Начало июля

Глава 1

Начало июля

(рассказ написан примерно в 1997-1998 гг. в г. Томске)

Начало июля, где-то 5-7 число. Из года в год наши летние вояжи начинаются в эти числа, с почти что бухгалтерской точностью. Это из-за мамы, она работает в университете - фиолологирует, а точнее синтаксисирует, а для тех, кто ничего не понял, - учит студентов наивысочайшему заоблачно-высокому умению правильно расставлять запятые. Я, конечно, старательно ненавижу эту её специальность, поскольку всё моё безоблачное детство отравлено бесконечными сентенциями типа «как можно при такой маме и...». Можно подумать, что сокровенное знание правописания - генетическая принадлежность. Считаю, что каждый в юном возрасте имеет право на «карову» и «паладку». Про запятые и не говорю. Что касается меня, то мне уже только «каровой» надёжно испортили детство, только случайно не навязав комплекса неполноценности бесконечным нетактичным упоминанием невинных детских ошибок.

Итак, июль. Лимитирующее время маминого двухмесячного отпуска: июль-август, раз-два, ни вправо, ни влево. Некоторые думают это хорошо - всегда летом. А вот если только летом - то, сообразно природе человеческой, становится противно, поскольку есть ещё весна, осень. Начинает хотеться листиками жёлтыми пошуршать, посмотреть на почти прозрачную в осеннем высоком небе берёзу и вызывающе зелёную ёлку - это вам не летняя армейская зелёность всех растений без разбора, это благородство стилей и красок под названием «очей очарованье». Или захотеть зимой лета. Это когда здесь чёрный снег, хлюпающая жижа под ногами, а там прямо с трапа самолёта оплаченное валютой нахальное лето, атмосфера напряжённого трудового безделья, подогретое море. Впрочем, в это начало июля никто ни о чём таком не думал. Иностранное лето зимой просматривалось только по телевизору, и даже доступная возможность советского юга в нашей семье не рассматривалась. Была очевидна пошлость: лежать, гулять, дышать вместо того, чтобы преодолевать, самоутверждаться, сливаться (с природой) и т.д. Поэтому в то лето я в соответствии с жанром и семейными планами сливалась на берегу реки совершенно без всякого удовольствия в окружении умеренной толпы зевак, которые, увы, поражены были вовсе не моими небесными достоинствами, а предметом, на котором я сидела. Этот неоспоримый факт заставлял меня передёргивать плечами, делать отсутствующее выражение лица, по нескольку раз тупо перечитывать одну и ту же страницу, без конца пристраивать наперекор речному ветру юбку, дабы соблюсти приличное прикрытие ног и сквозь зубы процеживать ответы на одни и те же заискивающе задаваемые вопросы.

Сидела же я, и, по замыслу родителей, фактом своего присутствия охраняла, на новом образце речного катера, впервые попавшем на нашу пристань в наш интеллигентный, сибирский вузовский городок. Надо помнить и проникнуться атмосферой конца шестидесятых, чтобы осознать, что весь научно-технический прогресс ограничивался в то время фактом присутствия в планах и документах Партии и Правительства, в то время как, например, колбаса была только двух сортов: варёная и копчёная, а молоко – только одного и т.п. Я же сидела на немыслимой новации: на катере с гордым заводским названием «Прогресс», чьё появление вызвало фурор, который в наше время мог бы выпасть разве только космическому кораблю «Челленджер», окажись тот на том же месте много лет спустя.

Счастье обладания просто помрачило родительские мозги. Папа – физик по вопросам особо секретной ионосферы (до сих пор эти словосочетания повергают меня в благоговейный туземный трепет), профессионально повёрнутый на технике, на обладании чем-то железным, чего нет ни у кого, просто ослабел от счастья и сразу построил семью на предмет водного марш-броска по двум рекам в спортивный университетский лагерь. Сначала вниз по течению одной реки (Томи), потом вверх по другой (Оби). Был куплен самый наимощнейший мотор, и была отдана команда паковаться. Катер представлялся огромным и вместительным, папа предвкушал комфорт цивилизованного водного туризма, и мама паковалась от души. Взяли всё. Две палатки, одну для родителей, другую для нас с сестрой. Полный комплект надувных матрасов, одеял, постельного белья, одежды, посуды, костровых принадлежностей, продуктов, сахара для варки варенья из лесной ягоды. К отплытию была собрана также семейная живность в полном боевом сборе: Газан - восточно-европейская овчарка, беспородный рыжий кот Васька и бесхвостый птах Спиридон - сибирский свиристель. По поводу Спирика папа несколько засомневался, но мама аргументировала Спирикину бесхвостость авитаминозом, отсутствием свежего воздуха, недостатком природных кормов (комаров) и внимания. Папа сказал что-то о возможно пагубных последствиях такого внимания со стороны кота, но, в конце концов, «разватрушившись», уступил. В последний момент, опасаясь не справиться с управлением особо быстроходного катера, папа пригласил с собой своего друга - Колюню Несмелова. По задумке тот должен был сидеть за рулём и сразу же брать управление на себя в то время, как только папа заводит мотор, а то не дай Бог , «яхта» в связи с чрезвычайной быстроходностью врежется во что-нибудь.

Толпа на пристани с уважением смотрела на загрузку. Папа с выражением лица, скромно озабоченным, руководил процессом. Я, в стороне радуясь, что на меня уже никто не смотрит, с удовольствием вместе с Газаном ела голубцы, которые мне принесла мама. Бодро чирикал и свиристел Спирик в тесной походной клетке - чистил и точил клюв на будущих комаров. Сестра караулила Василия в сумке, который, высовывая кончик морды в оставленное отверстие, пытался, сдавленно мяукая, в него протиснуться.

Как ни странно, через какое-то время багаж засунули, мотор навесили, пассажиров загрузили. Роли распределились. За рулём - Колюня в позе гонщика на старте, рядом мама с клеткой в одной руке и с котом в другой. Васька выдрался из сумки, брезгливо щурился и, с отвращением ощущая плеск воды и общую взволнованность, тем не менее косил глазом на Спиридона. Мы с Мариной вдвоём с трудом удерживали поскуливающего Газана, который по природной истеричности и нестабильности характера никак не мог решить, что делать: укусить ли через намордник Колюню, выскочить ли на берег и оттуда в безопасности всех облаять, либо как-нибудь перетерпеть очередную придурь хозяев.

Наконец, впервые в жизни папа начинает заводить мотор. Зрители на берегу, собравшиеся в немалом количестве, в волнении замерли. Мотор, брезгливо пофыркивая, словно издеваясь, не заводится. Томление нарастает. Собака скулит. Колюня нетерпеливо поводит затёкшими плечами под намокшей от пота футболкой. Наконец, мотор, чихнув раз, другой вдруг взревел. «Держись» - крикнул папа, все ухватились за поручни, чтобы, не дай Бог, не вылететь на крутом вираже, папа переключил мотор с холостого на рабочий ход, и … катер, как тяжело гружёная баржа, еле-еле пошлёпал по воде. На пристани раздался дружный, обидный хохот, Колюня недоуменно вертел головой, папа, открыв рот, горестно злился, готовясь найти виноватых, мы с сестрой воспитанно молчали, чтобы ими не оказаться. Виноватой оказалась мама, которая «набрала всякого барахла», и невинный Спирик, как самая тяжелая часть груза.