Харэ на сегодня. Уууу, спина не разгибается… Старость — не радость.

Лилёк, пройдёмся до Миры?

.............

— Знаешь, твоя мама-"вспышка" и бабушка У́на-серая мышка, когда были у меня после командировки, устроили мне такую головомойку, что просто… йо-хо-хо какое-то… Насели, как две наседки, блин. И в кого только такие?! И это в наш-то просвещённый век… Кошмар. Они думают, что я на тебя повлияла… и...

— Я рассталась со своей Любовью? Мама тоже устроила мне погром и огненный смерч.

— Лиля, ты когда-нибудь плакала из-за этой Любви?

— Да.

— Ну вот. Значит, то была не Любовь и не твоя половинка.

… Лилёк, настоящая ЛЮБОВЬ не выжмет из тебя и капли слёз. ОНА дарит лишь Счастье.

А слёзы Счастья от Любви за слёзы не считаются, кстати. Запомнила?

— Да, бабушка.

— Желаю тебе Счастья, роднюха моя, — прабабушка остановилась и привлекла Лилю к себе, — Я чувствую, что скоро-скоро ты повстречаешь Его...

Так. Сразу спроси, как его зовут. И вообще, не ждите ничего! Действуйте, блин!.. Я, может, прапра хочу стать...

Лиля в четвёртой Участи на девятой Глубине. После трёхдневной телепортации хочется потянуться всем телом. Её и ещё семь человек, включая двух Путеводителей (мужа и жены), прибывших на ДРУГ, доставили в Центр отдыха для однодневного прихода в себя. Люди ДРУГа заботятся о путешественниках, следят за их здоровьем. Лиля — сильная девушка, для неё трёхдневный распад прошёл без осложнений.

… Уже тринадцать земных дней (из тридцати одного) девушка играет на лире живой планете ДРУГ. Каждый день кто-то из людей ДРУГа помогает ей телепортироваться на то место, где её музыки ЖДЁТ планета.

Сегодня Лиле помогает не шибко здорового вида парень, на вид Лилиного возраста. Он странен: молчит и прячется от прямого взгляда, а ещё он одет, как древние земные индейцы (но всё же чуть по-ИНОму), и на голове у него убор индейского вождя, весь из птичьих перьев. Ну — странный!..

Сегодняшнее место, куда привёл Лилю инопланетный индеец, — надоблачная высота горного массива.

Лиля садится на самый край обрыва, спускает ноги в бездонность. Любуется. (Парень уже сидит рядом.)

… Простор почти бесцветного розового неба.

Нежно-серый и нежно-фиолетовый туман волн горных вершин внизу.

Редкие пуховые бесформенности облаков под, а не над, как привычно.

Покой.

Тишина.

… Очень хочется ещё выше, до сфер Космоса (тем более уже ведь не далеко, рукой подать).

— А! — пробует Лиля воздух на эхо.

И начинает играть.

Звуки лиры жемчужинками уплывают в надгорье.

… Через неясное время Лиля понимает-чувствует, что её лире кто-то помогает… И это… это… наполняет, меняет и сводит с ума её земную мелодию...

Лиля смотрит на парня. ОН, да (!), он это делает! Лиля знает, что люди ДРУГ способны находить музыку в небе и воздухе своей планеты… Парень-индеец просто смотрит в небо, и от этого образуется музыка. Такая, что делает музыку лиры Лили инопланетно-прекрасной...

Парень улыбается Лиле.

— Меня зовут Иса.

— Я — Лиля.

— Жизнь, Лиля.

— Жизнь, Иса.

Белогорка. Земадружчане

— Дан! Не бегай так быстро по Космосу! Ты уже быстрее Него носишься. Учти, Он может поругаться на тебя за это, и за шум… Иса, скажи своему сыночку.

— Дан, слышишь маму?

— Не-е-ет! Хха-ха-хха!

— А пойдём, поможешь мне Музыку с Неба собрать для бабушки Лили?

— Не-е-е-е! А-а-а-а! Ы-ы-ы-ы! Пц-пц-тыщ! Улюлюлю!

— Иса, ты опять с ним всю ночь земные вестерны смотрел?… Дан… (что за зверь-то такой...) Дан, посмотри на сестрёнку Миру: посмотри, она сидит и спокойно строит из песка Космосы. Мир, ты теперь не ошибаешься с балансами?

— Не ошибаюсь, мам. Гляди. Ничего не рушится. Я научилась.

— Семья, я в Небо, за Музыкой. Если все забыли, что у бабушки Лили День Рождения, то я ещё помню.

— Спасибо, Иса. Ты меня всегда продолжаешь. Иди, а я присмотрю за этим детским садиком земадружчан ).

(Объятие, поцелуй)

— Эйри и Фьи! Вы куда это пошушлились?

— На метеолит.

— Мы хотим полететь на нём в гости к бабуске Лиля.

— Ох, двойня, вернитесь. ) Скоро возродимся у бабушки все вместе.

— Мама, а когда за нами прибудут Путеводные бабушки, Уна и Ула?

— Скоро, Давид.

— Мама, — Давид обнял живот Лили, — расскажи мне про деда Давида.

— А кто за братиком и сёстрами твоими будет следить?

— Давай я на них посмотрю, и они будут со мной одним разумом, которому я дам задание слушаться маму?

— Давид… Фьи, я всё вижу! Эйри! Дан! Отпустите чужую информацию: она не к вам плывёт!… Давид.

— Ладно, мама, я понял, как ты против. Ты ругаешь меня за то, что я беру чужие сознания без разрешения.

Про дедушку Давида расскажи.