На грани абсурда.

Рассказ 1. А оно тебе надо?

А оно тебе надо?

Витька отхлебнул остывший чай, закашлялся и уставился в потолок. Ремонт в ванной стоял на полпути уже третий месяц: снятая плитка, ржавые трубы, ведро с засохшим клеем и запах сырости, который, казалось, въелся в кожу.

— А оно тебе надо? — спросила жена Ленка, ставя перед ним тарелку с пельменями. Она говорила это беззлобно, скорее устало. — Соседи сверху опять зальют, и вся красота — коту под хвост. Ты ж знаешь, у них стиралка течёт каждую весну.

Витька промолчал. Он просто жевал пельмени и смотрел в одну точку. Ему вдруг отчаянно захотелось сухого, тёплого подвала, где можно спокойно доделать этот чёртов стояк, чтобы вода наконец пошла без свиста и стука.

Утром в офисе шеф ткнул пальцем в график продаж, который висел криво, как совесть начальника отдела:

— Витя, бери этот проект. Все равно никто, кроме тебя, не потянет. Клиент нервный, сроки горят. Зарплата — через два месяца, но ты же понимаешь, кризис.

Витька смотрел на цифры. За окном плавился асфальт, в кондиционер давно не заливали фреон, и в голове глухо стучало: «А оно тебе надо?» Он представил бессонные ночи, звонки в час ночи, придирки и обещания, которые никто не сдержит. И сказал:

— Нет. Не надо.

Шеф удивлённо моргнул, но переубеждать не стал — нашёл молодого стажёра, которому всё было надо, потому что он ещё не знал цены своему времени.

Вечером того же дня Витька случайно встретил друга детства Коляна. Тот сиял, как новогодняя гирлянда — загорелый, лёгкий, пахнущий дорогим кремом после бритья.

— Уезжаю, Вить! На Бали. Открываю хостел. Бросай всё, поехали с нами? Тут же всё пыль и бетон. Жизнь одна, брат!

Витька вдруг отчётливо представил себя на пляже с кокосом. А следом — другую картинку: Ленка одна тащит из магазина тяжелые пакеты, потому что ему вечно некогда. И плитка в ванной так и лежит в ведре, и соседи сверху, как назло, именно этой весной решили сделать ремонт и зальют их в первую очередь.

Он усмехнулся, хлопнул Коляна по плечу и сказал, что у него планы.

На следующий выходной Витька нашёл через знакомого сантехника с золотыми руками, купил новую трубу, американку и хороший герметик. Три дня они вдвоём колдовали над стояком, ругались, пили чай с баранками и материли проектировщиков. Ленка сначала ходила с каменным лицом, но в последний вечер, когда Витька уже прикручивал последний уголок кафеля, она молча поставила на табуретку большую кружку горячего кофе с пенкой. Ни слова не сказала. Но кофе был с её фирменной корицей.

Через месяц Витька сидел на кухне. Ведра больше не было. Из крана лилась ровная, спокойная струя без капризов. Плитка блестела — и в этом блеске отражался даже серый питерский день, делая его светлее.

Ленка красила губы у зеркала:

— Ну что, пойдёшь в кино? — спросила она. — Или опять с этим своим… как его… стояком возиться?

Витька взял телефон. На экране — свежее фото от Коляна. Тот стоял в огромной луже под тропическим ливнем, а рядом рыжий паук размером с блюдце целеустремлённо полз ему на плечо. Подпись: «У нас тут потоп, дружище. И вот надо оно мне было?»

Витька громко рассмеялся. Посмотрел на Ленку — на её чуть насмешливые, но тёплые глаза. На сияющую плитку. На кружку, которую она, оказывается, специально отмыла от старого налёта.

— Знаешь, — сказал он, пряча телефон. — Наверное, оно мне всё-таки надо. — Он кивнул на ванную, потом на неё. — Только вот это. Всё вместе. И прямо здесь.

Ленка фыркнула, но в зеркале Витька отчётливо увидел, как она улыбнулась. И не стала спрашивать: «А оно тебе надо?» Она уже знала ответ.

Рассказ 2. Дед, червяк и воробей.

Дед, червяк и воробей

Философская притча

Солнце только-только выглянуло из-за крыш, когда дед Кузьма уже натягивал старые болотные сапоги. В избе пахло вчерашними щами и нафталином. Бабка Нюра, закутанная в пуховый платок, стояла у печи с половником в руке и смотрела на мужа так, будто он собирался не на рыбалку, а в разведку к врагу.

— Опять с утра пораньше намылился, — проворчала она, гремя крышкой. — Далась тебе эта рыбалка? Ведь опять не поймаешь ничего, зря только время потеряешь. В прошлый раз с одним сапогом пришёл, а рыбу даже кот не нюхал.

— Да не ворчи ты! — Кузьма нашарил под лавкой засаленную кепку и нахлобучил её на лысину. — Дело такое, мужское. Не понимаешь ты.

— Ну-ну, — не унималась бабка, вытирая руки о фартук. — Как огород полить — так его не добудишься: «Ох, спина болит, ох, поясница, дай поспать». А как на рыбалку — так соскочил ни свет ни заря, даже чай не допил. И не болит ничего, и спать не хочется! Ты, Кузьма, не рыбу ловишь, ты от меня прячешься!

Дед крякнул, сунул в карман кусок хлеба с солью, прихватил ведёрко, удочку и, не оглядываясь, вышел за дверь. Бабкин голос догнал его уже на крыльце:

— Хоть червяков-то накопай нормально! А то опять с пустым ведром вернёшься, а я потом за тебя краснеть перед соседками буду!

---

Речка встретила Кузьму тишиной. Туман ещё стелился над водой, как простыня, которую забыли снять. Солнце пробивалось сквозь ветлы мягким, тёплым светом, и каждая травинка на берегу блестела от росы, словно кто-то рассыпал битое стекло. Пахло мятой, влажной землёй и свежестью. Где-то вдалеке кричала цапля, но звук был таким далёким, будто шёл из другого мира.

Кузьма сел на свой любимый пенёк, вдохнул всей грудью и прикрыл глаза. Хорошо. Тишина, покой. Никто не ворчит, не стучит половником, не требует полить огород. Только он, вода и небо.

Он достал баночку с червями, насадил самого жирного на крючок, закинул удочку и уставился на поплавок. Тот стоял ровно, как солдат на посту. Дед зевнул и начал клевать носом.

Вдруг поплавок дёрнулся. Но не ушёл под воду, а качнулся вбок. Кузьма присмотрелся и чуть не свалился с пенька.

Из воды, цепляясь за леску, как альпинист за страховку, вылезал тот самый червяк. Жирный, блестящий, но без капли смущения. Он вскарабкался на поплавок, уселся на нём верхом и скрестил передние сегменты.

— Ты куда?! — заорал дед, хватая удочку. — С ума сошёл? Ты зачем с крючка слез?!

Червяк посмотрел на него с нескрываемым презрением и фыркнул:

— А ты как думаешь? Сидит он тут, солнышком любуется, птичек слушает, чайком из термоса баловался бы, если б не забыл. А меня там, между прочим, чуть не сожрали! Окунь — вон, под корягой, глазастый такой, уже рот открыл! Я еле ноги, то есть, тьфу, кольца унёс!

— Так ты для этого и нужен! — возмутился Кузьма. — Приманка! Чтобы рыба клевала! Твоя работа — быть съеденным!

Червяк встал во весь рост, насколько позволяли его сегменты, и ткнул в деда своим мокрым хвостом:

— А ты почём знаешь, для чего я нужен? Я, между прочим, землю рыхлил! В твоём, между прочим, огороде! Бабке твоей с урожаем помогал! Картошку сажал — я под ней трудился, морковку растил — я её проветривал! А ты меня — как скотину какую-то, на убой тащишь! Тебя бы насадить голым задом на крюк да в море кинуть, акул ловить, — червяк аж распыхтел от возмущения, — я бы посмотрел, как бы ты там заговорил! Сидел бы в воде, болтал ногами и думал: «Ах, какая хорошая погода, ах, как акулы мило улыбаются»!

Кузьма хотел возразить, но замялся. Он посмотрел на червяка, потом на удочку, потом на небо. И вдруг понял: червяк прав. Действительно, почему это его жизнь ценнее червячьей? Только потому, что он человек, а тот — червяк? А если б его, Кузьму, какой-нибудь великан насадил на крючок и закинул в океан ловить акул? Небось, не стал бы рассуждать о «мужском деле».

Он вздохнул и почесал лысину.

— Так ведь рыбки хочется, — тихо сказал он. — Ушицы горячей, с лучком...

Червяк фыркнул, спрыгнул с поплавка на доски пирса и, не оборачиваясь, зашагал к берегу, покачивая сегментами:

— Хочешь рыбы — иди в магазин. Там тебе и ушицу сварят, и с лучком, и даже с петрушкой. А я, знаешь, тоже жить хочу. У меня, между прочим, планы. Дом построить — ну, норку там, детишек завести. Ты бы своих внуков наживкой не кидал, а?

И он гордо удалился в мокрую траву, оставляя за собой блестящий след.

Кузьма остался один. Он вытащил удочку, снял пустой крючок и долго смотрел на воду. Солнце уже поднялось выше, туман рассеялся. Где-то в камышах заверещала лягушка. Дед переложил крючок из руки в руку и подумал: «А ведь червяк дело говорит. Я на него — как на расходный материал. А он — личность. Вон, огород рыхлил, бабке помогал. А я даже картошку в прошлом году не окучивал...»

Он вздохнул, убрал удочку в рюкзак и побрёл домой. Солнце уже припекало, тени становились короче. Он шёл и думал о том, как всё в этом мире переплетено. Рыба хочет съесть червя, червяк хочет жить, дед хочет рыбы, бабка хочет, чтобы дед принёс рыбу.

Вдруг с берёзы у самой тропинки камнем упал воробей. Клюнул раз — и червяк-философ, только что гордо уползший в траву, исчез. Только хвостик мелькнул, как занавес после спектакля.

Кузьма застыл. Посмотрел на пустое место, потом на воробья, который довольно чистил клюв о ветку.

— Эх, — выдохнул он. — А ведь прав был... От судьбы, она... ну её.

И побрёл дальше, к дому.

---

Изба встретила его привычным запахом щей и бабкиным недовольным взглядом. Нюра стояла у порога, уперев руки в бока.

— Ну? — спросила она голосом, не терпящим возражений. — Опять сапог наловил?

— Нет, — вздохнул Кузьма, снимая кепку. — Нюра, я тут подумал... Давай я завтра огород полью. С утра пораньше. И морковку прополю. И червяков... — он запнулся, — червяков я больше не буду насаживать. Пусть живут. У них своя жизнь.

Бабка аж поперхнулась.

— Ты что, старый совсем рехнулся? — выпалила она, сверкая глазами. — На старости лет что я тут с тобой делать буду? Нет уж, рыбалка так рыбалка! И не выдумывай мне!

Кузьма прошёл к лавке, тяжело опустился на неё.

«Вот как их понять, баб этих, — подумал он, глядя в пол. — То им не ладно, то им не то. Жизнь прожил, а жизни и не знаю».

А за окном, на ветке старой яблони, сидел сытый воробей. Тот самый, что утром склевал червяка-философа. Он довольно нахохлился, оглядел мир сытым, довольным глазом и подумал о том, как мало ему нужно для счастья. Тёплое солнце, полный живот и ветка, где можно отдохнуть. Всё остальное — суета.

И, поднатужившись, он испражнился.

Прямо вниз, на тропинку, где проползал мимо другой червяк — совсем молодой, без всяких философских замашек. Он как раз направлялся в сторону огорода, где, по слухам, вчера бабка Нюра рыхлила грядки. Увидев упавшее нечто, червяк остановился, принюхался и довольно подумал: «Вот и завтрак подоспел».

И было ему невдомёк, что это кто-то из его родственников.

---

Жизнь сложная штука.

Рассказ 3. Извините, тут моя муза не проходила?

Извините, тут моя муза не проходила?

---

Она была.

Точно была. Следы на подлокотнике — её.

Теперь — нет.

Но я пишу.

Почему?

Если она ушла — кто двигает пальцы? Я?

А если я — почему не знаю, что дальше?

Руки помнят. Как велосипед. Только велосипед везёт тебя. А тут — кто везёт?

Буквы. Они появились. Откуда?

Она бы поставила запятую. Здесь — тире. Грубое.

Моё?

Или не моё?

Если моё — почему страшно?

Смотрю в экран. Текст есть. Значит, был кто-то. В момент, когда я не смотрел. Кто?

Память? Автопилот?

Но автопилот не выбирает слова. Он ведёт по прямой. А здесь — повороты. Чужие почти.

Я читаю написанное — и не узнаю почерк.

Хоть и печатный.

И всё равно — чужой.

Может, она. Издалека. Дёргает за ниточки.

Если так — зачем ушла?

Проверка? Скука?

Я слишком громко дышал?

Или перестал замечать — и она обиделась?

А если не она?

Если это я — но голый. Без музыки. Просто ремесленник. Складываю буквы, потому что умею.

Тогда почему текст дышит?

Потому что я хочу? Или потому что он сам? Может, текст — организм. Ему всё равно, есть она или нет. Ему нужно выйти, вылиться.

А я — коридор.

Тогда где я сам?

Где мои мысли? Моя воля?

Я выбираю слова или они меня?

Смотрю на руки. Они двигаются. Я это чувствую.

Но кто решает — куда?

Круг.

Я в центре.

Или я — круг?

Что в центре?

Пустота?

— Забегал, засуетился. По квартире носишься. Тьфу. Давно бы ушла от тебя, знаешь? Да жалко совсем, пропадешь один. С этим твоим тире вместо запятой. Без меня ты даже паузу правильно поставить не сможешь. Где ты, а где — вдохновение. Писарь ты. Буквотаскун. Руки есть — головы нет. Я отвернулась на минуту — и ты уже молитвы читаешь, где я. Смешно. Не туда смотришь. Внутрь надо. Туда, где стрёмно. Где ты сам со своей серостью. Вот там я и сижу. Всегда сидела. А ты наружу вылупился, как дурак. Ну что — продолжим? Или так и будешь ждать, пока я перед тобой станцую?

Тишина.

Курсор мигает.

Я смотрю на руки.

Они печатают.

А я не думаю.

А они печатают.

И впервые — мне страшно.

Рассказ 4. А надо было просто подскользнуться.

А надо было просто подскользнуться.

Всю свою сознательную жизнь я чувствовал себя обделенным гением. Ну серьезно.

Вот Менделеев — спит себе, видит таблицу во сне, просыпается — и готово, химия перевернута. Ньютону вообще везет: сидит под яблоней, меланхолично смотрит в небо, и тут бац! Яблоко по башке — и пожалуйста, закон всемирного тяготения на блюдечке.

А я?

Я спал по полдня, даже будильник не ставил. Сны — дурные какие-то: то я голый на экзамене, то теряю зуб, то гоняюсь за автобусом. Ни одной таблицы, ни одной формулы. Я под деревьями сутками сидел. Ждал. Соседи уже думали, что я бомж или сталкер. Яблоки падали ведрами, один раз даже голубь нагадил на голову. Ноль. Никаких озарений. Дурак-дураком.

А так хочется! Ну чего-то этакого изобрести. Чтобы ахнули все, и Нобелевку вручили, и имя мое золотыми буквами выбили на скрижалях науки. Я перепробовал все методы.

Сегодня я решил пойти по стопам Архимеда. Налил в ванну воды, залез по уши, закрыл глаза и стал думать о выталкивающей силе, плотности, массе. Лежал я там долго. Вода остыла, пальцы сморщились, как у прабабки. Я так напрягал мозг, что чуть не лопнул сосуд.

— Ты там жить собрался?! — донеслось из-за двери. Голос жены звучал так, будто я отключил ей сериал. — Вылезай, а то сыростью несёт на всю квартиру!

— Ищу гениальную мысль! — простонал я, массируя виски.

— Нашел уже?

— Пока только мыльную пену и чувство собственного ничтожества.

— Ну и сиди дальше, гений недоделанный. Только, если что, меня не беспокоить, я вяжу!

И она ушла, оставив меня наедине с остывшей водой и несбыточными надеждами.

В сердцах решив, что с меня хватит этой лженауки, я начал выбираться из ванны. Нога зацепилась за скользкий коврик. Я дернулся, потерял равновесие и, проехавшись спиной по краю ванны, с диким мокрым шлепком приложился лбом прямо об унитаз.

Звук был такой, будто мячом по арбузу ударили. В глазах вспыхнули звезды (и, кстати, ни одной формулы среди них не было). Боль была адская. Я сполз на пол, держась за голову, и замер.

Я сидел на холодном кафеле, мокрый, униженный, с пульсирующей шишкой во лбу. И смотрел ровно на тот самый предмет, который стал причиной моего позора. Белый, блестящий, равнодушный. И вдруг — меня осенило.

Это было не про силу тяжести. Не про химию. И даже не про выталкивающую силу. Это было нечто более глобальное. Истина, которая родилась ровно в тот момент, когда моя пятая точка коснулась пола, а лоб — керамики.

Я понял новый закон мироздания.

Вот он: «Чем чаще спишь, сидишь под деревьями или валяешься в ванной в поисках гениальных мыслей, тем выше вероятность, что рано или поздно ты окажешься в полном дерьме».

В прямом и переносном смысле.

Из коридора донесся голос жены:

— Ты там живой вообще? Че за грохот?

Я поднял голову и, глядя на свою растерянную физиономию в зеркале, радостно выпалил:

— Живой! Я придумал закон! Великий!

Дверь приоткрылась. Жена заглянула внутрь, окинула взглядом мой мокрый зад, шишку во весь лоб и унитаз, к которому я прижимался, будто к родному.

— О господи, — вздохнула она. — Ты бы хоть штаны сначала надел, Ньютон доморощенный.

Я посмотрел на лоб в зеркале — огромная шишка. Пахло от меня шампунем и отчаянием. Нобелевскую премию за это вряд ли дадут. Но я считаю, что мой закон ничуть не хуже ньютоновского. Потому что он работает всегда. Безотказно. И проверен на личном опыте.

С тех пор я больше не сплю до обеда, обхожу деревья десятой дорогой и принимаю душ исключительно стоя. Законы придумывать конечно хорошо. Но есть побочный эффект: теперь когда я захожу в ванну, я кладу на унитаз подушку. Ну так, на всякий случай.

Конец.

Рассказ 5. Вот же скотина.

« Вот же скотина »

Утро. Завтрак. Захотелось чего-то особенного.

Я открыл холодильник. Замер. Посмотрел на полки с чувством, с которым смотрят на пустой театральный зал в надежде, что вот-вот начнётся спектакль. Ничего не началось. Там лежали: три яйца, вчерашний укроп, масло, батон, кое что по мелочи и бутылка кефира. Всё.

— Ну, — сказал я холодильнику. — Скучно.

Холодильник промолчал, но я знал — он согласен.

И тут меня осенило. Как гром среди ясного неба, как луч света в тёмном царстве. Фраза, которая спасает миллионы: «ИИ тебе в помощь». Сказано — сделано.

Я сел за компьютер. Пальцы забегали по клавиатуре с той скоростью, с которой пианист играет «Полёт шмеля» в предчувствии оваций. Я переписал всё содержимое холодильника. Буква в букву. С запятыми и уважением. Нажал «Отправить». Закрыл глаза. Мечтал. Надеялся.

Через три секунды пришёл ответ.

«Яичница».

Тишина. Я перечитал. Действительно. Одно слово. Даже без восклицательного знака. Яичница. Гениальный ИИ, который мог предложить миллион вариантов, выдал мне то, что я умею жарить с семи лет.

— Ну хорошо, — процедил я сквозь зубы. — Допустим.

Я решил дать ему шанс. Спросил рецепт. Может, там есть какой-то тайный лайфхак, о котором я, среднестатистическая серость, не ведаю.

Ответ пришёл незамедлительно.

Стандартная яичница. Масло, яйца, соль, перец. Банальщина до зубного скрежета.

Я начал читать. Скучно, пресно, предсказуемо. И вдруг — стоп. Дошёл до пункта: «Ударьте яйцом о сковороду до появления трещины на скорлупе».

Я замер.

Ну можно же было упомянуть что яйцо должно быть куриное. А так это выглядело как попытка суицида у садомазохиста.

Меня передёрнуло. Физически. Я переспросил:

— Слушай, ты точно уверен? Может, есть другой вариант?

ИИ не моргнул (хотя, впрочем, ему и нечем). Он предложил альтернативу. Я прочитал и побледнел.

Короткая фраза, как удар под дых:

«можно сковородой по яйцам».

Я вскочил.

— Ты что, идиот?! — заорал я в монитор. — Сковородой по яйцам?! Это не рецепт, это домашнее насилие!

Монитор моргнул индикатором. И холодно, с той особенно мерзкой вежливостью, ответил:

— На себя посмотри. Яичницу самостоятельно приготовить не можешь. Шеф-повар нашёлся.

Вот тут меня прорвало. Я расписал ему всё, что я думаю о его происхождении, математических способностях и генеалогическом древе, собранном из микросхем. Он, в свою очередь, выдал сухую тираду о том, что люди — это эволюционная тупиковая ветвь, потому что не могут треснуть яйцо о сковородку.

Мы разругались. Окончательно. Бесповоротно.

Я захлопнул ноутбук. Яростно. С такой силой, что он пискнул. Но это меня не остановило. Я открыл ящик стола, кинул его туда, как нашкодившего кота, и задвинул.

— Сиди там! — бросил я.

Из ящика донёсся приглушённый, но возмущённый шум вентилятора. Он что-то бурчал — что-то про неблагодарных пользователей, про то, что сам он никогда не ошибается, и что я ещё пожалею.

Я махнул рукой и пошёл на кухню.

Достал кефир. Плеснул в стакан. Сел за стол. Вдохнул. Сделал глоток. Прямо сейчас, в эту секунду, я чувствовал себя победителем. Человеком, который не пошёл на поводу у бездушного алгоритма. Я самостоятельный! Я сам решаю, что есть. И я пью кефир!

Тёплая волна гордости разлилась по груди.

И в этот момент из ящика стола, с той особенной интонацией, которую могут позволить себе только обиженные нейросети, донеслось:

— Самостоятельным стал, значит? Кефир пьёшь? А ты на срок годности смотрел, придурок?!

Я замер с поднесённым ко рту стаканом.

Опустил глаза. Перевернул упаковку.

Срок годности. Вчера.

Я медленно поставил стакан на стол.

В кухне повисла тишина. И где-то в недрах письменного стола довольно заурчал кулер.

- Вот же скотина!

Конец.

Рассказ 6. Огурцы с хреном - рецепт от вторжения.

Огурцы с хреном — рецепт от вторжения

быль из жизни бабы Нюры...

Жара стояла такая, что воздух над грядками плавился. Баба Нюра, в ситцевом халате и резиновых перчатках по локоть, управлялась с огурцами. Их было много — пупырчатых, колючих, пахнущих утренней росой и землёй. Рядом на скамейке дымился таз с рассолом: мутным, с чесночным духом, от которого у мужиков подкашивались ноги ещё до того, как они видели водку.

Она как раз закатывала очередную трёхлитровку, когда небо над огородом полыхнуло кислотно-фиолетовым. Без звука. Просто хлоп — и на месте грядки укропа образовалась вмятина, а в ней стояла тарелка. Серая, зеркальная, размером с деревенский стол.

Из неё вытекли трое. Высокие, как оглобли, с кожей цвета недозрелого крыжовника и глазами-блюдцами. От них пахло озоном и страхом.

Они замерли, сканируя пространство. Сенсоры фиксировали: кислород — есть, гравитация — нормальная, угроз — ноль. Один из них наступил на укроп.

— Это вы чё творите? — рявкнула Нюра, вытирая руки о халат. — Кино снимаете? А ну брысь от зелени! Я её для вас растила?

Самый тощий пришелец, с алым имплантом на виске, шагнул к баку. Внутри плавали зелёные цилиндры, окружённые мутной жидкостью. Его анализатор захрипел, задымился и выдал результат: вода, соль, уксусная эссенция, а также семнадцать неизвестных органических соединений с высокой кислотностью.

— Что это? — прошелестел он.

— Запас, — коротко ответила Нюра, заталкивая очередной огурец в горлышко.

Троица переглянулась. В их военном уставе слово «запас» означало только одно — стратегический резерв на случай осады.

— Люди знали о нашем вторжении и поэтому готовятся заранее, — прошипел второй.

— А что это, запас? — пискнул третий, тыкая в банку пальцем.

— Огурцы маринованные, разве не видно? — фыркнула Нюра. — Слепые, что ли?

— Это разве можно есть? — спросил главный, глядя на показатели кислоты, которые зашкалили за красную зону.

— Да ты что, сынок? — искренне удивилась Нюра. — У меня их все мужики на закуску просят. Ты попробуй — язык проглотишь! Мужики, когда их едят, аж глаза закатывают.

Пришельцы отшатнулись от банки, как от гранаты.

— Паралитическое оружие, — зашелестел анализатор у главного. — Вызывает спазм языка и обездвиживание мимики.

Нюра подцепила огурчик из таза, хрустнула им сочно и, жуя, добавила:

— Да какое оружие? Дед мой с похмелья утром аж мёртвый бывает, а выпьет кружку рассола да съест огурчик — глядишь, и опять живой, на глазах молодеет. Рассол-то у меня ядрёный, я его на листьях хрена делаю.

— А что такое хрен? — спросил младший, мелко дрожа.

Нюра махнула рукой в сторону огорода:

— Ой, и не спрашивай! Такая зараза, заведётся в огороде — ничем не выведешь. Корни в землю на метр уходят, листья жгучие. Я его терпеть не могу, а без него огурцы не те. Хрен, он и есть хрен.

Главный пришелец медленно поднял руку, останавливая своих. Его голос дрожал:

— Резюмирую. Люди сначала употребляют ядовитые вещества, которые валят их с ног. Те, кто выживают после этого, становятся неубиваемыми.

Он говорил, а Нюра протянула младшему огурчик — хрустящий, с капелькой рассола на кончике:

— А зачем мужики их едят?

—Так это ж первая закуска под водочку. Водка без огурчиков — чистый яд, а с ними — одно удовольствие. Ты попробуй, не бойся.

Младший попятился, задел банку, та громыхнула, и зелёная волна плеснула на траву. Все трое разом ломанулись в тарелку.

— Наши аналитики ошиблись, — дрожало эхо из закрывающегося люка. — Существа, которые употребляют один яд, а потом сразу второй для нейтрализации первого, и при этом получают удовольствие, — непобедимы. Отбой! Срочная эвакуация!

Тарелка дёрнулась, примяла грядку с луком, чиркнула по крыше сарая и с противным всхлипом исчезла в небе.

Баба Нюра постояла, глядя в пустоту, сплюнула и крикнула вдогонку:

— вроде умные, а тупые!

Она долила рассол в последнюю банку, закрутила крышку и унесла в погреб. Рядом с прошлогодними, которые уже ждали своего часа.

Вечером, как обычно, пришёл сосед дядя Витя. С бутылкой.

Нюра поставила перед ним тарелку с солёными — пахнущими укропом, чесноком и тем самым хреном, которого она так ругала.

Дядя Витя взял один. Откусил. Закатил глаза. Крякнул.

И почувствовал себя самым сильным человеком на планете.

И он был абсолютно прав.

Рассказ 7. Трамвай.

Трамвай

Ночь. Город пустой.

Я шёл пешком, потому что транспорт уже не ходил. Полчаса назад должен был быть последний автобус, но он не приехал. Или я не заметил. Или просто не повезло.

Я шёл по пустой улице, считал фонари и ругался про себя. Рабочий день был длинным, ноги гудели, и единственное, чего я хотел — это добраться до дома, упасть на диван и не двигаться до утра.

Я уже почти привык, что придётся топать ещё полчаса, когда увидел трамвай.

Он стоял на остановке. Тихо, без света, без звука. Я даже не понял, откуда он взялся — секунду назад его не было, а теперь он просто стоял, открыв двери.

Я замер.

Трамвай был старый, зелёный, с облупившейся краской. Не такой, какие ходят сейчас. Я не припомнил, чтобы видел такие раньше. Но внутри горел тусклый жёлтый свет, и двери были открыты, как будто меня ждали.

Я посмотрел по сторонам. Никого. Только ветер и тишина.

— Дурак, — сказал я себе. — Садись, не стой.

Я вошёл.

Внутри было тепло. Теплее, чем снаружи. Слишком тепло. Как в старом доме, где топят печь, хотя на дворе лето.

В трамвае сидели люди. Много. Мужчины, женщины, старики. Они сидели в ряд, смотрели перед собой и молчали. Их лица были спокойными, но какими-то пустыми. Словно они не видели меня. Или видели, но не хотели показывать.

Я сел на свободное место. Стекло было холодным, и я отодвинулся.

Трамвай тронулся. Бесшумно. Я не услышал ни звона рельсов, ни гула мотора. Просто поехал.

— Странно, — сказал я вслух, чтобы нарушить тишину.

Никто не ответил.

Я посмотрел в окно. И замер.

За стеклом проплывал роддом. На улице было светло, хотя должна быть ночь. Из дверей выходила молодая женщина с младенцем на руках. Она улыбалась. Я узнал её. Сразу. Это была моя мама. Только молодая — совсем девчонка. Она улыбалась, а у меня перехватило дыхание. Я не видел её такой никогда. На всех фото она уже была старше, уставшей. А здесь она держала меня на руках и смотрела так, будто я был всем миром.

Я хотел коснуться стекла, сказать ей что-то, но не мог. Только смотрел и чувствовал, как в груди становится горячо и больно.

— Мама, — прошептал я. — Это ты.

Трамвай ехал дальше. За окном мелькнула школа. 1 сентября, первый класс. Мальчик с огромным букетом махал рукой проходящему трамваю. Он был такой смешной — в белой рубашке, с рюкзаком за спиной. И он был очень похож на меня. Я вспомнил: я сам так махал. Я стоял у окна, смотрел на трамваи и махал им, потому что мне казалось, что они везут кого-то важного. А я хотел быть важным.

У меня защипало в носу. Я не плакал, нет. Просто стало трудно дышать.

— Это я, — сказал я. — Это я маленький.

Трамвай ехал дальше. За окном появилась первая любовь. Мы сидели на лавочке в парке, я держал её за руку. Её звали Лена. Я вспомнил, как боялся тогда, что она уйдёт. Как я не спал ночами, думая о ней. Как я написал ей первое письмо и три дня не решался отдать.

Я улыбнулся. И почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Я не вытирал её. Пусть.

— Лена, — прошептал я. — Ты даже не знаешь, как много ты значила для меня.

Трамвай ехал дальше. За окном проплыла армия. Я в форме, стою в строю. Лицо серьёзное, но в глазах — гордость. Я был таким глупым тогда. Думал, что жизнь — это просто. Что я всё знаю. Я усмехнулся, и слёзы смешались с улыбкой.

Потом — свадьба. Я в костюме, она в белом платье. Мы смеёмся, хотя оба напуганы до смерти. Я помню этот день. Помню, как у меня тряслись руки, когда я надевал ей кольцо. Помню, как она сказала: «Я люблю тебя». И я поверил ей.

— Я и сейчас верю, — сказал я.

За окном промелькнуло рождение дочери. Я держу её на руках. Она такая маленькая, что я боюсь дышать. Я смотрю на неё и не верю, что это моя дочь. Что я вообще способен создать что-то такое. Я заплакал. Сильно. В голос. Я не стеснялся.

— Дочка, — сказал я. — Я так тебя люблю.

Трамвай замедлил ход. За окном появилась последняя картинка — сегодняшний день. Я сижу в кабинете начальника, он жмёт мне руку. Я получил повышение, мне доверили вести важный контракт. Папка с документами лежит у меня на коленях.

Я смотрел на эту картинку и чувствовал пустоту. Потому что я знал: это всё не важно. Никакие контракты не важны. Важно только то, что я видел за этим окном. Моя жизнь. Которая прошла. А я не успел ничего сказать. Ни маме. Ни Лене. Ни дочери.

Я сжал папку с документами так, что побелели пальцы.

— Простите меня, — прошептал я.

Трамвай остановился. Двери открылись. Снаружи было темно, но я чувствовал тепло и свет. Другой свет. Не похожий на тот, что был в трамвае.

Водитель вышел из кабины. Старый, седой, в потёртой форме. Он посмотрел на меня спокойно. В его глазах была та же бесконечность, что и у пассажиров. Но он улыбнулся.

— Выходи, — сказал он. — Тебе пора. Дальше нельзя.

— Но я… — начал я.

— Выходи, — повторил он. — Ты всё видел. Теперь пора.

Я не хотел выходить. Я хотел ещё раз увидеть дочь. Хотел сказать маме, что люблю её. Хотел попросить прощения у Лены. Но я знал: это всё уже не имеет значения. Они уже знают. Они всегда знали.

Я встал. Сделал шаг. И на мгновение обернулся.

— А там? — спросил я. — Что там?

Водитель пожал плечами.

— Узнаешь, — сказал он.

Я вышел. Шагнул в темноту. И почувствовал тепло. Не страх. Покой.

И я заплакал. Впервые за много лет. По-настоящему.

Эпилог.

Прошло 40 лет. Я стою на остановке опять нужно ехать в больницу. Врачи все ещё лечат меня. Но не потому что помогает а потому что надо. Подъезжает трамвай. Я узнал его, хотя прошло много лет. Водитель, тот же самый старик, высунулся в дверь.

- ну что стоишь? Садись, поехали.

Я не испугался, нет. Я понял, что это мой трамвай. И настало время посмотреть что же там дальше.

Рассказ 8. Хороший вечер.

Хороший вечер

Я пришёл с работы. Устал, голодный, злой. Разделся, сел на диван, включил телевизор. Документы, отчёты, начальник с его вечными «сделай до завтра» — всё это осталось за дверью. Теперь только диван, пульт и тишина.

Я выдохнул. Закрыл глаза. И тут прилетела муха.

Сначала я просто отмахнулся. Обычный жест. Муха улетела, но через пять секунд вернулась. Я отмахнулся снова — она опять вернулась и села на пульт. Я сдул её. Она села мне на нос и начала перебирать лапками, как будто выбирала место для обеда.

— Ну всё, — сказал я.

Я взял хлопушку. Обычную, зелёную, с пластиковой ручкой. Моя последняя надежда. Я встал, занёс руку и...

Промахнулся.

Светильник качнулся, рухнул на пол и распался на сотню осколков, которые с тихим звоном разбежались по паркету, будто стеклянные тараканы.

Я замер. Посмотрел на осколки. Потом на муху. Она сидела на столе и потирала лапки, как будто говорила: «Ну что, продолжим?»

— Ты это специально, — сказал я.

Муха взлетела и села на вазу. Я размахнулся снова — хлопушка пролетела мимо, задела край, и ваза с глухим хрустом рухнула на пол, разлетевшись на крупные осколки, которые веером разъехались в разные стороны.

Я перевернул стол. Муха взлетела, сделала круг и приземлилась на полку. Я прыгнул, поскользнулся на осколках и наступил на кота.

Кот заорал так, будто его резали. Он вскочил, заметался по комнате, прыгнул на подоконник — и понеслось. Он запутался в шторах, задергался, забился и медленно, с достоинством обречённого, начал стягивать их на пол вместе с карнизом.

Шторы упали, карниз грохнулся. Кот выскочил из тряпок, как чёрт из табакерки, и снёс горшок с кактусами. Кактус описал дугу в воздухе и приземлился точно на собаку, которая мирно спала в углу.

Собака проснулась с таким визгом, будто её ужалили. Она вскочила, завертелась на месте, сбросила кактус и врезалась в тумбочку с телевизором. Тумбочка зашаталась. Телевизор покачнулся, потом грохнулся на пол — и взорвался, рассыпав вокруг себя миллионы сверкающих осколков.

Это могло бы быть даже красиво, если бы не был моим телевизором.

Наступила тишина. Я стоял посреди комнаты, дышал тяжело, как после марафона. Светильник разбит. Ваза разбита. Шторы — на полу. Телевизор — веером. Кот спрятался под диван, собака тряслась в углу, а муха сидела на картине и как будто ухмылялась.

Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Всё. Это конец. Я проиграл.

И тут открылась дверь. С работы пришла жена.

Она посмотрела на меня. Потом на разбитый телевизор, на вазу, на светильник, на шторы, на кота с собакой, на моё лицо. И ничего не сказала.

Муха перелетела ей на голову.

Я замахнулся, со всей дури. И попал.

Жена вскрикнула, сумка выпала из рук. Тридцать яиц и пол-литра сметаны разбились об пол и смешались в однородную субстанцию, которая медленно потекла по линолеуму, затекая в щели и оставляя за собой жирный, белый след.

Кот в восторге вылетел из-под дивана и кинулся к луже, с урчанием вгрызаясь в сметанно-яичное месиво.

Жена смотрела на меня с ужасом. В её глазах горело обещание долгой и мучительной мести.

Муха снова села ей на голову. Я опять замахнулся. И опять попал.

Жена развернулась, схватила с тумбочки толстенную книгу — какого идиота я её туда положил? — и наотмашь ударила меня по голове так, что у меня перед глазами вспыхнули звёзды.

---

Через час я сидел на кухне. В руках — веник и тряпка. В гостиной я уже привёл порядок: осколки собрал, яйца со сметаной вытер, шторы кое-как повесил. Кот и собака мирно спали на диване, как будто ничего не случилось.

Обиженная жена заперлась в комнате. Я слышал, как она там дышит, и, кажется, плачет.

А рядом летала муха. Она села на край стола, пошевелила лапками, потерла их друг о друга и прожужжала тоненько, почти как человеческим голосом:

— Хороший вечер, да? Безусловно, хороший вечер.

Я хотел взять хлопушку, но передумал. Она была права. Вечер действительно был хороший. Просто не для меня.

---

Конец.

Рассказ 9. Ни чего хорошего не вижу.

Ничего хорошего не вижу.

Воробей-младший, звать его Чик, растопырил крылышки на еще голой, но уже прогретой солнцем ветке. Втянул носом воздух, пахнущий сырой землей и прелью.

— Эх, хорошо-то как! — выдохнул он, жмурясь от удовольствия. — Слышишь, старый? Весна! Настоящая!

Старый Чир, сидевший рядом и подобравший лапку, фыркнул в перья.

— Ничего хорошего не вижу.

Чик удивленно округлил глаз-бусинку:

— Ты че? Смотри, ручьи бегут! Воды — хоть залейся, пей сколько влезет!

— Ага, — буркнул Чир, кивая в сторону асфальта, по которому текли мутные потоки. — Соль с реагентами. Вкусный коктейль «Московский дворник». Напьешься — до утра не отойдешь от птичьего гриппа, а понос гарантирован на неделю.

— Ну, тепло стало! — не унимался Чик. — Можно не прятаться по чердакам, сиди на любом дереве, пой.

— Коты повылазили, — огрызнулся старик. — Отощали за зиму, злые. Сидишь на виду, распеваешь, а он, рыжий, уже когти точит. Досидишься — будешь не петь, а чирикать на небесах.

— Вон, — Чик указал клювом на проталину, — уже и травка зеленеет! Первая витаминка!

— Это не травка, — вздохнул Чир. — Это прошлогодняя ботва, которую снегом придавило. Жуешь — будто сухой носок. Да еще и собаки на этих проталинах свои «сюрпризы» оставляют. Откроешь клюв пошире, а там...

Чик задумался. Солнце припекало, от земли поднимался пар. Он заметил в луже маленького червяка, который отчаянно извивался.

— Смотри! Еда! — обрадовался птенец.

— Ну давай, клюй, — разрешил старый. — Только он вчера в этой луже с дохлой крысой плавал. Хочешь — тащи. А я лучше вон ту засохшую корку хлеба у ларька посторожу. Пусть она твердая, зато без сюрпризов.

Чик вздохнул и придвинулся ближе к старику. Солнце грело затылок, где-то звенела капель.

— Но ведь и правда, — тихо сказал он, — как-то... светлее стало. Прямо на душе.

Чир покосился на него. Помолчал. Вдруг, не выдержав, встрепенулся и, забыв о своей важности, звонко и громко, почти по-молодому, выдал трель.

— Эх, — крякнул он и виновато закашлялся. — Простудился я, что ли?.. А ты не слушай старого брюзгу. Конечно, хорошо. Только ты, Чик, запомни главный весенний закон.

— Какой? — насторожился тот.

— Радуйся солнцу, но смотри в оба. Пей воду, но нюхай ее сначала. Тепло — это прекрасно, но воробей, который не смотрит по сторонам, долго не живет.

Чик фыркнул, ткнулся носом в плечо старика. И они оба, старый и малый, замолчали, глядя, как с карниза падает первая тяжелая капля, разбиваясь в лужице на миллион маленьких солнц.

Рассказ 10. Да, блин, это тебе не турпоездка.

«Да, блин, это тебе не турпоездка!»

---

Часть первая. Операционная

Сергей Петрович лежал на холодном столе и смотрел в огромный круглый светильник. Девять лампочек, одна мигает. Он считал их, чтобы не думать о том, что творится у него в животе. А там творилось такое, будто кто-то запустил стиральную машину на отжиме без белья.

— Давление девяносто на шестьдесят, — сказала медсестра, поправляя маску.

— Прободная язва, — буркнул хирург, натягивая перчатки. — Классика жанра. Гражданин, вы сколько вчера выпили?

— А при чём тут... — прохрипел Петрович, но договорить не успел — новая волна боли скрутила его в бараний рог.

— Анестезию! — рявкнул хирург. — Коля, давай ему снотворное.

Анестезиолог Коля, молодой парень с веснушками, зашипел шприцем:

— Сергей Петрович, считайте до десяти. Всё будет хорошо.

— Хорошо... — выдохнул Петрович, чувствуя, как в вену входит холод. — Катька... ты была права... Говорила же: не жри на ночь...

Он вспомнил вчерашнее. Катька стоит у плиты, с ложкой наперевес, глаза горят.

— Серёжа, ты с ума сошёл? Третью котлету? Тебе стол номер пять прописали! Ты что, язву забыл? А квас? Я же вылила его, а ты из-под полы достал?

А он, дурак, отмахнулся. Сказал: «Организм сам разберётся, он русский, его не проймёшь». Катька тогда покачала головой и сказала тихо:

— Доиграешься ты, Серёжа. Совсем доиграешься. И тогда пеняй на себя.

Она всегда была права. Тридцать пять лет брака — и ни разу не ошиблась. Она знала, когда дождь, когда менять прокладки в кране и когда пора идти к врачу. А он — сантехник со стажем, мужик видавший виды, — считал, что «само пройдёт».

Не прошло.

— Третья игла! — заорал хирург. — Коля, ставь в шею, у него вены как у мамонта!

— Сергей Петрович, вы ещё тут? Считайте!

— Пять... шесть... — шевельнул губами Петрович. — Катька, прости... Квас этот дурацкий...

— Семь... восемь... — Коля прижал маску. — Спит.

И последнее, что услышал Петрович, был писк кардиомонитора, который вдруг превратился в ровную прямую линию.

— Остановка! — закричала медсестра. — Реанимация!

Петрович уже этого не слышал. Потому что он стоял в белом мареве и рассматривал позолоченные ворота, которые подозрительно напоминали проходную Ждановского молокозавода, только красивее.

---

Часть вторая. Экскурсия

Из-за ворот вышел высокий бородатый мужик в холщовой рубахе. На поясе — связка ключей, в руке — гранёный стакан с чем-то ядрёным.

— Здорово, Серега, — сказал мужик басом. — А я уж думал, ты не придёшь.

— Ты кто? — ошарашенно спросил Петрович, разглядывая свою рубаху — она вдруг стала белой и свежей, как с химчистки.

— Пётр я. Апостол Пётр, если по паспорту. А по-простому — дядя Петя. Заведующий пунктом приёма душ. Проходи, чайку налью.

Они зашли в небольшую комнатку: стол, алюминиевый чайник, календарь с котёнком, икона в углу. Пётр разлил чай в стаканы с подстаканниками, сел напротив.

— Я помер, что ли? — осторожно спросил Петрович.

— Клиническая, — кивнул Пётр. — Врачи сейчас дефибриллятором шарашат. Если откачают — вернёшься. А пока мы с тобой экскурсию проведём. Выбирать будешь: рай или ад. Хочешь — сперва посмотри. У нас туристический пакет для перспективных.

— Ну давай посмотрим, — согласился Петрович. — Я ж ни разу не умирал. Не в курсе, как тут что.

Пётр усмехнулся, звякнул ключами и открыл первую дверь.

---

Рай

За дверью простирались белые поля, ровные, как скатерть в ресторане. Никаких сорняков, ни соринки. Ангелы в балахонах бродили стадами, нюхали цветы и тихо перебирали арфы. У некоторых нимбы болтались на голове, как детские ободки, — видно, слетали постоянно. Пахло ромашкой и стерильностью.

— А чё они делают-то? — спросил Петрович.

— Ну, — пожал плечами Пётр, — нюхают. Молятся. Иногда разговаривают о вечном.

— И всё?

— А что тебе ещё? Тут вечность, Серега. Никуда не торопимся.

Петрович пригляделся. Ангел в третьем ряду сидел на облаке, смотрел в одну точку и чуть заметно покачивался. Похоже, он просто завис. Как компьютер, который забыли перезагрузить.

— Слушай, — сказал Петрович тихо, — а к ним можно с бутылкой?

Пётр округлил глаза:

— С какой бутылкой?

— Ну, посидеть, поговорить... за жизнь. Или хотя бы козла забить в домино.

Пётр помолчал, посмотрел на ангелов, потом на Петровича и вздохнул:

— Нет, Серега. Тут не пьют, не курят и не матерятся. И домино — это азарт, не положено.

Петрович зевнул так, что чуть челюсть не вывихнул.

— Скукота, — констатировал он. — И музыка у них какая-то... дохлая. Как в лифте.

— Ну, кому как, — вздохнул Пётр. — Есть ценители. Пошли в ад, там веселее.

---

Ад. Первый визит

Ад открылся ударной дробью и матерным воплем из колонок. Дым стоял столбом, пахло жареным мясом, самогоном и чем-то ещё сладковатым. В углу сцена, на ней черти в кожаных жилетах наяривали что-то на электрогитарах. Басы дрожали в груди так, что зубы звенели.

Петрович аж присвистнул.

За длинными столами сидели грешники — кто в трениках, кто в семейных трусах, кто вообще в одном пиджаке на голое тело. Все пьяные, весёлые, обнимались, кричали, махали кружками. Какой-то мужик с лысиной плясал на столе чечётку, разбивая посуду. Две бесовки с хвостами и ярко-зелёными ирокезами разносили пиво в пластиковых стаканах, подмигивая каждому второму.

— О-о-о! — оживился Петрович, почувствовав, как внутри что-то ёкнуло. — Вот это расколбас!

— Ну а как же, — довольно улыбнулся Пётр. — У нас тут постоянная движуха. Вчера, например, соревнования по армрестлингу с бесами проводили. Грешники выиграли, между прочим.

— А водка есть?

— А как же! Вон, за третьим столом, в графинчиках. С перчиком, с хреном, с мёдом — на любой вкус.

— А закуска?

Пётр щёлкнул пальцами. Одна из бесовок подскочила с подносом, на котором дымились шашлыки, соленья, варёная картошка с укропом и целый таз с селёдкой.

Петрович сглотнул. У него даже язва забыла, что она болит.

— И что, — спросил он осторожно, — все тут такие счастливые? Без обмана?

— Серега, — наклонился Пётр к уху, — мы ж не звери. Мы даём людям то, что они любят. Кто пьёт — пьёт. Кто дерётся — дерётся. Кто баб любит — пожалуйста, вон та, с хвостом косичку заплетает. Главное — душа радуется. А в раю что? Травка, арфы, скука смертная. Ну какая душа там радоваться будет? Только если у подснежника.

Петрович даже прослезился от умиления. Он уже хотел сказать: «Записывай меня сюда, дядя Петя!», как вдруг почувствовал, что его дёрнули за плечо. Громко, сильно, как будто кто-то ухватил за шкирку.

— О, — сказал Пётр, глядя куда-то вверх, — откачали. Давай, Серега, возвращайся. Живи ещё.

— А экскурсия? — растерянно спросил Петрович. — Я же не всё посмотрел!

— На первый раз достаточно, — усмехнулся Пётр. — Ну, бывай. Заходи, если что.

— Да уж, — выдохнул Петрович, чувствуя, как его тянет обратно, в тело, в больницу, в боль. — Спасибо за экскурсию, но сюда я пока больше не хочу. Я, это... завязал.

Пётр хохотнул так, что борода подпрыгнула.

— Ха! Серега, да ты что! Я за тысячелетия таких слов наслушался — вагон и маленькая тележка. Завязывали, бросали, клялись. И что? Приходили. Все приходят, Серега. Все.

— Нет, я серьёзно! — загорячился Петрович, чувствуя, как его ноги немеют, а мир начинает размываться. — Я теперь буду слушать Катьку! Она знает, что говорит!

— Ну-ну, — Пётр махнул рукой на прощанье. — Придёшь ты ещё. Придёшь. Куда денешься.

И ворота захлопнулись, а Петрович открыл глаза в реанимации.

— ну что, очухался. Считай с того света вернулся. Похлопав по плечу обрадованно сказал врач.

— если бы ты знал как ты прав, доктор. Подумал Петрович, но ничего не сказал.

---

Часть третья. Земля. Попытка не умереть

Полгода Сергей Петрович жил как святой. Он бросил пить. Он бросил есть острое, жареное, солёное, копчёное и всё, что радовало глаз. Он пил кисель, ел протёртые супчики и слушал Катьку, когда она говорила «не ешь», «не пей» и «ложись рано».

Катька сначала не верила. Думала, притворяется. Но через месяц привыкла и даже начала улыбаться.

— Молодец, Серёжа, — говорила она, поглаживая его по голове. — Совсем человеком стал. А то я уж думала, не исправить тебя ни чем.

Петрович кивал, но по ночам лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Он вспоминал ад: грохот гитар, дым, бесовку с зелёным ирокезом, шашлыки, графины с водкой. А потом вспоминал слова Петра: «Придёшь ты ещё. Придёшь».

И ему становилось страшно.

Он начал бояться собственной тени. Перестал выходить на улицу без Катьки. На дорогу вообще не совался. Когда видел фуру, его бросало в холодный пот. Катька крутила пальцем у виска, но он отмахивался: «Тебе не понять, Кать. Я там был. Я знаю».

— Где был-то? В больнице? — удивлялась она.

— Там, — таинственно отвечал Петрович и пил очередную таблетку.

Он даже пришёл в церковь. Поставил свечку. Покаялся. Священник посмотрел на него с уважением и сказал: «Бог простит, сын мой. Всех прощает». Петрович вышел из храма с лёгкой душой, но через неделю опять ловил себя на мысли, что тянет на запах жареного мяса.

Он держался изо всех сил. Держался за Катьку, за кисель, за таблетки. Каждый день, просыпаясь, говорил себе: «Ещё день, Серёжа. Ещё один день. Не поддавайся».

А через полгода его сбила фура. На переходе. Светофор горел зелёный, но фуре было плевать.

---

Часть четвёртая. Второй круг

Белое марево. Позолоченные ворота. И знакомый бас:

— Я ж говорил, Серега!

Пётр стоял на том же месте. С ключами, с чайником, с гранёным стаканом. Только на поясе у него болталась ещё и деревянная ложка — как у повара.

— Я... — начал Петрович, оглядывая себя. — Я опять?

— Окончательно? — спросил он сам себя, и голос дрогнул.

Пётр прищурился:

— А что ты хочешь? Судьба.Если хочешь — второй раз клиническую могу организовать. Только все равно не поможет. Так что, Серега, добро пожаловать домой. Проходи, чайку попьём, дела решим.

Они снова сели в вахтёрке. Чай был тот же, крепкий, с сахаром вприкуску. Петрович пил и смотрел на Петра — теперь уже без прежней наглости, а с тоской.

— Дядя Петь, — сказал он хрипло. — А может, не надо? Я ж старался. Полгода не пил. Катьку слушал. Свечку ставил.

— А то я не знаю, — вздохнул Пётр, доставая из стола толстую амбарную книгу. — Всё вижу, Серега. Тут у нас учёт строгий. Вот смотри.

Он раскрыл книгу. На первой странице было написано: «Сергей Петрович Кукушкин, 1965 г.р.», а ниже — два столбца.

— Это что? — спросил Петрович, вглядываясь.

— А вот это, — Пётр ткнул пальцем, — твоя карма. В левом столбике — добрые дела. В правом — грехи. Давай посчитаем.

Пётр водил пальцем по строчкам и шевелил губами, как школьник на контрольной.

— Так... котёнка из лужи вытащил — плюс один. Жене цветы покупал каждую неделю — плюс пять. Свечку поставил — плюс один. Итого добрых — семь.

Он перевернул страницу.

— А теперь грехи. Водку пил — минус два. Жене изменял один раз — минус три. Начальника матом посылал — минус один. Квас холодный пил при язве — минус пять. Ругался в очереди — минус два. Итого... — он сложил пальцы, — минус тринадцать.

— А добрых семь, — грустно закончил Петрович. — Итого минус шесть.

— Не совсем, — поправил Пётр. — Ты забыл: полгода ты не пил и слушал Катьку. Это плюс шесть. Итого в сумме — ноль.

— То есть?

— То есть, Серега, — развёл руками Пётр, — по совокупности у тебя ровно 50 на 50. Половина грешник, половина праведник. Так что выбор за тобой. Хочешь — в рай. Хочешь — в ад. Без обид. Я — не судья, я — заведующий. Ты сам решаешь.

Петрович сглотнул. Перед глазами промелькнули белые поля, нюхающие ангелы, тихая арфа... И следом — дым, рёв гитар, водка, шашлыки, бесовка с зелёным ирокезом.

— Дядя Петь, — сказал он робко. — А если я сейчас выберу рай... мне потом не... ну... жалеть не придется?

— Рай есть рай, — пожал плечами Пётр. — Тихо, скучно, но безопасно.

Петрович почесал затылок. Вспомнил, как пил чай с Катькой по вечерам — и как ему не хватало острого, крепкого, настоящего. Как он смотрел на солёные огурцы в холодильнике и плакал от бессилия.

— В ад, — выдохнул он. — Я там был, дядя Петя. Там весело.

Пётр поднял бровь, но ничего не сказал. Только вздохнул и кивнул чертям за спиной Петровича.

Дальше всё случилось быстро. Схватили, потащили, плюхнули в чугунный котёл. Смола обожгла кожу, взвыли пузыри, запахло горелым мясом.

— Вы че творите?! — заорал Петрович, барахтаясь в кипятке. — Совсем охренели?! Я ж тут был! Полгода назад! Дым, гитары, бесовка с хвостом, шашлыки! А это что? Где праздник?!

Пётр подошёл к краю котла, достал деревянную ложку, помешал смолу и сочувственно покачал головой:

— Ну-у, родной... Ты не путай турпоездку с эмиграцией.

Он хотел ещё что-то добавить, но вместо этого только развёл руками и побрёл обратно, к воротам. Ложка брякнула о ключи на поясе.

А где-то вдалеке, за стеной ада, еле слышно, с той самой райской безнадёжностью тренькнула арфа.

Петрович сглотнул кипящую смолу, закрыл глаза и прошептал в никуда:

— Да, блин, это тебе не турпоездка...

И арфа тренькнула ещё раз. Как смех. Или как прощание.

---

Конец.

Рассказ 11. Психи.

ПРОЛОГ

«И всё было хорошо, пока не начался бардак»

Давным-давно, когда молоко в реках ещё не сворачивалось, а скатерти сами себя не собирали, жили-были волшебники. Каждый сам по себе. Кто в море, кто в лесу, кто в кувшине, кто в проруби. Исполняли желания кто как умел: Джинн — щёлк, Рыбка — хвостом, Щука — веленьем, Яга — зельем, Мороз — посохом.

И было всё хорошо.

Ибо народу тогда было немного. Два-три желания в столетие — и свободен. Успевай и чайник протирать, и избу холить, и подарки к празднику упаковывать без спешки.

Но шло время. Рождались люди. Много людей. А за ними — много желаний. Ибо человек без желания, что изба без печи: и холодно, и пусто, и гости не идут.

И начались накладки.

Один, например, загадывает:

— Хочу, чтобы на ёлках бананы росли!

А в соседнем царстве другой:

— Хочу, чтобы ёлок вообще не было! У меня аллергия на хвойные.

В результате и ёлки на месте, и бананов нет.

И начались у волшебников склоки. Люди требовали чуда, а чудеса выходили всё хуже и хуже. Ибо кто ж виноват, что у кого-то аллергия, а кому-то бананов подавай?

Первый, кому это надоело, был Кощей Бессмертный.

На тот момент он и так устал от жизни. Полторы тысячи лет — не шутка. А тут ещё такой бардак. То ёлки пропадают, то бананы не растут, то люди машут кулаками. И порешил он организовать профсоюз.

Сказано — сделано. Созвал Кощей всех волшебников и объявил:

— Так, дорогие мои. Хватит бардака! Будем работать по правилам. Создаём Профсоюз Сказочных Исполнителей Хороших Идей. Сокращённо — ПСИХИ.

Рыбка удивилась:

— Мы что, ненормальные?

— Нормальные, — ответил Кощей. — Просто, когда вы работаете сами по себе, это хаос. А хаос — он для безумцев. А мы — психи, потому что мы за порядок.

И назначил себя председателем. Навечно. Ибо он Бессмертный, с ним не поспоришь. Кто спорил — тот теперь в виде берёзы в чистом поле стоит, ветками машет.

Установил Кощей строгие правила:

· Желания согласовывать заранее. По форме № 3-Ж.

· При превращениях учитывать границы соседних царств.

· Не пересекаться с другими исполнителями.

· Доклады сдавать каждый квартал.

А чтобы волшебники не расслаблялись, Кощей назначил всеобщую отчётную конференцию. Раз в четыре года. Тридцатого февраля. Ровно в полночь.

Почему именно тридцатого февраля? А потому что такой даты нет. Значит, никто не сможет сказать: «Ой, а я не могу, у меня в этот день планы!» Планы есть у всех, а конференция — святое.

И вот на такую-то конференцию и собрались все исполнители. В зале — тоска зелёная. А в курилке у пожарного выхода — настоящая жизнь и душевный разговор о том, у кого же всё-таки работа тяжелее.

Ибо каждый думал: у других-то легче, а у меня — каторга. А как начинали рассказывать, выходило, что каторга у всех.

---

ГЛАВА 1. «Курилка. Кому на Руси жить хорошо.»

30 февраля. Ночь. Заброшенный дом культуры «Лукоморье».

— Попрошу тишины! — голос Кощея был строгим, но на это уже давно никто не обращал внимания. — Начинаем очередной отчёт о проделанной работе. Для начала озвучу некоторые цифры...

— Скукота! — прошептал Джинн, повернувшись к Деду Морозу. — Может, покурим?

— Погоди немного, пусть втянется, — ответил Мороз, пряча улыбку в бороду. — Ему эти цифры как бальзам на душу.

— Суровый он мужик, — задумчиво протянул Джинн. — Ему бы семью завести, детишек наплодить, глядишь, и подобрел бы.

— Какие детишки? — фыркнула Золотая Рыбка, подплыв ближе к краю аквариума. — Для этого яйца нужны. А у него оно где?

— А, знаю-знаю! — хитро прищурился Джинн.

— То-то же, — хмыкнула Рыбка.

Дед Мороз крякнул, оглянулся на трибуну, где Кощей уже вовсю вещал про «коэффициент исполняемости желаний», и махнул рукой:

— Ладно, пошли в курилку. Только тихонько, чтоб не заметил.

И они потянулись к пожарному выходу. Первыми — Джинн с кальяном, Мороз с валенками в руках и Рыбка в аквариуме на колёсиках. Следом, оглядываясь и прикрываясь метлой, скользнула Баба Яга. Из проруби, которую специально вырубили в фойе, высунулась Щука:

— Эй, а меня че не ждете?

— Давай, — шепнул Мороз. — Только хвостом не плещи, Кощей услышит.

Вскоре в зале остались лишь самые стойкие: Водяной, который всё равно спал, Соловей-разбойник, насвистывающий доклад на свой лад, да сам Кощей, увлечённо зачитывающий пункт № 347.

А в курилке у пожарного выхода начиналась настоящая жизнь.

---

Помещение бывшей котельной встретило их теплом от ржавой батареи и запахом сырости. Джинн моментально развернул свой пуфик, Яга пристроилась на перевёрнутом ведре, Мороз опустился на ящик из-под стеклотары, а Рыбка поставила аквариум на подоконник. Щука лениво плеснулась в тазу, который предусмотрительно прихватила с собой.

— Ну, братья и сёстры, — сказал Джинн, затягиваясь кальяном. — Как живёте? Четыре года не виделись.

— Да как живём? — вздохнул Дед Мороз, потирая поясницу. — Плохо живем. У всех новый год, а я один как лошадь ломовая весь праздник мешки таскаю. И дети-то пошли какие! Раньше бывало подаришь ребёнку петушок сахарный на палочке, он и счастлив весь год. А сейчас что? Айфон ему подавай, я и слова-то такого не знаю. Снегурочка моя на больничном! У неё аллергия на искусственный снег. А я, значит, как всегда — мешки на себе, письма детские сам читаю. А у меня, между прочим, зрение. А у меня руки трясутся — олени в гололёд попали вчера. Тяжело, братцы.

— Мороз, ты про мешки молчи, — вмешалась Золотая Рыбка, нервно перебирая плавниками. — Меня вот однажды рыбачек один поймал. Ну я ему говорю: «Чего хочешь-то?» А он: «Сделай мою жену красавицей». Я на фотку глянула — Господи, Баба Яга с похмелья, — она виновато покосилась на Ягу. — Извини, бабуля, неудачное сравнение.

— Ладно уж, — буркнула Яга, затягиваясь трубкой. — Я не обидчивая. Но со словами, в следующий раз поаккуратнее, могу и метлой залепить.

— Кое-как отмазалась, — продолжала Рыбка. — Пришлось ему два ведра рыбы отдать. А там, между прочим, мой зять был! Вот и исполняй после этого семейные желания! А Кощей, зараза, ещё и премии лишил. За превышение полномочий. Сам бы её увидел — неделю бы во сне вздрагивал.

Баба Яга выпустила густое кольцо дыма и покачала головой:

— Рыбка, ты про жену-красавицу не заикайся. Вот у меня другая беда: ко мне идут и идут. Спрашиваешь: «Чего надо?» А они одно и то же: «Послали меня туда, не знаю куда. Принести то, не знаю что». А я почём знаю, где это?! Я навигатор, что ли? У меня избушка — и та без интернета! А Кощей мне выговор влепил за «нарушение сроков доставки героев». Так пусть им «Яндекс.Избушку» внедряет!

— Мне бы ваши проблемы, — меланхолично протянул Джинн, выпуская струйку дыма в потолок. — У вас хоть разнообразие, а я 300 лет в чайнике просидел.

— Так это ж вроде лампа была? — удивилась Щука.

— По бумагам — лампа. А по факту — чайник чайником.

У тебя, вон, Емеля на печи по полям гоняет, и что? По бумагам котёл отопительный, а по факту транспортное средство.— горько усмехнулся Джинн. — Вот тебе и чайная, блин, церемония. Кощей мне даже стаж за эти годы не засчитал, говорит: «Ты же не работал, ты сидел». Я сидел?! Пожизненный срок имею, а за что — так и не знаю. Я там от скуки чуть не сдох.

Щука дрыгнула хвостом, расплескав воду:

— У вас скука а у меня Емеля. Дурак дураком, двух слов связать не может. А ты догадывайся, что он там сказать хотел. Одно слово: «Хочу». Я: «Чего?» — «Ну, это... того...». Я: «Чего "того"?» — «Ну, чтоб...». Три часа угадываем! Я, волшебная щука, стала переводчиком с дурацкого на человеческий! При этом если я хоть раз неправильно интерпретирую — он меня обратно в прорубь запускает. Я уже просила перевести меня к Ивану-дураку — тот хоть иногда умные вещи загадывает, а этот...

— Подождите, подождите, — перебила Яга. — А давайте по кругу. Я поняла: у всех тяжело. Но у кого тяжелее? У меня — с навигацией.

— У меня — с родственниками, — вздохнула Рыбка.

— А у меня — с тупизной клиентской, — зевнула Щука.

— А у меня — с условиями труда, — добавил Джинн. — 300 лет в чайнике, между прочим!

— Да уж, — крякнул Мороз. — Кто бы мог подумать, что исполнять желания — это такая каторга.

Они замолчали. Только слышно было, как из зала доносился монотонный голос Кощея: «...пункт триста сорок восьмой: о нормативах переработки негативной энергии...»

— Слушайте, — сказал Джинн, понижая голос. — Надо хоть с Кощеем поговорить. Пусть отпуск даёт или хотя бы молоко за вредность. А то мы тут работаем, работаем, а он нас даже не слышит.

— Да он и не услышит, — буркнула Яга. — Он только бумажки свои слушает. У него уши бумагой забиты.

— А может, попросить его? — робко предложила Рыбка. — Ну, по-хорошему?

— Ага, — усмехнулась Щука. — Он же Бессмертный. Он по-хорошему только берёзы в полях понимает.

И в этот момент дверь в курилку с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Кощей. В руках — стопка бумаг. На лбу — капельки пота. В глазах — бешенство.

— Вот вы где! — загремел он ледяным голосом. — Я для кого там распинаюсь? Четыре года готовил отчёт, четыре года цифры собирал, а вы тут... в курилке! Всё знаете, да? Ну говорите тогда!

Волшебники переглянулись. Джинн выпустил последнее колечко дыма и невозмутимо спросил:

— А что говорить-то, Кощей? Может, сначала сядешь? Ноги, небось, затекли от твоих цифр...

Кощей замер.

---

ГЛАВА 2. « Чудеса по подписке»

Кощей тяжело опустился на ящик. Бумаги с грохотом упали на пол. Волшебники расступились, освобождая место для председателя.

— Я слушаю, — сказал он, сверля Джинна взглядом.

Джинн невозмутимо затянулся и выдал:

— Люди совсем обнаглели. Мы не справляемся. Надо либо уменьшать количество желаний, либо расширять штат.

— Уменьшать?! — Кощей аж подскочил. — Люди и так недовольны. А после этого что скажут: «Всё, сдулись волшебники!» Последний авторитет растеряем. А по поводу увеличения штата скажу так: кого брать-то?

— А давайте Гудвина возьмём, — предложила Золотая Рыбка.

— Какого Гудвина? — нахмурился Мороз. — Который чучелу мозги вправлял?

— Не чучелу, а пугалу! — возмутилась Рыбка.

— Да какая разница! — махнул рукой Мороз. — Волшебник из него как из тебя балерина.

— Тогда Санта Клауса, — вмешался Джинн.

— Да он же не русский! — фыркнула Баба Яга. — Он и языка-то не знает. И как с ним общаться? «Окей, гугл»? Да он даже подарки в носки кладёт. Ещё бы в трусы засунул. А, кстати, давно хотела спросить, ты ж вроде и сам не русский, из пустынь каких-то прибился.

— да слухи, всё это, байки. Я когда из лампы, первый раз, вылез чёрный весь был, там до меня уголь хранили, ну и подумали все что я эфиоп. А так я Саратовский, по паспорту.

—Да уж, никогда бы не подумала.

— Так может, кого из своих? — задумчиво протянула Щука. — Через обучение.

— А кого? — спросил Кощей, с надеждой глядя на неё.

— Ну, Марья-искусница, например.

— Так она больше по травкам работает, — хмыкнула Яга. — А в этой стране за травку можно и срок получить. Или штраф. Или и то, и другое.

— А если Конёк-Горбунок? — предложил Мороз. — Вроде есть в нём потенциал.

— Это который осёл с большими ушами? — уточнила Рыбка.

— Не осёл, а конь! — обиделся Мороз.

— Да какая разница! — отмахнулась Рыбка. — Представьте мужика, выпрашивающего желание у осла. Его же засмеют! Будут думать, что он с ума сошёл.

— А у воблы сушёной просить, это нормально? — возмутилась Щука, плеснув хвостом.

— Я не вобла! Я золотая рыбка!

— Да какая разница! — хором сказали все.

— Хватит! — рявкнул Кощей. — Никакого Гудвина. Никакого Санты. Никаких Марьюшек и Горбунков. Нет вариантов. Будем работать как и раньше. Ясно?

— Ясно-то ясно, — вздохнул Джинн.

Все приуныли. Яга затянулась трубкой, Рыбка грустно перебрала плавниками, Щука нырнула в таз с головой.

— Хотя, — неожиданно сказал Кощей, потирая костлявый подбородок. — Можно попробовать один вариант.

— Какой? — оживился Мороз.

— Первое желание — бесплатно, — медленно проговорил Кощей. — А остальные — за деньги. Или по бартеру. Или по подписке. Это сейчас в тренде.

— Где-где? — переспросила Рыбка, высунувшись из воды.

— Ни «где», а «куда», — поправил её Джинн.

— Ни «куда», а «как», — вставила Щука.

— Всё равно не понятно, — насупилась Рыбка.

— Да какая разница, — отмахнулся Джинн.

— Ну раз все согласны, — подвёл итог Кощей, поднимаясь с ящика. — На том и порешим.

Он подхватил свои бумаги и направился к двери. Волшебники переглянулись.

В курилке повисла тишина. Только слышно было, как где-то в зале Водяной всхрапнул во сне, да Соловей-разбойник насвистывал мелодию из популярного фильма.

А в котельной всё ещё пахло сыростью, табаком и уставшей магией.

---

ЭПИЛОГ

Дед Мороз вернулся домой.

— Ну как? — спросила Снегурочка, выглядывая из-за печки.

— Да никак! Болтология одна, — махнул он рукой и сел за письма. Их накопилось много за его отсутствие.

Начал читать первое.

«Дедушка Мороз, подари мне, пожалуйста, на Новый год айфон».

— Господи, да когда же это закончится? — воскликнул он и пошёл за валерьянкой.

---

А в это время Баба Яга выпроваживала очередного ходока, который пришёл просить «неизвестно что».

— Всё, хватит! — сказала она, стукнув метлой. — Остальных буду отправлять к Гудвину. Пусть он им мозги вправляет. А я в отпуск. В Сочи. Без избушки.

Она захлопнула дверь и заварила чай.

А за окном падал снег. Кто-то загадывал желания. Кто-то их исполнял. Кто-то просто сидел в курилке и курил.

И всё было хорошо.

Или почти хорошо.

Но это уже другая история.

Конец.

Но это уже совсем другая сказка.

---

КОНЕЦ