Начнём сначала

Глава 1 "Это"

*****

Когда компьютер в очередной раз выдал абракадабру, я понял, что это — конец. Конец всему... Конец всего... Больше не будет ни отсрочки, ни снисхождения.

Я — неудачник. Гемма неоднократно твердила мне об этом. Диплом защищён с большой натяжкой. С ещё большим напряжением меня приняли в этот НИИ.

До сих пор, как вспомнишь!..

Я, словно Сизиф, вкативший громадную каменюку на вершину, пройдя по самому краешку, но не сорвавшись всё-таки, получаю направление в престижный, новенький, только что испечённый НИИ закрытого типа!.. Гемма предупреждала: что-то не так, что-то напутали. Мол, не может быть, чтобы в новый НИИ направляли таких, как я.

Не обратил внимания. Полетел, как на крылышках! До самых дверей кабинета директора... Открыл и...

— Что вам угодно, господин Кхрайнов?! — рявкнул из-за тяжёлого, непомерно громадного стола чёрного дерева (показалось — лапы львиные, или собачьи, вместо ножек) мой главный оппонент.

Он же меня резал... в кровь и прах! Ой, люди добрые, за что ж меня так-то?! Ну, как та каменюка сизифова, скатилась вдруг с горы, да прямо по темечку!

Однако, взял... Так и не понял я — почему всё же взял Арсенов меня?

Ну, а толку?! За три года работы здесь я не получил ни одного результата ни в одном своём исследовании или эксперименте. Что очень досадно. Ведь, будь хоть отрицательный результат... А то — ни-ка-ко-го! Потому что я вечно просрочиваю все дела, у меня их отбирают и передают другим — удачливым, перспективным. И они, эти удачливые и перспективные, получают результаты наполовину (а чаще — и более) мной проделанной работы. Ре-зуль-та-ты!!!

А с этим... Вообще что-то невообразимое происходит! И где он взялся на мою голову?! Сам же и приволок... Кого теперь винить? Да кто ж его знал тогда, что такое получится? Три недели — как в прорву! Три недели, изо дня в день по пять, семь, двадцать раз я включаю компьютер и каждый — КАЖДЫЙ!!! — раз на дисплее высвечивается что-то невообразимое, нелепое, несуразное, непонятное. Первую неделю ещё надеялся: вот он выдохнется, набор фокусов закончится и пойдёт повтор. Так нет же...

И ещё. Я не могу его обработать никакими препаратами, реактивами... Не могу и всё! И поручить никому не могу.

В первый день, ещё свеженький, довольный, приготовился: и скол сделать, и реакции разные проверить... Как на стенку натыкаешься. Не понять, что происходит. Не то страх какой-то, не то опасения... А порой — вот уж вовсе странность — жалость к нему. Будто живой он. Будто...

Я отключил компьютер и укоризненно посмотрел на «объект». Нет, это уже наглость: он опять изменил форму! Причём, прямо на глазах: до сих пор я не замечал, как это происходит. А сейчас... Ну, действительно, как живой... И блики эти...

Я психанул. Живой, так возьми и расскажи о себе всё сам! Что я, должен всю оставшуюся жизнь с тобой возиться?! А он расплывается себе по чёрной поверхности стола. Как ухмылка язвительная... Издевается, что ли? Я вскочил и с размаху хватил кулаком по желтовато-серой слюдянистой глыбе. Да так и застыл: кулак мягко вошёл в «камень», сделав в нём углубление, которое начало медленно, но заметно распрямляться. Что за чёрт?! Я же сотни раз к нему прикасался. Ну, буквально, полчаса как — датчики подключал... Так что ж, получается, он ещё и структуру меняет?! А я все три недели бьюсь с компьютером: с какой стати тот выдаёт мне каждый раз иные сведения о составе «объекта». Что ж это делается на свете, люди добрые?! Кварц у вас на глазах превращается в пластилин, а вы долбаете несчастную технику и...

И теряете работу.

Это я понял отчётливо, когда в чёрной блестящей поверхности стола (почему в этом проклятом НИИ все столы чёрные?!), у которого стоял в полной прострации, рядом с моим, появилось отражение директора. Ну, раз уж сам Арсенов пожаловал собственной персоной...

Я поднял глаза на лицо старого усталого дога. Именно так выглядел директор: на когда-то полном, лице щёки обвисали двумя длинными тяжёлыми складками со скул, прочерчивая глубокие морщины от крыльев широкого мясистого носа, оттягивая своей тяжестью веки красноватых глаз под нависшими седыми бровями. Даже уши его, замаскированные редкими пушистыми волосиками некогда пышной шевелюры, напоминали купированные уши дога.

Дог устало вздохнул, плямкнул губами и, печально глядя куда-то поверх меня, хрипло пролаял:

— Господин Кхрайнов! — (он всегда уродовал мою фамилию своим сверхмягким «к»). — Вы исчерпали все свои возможности. Мы исчерпали всё наше терпение. Вы уволены. Забирайте ЭТО — брезгливый жест в сторону «объекта» — и освободите помещение лаборатории.

Я молча склонил голову.

*****

ЭТО пришлось забирать с помощью двух ребят-лаборантов. Как-никак, а пудов восемь в глыбе пластилина, в которую превратился найденный мною месяц назад великолепный огромный кристалл неизвестного происхождения, было.

Пока подыскивали подходящий контейнер, упаковывали, искали свободный транспорт, я с горечью вспоминал минувший месяц.

*****

Утро выходного дня было погожим, и я решил прогуляться немного вдоль реки, протекающей за околицей небольшого селения, куда вытащила меня Гемма «на природу».

Я — человек сугубо городской, в сельской местности теряюсь от неожиданного простора, странных запахов, непривычных звуков. Да и Гемма такая же. Но она у меня женщина со странностями. И считает, что нужно обязательно идти наперекор своим привычкам. Нравится, не нравится — это для неё не существует. Полезно, или нет — вот главный критерий, которым моя жена меряет свою (и мою, в том числе) жизнь. Итак, «на природу» — это полезно. Понятия не имею, почему. Но с Геммой никогда не спорю. Отспорил своё за время ухаживаний и строго спланированных миниатюрной, прелестной и неприступной студенткой факультета антропологии, встреч.

Как бы то ни было, а я решил прогуляться ранним утром по берегу реки. И сообщил об этом супруге, которая занялась приготовлением простого калорийного завтрака.

— Молодец! — получил полное одобрение. — Обязательно иди босиком: по утренней росе это очень полезно.

С некоторым содроганием я внял рекомендации, оставил туфли на веранде домика, где мы остановились и ступил босыми ногами на влажную росную тропу. Н-ничего... Даже немного приятно... Только мелкие камешки порой покалывают непривычные ступни.

Так, потихоньку, дошёл до небольшого обрывчика, краем нависавшего над ускоряющей в этом месте бег, удивительно чистой водой. Постояв немного, обогнул кромку и, по едва заметной тропке, спустился вниз. Шагах в двадцати от обрывчика была неширокая полоска мелкого серого песка, уже начинающего просыхать после ночного дождя и утреннего тумана. Подойдя к воде, потрогал её пальцами ног. После холодной росы, она показалась очень тёплой и я, сбросив брюки и футболку, решил немного поплавать для бодрости. В конце концов, это тоже «полезно».

Вода оказалась не такой уж и тёплой, скорее наоборот. Но приятно освежала тело. Проплыв немного к середине реки, я повернул назад. Течением меня снесло, так что теперь я оказался прямо против обрыва и, плывя к берегу, разглядел под нависающим козырьком чернеющее отверстие. Может, там местные жители глину брали для хозяйственных нужд? Выйдя из воды, прошёлся к тому месту и, по свежему оползню, понял, что дыра открылась не далее, как нынешней ночью. Интересно, что там? Нет, это не праздное любопытство. Здоровый интерес учёного. Хоть и неудачника.

Пачкаясь свежей глиной, я полез по откосу. Отверстие было не высоко, метрах в трёх. Глина, хоть и осыпалась, была влажной и легко утрамбовывалась под ногами в примитивные ступеньки. Вот и лаз. Залезая туда, ощутил внутренний холодок: вот сейчас козырёк обрыва рухнет и похоронит меня в этой готовой могиле! Но любопытство взяло верх, и я всё-таки завершил начатое. За что и был вознаграждён: в темноте пещерки руки мои наткнулись на что-то гладкое, с чёткими гранями. Ощупав, понял, что это кристалл. Чуть не с меня ростом, если учитывать, что корень его и макушка уходят в пол и потолок пещерки. Быстро выбравшись наружу, я прикинул, на каком расстоянии от кромки находится кристалл, взобрался на обрыв и, подобранной на склоне сухой веткой отметил нужное место. Затем, наскоро обмывшись в реке, вернулся к, уже выглядывающей меня, жене.

За завтраком ничего не мог ей рассказать: Гемма категорически против разговоров во время еды. А сразу после завтрака она заторопилась по каким-то важным делам. Я не удивился, мол, какие «важные дела» в выходной?! Для моей Геммочки и приобретение буханки хлеба — дело необычайной важности. Короче, остался я один на один со своим открытием.

Поразмыслив, заглянул в сарайчик, где — знал — находится разный инвентарь. Выбрал хороший заступ, прихватил на всякий случай кирку, переоделся в рабочее и отправился к месту находки.

Ещё раз прикинув расстояние, начал копать. Вершина кристалла оказалась в полутора метрах от поверхности. Сперва, когда заступ упёрся во что-то твёрдое, я взялся было за кирку, но вовремя одумался. Осторожно, руками расчистил помеху и залюбовался сверкнувшей, серо-жёлтого цвета, пирамидкой. Дальше копал очень осторожно: ведь под ногами открывалась полость пещерки. Пусть небольшой, но падать туда с заступом в руках может оказаться очень «не полезно».

К вечеру, с перерывом на обед, уже нарочно ничего не рассказывая Гемме, я из пещерки сделал котлованчик и докопался до основания кристалла. Как ни странно, он не был закреплён ни на каком скальном грунте. Будто кто-то в своё время вырыл яму, воткнул в рыхлую землю восьмигранный, почти двухметровый, «карандаш» и засыпал всё это.

В лучах заходящего солнца кристалл поблёскивал, отсвечивал розовым, малиновым и, казалось, начал испускать свой собственный, бронзового отлива, свет.

Усталый, я сидел на краю котлована и любовался своей находкой. Тут меня и нашла Гемма. Подошла молча, понаблюдала так же за игрой света на гранях и внутри кристалла, тихонько вздохнула и сказала:

— Вообще, это очень полезно: физический труд на свежем воздухе. Но как ты его вытащишь?

— Надеюсь, до завтра он не сбежит, — отшутился я, — а с утра договорюсь со здешним шофёром, ещё пару мужиков найдём и отвезём его ко мне в лабораторию.

До завтра он, конечно, не сбежал. Но показалось мне утром, что грани стали вроде не такие чёткие, словно чуть заметно сгладились углы. Но мало ли, что покажется...

Когда кристалл был уложен в кузов на подготовленное сено, подоспела Гемма, с собранными сумками, и вместе мы отправились в мой родной, в мой ненавистный НИИ.

*****

— Как ты считаешь, что это? — спросила жена, прижимаясь ко мне в тряском кузове.

— Не могу точно сказать. В лаборатории сделаю спектральный и структурный анализ — определю наверняка. Но подумай: такой кристаллище! Дог сдохнет!

— Ох, Мак! — сверкнула двумя телеэкранами огромных очков, в полличика с пухлыми капризными губами, аккуратным точёным носиком и тоненькими ниточками бровей, Гемма. — Разве можно так — о начальнике?! Ты, наверное, и на работе не сдерживаешься. А потом у тебя отнимают начатое и передают другим. Которые уважают старших, даже похожих на черепах, как, например, моя Тортилла. — И прыснула, крепче прижимаясь к моему плечу.

— Гемма ты, Гемка! — прошептал я в маленькое ушко с красной точечкой — серёжкой. — Люблю же я тебя! И, вот честное слово, поверь: с этим кристаллом мы выбьемся в люди!

— Ох уж! — вздохнула она. — Ты же закоренелый неудачник, Мак! Но я всё равно тебя очень-очень люблю. Правда-правда, Максимчик! Ты мне веришь?

— Верю. Но никак не могу понять: почему ты стала антропологом? К тебе так не идёт это слово!

— Так я хоть антрополог. А ты кто? Ведь у твоей специальности нет даже названия! Ты на кого учился? На геофизика. А кем работаешь?

Я сделал вид, что любуюсь кристаллом. Я не знаю, кем работаю. Не знаю! Младший научный сотрудник научно-исследовательского института закрытого типа, профиль которого младшим научным сотрудникам знать не полагается: им полагается вести порученную работу, проводить порученные эксперименты и исследования, о результатах не болтать за пределами, и с глупыми вопросами к старшим не лезть. В итоге, за три года работы, я так и не разобрался, а чем же этот НИИ всё-таки занимается? Здесь такая смесь всего! Но точно могу сказать: геофизика — в меньшинстве. Геофизик — я один. И не было мне поручено до сих пор ни одной работы по моему профилю! Зачем же Дог взял-таки к себе геофизика? Вот бы эту проблемку разрешить... Зачем я ему?

Вот так мы привезли кристалл в НИИ. Затащили его ко мне в лабораторию, предварительно изрядно поругавшись с дежурным, не желавшим открывать в выходной, уложили, со всеми предосторожностями, на стол. И я, расплатившись с ребятами и водителем, отослав Геммочку домой, с твёрдыми заверениями к обеду быть там же, лихорадочно подключил всевозможные датчики к своему сокровищу и провёл первый анализ.

Компьютер выдал мне на дисплей такое, что минут пять я, в отупении, смотрел то не экран, то на кристалл. Переутомился, что ли? Или вымыть его, очистить от остатков пыли, глины, приставших соломинок, — чтобы никаких помех не было? Ладно, завтра! Отключил аппаратуру, запер лабораторию и, сдав ключ всё ещё недовольно ворчащему дежурному, отправился к моей маленькой сверхрациональной волшебнице.

Утром я доложил о своей находке Арсенову, умолчав, правда, о неудаче с первым анализом. Он снизошёл до личного посещения лаборатории, осмотрел, ощупал, даже, кажется, обнюхал кристалл, уставился, как обычно, куда-то поверх меня и мрачно сказал:

— Это ваша последняя попытка, Кхрайнов. Даю вам три недели. Через три недели положите мне на стол либо результаты ваших исследований, либо заявление об уходе.

Я с надеждой посмотрел на кристалл. И показалось мне, что грани его ещё больше сгладились. Или только показалось?

*****

И вот теперь я снова трясусь в кузове грузовика и везу в контейнере бесформенную, оплывшую массу какого-то пластилина. Видимо, на этот раз Дог настолько взбесился, что даже не пожелал передавать работу другим — вышвырнул её вместе со мною. Во внутреннем кармане у меня лежит «чёрная» характеристика — с такой только дворником возьмут, и то сперва подумают, ‑ а на душе ещё чернее.

Контейнер ребята поставили посреди моей домашней мастерской: на досуге я балуюсь лепкой. Сам я, не раздеваясь (что, конечно, очень «не полезно»), улёгся на диване в гостиной, обставленной, по Гемминому вкусу, очень рационально... сверхрационально!.. неверроятно рррационально!!! ‑ и, бездумно глядя в потолок, стал дожидаться вершительницу моей дальнейшей судьбы.

*****

Моя учёба в институте, по прошествии времени, напоминает мне какой-то марафон по пересечённой местности. Лучше бы, наверное, подошло слово «эстафета». Да вот беда: «палочку» никто мне не передавал, да и свою я нёс, никому не передавая.

В школе я конфликтным не был, скорее, наоборот. Вот только, ко времени получения аттестата, так и не решил, что же делать дальше. Выбор был больно богатый: за плечами лицей искусств, с дипломом скульптора, художника. Вдобавок ‑ участие в трёх геологоразведочных экспедициях (вместе с отчимом, которого я всю жизнь называл попросту Антоном) ‑ открывало мне дорогу в этом направлении. Физик с математичкой в один голос пророчили: только физмат! В итоге, прошатавшись до крайних сроков, я забросил документы в первый, попавшийся на пути, горный институт, где ещё имелись вакансии на факультет геофизики.

К концу первого курса я был твёрдо убеждён, что учат меня совершенно не тому. Хотел бросить. Но Антон посоветовал остыть за лето в очередной экспедиции. Экспедиция застряла в непроходимой тайге до конца ноября. Так что, «остудиться» я успел изрядно. Два месяца потом потел, подгоняя все зачёты: в связи с происшедшей экстремальной ситуацией, мне пошли навстречу.

Спокойно начался и третий курс. Но опять: к концу его меня зациклило всё на том же ‑ я получаю совсем не те знания, каких жду.

‑ Ну, нельзя, нельзя, ‑ горячечно доказывал я профессору Синцову и балдеющей от назревающего конфликта аудитории, ‑ нельзя рассматривать Землю, как этакий булыжник, слепленный всевозможными полями из невообразимого количества элементов! Ведь уже давно доказано наличие ноосферы, микролептонного излучения, которые неразрывны с понятием «планета Земля», которые не могут не влиять на формирование и развитие геофизических процессов!

‑ Послушайте, Крайнов, ‑ пытался урезонить меня Синцов, ‑ всё, вами перечисленное, конечно, научно доказано и существует. Но нет никаких научных обоснований влияния данных излучений на геофизику. А раз нет, то нет и предпосылок усложнять процесс получения знаний студентами вашими личными домыслами.

‑ Без учёта всех влияний, даже гипотетических, эти знания гроша ломаного не стоят! ‑ в запале бросил я.

И ‑ вылетел из института.

‑ Вы просто не туда поступили, Крайнов, ‑ объяснял мне, на прощание, ректор. ‑ Возьмите документы и переведитесь туда, где вам, по вашему мнению, дадут именно те знания, которых вы жаждете.

И я ушёл в свободные художники. Писал маслом, акварелью, лепил всякую мелочь. Короче, занимался ширпотребом. Это ‑ для хлеба насущного. Одновременно перерывал все запасники библиотек, отыскивая то, чего, по выражению ректора, жаждал. И откопал, за два года, очень и очень многое. Но и передумал не меньше за этот период. И ‑ пережил...

В очередной экспедиции, в предгорьях Алтая, Антон подцепил какую-то экзотическую болезнь, мама поехала к нему и, ухаживая за больным, заразилась сама. Какой-то новый вирус. Мне пришлось ехать туда же спустя две недели. Хоронить позволили только на месте, не открывая гробов. И всё равно меня ещё продержали там в карантине положенные и извечные сорок дней.

А на Новый год я познакомился с Геммой. Ничего экзотического не было. Даже капли романтики не наблюдалось. Просто сумасбродная экспрессионистка Эльвира почти силком затащила на вечеринку художников случайно встреченную на улице одноклассницу, а ныне ‑ студентку факультета антропологии. Затащила специально, чтобы всё собратство художников изумить неслыханным, по её мнению, выбором подруги.

‑ Нет, Гемка! ‑ орала она через стол. ‑ Ты объясни честной компании, что ты, микробина некормленая, в антропологии найти хочешь? Разве человек ещё недостаточно изучен? Или ты вообразила, что совершишь, вороша прахи и кости скелетовые, какое-то открытие?

Гемма на «микробину» не отреагировала абсолютно. То ли ещё в школьные годы привыкла к эксцентричности подруги, то ли была способна игнорировать подобные выходки. Она вполне серьёзно, аккуратно, указательными пальчиками поправив огромные очки, ответила уверенным голосом:

‑ Ну, насчёт открытия не ручаюсь. Думаю, это и так уже открыто. Но доказать и доказывать непрестанно, пока самые непонятливые не поймут, стоит то, что человек ‑ создание искусственное.

‑ То есть, ты хочешь сказать, что мы ‑ биороботы?! ‑ взвилась Эльвира.

‑ Ну что ты, Эля! Какие же биороботы? Нет, я хочу доказать, что человек не должен жить на Земле. Он создан на неприспособленной для его существования планете, возможно ‑ ошибочно, возможно ‑ действительно для испытаний, если следовать Библии. Не исключено и что он ‑ проявление разумности самой Земли, так сказать, её придаток во множественном числе. Разумный придаток.

‑ Хорошенький «разумный»! ‑ усмехнулся я на эти слова. ‑ Своим разумом свою матушку и уничтожает. Если так рассуждать, то разумная старушка Земля страдает явным мазохизмом.

‑ Знаете, Максим, ‑ ответила мне девушка, ‑ наши родители, производя нас на свет, мазохизмом вряд ли страдают поголовно. Но уж до чего мы их порой доводим...

Мазохизмом не страдал и я. Но с этой минуты был раз и навсегда покорён, повержен и одновременно возвышен любовью, не полыхающей, не обжигающей, но светящей ровно, спокойно и уверенно. Главное, мы были единомышленниками по идее, а в быту я предпочитал во всём следовать вкусам и направлениям любимой. Потому, как человек, видите ли, творческий, несобранный, требующий умелого руководства. А кто возражал?!

Не возражал я и логическим доводам Геммы, уже ставшей моей женой, что в разладе с ректором виноват я сам.

‑ Понимаешь, Мак, ‑ мягко говорила мне Геммушка, ‑ в этой ситуации было просто нелепо лезть на рожон. Ведь ты же сам убедился, что действительно ‑ никаких обоснований. Так продолжай учёбу и работай в этом направлении, чтобы хоть будущим поколениям студентов геофизика преподносилась уже с учётом всех факторов влияния. Представь: доказанных тобой!

‑ Гемка, это грубая лесть! ‑ смеялся я, в общем-то, согласный с её доводами.

‑ Нет, Мак, я не льщу. Я просто хочу, чтобы ты действительно работал в этом направлении. Ведь оно так созвучно с направлением моих собственных исследований в антропологии.

И я отправился к ректору с покаянием. Но он, уже не вполне доверяя такому конфликтному человеку, как я, принял меня только вольнослушателем.

Диплом я писал ‑ беспрецедентный случай ‑ без научного руководителя.

Глава 2 Тимоша

*****

Увидев меня в таком положении, вернувшаяся с работы жена, молча поджав губки, обошла вокруг дивана, тщательно выстукивая острыми каблучками. Потом, поправив очки, коротко спросила:

— А он?

Я молча указал в сторону мастерской. Каблучки простучали в том направлении. Послышался звук открываемой крышки контейнера с последовавшим длительным, очень длительным молчанием. Это было так не похоже на Гемму, что я не выдержал и, поднявшись с дивана, прошёл в мастерскую.

Гемма стояла над контейнером, опираясь о его края ладонями. Из-под очков скатывались по щекам и падали на серо-жёлтую массу крупные слезинки.

— Что ты, Геммушка? — тихо спросил я. — Что ты?..

— Он был такой прекрасный! — всхлипнула она, сняв очки и вжимаясь лицом куда-то мне в подмышку.

— Да… — произнёс я со вздохом. — Он был такой прекрасный…

*****

— Что же ты теперь делать будешь, Мак? — грустно спросила меня Гемма, уходя утром на работу.

— Да что ж теперь? — голос мой звучал нарочито бодро. — Начнём сначала.

Она вопросительно сверкнула очками.

— Гемма, — рассеянно спросил я, — почему ты носишь такие большие очки? Это не полезно для твоего миленького носика.

Жена молчала, всё так же вопросительно глядя на меня.

— Н-ну-у… когда-то я был неплохим начинающим скульптором. Почему бы не заняться этим всерьёз?

— Да-да, — как-то поспешно согласилась Гемма. — Займись, пожалуйста. Всё же, это будет гораздо полезней, чем бесцельно валяться целый день на диване.

— Вот и лады, моя милая. Будь умницей и не зарывайся на работе в очень древние косточки наших предков: пыль веков не полезна для твоих лёгких, — поцеловал я её в мочку уха, царапнувшись серёжкой, и проводил по аккуратной дорожке среди цветущих (очень полезных!) клумб до калитки в низенькой ограде нашего «имения» — небольшого коттеджика в ряду таких же — недорогих и удобных для молодожёнов. Правда, среди соседей немало и пожилых пар, так что, скажем так: для малосемейных.

Проводив взглядом тоненькую хрупкую фигурку жены, я задумчиво вернулся в дом, размышляя, что вот, мы уже тоже не подходим к роли молодожёнов: как-никак, пять лет. Через месяц юбилей своеобразный… Надо бы Геммочке какой-то подарок придумать… Значит, теперь мы числимся малосемейными.

Я невольно вздохнул. Детей у нас быть не могло. Здесь уже Гемма не смотрела — полезно или не полезно. Она очень хотела иметь детей. Обязательно двоих: мальчика и девочку. В первый год нашей жизни с трепетом ожидала задержки и так огорчалась каждый раз…

Зато, каким счастьем светились её невероятно чёрные, без зрачков словно, глаза, когда, наконец, это свершилось!

И имена уже придумали мы, и выбирали, споря отчаянно, где будет стоять кроватка, какие игрушки покупать…

И вдруг…

Что там напутала матушка-Природа в генетике?..

Не стало ни его, такого желанного, ни малейшей надежды на появление нового.

И Гемма потухла. Стала очень рациональной, чрезмерно правильной и… чуть-чуть отдалённой.

Однажды я заикнулся, было, что вот, мол, есть такие больницы, где можно взять новорождённого…

Единственный раз в жизни видел тогда жену в истерике. Это было что-то страшное. Гемма, моя аккуратная, рациональная Гемма, швыряла на пол вазы, посуду, телефон и бросала сквозь всхлипывания жуткие, безобразные слова. С огромным трудом удалось мне её успокоить, убаюкать на руках. И она, затихая, всхлипывая, как маленькая девочка, шептала:

— Он же не свой будет… не нами сотворённый и созданный…

В таких вот раздумьях бродил я по дому. Потом прошёл в мастерскую. Открытый контейнер так и стоял посреди помещения. Поднатужась, я передвинул его к широкому, в полстены, окну. Солнце скользнуло по бесформенной массе, лучи словно утонули в ней, а затем вернулись всплесками всё того же бронзового свечения.

Но ведь это уже не кристалл… Почему же оно преломляет свет по-прежнему? Так ведь не бывает.

Я погрузил ладонь в «это». Она мягко вошла и так же легко вышла. Чистая. А получившаяся вмятина распрямилась медленно, но уверенно. Тогда я попробовал отхватить часть массы. Это получилось с некоторой натугой, словно кусок сырой резины оторвал. Тут же место повреждения затянулось, стало гладким. Я помял в руках небольшой кусочек — он был мягким, пластичным. В задумчивости, слепил улыбающуюся мордашку клоуна. Она сохраняла форму, хорошо держалась. Посмотрел, смял и бросил в контейнер. Брошенный комок начал медленно расплываться и вскоре слился с общей массой. Занятно…

Я оставил контейнер открытым и принялся приготовлять глину для лепки. Что буду лепить, ещё не придумал, но привычная работа успокаивала, увлекала.

Разминая в ладонях комок полученного материала, я уже прикидывал, что бы такое слепить особенное, чтобы порадовать Гемму, когда взгляд снова скользнул по контейнеру, по отсвечивающему в солнечных лучах «пластилину».

… Улыбающаяся мордашка клоуна… А что, если…

Очистив и вымыв руки, я вышел из мастерской и направился в кабинет Геммы. Там у неё стоял скелет какого-то не то предка, не то современного человека. В общем, «антропа». Я взял его и отнёс в мастерскую.

Поставил рядом с контейнером, отхватил кусок массы и осторожно начал накладывать на этот естественный каркас.

Работал не торопясь, тщательно обрабатывая и выравнивая каждую мышцу, каждую жилочку. Чтобы череп не был пустым, заполнил его той же массой, аккуратно выделив глазные яблоки, «одел» их веками. Лицо сделал немного улыбающимся.

В общем, к вечеру из голого скелета у меня в мастерской появился довольно симпатичный, хорошо сложённый парень моих примерно лет, с приятной улыбкой, только без волос, — лепить их я не стал, — бровей и ресниц. Закатное солнце, осветив напоследок готовую фигуру (я даже ступни хорошо обработал, поскольку скелет был всё же во взвешенном состоянии, а уж о главном его признаке и говорить нечего, попотел изрядно), отчего та послала ответный бронзовый отсвет, показало: времени уже довольно много, а Геммочки моей что-то не видно и не слышно.

Встревоженный, я вышел из мастерской, прошёл в гостиную, в спальню, на кухню. Жены не было. Кинувшись к телефону, набрал номер её института.

— Все разошлись давно, — ответил дежурный. — И Гемма Ваша Германовна тоже ушла. Часа полтора как. Да, точно помню: она последняя уходила, ключ мне сдавала. Вот и роспись её, и время указано…

Я растерянно вертел в руках трубку, из которой доносились тревожные гудки.

— Прости, дорогой, я задержалась,— услышал вдруг за спиной родной голос.

— Геммушка! — бросив трубку, я резко обернулся и замер. — Ге-ем-ма-а! Что с тобой? — прошептал.

Небольшие аккуратные очки в тонкой серебристой оправе изящно украшали её лицо. Это было потрясающе!

— Гем-ма! Это ты? — восхищённый, поражённый, я не мог сделать и шага к ней, новой, неузнаваемой и… родной.

— Я звонила, но ты почему-то не подошёл к телефону.

— Работал… — пробормотал я, наконец сорвавшись с места и, подхватив на руки жену, закружил её по комнате. — Ты — прекрасная! Ты — невообразимая! Ты — невероятная!

— Пусти! Уронишь, сумасшедший! — болтала в воздухе ногами Гемка, обхватив меня за шею руками и норовя укусить за ухо. Не укусила, поцеловала и шепнула. — Я люблю тебя! Правда-правда!

— И я тебя тоже. Безумно! Только… Ой, Гемка, ты такая новая, что я даже не знаю, как подступиться к тебе. Не подскажешь?

— Подскажу, — тихонько засмеялась она у меня на плече. — Начнём сначала!

— Начнём сначала! — повторил я и утащил её, затихшую, счастливую, в спальню.

*****

Утром мы проспали. И Гемма, моя новая Гемма впервые за пять лет нашей совместной жизни убежала на работу не позавтракав, захватив с собою пару бутербродов «перекусить».

Всё ещё изумляясь внезапным переменам в жене, я, с волнением, прошёл в мастерскую. За творение своё беспокоился: всё же масса, хоть пластична, но не застывает ведь, как глина. Кто его знает, может, за ночь она «стекла» со скелета.

Однако, к моему удивлению, парень оказался в полном порядке. Даже как будто лучше стал: разгладились оставленные таки неровности, которых не избежать в процессе лепки, тело стало цельным, компактным и будто даже оделось в кожу, смуглую, с бронзовым отливом. Я потрогал бицепс парня. Полученная вмятина сразу же восстановилась, выровнялась. Прямо, как на живом теле! Мне стало не по себе. К тому же, ещё показалось, что он смотрит на меня своими, пусть и хорошо сделанными, но слепыми же, глазами.

Было неловко, что он висит. Не скелет же уже всё-таки. Я снял его и положил на тахту, стоящую у дальней стены. Тяжёленький он, однако, получился. Килограмм семьдесят, не меньше. А ведь это ещё не весь материал пошёл — немного больше половины. Оставшаяся масса всё так же лежала в открытом контейнере и играла бронзовыми бликами в лучах утреннего солнца. На скульптуру солнце теперь не попадало, и она оставалась серовато-бронзовой.

Я попытался, было работать с глиной. Однако дело не клеилось. Всё время казалось: он смотрит на меня. Потом вдруг решил, что ему нехорошо в тени и выдвинул кушетку к окну, поставил так, чтобы солнце целый день падало на него. И ушёл из мастерской. Ну, неуютно как-то было находиться с ним в одном помещении!

Поработал до возвращения Геммы в саду — пропалывал и поливал клумбы, выкосил траву на газонах.

— Что с тобой, Мак, — заботливо спросила гемма после ужина. — Переживаешь насчёт работы? Не волнуйся. Средств нам хватает. Будешь лепить. Я могу, если хочешь, поговорить у нас в институте: нужно сделать кое-какие муляжи.

— Да нет, Гемма, — задумчиво откликнулся я. — Здесь другое что-то…

— Что?

— Вот, пойдём, — я поднялся из кресла и протянул ей руку. — Пойдём, что-то покажу тебе. Вернее — кого-то.

— Кого? — прошептала Гемма таинственно.

— Кого-то… — так же шёпотом ответил я.

В мастерской уже было сумеречно. И лежащий на тахте парень, казалось, спал. Гемма вздрогнула и прижалась ко мне.

— К-кто это, Ма-ак?

Я включил яркий свет. И сам вздрогнул: почудилось — он зажмурился от внезапно вспыхнувшего над ним светильника.

Медленно, неуверенно, прижавшись друг к другу, мы подошли к тахте.

— К-кто эт-то? — так же шёпотом, спросила Гемма.

— Не знаю… Я его слепил. Взял скелет, тот, что в кабинете у тебя был, и из этого,— кивнул на контейнер, — слепил.

— Тимоша?! — воскликнула она. — Мы его Тимошей звали, — пояснила. И с интересом начала разглядывать лежащую скульптуру. — Слушай, — сказала вдруг немного смущённо, — может, его прикрыть чем, а? А то лежит… голый. И… смотрит. Но ведь этого не может быть, Мак!

— Вот именно: не может быть. А я целый день не в состоянии здесь работать: смотрит — и всё!

Гемма склонилась над лицом парня, вглядываясь в его незрячие глаза. Я тоже пригляделся и невольно сжал руку жены.

— Что?! — тут же откликнулась она.

— Я… сделал его улыбающимся…

— Д-да-а? Но… его лицо серьёзно. Даже… сосредоточенно. Вот, даже складочка между бровей…

— И вправду…

— Слушай, Мак, пошли отсюда, а? — Гемма беспомощно взглянула на меня.

Я обнял её за плечи, и мы тихо вышли из мастерской, погасив свет.

*****

Три дня ни я, ни тем более Гемма, в мастерскую не заходили. Погода стояла солнечная. Чтобы не бездельничать, каждое утро, проводив жену, я брал этюдник и уходил куда-нибудь в безлюдное место, делал зарисовки, писал акварелью. За работой размышлял о странном поведении найденного кристалла. Всё никак не мог понять, почему, по какому принципу он изменил свою структуру.

Всё те же мысли меня одолевали в один из дней, когда, забравшись в тихий парк, я старательно переносил на картон игру света и тени в давно не стриженой траве газона. Слабый ветер шевелил листву. На газоне, среди равномерной элитной травы там и сям выглядывали пробравшиеся сюда одуванчики.

Я засмотрелся на один, росший под деревом. Тень от листьев то накрывала его, отчего он становился тусклым, как бы сникшим, а чрез мгновение вспыхивал, будто вскидывал головку к яркому лучу, скользящему сквозь густую крону. Вспыхнул-погас… замер-ожил…

И по какой-то ассоциации вспомнилось: серо-жёлтый кристалл… в тени тусклый, слюдянистый. А на солнце — светится, живой… Но ведь любой кристалл на солнце «играет»… Кристалл… А «пластилиновая» масса? Ведь структура изменилась, луч уже не должен, не может преломляться точно так же, как в кристалле! Значит, здесь свойство уже самого материала. Он «оживает» под солнцем, меняет структуру.

На мгновение вообразил: оживает моя скульптура, лёжа целыми днями на солнце. Ведь я так и оставил его в том положении — чтобы солнце весь день падало на него…

Мороз прошёл по спине, дрогнула рука и кисть мазнула, испортив рисунок. Я сложил все причиндалы и почему-то торопясь, зашагал домой.

*****

Гемма, перед выходными, вернулась с работы раньше: ещё с порога я почуял запах подгорающего лука — видно, готовила ужин. Но… подгорающий лук — у Геммы?!

Быстро пройдя на кухню, я выключил конфорку под дымящейся сковородой с обуглившимся крошевом. Кинулся по квартире. Жены нигде не было. В растерянности остановился в прихожей, раздумывая, куда она могла так спешно уйти, что забыла о печке. Вдруг услышал тихое всхлипывание. Доносилось оно из мастерской. Гемма! Почему она плачет? Что случилось?!

Распахнув дверь, я замер на пороге. Гемма сидела на тахте и горько плакала, роняя обильные слёзы на лежащую у её ног бронзовокожую статую.

Он лежал на животе, уткнувшись лицом в сложенные руки.

Тихонько подойдя, я погладил жену по растрепавшейся чёлке. Она вскинула на меня огромные мокрые глаза, пошарила за собой, нащупала и надела очки.

— Я готовила, — объяснила, — вдруг услышала какой-то шум. Бросила всё и поспешила сюда. Он на коленях стоял… а потом, когда я вошла, посмотрел на меня… правда — посмотрел! — у него глаза карие, по-настоящему… И вот, упал и лежит…И не дышит… А я поднять не могу — тяжёлый. Так жалко стало!.. — всхлипнула, глубоко вдохнув воздух, и охнула, — там лук сгорел!

— Я выключил… А ты не испугалась?

— Нет. Я почему-то ожидала. Всё время думала, думала… и пришло в голову…

— Что от солнца он оживёт… — закончил я.

— Да. А ты тоже так подумал?

Я кивнул.

— Ну ладно, Геммушка, давай, уложу его на место.

Перевернув фигуру, я увидел, что глаза её закрыты. Гемма утёрла последние слёзы и влажными пальцами прикоснулась к векам без ресниц. Они дрогнули, и она испуганно отдёрнула руку.

Снова дрогнули веки скульптуры, явственно было видно, что под ними поворачиваются глазные яблоки. И вот, медленно, с усилием, глаза открылись и бессмысленно уставились на нас, склонившихся над ним. С таким же усилием переводя взгляд с меня на Гемму.

— Тимоша, — тихо прошептала жена, — ты живой, Тимоша? Ты не ушибся?

Какой-то проблеск появился в действительно карих глазах парня. Он прислушивался к звучанию голоса!

Подхватив, я уложил его опять на тахту.

— Гемма, принеси-ка стетоскоп, — попросил.

Она, молча кивнув, вышла из мастерской. Я, перенеся от рабочего стола табурет, сел рядом с тахтой. Парень наблюдал за мной взглядом. Но теперь этот взгляд был настоящим и не действовал так пугающе, как у скульптуры.

— Знаешь, я немного ощущаю себя Пигмалионом, — произнёс я, обращаясь к нему. - Работая с кристаллом, получая всё разные и разные результаты анализов, втайне мечтал: ожил бы этот камень, да и рассказал о себе всё сам! И вот ты ожил. Не знаю, как. Но рассказать о себе всё равно ничего не сможешь. Вот такие дела… Тимоха…

Гемма принесла аппарат и лёгкое покрывало, которое накинула на обнажённое тело парня.

— Ты же антрополог, — усмехнулся я, — чего стесняешься?

— Ну, слушай! Надо же уважать и чувства человека! Чего он должен — голый?!

— Какие у него чувства, Геммушка?! Он и не подозревает о своей наготе. Даже вообще ни о чём. Ведь у него, что тело, что мозг — из одного материала. Только скелет настоящий, человеческий. А души в нём нет… — я надел стетоскоп. — Вот, пожалуйста: у него и пульса… нет… есть! Гемка! — ошарашенный, я уставился на жену. Потом перевёл взгляд на парня. — Откуда у тебя кровь, дружище?! Гемма! Шприц…

— Нет! Не надо делать ему больно — он испугается! — умоляюще попросила она. - Пожалуйста, Мак, прошу тебя! Пусть чудо останется чудом. Не надо его… исследовать. Прошу тебя, Максим… — закончила уже шёпотом, подрагивая губами.

Я ещё раз прослушал слабые, но ритмичные удары сердца (откуда у него органы?!), снял стетоскоп и молча протянул жене. Поднялся, подошёл к так и открытому контейнеру, отделил кусочек оставшегося материала и задумчиво начал разминать его в ладони. Что же это? Как провести анализ, если вся институтская аппаратура выдавала непонятно что, а уж дома у меня и того не было. Щёлочи, кислоты? Жалко и… боязно. Но… учёный я или нет?! Наверное, уже — нет… «Пусть чудо останется чудом…» А что здесь такого?! Ну, слепили скульптуру из неизвестного материала. Ну, ожила она… Что теперь сделаешь? Ожила — пусть живёт…

— Ладно, — сказал я, бросив комок в контейнер, — пусть живёт. Вот только…

— Мак, а что, если ему вживить волосы? — обернулась ко мне Гемма. — Я могу принести из института аппарат. У нас же делают муляжам причёски и бороды, и усы…

— А сделаешь ему больно? — усмехнулся я.

— Нет, это безболезненно, — Гемма хихикнула. — Степик наш, ну ты знаешь, лысеть начал — так сделал себе шевелюру. Ничего, если осторожно — держатся. А у него, — кто знает, — вдруг возьмут и вовсе прирастут…

— Попробуй, — пожал я плечами.

Парень между тем закрыл глаза и лежал неподвижно. Оставив его, мы покинули мастерскую и занялись своими делами: Гемма возилась на кухне, а я разбирался с этюдником, смотрел, можно ли исправить испорченный рисунок. В мастерской царила тишина.

*****

А среди ночи мы разом проснулись от жуткого, кровь леденящего, воя. Это был тоскливый вой одинокого животного. Гемма, пискнув, прижалась ко мне, дрожа всем маленьким, горячи со сна телом. Мне тоже было не по себе. Но, быстро сообразив, я поднялся с постели, попросил Гемму успокоиться и пошёл в мастерскую.

Парень стоял посреди мастерской на четвереньках и, подняв к потолку безволосую голову, жалобно и протяжно выл. Не включая свет, чтобы не испугать его, я тихо и спокойно сказал:

— Ну, что… Тимоша… страшно? — называть его по имени было всё-таки странно.

Вой оборвался. Тёмный силуэт замер, медленно повернулось в мою сторону лицо, сверкнули синим свечением глаза. Я сглотнул: это были глаза животного. Но так же тихо и спокойно говоря, подошёл к нему, осторожно положил ладонь на тёплое, пружинящее плечо.

— Тима, — сказал, — ты всё-таки человек. Не понимаешь, конечно, но слушай: ты — человек. А воют — животные. Ты не должен этого делать. Если тебе страшно в темноте — включи свет. Я покажу.

С этими словами я подхватил его подмышки и поставил на ноги. Он покачнулся, начал падать. Но я удержал, перекинул его руку себе через шею, обхватил сбоку и очень медленно сделал шаг. Его непослушные ноги с огромным трудом передвигались в такт моим, то и дело подгибались, и он повисал на мне всей тяжестью. Но смотрел в лицо, посверкивая жутковатой синевой, и послушно делал шаг за шагом.

С огромным усилием дошли мы до стены, и я, взяв свободную руку, его пальцами нажал кнопку выключателя. Вспыхнул яркий свет. Парень дико завизжал, рванулся, я не удержал, и он рухнул на пол. Переждав внезапный страх, я усадил его у стены, опять взял за руку и вновь нажал кнопку. Свет погас.

Так я проделал несколько раз. И вот, наконец, почувствовал, что рука, влекомая мною к кнопке, не провисает безвольно, а напряглась, тянется в нужном направлении. Глазами он внимательно следил за собственными действиями, за сменой света и тьмы.

Я вздохнул и присел рядом с ним на корточки, оставив, напоследок, помещение в темноте. Некоторое время было тихо. Потом послышалось учащённое дыхание, и вдруг вспыхнул свет. Я резко повернулся и увидел… лицо человека. Он сидел у стены, вытянув ноги, уронив между ними руки, смотрел на светильник и … улыбался.

Повернулся ко мне и улыбнулся ещё шире, так, что разомкнулись, слепленные мною наглухо, губы, блеснули в свете лампы влажные зубы…

— Молодец, Тимоха! — несколько напряжённо, улыбнулся я в ответ. — Надеюсь, больше выть не будешь. А сейчас мне надо идти к Геммочке.

— Я здесь, Мак, — послышалось от двери.

Парень с той же широкой улыбкой посмотрел на подходящую Гемму. Рука его медленно поползла вверх по стене, дотянулась до кнопки, свет погас, вновь вспыхнул…

И пошла игра с кнопкой! Свет — тьма, свет — тьма… Я решил оставить его так. Поднялся, погладил его по плечу, обнял жену, и мы направились к выходу. Сзади послышалось тихое скуление. Мы оглянулись.

— Нам спать надо, Тимоша, — сказала Гемма, вернулась, тоже погладила его, и мы продолжили путь.

Он напряжённо смотрел нам вслед. Потом опять потянулся к кнопке.

Остаток ночи мы проспали спокойно. Утром нашли наше «чудо» спящим на полу у стены, свернувшись калачиком. Светильник был выключен. Играл он до рассвета или выключил свет, засыпая? Не знаю. Трогать его мы не стали. Только Гемма накрыла опять покрывалом.

Глава 3 Экспедиция за энергией

*****

— По-моему, к нему надо относиться, как к ребёнку, — подвела итог моя супруга после завтрака. — Ты оказался неправ, что у него нет души. Ночью мы убедились: он умеет радоваться и огорчаться. У него есть голос — значит, надо учить его говорить. В общем, воспитывать, как ребёнка.

Я внимательно посмотрел на жену. Что это она, в самом деле? Какое воспитание, если он может в любой момент вот так же опять изменить структуру, превратиться если не снова в кристалл, то в ту же скульптуру… Конечно, ночью я сказал ему сам «ты человек», но… Ерунда какая-то!

— Гемма, ты серьёзно? — спросил тихо.

— Конечно! Мак, что ты на меня так смотришь? Не вижу в своих словах ничего странного. Я считаю так: он появился в нашем доме, так сказать, родился здесь. Значит, мы несём ответственность за его дальнейшую судьбу. Или ты хочешь оставить всё, как есть?

— Какую судьбу, Геммушка?! Что мы можем знать о его происхождении и уж тем более о будущем. Представь себе, что завтра ты застанешь его сидящим в позе «Мыслителя» с пустыми глазами скульптуры…

Гемма поморгала.

— Нет, Мак… я… не верю в это. Ну не может быть, чтобы он ожил только для того, чтобы… нет! — она забралась ко мне на колени, положила голову на плечо. — Не верю я этому, Мак! — повторила, отпрянула, упёрлась ладонями мне в плечи, словно припечатывая меня к спинке кресла, заглянула в глаза. — И ты тоже не веришь, не веришь, не веришь! Ты просто вредный и ленивый: не хочешь им заняться.

— Как тебе сказать, Геммушка, — тронул я её подбородок. — Сомнения, однако, есть, и большие. Но впрочем… Если тебе так хочется — пожалуйста, давай его… воспитывать. Только пообещай мне…

— Обещаю, обещаю! Всё что угодно, обещаю! Только не увози его в институт!

— Какой институт? К Догу?! Нетушки, не получит его Дог. Пообещай мне, родная, что, если… если он вдруг… замрёт… — она отчаянно замотала головой так, что очки, сорвавшись, отлетели под телевизор. — Дослушай меня! Не исключай этот вариант. Ведь мы действительно ничего о нём не знаем. А так, конечно, заманчиво: научить его говорить. Вдруг он знает-таки о себе и расскажет… Ладно, бери инициативу в свои руки. Обещаю выполнять всё, что скажешь.

Первым делом Гемма составила строгий распорядок дня для Тимофея, взяв с меня твёрдое честное слово, что буду называть его только по имени и придерживаться всех пунктов.

Подъём, массаж, гимнастика, обучение ходьбе, пользованию разными предметами, обучение речи… не менее тридцати пунктов только обязательных. А сколько могло возникнуть спонтанно!

*****

В понедельник Гемма ушла на работу, но вскоре вернулась: не выдержала, срочно взяла академический отпуск. Притащила и обещанный аппарат с большой коробкой, в которой по отделениям лежали натуральные волосы самых различных оттенков. Решила проводить процедуру вживления медленно, по чуть-чуть каждый день. Но предварительно долго и настойчиво объясняла Тиму, как мы стали его называть, разницу между его лысой головой и нашими причёсками, научила смотреться в зеркало.

Это было презабавное зрелище! После первого испуга, то начал подолгу крутиться возле новой игрушки, строить невообразимые рожи; в общем, вёл себя то ли как младенец, то ли как мартышка.

Тим оказался очень сообразительным. Больше даже, чем я предполагал. Избитое выражение, но он действительно впитывал информацию, как пересохшая губка. Любую информацию: будь то название предмета или правила дорожного движения. Поняв это, Гемма безапелляционно отключила радио и телевизор. Так, чтобы даже случайно не включить. Я, было, протестовал, но она посоветовала читать прессу, раз уж не могу без новостей мира, спорта и политики.

Обязанности она разделила между нами таким образом: мне отводилась роль, скажем так, тренера и поставщика (покупка продуктов и прочего), гуманитарную часть программы взвалила на свои хрупкие плечи.

Через три недели, когда Тим уже отчётливо произносил не только отдельные слова, но и целые фразы (ответственный исполнитель Крайнова Г. Г.) и делал пять кругов по мастерской без поддержки, поднимал трёхкилограммовую гантель три раза правой рукой и два — левой (моя гордость!), сидя за ужином, — Тим возился «у себя» с детским строительным конструктором, — мы обсуждали текущие и предстоящие дела. Да-да, за ужином, а не после него. Похоже, моя жена, сменив очки и выдав фразу «Начнём сначала!», действительно начала совершенно новую жизнь, в которой есть место лёгкой несистематичности вроде не вовремя вымытой посуды, всё более частым пригораниям или недоваренным макаронам, а также, вот этим беседам во время еды.

— У нас заканчивается картофель, Мак, — произнесла она, задумчиво ковыряя вилкой в макаронах, политых подливкой из пригоревшего лука. — И лук кончается… Пожалуй…

— Пожалуй, Геммочка, нам нужно подумать и о каком-то пополнении нашего бюджета, — вставил я, макая корку хлеба в оставшуюся на тарелке юшку. — Некоторые незапланированные расходы: одежда, игрушки, пособия для нашего «ребёнка» — скажем мягко, облегчили нашу кассу. Во всяком случае, на столько, что мы можем позволить себе лишь заплатить по счетам и продолжать есть макароны, но уже без лука.

Гемма вскинула на меня глаза. Я ещё не совсем привык к новому облику жены. Без огромных очков её мордашка казалась более кругленькой, а носик чуть крупнее.

— Но я не могу оставить вас и выйти на работу, Мак!

— Значит, что-то должен придумать я. В конце концов, гимнастические упражнения мы проводим утром и вечером. День у меня фактически свободен…

— Что ты намерен предпринять?

— Видишь ли, Геммушка, дня два назад, когда я ездил на рынок (кстати, почему я тогда не купил картошки?!), на обратном пути зашёл в художественный салон. Договорился, что принесу несколько своих работ.

— Ну и?.. — Гемма переложила тарелки в раковину, где уже были такие же, с обеда, налила в чашки слабый чай.

— Ну и хочу с тобой посоветоваться, что именно отобрать.

— Это можно сделать сейчас, после ужина. И, знаешь, подключим к этому Тимошу. Это будет как бы взгляд со стороны, - Гемма, прежде запрещавшая мне и думать о коммерциализации искусства, сейчас восприняла моё сообщение абсолютно спокойно. Я посмотрел на жену с нескрываемым интересом. — Что ты на меня так смотришь? Считаешь — я не права?

— Нет-нет, что ты! Предложение интересное и забавное. Произведение искусства выбирает на продажу произведения искусства.

— Не смей! — вдруг хлопнула ладошкой по столу жена, поперхнулась чаем, закашлялась взахлёб, но сквозь кашель и слёзы повторяла с усилием. — Не смей его так называть! Он - человек, Мак. Он живой разумный человек. Слышишь, ты?!

Я встал из-за стола, легонько постучал её по спине, протянул корочку хлеба:

— Проглоти — пройдёт. Ну, ладно, ладно… Человек. Живой, разумный. Пусть будет так. Ну, не плачь, Гемка, милая! Ну, пойми ты меня: ты-то его увидела уже готового, а я… Я же сам, своими руками его лепил… Как же мне…

— Всё равно! — отдышалась, наконец, жена, дожёвывая корочку. И вдруг замерла. — Слушай, Мак, — обернулась ко мне. — Мак, а… а почему он не есть?! Он же уже месяц живёт, а ничего не ест…

— Ну, ещё в этом разбираться! В данный момент скажи спасибо, что он ест: мы бы не потянули. А вообще… Раз он ожил от солнца, значит, живёт энергией солнца. Как растение. Вроде, никакой фантастики.

— Ага, — протянула Гемма, — как растение… а почему он не зелёный, а… Всё равно он — человек!

— Ладно, ладно, успокойся. Вон твой человек, двери уже научился открывать, — кивнул я на робко вошедшего Тима. — Следующая тема воспитания — разъяснение «можно» и «нельзя». А то он и не сюда может зайти, и не в то время…

Гемма вспыхнула.

— Что такое, Тимоша? — спросила парня, подходя к нему и осторожно гладя по роскошной, но слабо державшейся каштановой шевелюре. До бровей и ресниц дело ещё не дошло.

— Гемма кричала. Жалко, — медленно проговорил тот. — Почему Гемма кричала?

Я мысленно охнул: «Жалко»?! … Ему?!!

И начался период «почему»!

*****

Странно, но мои акварели, выбранные по совету Геммы Тимом — какие ему понравились — пошли хорошо. И я получил сразу несколько заказов. Это обнадёживало.

Кроме того, рискнули отнести в салон и несколько небольших статуэток. Но на них спрос не очень. Во всяком случае, так мне объяснил хозяин салона. И предложил составить из моих работ композицию: рисунки и лепка вместе. Мол, приобретая картину, человек заинтересуется и лепкой того же мастера. Я ответил — пусть поступает, как сочтёт нужным.

Теперь всё свободное время я работал в мастерской, выгоняя Гемму с Тимом в гостиную, так как порой он меня крепко доставал своими «почему», «зачем», мешал работать — лез к краскам, разбирал кисти… В общем, вёл себя, как пятилетний малыш. А себя вёл, по выражению моей милой жёнушки, как плохой папаша, который увиливает от воспитания ребёнка.

И я понял Гемму. Она действительно воспринимала его, как своего (пусть, необычно большого), ребёнка. Понял и решил срочно «исправляться». То есть, уделять «ребёнку» больше внимания, общения не только во время физических упражнений.

А вопросы его становились всё сложнее, всё разнообразнее…

К концу второго месяца Гемма позволила включать телевизор на познавательные программы. Которые для школьников передают. Я думаю, она просто и сама не выдержала нарастающего потока вопросов и прибегла к помощи техники. Но сперва поручила мне провести беседу на наиболее примитивном уровне по теме электричества, электроники и передачи звука и изображения на расстояние. Сама она в это время занялась приготовлением обеда.

Я поначалу долго мыкался в поисках «примитивного» способа объяснения. В конце концов, Тим встал из-за стола, включил телевизор, прикрыл осторожно дверь и тихо сказал мне:

— Мак, давай, как есть. Я всё пойму.

Почему-то эта его уверенность в своей понятливости меня сильно разозлила. Пройдя в кабинет, я снял с полки подходящий теме справочник и, вернувшись, просто зачитал ему текст, пестрящий множеством специальных терминов.

— Понял? — спросил насмешливо, закрывая книгу.

— Да, Мак, понял, — ответил он спокойно. И, взяв из моих рук книгу, с интересом начал её листать. Поднял на меня глаза. — Научите меня получать информацию отсюда, — попросил тихо. И добавил: — И… не надо «примитивно»… Только… Гемме не говори…

Я растерянно поморгал. Забрал справочник и понёс его в кабинет. Оглянулся:

— А почему — Гемме не говорить?

— Так… кажется — это огорчит её почему-то.

Ставя книжку на полку, я задумался. Почему он считает, что Гемма огорчится, узнав, что он не хочет «примитивности»? В конце концов, он что, лучше меня знает Гемму? Кукла пластилиновая! Туда же ещё. «Огорчится»… Почему? А, впрочем, конечно, она же считает его по разуму младенцем… Так что же — он специально перед ней так? Ты глянь… Ну, ладно, ладно…

Всё же, я посоветовал Гемме усложнить программу. Объяснил: мол, парень очень сообразительный, всё запоминает и понимает с лёту. И начали обучение письму и чтению.

Время летело быстро, заполненное делами и заботами под завязку. Занятия мы перемежали прогулками по городу и окрестностям. Знакомым про Тима говорили, что это мой брат. Хоть и не похожи, но у меня от рождения довольно смуглая кожа с таким же бронзовым загаром, как у него (хоть у него это не загар), так что, сходило. Часто встречали Вадьку Рузина — бывшего моего лаборанта. Он женился вскоре после моего ухода из института и поселился в доме напротив. Жена его была очень необщительная, замкнуто-строгая, он даже не представил её ни разу. Ну и пусть! Он даже со мной не разговаривает, только здоровается дипломатично. А сам я напрашиваться не намерен.

Между тем, уже заканчивалась осень. Всё чаще шли дожди. И уже грозили первые заморозки.

Гемма неоднократно предлагала обустроить для Тима «детскую». Но я усиленно протестовал. Объяснял, впрочем, тем, что мастерская — самое солнечное помещение. Постель Тима стояла у окна, рядом ещё поставили письменный стол, стул, у стены стояли тренажёры.

Однажды утром, зайдя в мастерскую, я застал Тима ещё в постели. Был он довольно серый. Если учесть, что основной цвет его был серо-бронзовый, то излишняя серость соответствовала нашей бледности. Под глазами, уже в густых чёрных ресницах и с аккуратными бровями (все волосы, между прочим, действительно, приросли!), лежали чёрные тени. Увидев меня, он медленно и нехотя поднялся с постели, прошлёпал босыми ногами к тренажёру. Начали разминку. Я заметил, что движения парня какие-то вялые, неуверенные. Заболел он, что ли?

— Что ты, как сонная муха, Тимоха? — спросил его.

— Не знаю. Плохо. Темно… холодно… хочу… спать… — ответил он отрывистыми фразами.

«Темно и холодно»… Я подошёл к окну, за которым ещё с ночи сеял мелкий неприятный дождь. Уже неделю небо было пасмурным, солнце не проглядывало совершенно. Лампа-излучатель, приобретённая нами к зиме, горела в мастерской целыми днями. И всё равно: «Темно и холодно…»

Постояв в задумчивости, я сказал ему:

— Ну, приляг тогда, — и открыл крышку контейнера. На дне его тускло поблёскивал чёткими гранями серо-жёлтый кристалл…

*****

— Надо что-то делать, Мак! — всхлипывала Гемма. — Надо что-то придумать… Мак, миленький! Ну, ты же такой умный, такой добрый… Спаси его, Мак!

Я гладил жену по мокрой щеке, вздрагивающему острому плечику, тихо покачивая её у себя на коленях. И думал.

Лучшим вариантом было бы отвезти парня куда-нибудь в тропики, или даже поближе, где круглый год много солнца. Но… Гемма так к нему привязалась… Да и как его оставить? Переехать самим? Всё продать, бросить… И — «начнём сначала»?!

— Продавать всё слишком долго, — сделала заключение Гемма. — А увезти Тимошу нужно немедленно. Поэтому, поступим так: поедем сейчас все вместе, устроимся где-то на квартире. Потом ты вернёшься и всё сделаешь сам.

На том и порешили. После долгих обсуждений, выбрали небольшой южный городок, где — выяснили — даже зимой было тепло и солнечно. Взяли самое необходимое и отправились в путешествие через полконтинента — в экспедицию за энергией солнца.

Тим почти всю длинную дорогу был в полусонном состоянии. Это, отчасти, спасло нас от его излишне детского любопытства, которое привлекало бы внимание. А так, Гемма говорливым попутчицам объясняла, что везём болеющего брата к морю.

У моря, на пустынном солнечном пляже, я их и оставил. А сам отправился в городок искать жильё. Вернулся к ним только вечером, когда солнце уже садилось за невысокие холмы, гирляндой окаймлявшие городок.

Хоть и значительно теплее здесь, но, пробыв целый день на воздухе, у моря, Геммушка сильно продрогла, сидела на скамейке, подтянув под себя ноги, прижавшись к немного оправившемуся Тиму. Издали они напоминали влюблённую пару. Это меня неприятно кольнуло. Но я тут же вспомнил о происхождении Тима. Ладно, пусть. Главное, — он заботливо укрыл её своей тёплой курткой, сам оставшись в одном свитере. Шапку он тоже снял, и ветер развевал его длинноватые (растут — поди ж ты!) волосы.

Услышав мои шаги по песку, он обернулся, приложил палец к губам.

— Геммочка замёрзла и уснула. Я грею её. Здесь так светло и тепло, что я могу её согреть, — сказал он шёпотом. — Ты нашёл дом, Мак? Гемма сказала, что ты ищешь дом.

— Нашёл, — сказал я, теряясь в смешанных чувствах. — Поэтому, так и так, надо её будить. Идти далеко.

— Я понесу её, Мак! Не надо будить: жалко.

Опять это «Жалко» резануло меня, как и впервые. Ну, не может, не может у него быть чувств! Ведь Галатея, ожив, бесчувственна была. А он — та же Галатея…

— Ты слаб, Тима, не унесёшь, — ответил мягко.

— Нет! Сейчас я уже сильный. Правда-правда! — добавил он, совсем как Гемма. — Поверь мне, Мак. Я себя знаю и хорошо чувствую.

— Если ты себя знаешь, — усмехнулся я неожиданно саркастически, — расскажи, что ты о себе знаешь.

Он посмотрел на меня очень серьёзно. Солнце уже зашло, и глаза его начали отсвечивать жутковатой синевой. Я передёрнул плечами.

— Сейчас у меня нет слов и нет знания, чтобы рассказать. Но я знаю, что ты хочешь знать. Ищу слова. Ищу знания. Мне мало того, что даёт Гемма. Но я не хочу её огорчать: она любит меня учить. Ей это очень-очень нужно. Только… я вправду — человек, Мак. Вправду… Прости… У меня слух, зрение, чутьё — очень сильные. Но я — человек…

Я молча подхватил вещи. Тим встал, осторожно взял спящую Гемму на руки и пошёл с пляжа. Я поднял упавшую со скамьи шапку, запихнул в одну из сумок и задумчиво зашагал следом. Потом догнал, и мы пошли рядом.

За всю дорогу не обмолвились ни словом. И ни разу Тим не сбился с ритма дыхания. Наверное, в нужный момент, он действительно может включать все свои «батареи» и за день успел хорошо «зарядиться».

Но как понять его слова на пляже? Он знает о своём происхождении, только не хватает слов и знаний рассказать? Слух, зрение, чутьё… Может, он слышал все наши с Геммой разговоры? М-да-а… В незавидном ты тогда положении, Максим…

*****

Жильё я нашёл без удобств. Но зато и без хозяев. Маленький, в две комнаты с кухней, домик с печным отоплением, водопроводной колонкой во дворе и с туалетом в глубине небольшого садика, стоял немного на отшибе, в конце длинной улицы, петляющей над городом по холмам. А может, это было несколько улиц — понять было сложно. Но дальше города уже на было: холмы и холмы до горизонта.

В комнатах была кое-какая мебель, холодильник. На кухне — газовая печка, шкафчик со стандартным набором посуды. В сарайчике за домом имелось топливо для печки, которую я, при осмотре, протопил под руководством агента, сдающего жильё внаём. Так что, сейчас было тепло.

Тим осторожно уложил Гемму, так и проспавшую всю дорогу, на кровать в большой комнате. Я попросил его выйти в соседнее помещение и начал раздевать жену. Встревожено почувствовал нездоровый жар. Стараясь не сильно беспокоить, вытащил из-под неё одеяло и, укутав, вышел к Тиму. Он задумчиво стоял у окна, обхватив себя руками.

— Кажется, Гемма заболела, — растерянно произнёс я.

— Да, я знаю, — откликнулся он. — Только не знаю, как её лечить. Мне нужны были свет и тепло. А что нужно ей?

— Пока — тоже тепло. Сейчас я ещё затоплю печку. Думаю, должно получиться.

— Печка — это? — подошёл Тим к плите. — Покажи мне. Ведь ты уедешь, я должен буду помогать.

— Хорошо. Возьми фонарь, вот это ведро и пойдём за топливом.

В сарайчике я насыпал в ведёрко угля находящимся здесь совком, положил сверху штук пять дровеняк, и мы вернулись в дом.

— Нужно одну дровеняку мелко порубить, чтобы легче разгорелось, — объяснил я Тиму, взял лежащий возле плиты тесак и, поставив чурку на металлический настил у поддувала, отколол несколько щепок. В это время, разбуженная стуком Гемма позвала:

— Мак! Что это? Где мы?

Я положил тесак и чурку, вытер руки и пошёл к ней.

— Всё хорошо, милая. Я нашёл этот домик, и мы пришли сюда. Ты спала, поэтому Тимоха нёс тебя на руках.

— Тима? — удивилась Гемма. — Но он же…

— Оказалось, что он умеет выздоравливать быстро.

В соседней комнате послышался стук, а затем длинное с присвистом шипение. Я кинулся туда.

Тим сидел на корточках, держа в одной руке тесак, а в другой чурку. Лицо его было перекошено, и он, закусив нижнюю губу, с силой втягивал в себя воздух, отчего и получался этот шип.

Ему — больно?!

Из глаз его стекали две слезинки.

Я быстро подошёл. По-нят-но… Сразу и не разберёшь. Из рассечённой (слава Богу, не сильно!) ладони стекали на чурку, на пол капли — можно ли это назвать кровью? — желтоватого цвета.

Я торопливо расстегнул сумку, вытащил аптечку, открыл и замер: а сворачивается ли «это»? И чем на неё воздействовать? Да ладно! Так и так, перевязать надо.

Перебирая пузырьки в поисках перекиси, наткнулся взглядом: в резиновом зажиме крышки аптечки — несколько предметных стёклышек. Зачем они здесь? Вытащил одно — чистые. Взял, поймал на него каплю Тимошиной «крови». Перекись не зашипела. Ну и пусть! Всё равно. Перевязал рану, хлопнул парня по плечу:

— До свадьбы заживёт, не реви!

Он утёр слёзы, посмотрел на раненую руку.

— Это — больно, да?

— Да, дружок. Это — больно. И будь осторожен с острыми предметами.

Я вернулся к Гемме, захватив стекло.

— Что это? — спросила она, приподнявшись, а затем сев на кровати. Я молча подал ей. — Что там случилось?

— Так, пустяки. Тимоха вздумал лучины нащепать и рубанул по руке. Не сильно, не переживай. Я забинтовал.

Гемма разглядывала мутную желтоватую каплю на стекле.

— В общем-то, так и должно быть, — произнесла задумчиво. — Ты же сам говорил: как растение. Похоже на живицу, — и протянула мне. — А значит, как и живица, должна по-своему сворачиваться.

Я отнёс стёклышко, вынул второе и, растерев между ними каплю, вложил в отдельный кармашек аптечки.

Тим сидел на стуле, баюкая больную руку.

— Пойди к Гемме, пусть пожалеет — легче будет, — усмехнулся я.

— Мак! — донеслось укоризненное из-за двери.

— Мак! — тихо и с болью произнёс Тим.

Я отвернулся к печке и продолжил щепать лучину. Через пару минут, поднявшись с корточек, чтобы уложить щепки в топку, увидел, что он стоит рядом.

— Почему ты не ушёл? — просил безразлично.

— Я должен научиться делать тепло, — насупив брови, ответил он.

Меня уже начало раздражать это. Человек! Скелет неизвестно какого возраста (впрочем, Гемма знает), тело и мозг — какой-то «пластилин», кровь — живица сосновая… Человек!.. Но… Гемма… Геммушка, наконец получившая своего «созданного нами, сотворённого нами «ребёнка»… Ради неё, ради её счастливого смеха и даже недоваренных макарон, я готов называть его хоть богом.

Я усмехнулся. Подавил усмешку. Сказал серьёзно:

— Но смотри! Огонь — он тоже делает больно: жжётся. Надо очень осторожно, — и поджёг уложенную лучину. Не дал её разгореться, задул. Протянул спички Тиму. — Попробуй.

Он аккуратно взял коробок в забинтованную руку, поморщился, но пересилил боль, чиркнул пару раз и, как я показал, поднёс огонь к щепкам. Те загорелись. Небольшой язычок пламени лизнул пальцы парня. Он опять зашипел, затряс рукой. Но потом улыбнулся:

— Не успел! Огонь не успел. Нужно только вовремя убирать руку.

— Ага, — кивнул я. — Подкладывай дрова.

— Чем вы тут заняты? — спросила Гемма, появившись в дверях, прикрываясь своей курткой. — Мак, достань мой халат, пожалуйста. Тимоша, будь осторожен.

— Я уже узнал, как от огня убегать, чтобы он не успел, — с улыбкой оглянулся он.

— Геммушка, ты бы легла, — попросил я. — Боюсь, простыла у моря. Я, дурень такой, бросил вас на целый день у воды…

— Нет, нет, Максимчик! Всё хорошо. Щёки горят — от ветра. А температуры нет. Можешь градусник, проверить.

— Неправда, Гемма! — вдруг встрял Тим. — Ты больна. И температура у тебя очень высокая.

Гемма широко распахнула глаза. Сглотнула.

— Ясно? — сказал я ей. — И не ври при детях. Чему учишь?! Марш в постель!

Она молча ушла, прикрыв за собой дверь.

Засыпав уголь на пылающие дрова, я попросил Тима присмотреть за печкой, а сам вошёл к жене. Потрогал щит — он начал быстро нагреваться.

— Гемм, — спросил, — а сколько ему лет?

— Кому — Тиме? — она таки легла.

— Ну… не совсем… тому скелету, который был.

— Точно не знаю. Довольно старый. Лет двести — двести пятьдесят. Он, вроде бы, какому-то учёному принадлежал. Тот завещал себя после смерти науке, — я присвистнул. — Не свисти в комнате! Что тебя так удивляет?

— Генетика, — ответил я кратко.

Но Гемма меня поняла.

Глава 4 "Потому что я - человек"

*****

Всю ночь мы с Тимом просидели попеременно то у печки, то у постели Геммы. В печку подсыпали угля, чтобы хорошо прогреть дом. Гемма же, кажется, была такая же горячая, как и щит в её комнате. Ближе к утру я всё же сделал ей жаропонижающую инъекцию, после чего температура начала спадать, и она уснула спокойно.

Утром, вскипятив на печке воды, я приготовил для жены чай, велел Тиму подать, когда та проснётся, а сам отправился в город. Нужно было сделать запас продуктов. И хотелось принести Геммочке что-нибудь особенное, чтобы порадовать её.

Нагруженный тяжёлыми сумками, я ходил по базарчику, выискивая, что же купить Гемме. И вдруг, у одной кругленькой розовощёкой бабуси увидел… абрикосы. Так поздно?! Они же летом созревают.

— У Вас что, теплица? — спросил я бабусю, недоверчиво повертев бархатистый нежный плод.

— Та нет, хлопчик. Просто секрет знаю, как хранить. Бери, бери, хорошие — можешь попробовать, — взяла один, надрезанный, вытерла белым фартушком ножичек, отделила дольку.

Я положил в рот и зажмурился от приятного ароматного вкуса.

— Давайте!

— Дорого, хлопчик, но сам понимаешь — редкость…

— Ничего, что дорого. Жена дороже. Заболела, — пояснил.

— Ну то, може, малинки сушёной взял бы?

— Давайте и малинки.

Осторожно уложив приобретённые сокровища — десяток крупных, оранжевых с розовым бочком, абрикосов и пакетик сушёных ягод малины, — я направился к нашему жилищу.

Тим встретил меня у калитки, забрал одну сумку:

— Я в окно тебя увидел. Тебе тяжело.

— Спасибо, дружище. Как Гемма?

— Я дал ей чай и не разрешил вставать. Но ей очень надо, а я не знаю, как быть. Потому что это на улице.

Представляю смущение Геммы! Я и сам растерялся: как же быть. Ладно, выкрутимся.

Гемма была одета для выхода. Смущённо отвела глаза. Я поставил сумку, вывел её в сад, подождал на крыльце.

— Давай немножко здесь побудем, — попросила она, подходя. — Так хорошо! Воздух здесь какой-то особенный. От моря, наверное.

Мы прошли к калитке. Домик стоял, как я уже описывал, на отшибе, в конце улицы, петляющей по холмам. И отсюда открывался неплохой вид: весь город, а дальше, между зданиями, проглядывали синие, в бликах солнечных и барашках белых, кусочки моря.

— Красиво! — вздохнула Гемма. — Ты не волнуйся, Мак. Я скоро поправлюсь. Температуры уже вправду почти нет. Вот, потрогай — приложила мою ладонь к чёлке.

Я отвёл чёлку со лба и поцеловал. Температура действительно спала.

— Хорошо, милая. Но сейчас давай вернёмся в дом. Я купил продуктов, приготовлю что-нибудь. А тебе пока — чай с малиной. И…

— С малиной?! А она здесь водится?

— Да. Купил на рынке. И ещё что-то… — добавил загадочно.

— Что? — Гемма уцепилась мне за рукав. — Мак, ну скажи, — что?

— Пойдём, увидишь, — засмеялся я её детской приставучести.

Тим тем временем разобрал сумки, повыкладывал всё на кухонный стол. Сам стоял в комнате у печки, открыв топку, задумчиво разглядывал её содержимое.

— Что там, Тимоха? — спросил я весело.

— Смотрю, во что превратился уголь. Это уже гореть не будет?

— Нет. Это мы потом выгребем и выбросим. Мне сказали — где-то там, по улице, есть контейнеры.

— Я сейчас этим займусь. Только надо ту лопатку взять. Или руками?

— Нет, нет, Тимоша! — откликнулась из другой комнаты, где переодевалась, Гемма. — Ведь у тебя рука поранена.

— Она уже совсем не болит.

— Совсем? — заглянул я с кухни.

— Совсем-совсем.

— А ну, давай, посмотрим.

Он подошёл, протянул руку с перепачканным сажей бинтом. Я осторожно снял повязку. На месте раны был неровный рубец, покрытый обычной коричневой корочкой. Только блестящей, гладкой.

— Сожми кулак.

Он выполнил указание. Из-под корочки выступила небольшая капля «крови».

— Но совсем не больно! — возразил Тим на моё покачивание головой.

— Может и не больно, но грязь занести можешь. А мы не знаем, как в таком случае тебя лечить. Лучше не рисковать. Я сам с печкой управлюсь, — я наложил свежую повязку. — Не пачкай бинт, пожалуйста.

— А что же мне делать?

— Чай ставь греть. Да не на этой печке! В кухне газ. Ты же умеешь им пользоваться.

Сам я тоже прошёл на кухню, сполоснул и переложил абрикосы на тарелку и вернулся, поставил её в комнате на столе. Гемма, переодевшись в халат, подошла сзади, обняла меня за талию, потёрлась головой о спину:

— Ма-ак! — промурлыкала, — ну, ска-а-жи-и! — и, внезапно нырнув мне под руку, охнула. — Что это, Максимчик?! Неужели персики?

— Нет, — засмеялся я, протягивая ей тарелку.

Она, восхищённо глядя, приняла в обе ладошки, а я, подхватив её с этой ношей на руки, отнёс и усадил на диван, стоящий здесь у противоположной от окна глухой стены с парой бледных эстампиков на ней.

— Ешь, это тебе, родная, — чмокнул её в ухо.

Гемма с замиранием поднесла один абрикос к лицу.

— Как пахнет! Нет, это не персики. Это абрикосы! Где ты их раздобыл?!

— У одной доброй волшебницы. И эти абрикосы — заколдованные. Они совершат чудо: ты поправишься быстро и навсегда, мой маленький любимый человечек!

Прижавшись к моему плечу, Гемма, держа тарелку с плодами на коленях, откусила нежную сочную мякоть. Оранжевый сок брызнул, потёк по её подбородку. Я, смеясь, слизнул его, целуя ароматные пухлые губы жены. В это время вошёл Тим, неся закипевший чайник. Молча поставил его на термопластиковую подставку на столе.

— Завари чай, Тимоша, — попросил я, почему-то смутившись. — Впрочем, я сам, — встал и прошёл на кухню.

В шкафчике обнаружил набор банок для круп и специй. Взял одну, протёр, пересыпал в неё из пакета купленную заварку. Потом отсыпал немного в чайничек и вернулся в комнату, залить кипятком, захватив с собою и пакетик с малиной.

Увиденная картина заставила меня замереть у входа.

Гемма, сияя счастливым взглядом, сидела всё так же, держа на коленях тарелку. Медленно откусывала абрикос, наблюдая за Тимом. Тот стоял посреди комнаты и, не сводя глаз с Геммы, повторяя каждое её движение, откусывал от другого плода…

Я растерялся, не зная, как поступить. Ведь он не может есть!

Но он откусил, прожевал и проглотил. Гемма, заметив меня, протянула и мне абрикос.

— Возьми и ты, Мак. Это такая прелесть! Но я лопну, если съем всё сама. Ну как, Тимоша, вкусно?

Он вертел в руках надкушенный плод, разглядывая его.

— Не знаю, — ответил неуверенно.

— А ты ещё попробуй. Потихоньку.

— Гем, а зачем? — спросил я её тихо.

Она пожала плечами слишком беззаботно.

— Вдруг пришло в голову, и предложила попробовать. Ну, как? — спросила опять Тима.

— Всё равно не знаю, — жалобно откликнулся он.

— Конечно, он не может этого знать, — заступился я за парня. — Ведь он в жизни ничего не пробовал. Ни вкусного, ни невкусного. Но кажется мне, Гемма, ты совершила оплошность.

— Почему?

— Подумай сама. Антрополог тоже!

В это время Тим вдруг посерел, выронил абрикос и, обхватив себя руками, рухнул на пол, сжавшись в комок. Лицо его было искажено от боли. Я кинулся к нему, заставил разжать стиснутые зубы, вложил два пальца ему в рот, чтобы вызвать рвоту. Получилось. Кусочки проглоченного выскочили с кашлем, и ему стало немного легче.

— Тоже мне, Ева! — бросил я перепуганной жене. Помог парню перебраться на диван и вышел на кухню за тряпкой, протереть пол. Гемма заплакала.

— Не буду я их есть! — капризно отставила тарелку на диван.

— Брось! Абрикосы-то причём? Ну, ладно бы, глоток воды чистой дала…

— Ох, Мак! Ну, действительно! Что я, в самом деле? Ведь если его приучать к еде, то, как после длительной голодовки надо. А я — абрикос. Вот уж, правда — Ева недоделанная! Впрочем, он так отреагировал… — Гемма погладила Тима, откинувшегося расслабленно на спинку дивана, — что лучше вообще не надо.

— Посмотрим. А то я боюсь, что сок-то остался. И, может быть, уже включился пищеварительный процесс, — я налил в чашку ароматного, настоянного на малине, чая, подал жене, сел рядом, потрепал слабо улыбнувшегося Тима по спутанным влажным волосам.

— Ты что взмок? Плохо?

— Да нет, вроде ничего, — ответил он тихо. — Слабость только странная. И немного болит вот здесь — прижал руку в области желудка.

— Ладно, потерпи. Или обойдётся, или будешь учиться есть. Вернее, сперва — пить. Думаю, до утра прояснится. А пока ступай на солнце. Чего мы тебя сюда везли — чтобы ты из дому не вылезал? Иди, иди, на лавочке у калитки посидишь.

Утром прояснилось. Боль в желудке у него усилилась, но рвоты не было. Обсудив, мы с Геммой пришли к выводу, что это просто симптомы голода. Заварили одной малины, без чая, заставили выпить три ложки. Его опять вывернуло. Но следующие три ложки отвара немного улучшили состояние: боль стихла, он почувствовал себя хорошо и крепко уснул после второй бессонной ночи.

Гемма почти оправилась, только изредка кашляла. И я отправился в новый поход на рынок, за ягодами и фруктами, чтобы делать для Тимки витаминные отвары.

*****

А через два месяца мы вернулись домой. Потому что создание наше уже спокойно могло питаться обычными, детскими пока, блюдами, и не зависело так от солнца. Да, глядишь, не за горами уже и весна. А за это время он перейдёт на полное питание. Все проблемы снимаются сами собой.

В первые дни, правда, ещё регулярно была рвота, но вскоре это прошло. Возникла и проблема гигиеническая, но это было дело одного дня.

Дома мы, в первую очередь, даже не распаковав сумки, дружно взялись за порядок: всюду лежал толстый слой пыли и, несмотря на не отключенное отопление, после сухого печного тепла казалось сыро и неуютно.

К вечеру я сходил на почту и притащил домой полную сумку газет, журналов и писем. Письма передал Гемме, а сам занялся прессой: надо же просмотреть, что происходило в мире и в родном городе эти два месяца.

Тим какое-то время слонялся по гостиной, потом ушёл в свою комнату: теперь мы его поселили в предполагаемой когда-то детской. К этому времени он уже прилично и много читал, писал чётким каллиграфическим почерком первоклассника-отличника. С некоторых пор наш «ребёнок» полюбил это, нудное для многих, занятие и подолгу просиживал за столом, исписывая целые тетради упражнениями из приобретённых учебников, а порой вообще неизвестно чем. Мы не мешали.

Итак, я просматривал газеты, а Гемма, сидя, как и я, в кресле, забравшись, правда, в него с ногами, вскрывала одно за другим письма, время от времени прочитывая для меня вслух отдельные фразы или фрагменты.

Вдруг, развернув очередную газету, я наткнулся взглядом на большую статью, в центре которой располагалась фотография Дога-Арсенова. С интересом начал читать. Это было вроде годового отчёта о работе НИИ, приуроченного к юбилею руководителя. Оказывается, Догу стукнуло шестьдесят пять. Прочитав страницу, на которой статья не заканчивалась, я перевернул лист и с любопытством начал разглядывать другую фотографию, помещённую там. Знакомая физиономия заинтриговала.

Человек в белом халате нараспашку, под которым виднелся серый узорчатой вязки свитер, с взъерошенными светлыми волосами, мечтательно смотрел куда-то мимо наблюдателя, обхватив себя руками. На смуглом лице, чуть сдвинутые к переносице, как бы в напряжении мысли, редкие, но широкие брови, крепко сжатые (нижняя чуть выпирает вперёд) чётко очерченные губы, от крыльев небольшого, широковатого носа опускаются неглубокие жёсткие складки. Человек стоял у лабораторного стола, на котором лежал… кристалл. Этот человек был — я.

В самом начале работы с кристаллом меня однажды заснял вот так Рузин Вадька, мой лаборант. Я погнал его тогда, так как за минуту до этого получил очередную (но далеко не последнюю!) абракадабру от компьютера, и размышлял, что бы это значило.

И теперь, разглядывая фотографию в газете, я так же задумался: что бы это значило?

— Мак! — окликнула меня Гемма, вскакивая с кресла, отчего ворох писем с её колен посыпался на ковёр. — Мак, смотри: тебе письмо из твоего института. Смотри, что пишут, — она взволнованно поправила очки и торопливо начала читать: «… Ваш творческий отпуск заканчивается… Просьба быть в институте (дата) и приступить к выполнению обязанностей завотделом…» Внизу приписка от руки, — отметила Гемма: — «Господин Крайнов, зайдите в бухгалтерию за, до сей поры невостребованной заработной платой», и подпись Дога, то есть, Арсенова! Мак, что это значит?! Какой творческий отпуск?! Ведь ты уволен!

Я взял из рук жены отпечатанное на бланке института письмо. Подпись действительно Дога…

— Понятия не имею, Гемма. Здесь вот ещё одна загадка, — показал своё фото в газете. — Хочу прочитать, что здесь такое. Возможно, кое-что прояснится.

— Я могу тебе всё рассказать, Мак, — послышался внезапно голос входящего Тима.

— Ты?! — я вскинул глаза на суровую статую в дверях «детской».

— Да. Я могу тебе сказать. Твоё увольнение — фикция. Арсенов следил за твоей работой с кристаллом и… со мной. Я тебе говорил: у меня зрение, слух, чутьё… очень сильные… Но я не знал слов. Я и сейчас много слов не знаю. Но это могу тебе сказать. В статье дальше говорится о твоей находке. Даются предположения, что это такое — они неверны. Дальше, когда ты вернёшься на работу, потребуют меня на исследования…

— Что за чушь?! — изумился я. — Что ты плетёшь, Тимоха? Какая фикция, когда у меня на руках документы, плюс «чёрная» характеристика?! Какая слежка?!

— Иди сюда, Мак, — поманил он меня к окну. — Гемма, выключи свет, пожалуйста.

Я поднялся, нехотя подошёл. Гемма щёлкнула выключателем. И сейчас же в доме напротив тоже погас свет. Но за короткое мгновение я увидел в окне тёмный силуэт очень знакомых очертаний. Вадька? Задумчиво задёрнув штору, попросил Гемму включить свет и вопросительно глянул на Тима.

— Ну и с чего ты взял, что это — наблюдение? Вадька уже давно здесь живёт. С лета ещё, как женился.

— Это не жена его. Я слышал их разговоры ночью.

— На таком расстоянии?! — я мысленно ужаснулся. Если он слышит разговор в доме через улицу, что тогда говорить о наших беседах (и на только) с Геммой?! Судя по смущению Геммы, она подумала о том же.

— Завтра пойду к Догу и всё выясню, — решительно сказал я.

— Но как же, Мак?.. Как же Тимоша?.. Если его в самом деле заберут… исследовать…

— Да не может быть, чтобы такое! Наверное, Тимка что-то не понял.

Гемма понуро стояла, вертя в руках ножницы, которыми перед тем надрезывала конверты. Вдруг ойкнула, сунула уколотый острым концом палец в рот.

— Прекрати! — сказал я ей и вышел в ванную, куда отнесли уже аптечку. Расстегнув маленькую сумочку, откинул крышку, начал выбирать бинт и йод. Глаза скользнули по резиновым зажимам крышки. Они были пусты.

— Гемма, — спросил я, смазав ранку йодом и накладывая повязку, — а где стёклышки из аптечки?

— Какие стёклышки?

— Предметные. Помнишь, там, в домике, когда Тимка руку повредил… Я ещё подумал — зачем они нам…

— И «кровь» его на стекло взял, — продолжила Гемма. — Я их не видела. А что?

— Их нет. Ни чистых, ни тех — я их отдельно вложил, в другой кармашек.

Мы молча смотрели друг на друга. Обернулись к Тиму.

— Мы часто уходили из дому все вместе, — сказал он.

Я прошёл в мастерскую, включил свет. Контейнера не было. Всё остальное на местах: начатая скульптура на подставке, инструменты, краски, кисти… Исчез только контейнер с серо-жёлтым кристаллом, в который с холодами опять превратился «пластилин».

— Что там? — спросила Гемма встревоженно, когда я возвратился в комнату.

— Кристалл унесли…

*****

…Это был свет. Я сразу понял. Яркий, ослепительный, он окутал меня всего волнами тёплого излучения. Прикосновения его были так приятны! Я впитывал в себя его тепло, его свечение, его энергию…

И наполнялся жизнью!..

… Человек снова подсоединил ко мне датчики, включил машину, а вскоре, как обычно, вскочил, заходил по комнате. Я знал, почему он так делает. Ведь я снова послал в машину через датчики иную информацию. Я думал, что ежедневная смена информации привлечёт его внимание, заставит задуматься, почувствовать, что я — живой. Живой!..

… Он хочет разрушить меня?! Зачем ему все эти приборы, жидкости, от которых исходит опасность?.. ОПАСНОСТЬ!!! Нет!.. Это… страшно!.. Я не хочу… мне страшно: я разрушусь, погибну… Не надо!..

Ну, почему он не понимает, что я — живой?!.. Понимает?.. Нет… но приносить эту ОПАСНОСТЬ перестал…

*****

… Свет приходит ко мне каждый цикл, обнимая, согревая, давая энергию, которую я впитываю не менее жадно, чем информацию через подключённые ко мне датчики машины.

Жизнь и информация! Они неотделимы. Но мне мало! Мало того, что я получаю. Через прикосновения рук человека пришла информация об иной, активной жизни. И желание её, этой жизни. Но что я могу сделать?! Только менять структуру, форму… Мизерное подобие активности…

… Кто-то знает меня!.. Кто-то передал через машину, что знает меня!.. Знает, что я — живой!.. Я не знаю, кто это… Информация пришла очень коротко, в цикле темноты…

… Больше никакой информации от того, кто знает, что я — живой… Почему он не передаст свою информацию этому человеку, который уже какой по счёту цикл света работает со мной, а… не видит, не понимает… не чувствует… А ведь я кричу ему всей поверхностью, всеми волнами излучений, на какие только способен: я — живой!..

*****

… Неужели он понял меня?! Неужели у меня появились шансы?!.. Он придал мне форму по своему подобию, накладывая на органический каркас. Даже органы зрения и слуха слепил! И орган передачи информации! Я тут же решил ими воспользоваться: отныне я вижу «глазами», а слышу «ушами». А вот орган передачи информации работать не хочет. Или я ещё не научился.

Вообще, это так необычно по сравнению с получением информации всей поверхностью! Но... Я так хочу быть таким же, как он, как многие другие, которых мне довелось увидеть. Я уже знаю, что только в таком облике могу жить активно и действенно…

… Уже три цикла света я один. Никто ко мне не подходит. Ни мой создатель, ни второй человек, меньше ростом, с другим тембром голоса и с усиливающей конструкцией для зрения на глазах.

Второй человек называется «женщина». А первый — «мужчина». У них есть и другие имена, которыми они называют друг друга. Мужчина — Мак, а женщина — Гемма.

Уже три цикла света они ко мне не приходят. Мне немного грустно. Но я не лежу без дела. Из органического каркаса я получил информацию о строении человеческого тела и провожу сложную работу по преобразованию части себя во внутренние органы. Только кровь у меня не получается: для её нужной окраски у каркаса не хватает кровяных телец.

Свет не покидает меня весь цикл. Он помогает мне в работе над строительством организма…

… Заканчивается четвёртый цикл одиночества. Работа с органами окончена, и мне очень грустно оставаться здесь, в наступающей темноте. Где-то рядом находится человек-женщина. Я слышу её шаги. Но ведь я теперь тоже человек! Значит, я тоже могу ходить!..

… Оказалось, что это очень непросто. Даже подняться. Руки и ноги не слушают команды мозга. Всё тело слишком тяжёлое. С огромными затратами энергии я соскользнул на пол и упал на колени. В это время открылся проход в стене, и я увидел Гемму, но не удержался, упал лицом вниз на согнутые в локтях руки. На спину мне падали тёплые, как свет, капли влаги, неся информацию о женщине…

*****

…Меня назвали человеком и даже дали имя — Тим, Тимоша, Тимофей! Теперь я остаюсь один только тогда, когда заканчивается цикл. Я уже знаю, что свет — день, а темно — ночь. Гемма учит меня «говорить» — так называется использование органа передачи информации. А Мак помогает моему телу стать послушным командам мозга…

…Человеком меня называет Гемма. Мак так не считает. Они поссорились из-за этого. Гемма кричала. Я не хочу, чтобы они ссорились из-за меня, и вышел к ним…

…Я не говорю, что слышу не только их разговоры, но и все звуки в нескольких соседних домах. Дальние разговоры накладываются друг на друга, сложно сразу разделить. Но в одном доме часто говорят ночью, упоминая имя «Крайнов», «Гемма» и «объект». Крайнов — это ещё одно имя Мака, или, как его иногда называет Гемма, максима. А «объект» — это я. Потому что, когда Мак ещё подключал кол мне датчики, он называл меня этим именем…

*****

…Мало солнца, дающего свет, жизненную энергию. Холодно. Мои мышцы стали вялыми, всё время хочется спать…

*****

…Мы уехали куда-то далеко. Я почти не помню дорогу. Всё время хотелось спать. Было холодно. А всей поверхностью я больше не могу воспринимать энергию: моё тело полностью стало телом человека.

Мак оставил меня и Гемму у огромной массы воды, которая называется «море». Гемма сказала, что он ушёл искать для нас дом. Здесь много солнца. Усилием воли я на короткое время вернул себе способность поглощать его энергию всем телом. На восстановление жизнеспособности ушло несколько часов. Мне было хорошо: тепло и светло. А Гемма замёрзла и — я почувствовал — заболела. Я уложил её на скамье, где мы сидели, накрыл ненужной мне курткой и согревал теплом, принимая его от солнца и передавая ей. Она уснула.

Очень осторожно я погладил её по щеке. Непередаваемое ощущение, как электрическим током пронзило меня. Наклонившись, я прикоснулся к губам, как часто делает Мак…

И вдруг понял, что… люблю её. Потому что в этот миг внезапно стала понятна вся информация, которую я получил через слух, зрение, прикосновения, из книг…

Но главное — я понял информацию ощущения любви мужчины и женщины, которую нечаянно Мак передал мне, придя однажды утром и положив ладонь мне на плечо…

Я растерялся. Из книг я знал, что бывает: два человека любят одного. И этот один может оставить кого-то из них ради другого. Но это — не книги. Это — моя жизнь. Поэтому, про моё чувство никто не узнает. Наверное, это чувство лишь потому, что кроме Геммы я не знаю женщин. И информация ко мне поступает от Геммы и о ней.

Я должен любить другую женщину. Только хочу любить её так, как Мак любит Гемму…

*****

…Мы вернулись. Теперь я уже совсем человек: энергию получаю тем же способом, что и все люди. Даже кровь у меня стал настоящая: пока Мак занимался поранившейся Геммой, я потихоньку взял те же ножницы и уколол себе палец острым концом: выступила красная капля, а не прежняя «живица», как назвал тогда Мак.

Мне грустно и очень тяжело. Но я должен их покинуть, моих создателей, моих учителей. И не только потому, что не хочу никаких «исследований». Я должен выбрать свою дорогу в этой жизни. Потому что каждый человек рождается «зачем-то». И в определённый момент перед каждым встаёт выбор пути.

Не все замечают ключевой момент, продолжают идти проторённой тропой. Я — вижу свой путь. И могу изменить свою судьбу. Хочу надеяться, что и Мак, и Гемма тоже увидят свой ключ. И сумеют изменить свою общую судьбу.

Когда-то, когда я был ещё кристаллом, Мак мечтал, чтобы я ожил и рассказал о себе всё. Я рассказал, что сумел. Больше мне не хватает знаний — объяснить, что было до появления света. Я давно уже не кристалл. Но часть меня-кристалла осталась в прежнем виде. Мы теперь — не одно целое. Может он, оставшийся, сумеет рассказать. А я должен уйти…

Потому что я — человек. И как у каждого человека, у меня есть выбор и у меня — своя дорога…

Глава 5 "Начнём сначала"

*****

Светало. Рядом в постели свернулась калачиком наплакавшаяся с вечера Геммушка. Я осторожно поднялся, держа в руках свёрнутую трубкой тетрадь, исписанную каллиграфическим почерком первоклассника-отличника.

Куда он ушёл?!

Перед сном, зайдя в «детскую» пожелать Тиму спокойной ночи, Гемма не застала его там. Мы обошли весь дом, но Тима нигде не было. А в «детской» на столе лежала, открытая на последней записи, тетрадь. «Я должен уйти»…

Гемма долго плакала, умоляла меня кинуться на поиски. Но я убедил её в излишности, ненужности этого. Мол, Тим парень разумный, сам поймёт, что без документов, без денег ему некуда податься. Вернётся, мол, сам. Или не убедил? Теперь-то, прочитав записи Тима, я знаю: не вернётся он…

Так или иначе, Гемма, наплакавшись, уснула. А я до рассвета читал тетрадь Тима.

*****

Сейчас, стоя у широкого окна мастерской, я наблюдал разгорающийся рассвет и думал, что всё же он — не человек. Внешне, пусть даже внутренне, похож. Но не человек.

Однако интересную мысль он даёт в конце: увидеть ключевой момент и — изменить свою судьбу…

Размышляя так, я заметил, что к дому напротив подъехала машина. Из неё вышла жена (или не жена по утверждению Тима) Рузина. В тёмной пушистой шубке, такой же шапке, мех которой спереди падал на глаза вроде чёлки. Она наклонилась и что-то сказала в открытую дверцу водителю. Тот нехотя тоже вышел из машины, открыл багажник и, вынув оттуда две объёмистые сумки, понёс к дому. Рузина, придержав калитку, обогнала его и заспешила к двери дома. Остановилась, начала суетливо рыться в сумочке, видимо, в поисках ключа.

Дверь распахнулась и на крыльцо-веранду, которое, как и у нашего домика, тянулось вдоль всего фасада, вышел взъерошенный, заспанный Вадька в тренировочных штанах и майке. Жену свою он не обнял и даже не поцеловал. Зябко обхватив себя за голые плечи, пропустил внутрь дома, перехватил у водителя сумки, что-то буркнув, и скрылся следом. Через пару минут выглянул из-за двери, сунул водителю деньги, тот, пересчитывая на ходу, вернулся к машине, захлопнул багажник и уехал.

Я, закинув руки, сцепленные замком, за голову, покачивался с пятки на носок. Что же такое? Жена приехала, как видно, издалека (интересно, что мы вчера прибыли с вокзала точно в это же время. Словно она тем же поездом, только через сутки…), а муж даже не чмокнул с дороги.

А что если…

*****

Я прошёл в комнату, оделся, написал записку всё ещё спавшей Гемме и направился через улицу.

Дверь на звонок открыл Вадька, всё такой же взъерошенный. С удивлением и с какой-то насторожённостью уставился на меня круглыми глазами лемур лемуром.

— Ты чего в такую рань?! Мы спим ещё…

— Да дело есть… — бросил я небрежно, отстранил своего лаборанта от двери и быстро прошёл в гостиную, где посреди помещения стояли знакомые сумки. Одна была раскрыта, сверху лежали несколько толстых тетрадей и пластиковый ящичек, вроде дорожной аптечки.

Сидевшая в кресле рядом, уже без шубки и шапки, женщина суетливо положила туда ещё одну тетрадь, которую перед этим держала в руках, так, что та прикрыла ящичек. «Журнал наблюдений за объектом «Скульптура» — прочитал я на обложке.

— Что тебе надо, Крайнов? — возмущённо начал Вадька за моей спиной.

Я резко обернулся, сгрёб в комок майку на его жиденькой с редкими волосками груди.

— Где контейнер? — спросил, глядя в его круглые глаза.

— Какой контейнер?! Я ничего не знаю… Что ты, в самом деле?! Врывается в такую рань… Люди…

— Спят? — продолжил я зловеще, кивнув на его «жену».

— Господин Крайнов, — отчеканила та металлическим тоном — если Вы немедленно не прекратите, я вызову службу охраны.

— Вызывай! — бросил я через плечо. — Пока ваша служба приедет, я сделаю всё, что хочу.

— Что ты хочешь, Максим?! — в ужасе пролепетал Вадька.

— Сейчас увидишь, — я отпустил его, подошёл к открытой сумке, вытащил из-под тетради «аптечку», откинул крышку.

Ого! Это оказалась целая минилаборатория с множеством разных проб (где она их только понабирала?!) в пробирках, мензурках… Предметные стёклышки были тоже здесь, а отдельном пластиковом кармашке.

Женщина рванулась ко мне, но я, ожидая этого, отскочил к камину, вытаскивая из гнезда «аптечки» пузырёк со спиртом.

— Что ты делаешь?! — закричала она. — Вадим! Что ты стоишь?! Сделай что-нибудь, останови его… — подбежала к телефону, лихорадочно застучала по кнопкам пальцами с длинными острыми ногтями.

Вадька двинулся ко мне не очень решительно. А я, не теряя времени, плеснул спирт на содержимое «аптечки», бросил её в камин и поднёс зажигалку. Конечно, пластик и стекло были жаропрочные, но ни одна «проба» сохраниться не могла. А больше мне ничего и не нужно было.

— Идиот! — заверещала женщина на Вадьку. — Ты! Ты будешь отвечать за всё. Я не я, если завтра же тебя не выкинут из института. Это же вещественное доказательство!

— Было! — язвительно бросил я, подходя к ней. — А теперь, мадам, объясните мне, пожалуйста, каким образом это вещественное доказательство оказалось у Вас? И откуда Вы в такую рань прибыли? Не из того ли городка, откуда вчера в это же время приехали мы?

— Тебя не касается! — огрызнулась «мадам». — Сейчас здесь будет служба охраны и тебе придётся отвечать по закону за вторжение и разбой.

— Да? — ласково спросил я, снимая трубку телефона и пробегая пальцами по кнопкам. — Дог? — спросил, услышав знакомое лающее «ал-ло?» — Простите, господин Арсеньев? Это Крайнов беспокоит. От Рузина. У нас тут небольшой инцидент произошёл, с вызовом спецслужбы… Не хотите ли присоединиться к обсуждению?

В ответ послышалось хриплое ругательство и стук брошенной мимо рычага трубки. Я послушал звук спешно удаляющихся тяжёлых шагов и с улыбкой дал отбой.

— Ну что, Вадик, будем ждать? — спросил, располагаясь в кресле. — Садитесь, садитесь, — предложил «супругам». — Всё, что хотел, я уже сделал. Так что, можете расслабиться. Впрочем, может, вы желаете продолжить распаковывать багаж? — я подался вперёд, вытащил верхнюю тетрадь, раскрыл на последней записи. — Та-ак… позавчера, значит… «Скульптура отбывает поездом…» Слушайте… Вадька, как её зовут? — тот назвал. — Валерия! Уважаемая Валерия! Кто Вас учил вести журнал наблюдений?! «Скульптура отбывает поездом»! это придумать же надо… нелепость какая-то Вадька, имей в виду, если я действительно останусь в НИИ — «чёрная» характеристика ждёт тебя…

— Почему меня? — по-детски возмутился он. — Я, что ли, это писал?

— А ты что, лучше написал? А ну-ка, дай последнюю запись… Давай-давай…

— Не смей! — взъярилась Валерия. — Ты соображаешь, что это значит?!

— Не соображает, — успокоил я её. — Неси, неси свои записи. Не стесняйся. Или — «чёрная» характеристика!

Вадька, виновато поморгав в сторону Валерии, пошёл в кабинет. Когда он открыл дверь кабинета, конструкция внутри привлекла моё внимание. Я поднялся и вошёл следом. Вадька, взявший со стола, на котором лежала какая-то тусклая бесформенная груда (или масса?) чёрно-серебристого цвета, испуганно вжал голову в плечи, заморгал, попятился от меня.

— Ты чего? — рассеянно-заинтересованно я разглядывал аппаратуру у глухой стены кабинета.

Чего здесь только не было! Хоть шпионский фильм снимай… Подошёл, отмотал назад плёнку магнитофона, включил воспроизводитель — «Да не может быть, чтобы такое! Наверное, Тимка что-то не понял», — услышал я свой голос. Ускорил движение ленты, вновь включил передачу.

— «Ты не знал, что я больше не буду здесь жить…» — а это голос Тима… когда он это говорил?! Я прислушался. — «Я теперь в другой комнате. А ты ждал меня здесь. Я пришёл сказать тебе — выключи всё это: я вижу и слышу все твои штучки — я не знаю, как они называются… Выключи немедленно!..» — дальше долго шла пустая плёнка. Я уже собрался выключить магнитофон, как вдруг из динамика донёсся плач и голос Геммы.

Я прослушал наш вечерний с нею разговор. Услышав под конец своё нежное бормотание и скрип постели, не выдержал, резко развернулся и врезал Вадьке под дых так, что он вылетел прямиком в гостиную, под ноги вскочившей Валерии. Затем выдернул кассету из гнезда, лихорадочно начал сматывать с неё, рвать плёнку.

— Г-гнида шпионс-ск-кая! — шипел в сторону хватающего ртом воздух Вадьки. Бросил плёнку, подошёл — тот заелозил по ковру ногами, пытаясь спрятаться от меня за кресло, но я выдернул из его потных рук тетрадь, рухнул в кресло и открыл.

Однако читать сразу не смог… Нет, ну, Тимке я это ещё мог простить: он же не человек, всё-таки… Но ладно… глубокий вдох… «… Он приходил ко мне. Это… просто человек… Он сказал, что Крайнову известно о наблюдении. И ещё сказал, чтобы я не упустил свой ключевой момент. Что он имел в виду, не знаю. Внезапно уснул. Возможно, это — гипноз. Проснулся перед рассветом. Обнаружил, что все мои журналы наблюдения уничтожены странным образом, а в этой тетради — запись каллиграфическим почерком». — Я перелистнул назад, нашёл запись Тима: «Вадик, будь благоразумен: уничтожь и эту тетрадь. И те, что привезёт Валерия. Даю тебе сутки. Тим».

— Ну и?.. — вопросительно глянул я на Рузина, перебравшегося на диван. — Упускаешь ключевой момент и сохраняешь записи? А ведь я понятия не имею, что может выкинуть…

Резкий звонок прервал меня. Валерия кинулась открывать.

— Мы ждём спецслужбу, — послышался её голос в прихожей.

— Они не приедут: я дал отбой вашему вызову, — это Дог. — Что он натворил? — спросил он, входя в комнату.

— Уничтожил вещдок и слегка помял вот этого… — кивнул я в сторону ожившего «лемура», поднимаясь из кресла. — И жду от Вас, господин Арсенов, объяснений по поводу — кивок в сторону сумок. — На каком основании за мной, за моей семьёй была установлена слежка?!

— Не слежка, а наблюдение, — поправил Дог. — Я всё Вам объясню, Крайнов, но не в такой обстановке…

— Предлагаю пройти ко мне, — сделал я радушный жест в сторону нашего дома. — Вадик, будь благоразумен: отключи аппаратуру, штучки там… И, — бросил ему тетрадь, — подумай над этой записью, — посоветовал Рузину, направляясь к выходу.

— Простите, Крайнов. Может, поедем в институт?

Я остановился, прикинул.

— Можно, конечно. Но я должен предупредить жену.

Успокоив Гемму, тревожно бросившуюся мне навстречу, я сказал, что еду с Догом в НИИ и, застёгивая на ходу куртку, вышел на улицу. Дог ждал в машине.

*****

— Понимаешь, Максим, всё гораздо сложней, чем ты думаешь, — говорил мне Арсенов, расхаживая по своему кабинету с чашечкой горячего кофе в руках.

Я, с такой же чашечкой, расположился у отдельно стоящего столика в кресле и, слушая, рассеянно отхлёбывал крепкий, без сахара, напиток.

— Всё началось очень давно. Ещё до твоего появления на свет… Но об этом — после.

Впервые я обратил на тебя внимание, узнав, что один из выпускников-геофизиков защищает диплом по странной теме: «Возможность разумности планеты». При этом — вольнослушатель. При этом же — диплом написан без научного руководителя! — что вообще было уже из ряда вон: и не захочешь — заинтересуешься.

Я напросился в оппоненты. Как перед этим был основан НИИ, меня назначили директором, и я подыскивал подходящие кадры.

На защите могло показаться, — я полностью «срезаю»… Но… Это был очень интересный бой. Ты его выдержал. Поняв, что из тебя выйдет великолепный учёный по профилю нашего НИИ, я убедительно просил твоего направления к нам. Именно для возможности направления, тебя срочно из вольнослушателей восстановили в действительных студентах задним числом.

— Могу я Вас перебить? — спросил я, отставив пустую чашку. — А какой профиль у вашего НИИ?

— Аномалии. Все аномалии, случающиеся на планете. И твой диплом тоже проходит по этому профилю.

— Ну, хорошо. Если Вы так говорите — из меня может получиться какой-то там учёный, — почему Вы не давали мне работать?! Почему отнимали у меня всё, чем я занимался?! Почему, в конце концов, уволили меня, да ещё с «чёрной» характеристикой?!

— Понимаю твоё возмущение, Максим. Но выслушай меня, — Арсенов тоже поставил чашку на столик и сел в кресло напротив, оперся локтями о колени, как бы доверительно подавшись ко мне, сцепил пальцы в замок.

— Ты говоришь — я не давал тебе работать. Но по тем темам, которые ты вёл, только ты, практически, и работал. Работал тщательно, на совесть, как истинный учёный. Но не мог я ждать, когда ты доведёшь до конца одно дело, чтобы поручит другое. И я снимал тебя с почти готового результата — его доводили другие, не способные к кропотливости. А ты в это время, злой, неудовлетворённый, с ещё большим упорством занимался другой, третьей, десятой проблемой. На тебе одном, можно сказать, «выезжал» весь отдел…

Но вот ты привёз кристалл…

Увидев его, я растерялся. Потому что… уже видел такой кристалл. Только гораздо меньших размеров. И знал, что будет происходить дальше. Но, зная твоё упрямство, твою настойчивость, решил оставить это дело за тобой. Под наблюдением, правда… Думал, может, пока кристалл будет трансформироваться, менять структуру, ты разгадаешь его…

Ты не успел. А работу прекращать было нельзя. Давать тебе официально творческий отпуск — нездоровый интерес сотрудников, может быть — прессы… Да и тебя можно было сбить… К тому же… извини, но я заметил: чем злее ты, тем лучше работаешь. Вот и устроил это «увольнение». А «чёрная» характеристика — это же просто: чтобы не сбежал в другой институт.

— Значит, Вы с самого начала знали, что кристалл — живой?! И знали, что я… слеплю…

— Тима? Да, Максим, знал. Только не предполагал, что ты используешь настоящий скелет. Это соединение дало неожиданнейший эффект!.. Да? — бросил он в трубку зазвонившего телефона. — Что?!.. Ладно, я сам с ним разберусь… Максим, — повернулся ко мне, растерянно вертя трубку, — Рузин уничтожил все записи и плёнки… Валерия звонила.

— Да? — с интересом я наблюдал за своим начальником. — Что же Вы теперь предпримете? Объект исчез, итогов наблюдения нет…

— Как — исчез?! — Арсенов в недоумении уставился на меня.

— Просто так. Написал прощальную записку и ушёл.

— Куда?

Я пожал плечами.

— Максим, разве ты не понимаешь всей серьёзности ситуации? Взрослый человек с разумом ребёнка, без документов… Куда он ушёл?!

— Вы ошибаетесь, Лев Игнатьевич. Разум у него не ребёнка, а на десяток порядков выше нашего. И — не человек он вовсе. Внешне только. А на самом деле… Нет, не человек…

— Но ведь и ты тогда — не человек! — бросил он вдруг раздражённо. Я изумлённо-вопросительно вскинул брови. — У этого хоть скелет человеческий, а ты… а у тебя… что ты знаешь о своём рождении?

— Странный вопрос… Вам что, свидетельство о рождении принести? Что за новости, господин Арсенов?

Тот сокрушённо отмахнулся, откинулся в кресле, глядя через плечо куда-то за окно.

— Не надо, Максим, свидетельства… — выдавил как-то глухо. — Я… знаю, что там написано. Я даже номер его знаю: 397. Потому что сам его… оформлял.

— То есть? Не хотите ли Вы сказать, что Вы…

— Нет, нет, Мак… Нет… Твой отец… Я был с ним не в одной экспедиции… И в той, памятной… и в… последней, когда он так нелепо погиб…

— Объясните, в конце концов! — раздражённо бросил я, встав из кресла и, как он перед тем, заходил по кабинету.

— Хорошо, Мак. Слушай. Дело в том… дело в том, что мать твоя… не могла рожать. Не могло быть детей у твоих родителей. Болезнь какая-то там… не знаю. А Антон — он очень хотел иметь ребёнка. Очень… Взять же из роддома, из больницы они не хотели: не свой, мол, не самими сотворённый…

Меня больно кольнули последние слова, я замер, глотая внезапный колючий комок, усиленно разглядывая затейливое бра в простенке.

— И вот, в одной из экспедиций Антон нашёл небольшой, сантиметров в тридцать, кристалл странного серо-жёлтого цвета.

Я медленно повернулся, глядя на Дога всё более расширяющимися глазами…

— Да, Мак, да… когда из кристалла получился «пластилин», Антон просто, вроде забавы ради, слепил куклу. Грубо, примитивно…

Потом нам пришлось срочно уйти из лагеря: ребята обнаружили выше по реке, на которой мы остановились, выход руды. Когда вернулись…

Девушка-повариха рассказывала: услышала плач. Кинулась искать — в нашей с Антоном палатке обнаружила ребёнка. Кто подкинул — загадка. Развела сгущёнки, давай кормить — крик, рвота… Так неделю мучилась, пока мы вернулись. Антон глянул на малыша и отвёл меня в сторону: «Цвет его посмотри, какой, говорит».

Вот так мы тебя и привезли. Документы оформили, наблюдали за тобой. Мать твоя не верила, думала — подгулял Антон где-то. Но приняла.

А потом Антон погиб… Твоя мать вышла замуж, и вы переехали. Я потерял твой след. Но с тех пор стал аномальщиком.

На защите я узнать тебя не мог: цвет кожи значительно изменился, волосы откуда-то выросли… Да и фамилия у тебя — отчима.

Но пока ты был в этом… отпуске… я просмотрел твои данные, проследил твой путь и понял, что ты и есть тот самый Мак… Подкидыш… самой Земли.

*****

Я слушал, отвернувшись к окну. Неужели это — правда? Нет, не может быть! Но номер свидетельства, которое сгорело при пожаре ещё до переезда…

Я помнил этот номер почему-то. Врезалось в память — кто-то сказал во дворе, что я приёмный, и мать сунула мне это свидетельство, смотри, мол: «Вот — мать Соболева Анна Сергеевна, отец — Соболев Антон Максимович. И ты — Максим Антонович, по дедушке назвали мы тебя». «А почему здесь номер стоит?! — угрюмо ткнул я в строчку цифр — почему меня под номером записали?!» Мама здорово тогда смеялась: «Это ж не твой номер, а свидетельства твоего! Триста девяносто седьмая запись в документах ЗАГСа, и всего-то!»

Так что же это получается? Я опустил голову.

— Значит, поэтому у нас с Геммой и детей нет? — спросил глухо. — Несовместимость?

— Представь себе — не поэтому, — откликнулся Арсенов. Я вскинул на него глаза. — Даже больше: один из твоих романов, ещё до встречи с Геммой, не прошёл бесследно. Прекрасная белокурая девчушка. Мама её потом вышла замуж, у них ещё двое детей. За твоей дочерью я установил наблюдение. Нормальный ребёнок. Как и ты в таком возрасте был нормальным ребёнком. Никаких отклонений, никаких аномалий. Интеллект выше среднего, но без гениальности. Способности к музыке и лепке.

— Кто эта девушка — у меня их… несколько было? — спросил я.

— Не надо, Мак. Там — хорошая, дружная семья. Не надо…

Я отвернулся, крепко обхватив себя руками. «Не надо…»! Это ведь мой — мой единственный — ребёнок! Крепко зажмурился, пытаясь представить маленькую светлую мордашку. Но перед глазами возникло печальное, с бездонно-чёрными за стёклами очков, лицо Геммы. Словно наяву, словно почувствовав опасность, дрогнули её пухлые губы, вот-вот готовые искривиться в неудержимом по-детски плаче…

Я тряхнул головой, крепко растёр ладонями лицо. Вернулся в мир реальности.

— Так что же это такое — этот кристалл?! И почему: я совершенно ничего не знаю об этом, а Тим о своём происхождении знает всё. И даже больше чем как о человеке.

— Может, дело в возрасте кристалла? Мы забрали оставшийся у тебя материал. Надо довести исследования до конца. Только не лепить из него кого-то или что-то: пусть он сам о себе расскажет.

Антон, в своё время, делал фантастический вывод: будто это — отколовшийся во время какого-либо катаклизма, нейрон Земли. Исходя из гипотезы, что Земля — планета разумная. Потому я так и заинтересовался твой дипломной работой… Так куда же ушёл Тим?

— Не знаю, — вздохнул я. — Не знаю! Но он знает свой жизненный путь. Поэтому — не нужно ему мешать. Пусть чудо останется чудом. Так сказала Гемма. И, по-моему — она права. И ещё: снимите наблюдение с… девочки… Ведь, кто знает, может, все мы — Тимы и Маки… — я иронически улыбнулся — вылез когда-то такой кристалл-нейрон, расплавился до «пластилина», да захватил нечаянно скелет какого-то шимпанзе или орангутанга…

— Или инопланетянин, шутки ради, слепил кукол — тут тебе и Адам с Евой… — с такой же улыбкой подхватил Дог, но тут же посерьёзнел. — А с кристаллом как быть? Тоже оставить без исследования? Тоже ведь — чудо.

— Кристалл… он хочет, чтобы его поняли, он ищет контакта. Поэтому с кристаллом — начнём сначала.

— Начнём сначала! — повторил за мною Арсенов.

*****

Я стоял, склонившись над лабораторным столом, опираясь о его край ладонями. На столе лежал опутанный проводами датчиков серо-жёлтый, с немного сглаженными гранями, Кристалл. О чём он думал? Много ли информации успел принять через датчики из компьютера?

— Живой? — спросил я его.

И он залучился, засиял изнутри таинственными бронзовыми бликами.

— Ну что ж, начнём сначала, — сказал я, включая компьютер, куда была заложена новая информация.

В это время зазвонил телефон. В трубке я услышал взволнованный голос жены:

— Мак, милый! Только не думай ничего такого… Я из больницы звоню… Ну, из той… помнишь, ты говорил… Мак, мы возьмём его, а?

— Кого? — не понял я сразу.

— Тимошу. Ему только три дня. Мак… я подумала… Ведь создать, сотворить человека…

— Милая, подожди! — крикнул я в трубку, отключая компьютер. — Я сейчас приеду к вам!