Мышонок

Глава 1

Мышонок

— У... Как я зла! Ужасно зла! Да просто в бешенстве! — пыхтела я. — Как они посмели! — сердце колотилось, выискивая, на ком бы сорвать гнев, злые слёзы застилали глаза, руки сжимались в кулаки... Я неслась по коридору, выкрикивая проклятья: — Да я им покажу!

О! Заметила вазу на туалетном столике. Приятный сердцу грохот и мелкие живописные осколки на ковре немного остудили пыл.

— Слуги уберут…

Влетела в гостиную, и глаза заметались по комнате... Что бы ещё разбить? Нет, есть идея лучше. Мама только в прошлом году сделала ремонт в гостиной, долго выбирая ткань для обивки... Красивый гладкий шёлк персикового цвета с вышитыми узорами диковинных птиц ей привезли из самого Оратайя. Вот она — месть! Я взяла в руки виноград, лежавший в вазе, и сжала в руке — сок потёк по пальцам...

— Значит, капризная? Избалованная? — и растёрла виноград по шёлку...

Пять минут назад моя привычная предсказуемая жизнь дала трещину. Я случайно подслушала разговор родителей... А ведь сегодняшний день собирался стать самым (если честно, то одним из самых) счастливым днём в моей жизни. Сегодня мой день рождения! Мне семнадцать... И я давно намекнула родителям, что хочу получить в подарок... Даже не намекнула, а сказала прямо: наш сосед, маркиз Бермонд, выставил на продажу своего лучшего скакуна, побеждавшего в многочисленных скачках — вороного красавца Дэймона. — Ну и что, что цена завышена? — думала я злобно. — Ну и что, что нрав у коня премерзкий, и он затоптал уже двух конюхов? Сами виноваты, остолопы... Я-то умею обращаться с лошадьми! А они мне — жемчужное ожерелье. Да пусть засунут его себе...

— Наша дочь до нельзя избалована и капризна. Её своенравие переходит все границы, — голос мамы до сих пор звучал в голове. — Но, дорогая... — это папа, — девочка уже взрослая... — Андре, я слишком долго смотрела сквозь пальцы на её воспитание, — в голосе мамы зазвучали металлические нотки, — конечно, в этом есть и моя вина... Это она намекает на то, что только спустя четырнадцать лет после моего рождения она смогла родить папе сына — моего брата Сержа. Так что наследником моего отца, барона Родина, четырнадцать лет была я... — Александре уже семнадцать, ты же знаешь, в этом году мы едем в столицу, ко двору, а девочка даже прилично танцевать не умеет, не то что флиртовать! — фыркала мама. И всё я умею, даже целовалась с Паулем, младшим сыном маркиза Бермонда... И совсем не понравилось. Мокро как-то...

— Но, милая, — голос папы, — Александра так хотела этого вороного. Я обещал ей. — Ничего с ней не случится. Пора уже знать, что не все её желания должны исполняться. Ты слишком её разбаловал, Андре. Она не будет всю жизнь носиться по полям на своих лошадях и участвовать в скачках. Пора уже подумать о замужестве. Наш сосед, барон Рофул, приезжал на неделе. Просит её руки. Богатый, ещё молодой. Отличная партия для Александры...

Дальше я уже не слушала: от злости тряслись руки, и глаза заволокло пеленой. "Ага, знаю я этого Рофула. Мерзкий старикашка — тридцать лет, двое детей. А жену похоронил только в позапрошлом году! Не бывать этому!"

После шёлковой обивки пришёл черёд любимого маминого фарфора. — Нет, всё как-то мелко, по-детски, — призадумалась я. — Надо придумать месть серьёзнее! Чтобы они поняли... — что поняли, я так и не смогла сформулировать... Мысли метались, как мыши в кладовке при резко включённом свете, беспорядочно и сумбурно. — Отомщу! Пусть поплачут, пусть поймут, что нельзя со мной так!

Я дожила до семнадцати лет с полной и безоговорочной уверенностью, что мир крутится исключительно вокруг моей царственной особы и всё в нём происходит по моему велению. За всю мою жизнь я не слышала ни единого громкого слова, меня ни разу не наказывали, не ставили в угол: мои желания и капризы всегда выполнялись безоговорочно.

После моего рождения мама долго болела, и врачи запрещали ей иметь детей. Я была с детства предоставлена сама себе. После того как меня забрали от кормилицы и няньки и отдали гувернантке (этак лет с шести), папа взялся делать из меня свою наследницу. На шестилетие мне купили пони... На десятилетие — маленькую коляску, на двенадцатилетие — настоящую взрослую лошадь. Папа учил меня разбираться в породах лошадей и собак, брал на охоту, учил стрелять из лука. Кстати, стрелять я научилась довольно прилично — у меня оказался меткий глаз и хорошая дальнозоркость. С пятидесяти шагов я попадала в медяшку. Только силёнок маловато было натянуть тетиву. В четырнадцать я имела свой выезд, небольшую конюшню и отдельного конюха. В шестнадцать мне подарили дорогущий арбалет, инкрустированный серебром (папа привёз из самой столицы) с механическим взводом и набором стрел. Естественно, кукол, платьев и украшений у меня тоже было предостаточно.

Мама не занималась моим воспитанием почти до пятнадцати лет. Сначала, после моего рождения, она болела и почти не выходила из своей комнаты, потом ездила часто и подолгу на воды, к морю. Потом, помню, толпы её подружек, собирающихся на чаепитие в будуаре... максимум, что мне перепадало за день, — это приглаживание по голове, ласковый короткий кивок и вопрос: «Ты хорошо покушала?..» А обратила на меня пристальное внимание только после рождения Сержа, и то только когда увидела в окне, как я лихо несусь, сломя голову, перепрыгивая через ограду на своём вороном Карте. Этот день и стал поворотным в моей жизни, началом «маминого» воспитания... Пошли платья, украшения, танцы, балы... эх...

Мысли опять заметались, в голове забрезжила настоящая «взрослая» месть. — Убегу из дома! Вот тогда точно поплачут! — отличная идея. Один раз я уже сбегала — в четырнадцать лет... Помню, что папа запретил мне участвовать в местных ежегодных скачках — сказал, что слишком маленькая... Я убежала в наш охотничий домик в лесу и прожила там целых два дня, пока меня не нашли... Мне ужасно понравилось: ела я украденный на кухне окорок и фрукты, сорванные в саду... наслаждалась абсолютной свободой и делала, что хотела... Потом, правда, отругали, но не сильно... Целый год мне позволяли делать всё, что хочу... И через год папа разрешил участвовать в скачках... Так что способ проверенный...

Точно! На войну сбегу... Вчера через наш замок проезжал небольшой отряд военных. У местных богатых землевладельцев собирали провиант и деньги для солдат. У нас взяли по десятку поросят и коз, а также подводу с зерном, несколько коров и две лошади (папа отдал самых старых, тягловых). Наше поместье посетил их красавчик-капитан и лично разговаривал с родителями. Меня, конечно, не пустили на обед. Но я подсмотрела в щёлку и достаточно подслушала их разговор, чтобы составить собственное мнение о войне.

Капитан, граф Максимилиан Лайони, был высоким светловолосым мужчиной — красивым и обаятельным. Убеждать и очаровывать он умел и делал это задушевно и темпераментно. Наверное, потому его и послали собирать дань.

Наш король в прошлом году развязал войну с Рутарой. Что-то там не поделили на границе — то ли пролив, то ли остров. Но так как Рутара граничила с нашей страной на севере, а мы жили на юге, то о войне я слышала только понаслышке. Она была где-то там, далеко. До нас доходили только слухи. Ну и капитан распинался, как мы тесним врага, что осталось ещё чуть-чуть времени и мы захватим побережье, просто там, на севере, уже не осталось продовольствия и есть солдатам нечего, наш король обязал всех внести пожертвования в дело победы. Да мы и не против — хозяйство у нас большое, земли богатые... Утром капитан уехал дальше. Из разговора с папой я слышала, что мы были последние, и дальше он спешно будет догонять свой отряд, который уже ушёл на север. Значит, у меня в запасе есть сутки, чтобы догнать капитана.

Нет, конечно, я не полная дура и понимала, что девушке на войне делать нечего, поэтому решила переодеться мальчиком. Фигура у меня так себе: платья всегда висели мешком, грудь маленькая, бёдра узкие, волосы неопределённого мышиного цвета — когда обрежу, даже плакать по ним не буду. Одежда у меня была: штаны, бриджи, пара рубашек — полетели в мешок. Туда же отправился мой любимый арбалет.

Если уж я что-то решила, то иду до конца. Еле дождалась ночи. Родители порывались со мной поговорить, но я злобно закрылась в комнате и не принимала извинений. Сами виноваты! — Избалованная! Вы ещё пожалеете! Короткие, обрезанные волосы смешно топорщились из-под кепки. Грудь перетянула широким шарфом. В зеркале отразился худенький сероглазый мальчишка с упрямо сжатыми губами и курносым носом. Осталось только перелезть через окно и забрать из конюшни моего любимого Карта. Вороной ласково ткнулся носом мне в ладошку, радуясь прогулке. Последний взгляд на родной замок — и рысью понеслась по дороге на север. Вроде бы по этой дороге ушёл отряд капитана...

Когда меня через три дня обнаружили солдаты, я уже прокляла всё на свете: грязная, голодная, невыспавшаяся. Я была явно не готова ночевать в лесу и питаться хлебом (его-то я успела утащить из кухни) и водой из ручья. — Отведите меня к капитану Максимилиану де Лайони, — прохрипела я. Карт уже еле плёлся — такой же грязный и голодный. — Капитан, вот мальчишку поймали: следовал за отрядом, — чётко отрапортовал солдат, когда меня доставили в лагерь. Знакомый светловолосый красавчик небрежно скривился. Он сейчас совсем не выглядел обаятельным, скорее уставшим и замотанным. — Кого ещё черти принесли? — в сердцах бросил мужчина. — Капитан, я хочу воевать! — вскрикнула я со всем энтузиазмом, на который была способна, — у меня есть арбалет, и я хорошо стреляю. Возьмите меня с собой. — Ты откуда, малец? — голос смягчился. — Александр, сын барона Родина, вы несколько дней назад проезжали через наш замок, и я... — Так вроде у барона только дочь? — перебил капитан. — Нет, сэр! И дочь, и сын! — Может быть... Послушай, Александр, то, что я рассказывал о войне, немного не соответствует действительности: война — это грязная, страшная вещь, там не место для наивных мальчишек, — устало произнёс мужчина. — Сколько тебе лет? — Уже семнадцать, сэр! — заявила я восторженно. — Что-то слабо верится. На вид пятнадцать — шестнадцать... — он помолчал, раздумывая. — У меня нет времени с тобой возиться — мы опаздываем, не успеваем догнать основную часть армии, поэтому дать человека, чтобы проводить тебя домой, не смогу. Поедешь пока с нами дальше как мой оруженосец. При первой оказии отправлю домой. — Но, сэр, — заныла я, — я хорошо стреляю и очень хочу бить врага. — Я всё сказал, — отрезал грубо капитан, — пока едешь со мной, — и, обернувшись к солдатам, проорал: — По коням! Отряд быстро перегруппировался, и мы тронулись.

Мы действительно торопились, останавливаясь только на ночлег. Но так как телеги с провиантом и коровы шли медленно, я успевала ещё и поесть на ходу и периодически сбегать в кусты, потом, правда, неслась как угорелая, пытаясь не отстать от капитана. Если бы не мои тренировки с детства, на многочисленных скачках, и любовь к лошадям, я бы не осилила такой сложный переход. Болела спина, ноги налились тяжестью, постоянно хотелось спать и есть.

За три дня прошли маршем почти полстраны и на четвёртый ступили на территорию военных действий. Ночевала я в большой палатке капитана за ширмой. В основном одна, так как капитан приходил поздно — до ночи обходя обозы, что-то подсчитывая, уточняя, записывая. Несколько раз я даже успела кое-как помыться за ширмочкой.

Пока всё казалось мне интересной и увлекательной игрой. Меня холили, лелеяли, называли маленьким барончиком, и каждый солдат считал своим долгом рассказать мне о своих детях и внуках, оставленных дома. Я весело носилась вдоль обоза, пересаживаясь с места на место — катаясь то на корове, то на лошади, прыгала с повозки на повозку... Вечерами я подсаживалась к костру и сама рассказывала солдатам, как выиграла на скачках свой первый приз, как папа учил меня стрелять, пересказывала книжные приключения и сказки. И, конечно же, продемонстрировала своё мастерство, сбив гнездо на самой верхушке дерева.

Как оказалось, оруженосец из меня неважный, точнее совсем никудышный... Ни приготовить завтрак, ни починить рубашку я не умела, даже нормально почистить лошадь и то не получалось... Капитан просто махнул на меня рукой, по возможности игнорировал, хмыкал, проходя мимо наших посиделок... А ночью тихонько пробирался в палатку, стараясь не разбудить. Видимо, он сам не особо понимал, что со мной делать дальше. Я была обузой, но мелкой и незначительной, чтобы тратить на меня драгоценное время...

Блестящий офицер, граф и просто очень привлекательный мужчина — наш командир. Его искренне уважали и любили солдаты. Высокий, гибкий, с прекрасно развитой мускулатурой (я иногда украдкой подсматривала за его упражнениями вечерами на наших стоянках), казалось, более обласканного природой человека я не встречала в жизни. Умный живой взгляд, аристократический лоб, ровный нос, твёрдый подбородок с ямочкой... Иногда я ловила себя на мысли, что вот он — принц из моих любимых сказок.

Через несколько дней нахождения в отряде мой взгляд сам по себе стал следовать за графом. Я невольно восхищалась им... издалека, тайно... Капитана окружала аура сильного, уверенного в себе мужчины. Он притягивал к себе как магнит — решительным голосом, чёткими короткими приказами, обаянием и непререкаемым авторитетом. Красивее мужчины я ещё не видела, и тихонько вздыхала, наблюдая издалека, понимая, что если бы мы встретились на балу в мирное время, такой серый мышонок, как я, вряд ли смог когда-нибудь его привлечь... Но, засыпая, каждую ночь в моих мечтах я представляла себя в роскошном бальном платье — и глаза капитана, смотрящего на меня с восторгом и восхищением...

Через неделю мы вышли к отставшей роте и услышали неутешительные новости. Основная часть уже вступила в боевые действия в нескольких десятках километров севернее. Нам приказали не задерживаться с провиантом, так как несколько отрядов противников отрезали армию с юга, перекрыв дороги и захватив запасы продовольствия. Многочисленные банды своих и чужих мародёров свирепствовали на всей территории северных графств.

С одной такой бандой наш отряд столкнулся рано утром. Я проснулась от громких криков и зычного голоса капитана, отдающего приказы. Кое-как одевшись, я выбежала из палатки и застыла в шоке.

На поляне творился ад. Крики, лязг оружия, ржание лошадей — всё слилось в один жуткий хаос... Некоторые палатки, стоящие на поляне, уже снесли обезумевшие от грохота и криков лошади. Я увидела мужчину, с которым мы сидели вчера за ужином у костра, и он рассказывал мне о своём шестнадцатилетнем сыне. Солдат лежал на спине, пытаясь руками прикрыть огромную рану. Кровь толчками вытекала из развороченного живота... Меня тут же вырвало прямо на пороге...

Я как будто попала в самый свой страшный кошмар. Ничего не понимая и не видя, только вздрагивая от громких звуков, я стояла возле палатки капитана в полнейшем ступоре. Мозги отключились. Я выхватывала из происходящего ужаса то мундир капитана, носившегося как смерч по поляне, то копыта вставшей на дыбы лошади, то блеск стали клинка на солнце...

— Уходи!.. Уйди, твою...! — сквозь вату, охватившую меня паники, донёсся громкий голос.

Я заторможенно обернулась. На меня нёсся на обезумевшей лошади всадник, замахиваясь для удара шпагой... Всё застыло в густом тумане... Я не могла пошевелиться... Вдруг поднялась в воздух, короткий полёт — и я больно ударилась плечом о твёрдую землю. Капитан упал сверху, перекатился и сразу же вскочил на ноги.

— Спрячься где-нибудь, пока всё не закончится. Я не могу ещё и за тобой смотреть, — грубо отрезал он, схватив меня за шкирку, резко поставил на ноги и больно толкнул по направлению к палатке. Я залезла внутрь, спряталась за сундуком с одеждой и зажала уши. Мне просто не верилось в то, что происходит сейчас со мной. Этот ужас, это безумие, эти оскаленные лица людей, похожих на зверей, без мыслей, без проблеска ума в глазах. С одной только жаждой убивать и калечить. Я тихонько жалобно поскуливала, размазывая слёзы: — Папочка, забери меня отсюда... — плакала я.

К вечеру всё было кончено. Погибших с нашей стороны было немного, это так капитан сказал... Для меня же даже один погибший — это слишком. Перед глазами до сих пор стоял мужчина с окровавленным животом... Всё переменилось в одно мгновенье: игра перестала быть весёлой и увлекательной, а война повернулась ко мне своим страшным лицом...

Мы двинулись дальше и через два дня нагнали основную часть армии...

Я пыталась пришить оторванные пуговицы к рубашке, смотря на иголку как на орудие пыток, как вдруг в палатку вошли несколько человек. Я подняла глаза и в ужасе застыла. Рядом с капитаном стоял мой дядя Роджер — младший брат папы. К нам дядя приезжал несколько месяцев назад, и мне припомнилось, как мы с ним дурачились, соревнуясь в стрельбе из лука. Глаза дяди вспыхнули радостью, чтобы тут же грозно нахмуриться.

— Александра! Как ты здесь оказалась? — прорычал он. — Дядя Роджер, это не то, что вы думаете... — проблеяла я, судорожно придумывая оправдания. Дядя обернулся к капитану: — Макс, что в твоей палатке делает моя племянница?

Капитан застыл, буравя меня потемневшим взглядом.

— Хм... Полковник, если я скажу, что не знал, что Алекс — девушка, это поможет? — медленно произнёс капитан, постепенно приходя в себя.

— Боюсь, что нет, — резко ответил дядя. — Александра, ты хоть понимаешь, что ты наделала? Мы в сотнях миль от дома, в центре военных действий, а я застаю тебя, живущей в палатке холостого мужчины. Что мне прикажешь думать, девочка?...

Я тяжело опустила голову...

— Через два дня у нас решающая битва, я не могу дать тебе людей и отправить домой, дороги перекрыты, в тылу за нами уже орудуют банды... Макс, ты же знаешь, — добавил дядя и обернулся к капитану, — нужно подумать, как выкрутиться из этой ситуации. Если узнал я, то, возможно, ещё кто-то узнает... Шила в мешке не утаишь... Эх, Александра, пойди погуляй полчасика.

Я торопливо выскочила из палатки.

«Вот попала так попала», — горестно думала я. — Я же знала, что дядя — полковник, но чтобы вот так встретиться... Вот невезение...» Хотя на самом деле, в глубине души, я была очень рада, что меня раскрыли. Я уже не знала, что делать дальше, я боялась боли, крови, всего этого ужаса, происходившего вокруг. Лязг оружия вводил меня в панику; крики и стоны раненых не давали спать. Ночами я тихонько плакала, уткнувшись в подушку, проклиная свою глупость и эгоизм. Если бы я знала, что такое война на самом деле, я бы никогда не сбежала из дома.

Через час меня нашёл молоденький капрал и приказал явиться к капитану.

Я не знала, чего ожидать, поэтому осторожно отодвинула полог и замерла в нерешительности. В палатке находились трое мужчин: капитан, дядя Роджер и наш армейский священник, который в основном занимался тем, что врачевал раненых и отпевал погибших. Следом за мной в палатку зашёл и капрал.

— Александра, мы с капитаном решили, что единственно правильным и быстрым выходом из сложившейся ситуации будет обвенчать вас сейчас же. Отец Питер во время военных действий имеет все полномочия для заключения такого брака.

Я застыла, не в силах вымолвить ни слова.

— Но, дядя, я не хочу замуж, — тоненько проблеяла я...

Сбоку послышалось насмешливое хмыканье жениха. «Можно подумать, я хочу...» — пробормотал в сторону он.

— Девочка, ты не оставила нам выбора своим побегом из дома, — дядя был настроен решительно. — Я сам потом сообщу брату о произошедшем. Объясним это потерей головы из-за любви, внезапно вспыхнувшей между вами... После венчания ты сразу же отправишься в графский замок. Он находится недалеко, на пока не захваченной территории и, как сказал капитан, хорошо защищён и неприступен. В замке живёт мать графа, так что заодно познакомишься со свекровью, — напоследок повеселился дядя. — Приступаем, — кивнул священнику.

Замуж я выходила в штанах, мужской рубашке с оторванными пуговицами, с растрёпанными короткими волосами и грязными ногтями. Если я и представляла свою свадьбу в своих девичьих мечтах, то точно не такую... «Сама виновата», — повторяла я без конца...

После поспешного венчания капитан торопливо написал письмо матери, пояснив, кто я, запечатал и отдал мне. Мы не обмолвились ни единым словом. Мой недоступный принц, голубоглазый красавчик, дамский угодник, оказался запертым в клетке супружества с такой некрасивой особой, как я... Конечно, он рвал и метал... Брезгливо посматривая на меня и кривя губы, теперь уже муж подал мне мешок с вещами, подсадил на Карта, махнул рукой, прощаясь. Капралу же приказал возвратиться как можно скорее, через два дня — бой.

Ехали мы действительно недолго: через неполный день вдали показались остроконечные башни крепости. Графский замок представлял собой большое, старинное сооружение с высокой крепостной стеной, рвом с водой по периметру и опущенным мостом.

— Странно как-то, особенно в такое военное, неспокойное время, — произнёс задумчиво капрал, — почему опущен мост?

Мы въехали в долину. Деревня вблизи замка казалась вымершей. Несколько домов ещё дымились, запах пожара витал в воздухе. В домах не горел свет, во дворах не было никакого движения, даже собак не было видно. Меня начало терзать нехорошее предчувствие. Чем ближе мы подъезжали к замку, тем страшнее становилось мне самой. Во дворе замка нас встретила похоронная процессия. Мы остановились.

— Здравствуйте... Что здесь произошло? — поинтересовался капрал.

— Кто вы? — вышел вперёд пожилой мужчина, почти седой, прихрамывающий на одну ногу.

— Эта девушка — Александра де Лайони, жена графа Максимилиана. Вот письмо для графини. Можно с ней поговорить? — капрал чётко по-военному отрапортовал мужчине. Я молчала, до сих пор не придя в себя после всех этих событий.

— Это вряд ли, — вздохнул мужчина и, махнув рукой в сторону гроба, добавил, — графиня уже ни с кем не сможет поговорить. Вчера леди Лайони скоропостижно скончалась.

Склеп находился на территории замка, и пока пожилой священник читал молитвы, я ошарашенно осматривалась. Разруха проглядывала из каждой щели. По двору как будто пронёсся смерч: везде валялись разбитая посуда, разломанная утварь, покорёженные куски мебели, поломанные стулья. Оборванные, грязные слуги перепугано жались на крыльце, и это были в основном женщины и дети. Что же здесь произошло? Когда капитан говорил о неприступности и безопасности своего дома, я представляла себе немного другое.

Встретивший нас пожилой мужчина представился управляющим замком — Антонио Просперо. Он служил семье графа Лайони уже пятьдесят лет и не собирался, как многие, бежать: не мог оставить вдовствующую графиню одну. Из его рассказа мы узнали, что большинство семей уехали, спасаясь от войны. В замке и деревне остались только несколько личных горничных графини, старики и одинокие женщины с детьми...

«Неделю назад отряд мародёров, около двадцати человек, подошёл к замку. Естественно, мост был поднят, и бандиты ни за что не смогли бы пробраться внутрь. Тогда они стали сжигать дома в деревне, убивая стариков и женщин, вынуждая графиню открыть ворота. Главарь пообещал, что не тронет больше никого из живущих в замке и деревне, если графиня откроет и позволит забрать ценности. Леди не смогла обречь на смерть своих подданных, не могла видеть растерзанные трупы, брошенные под ворота... И впустила банду. Они два дня грабили замок, вынося серебряную посуду, картины, меха. Графиня заперлась в своей комнате и не выходила несколько дней. Главарь оказался человеком слова и не тронул больше никого, ну, за исключением женщин... После двух дней грабежа и насилия они убрались, прихватив с собой все запасы продовольствия, уведя всех коров, коз и свиней. Мы остались без еды, с ограбленным, разорённым замком. А впереди зима. Графине после их отъезда стало плохо и она, не приходя в сознание несколько дней, умерла. Отец Март сказал — сердце не выдержало... Ну, слава богу, вы приехали, — добавил в конце управляющий, — вы нам поможете?»

— Я должен буду уехать в отряд к капитану, — завтра решающее сражение. Но не переживайте, я всё ему передам. Вам же я оставляю графиню Александру, сейчас она главная, — после чего капрал коротко поклонился и вышел из комнаты. Через мгновение раздался удаляющийся стук копыт.

Я была в шоке. Впервые в жизни одна, в незнакомом чужом месте, без поддержки родителей, друзей, капитана, дяди Роджера. Я подняла взгляд на управляющего. Как я могла им помочь, если сама не понимаю, что делать со своей жизнью, а брать ответственность за чужие? Этому меня не учили! Мне же всего семнадцать лет!

— Графиня? — неуверенно начал Антонио, — какие будут распоряжения?

Я закрыла уши и тоскливо захныкала от безысходности.

— Я не знаю! Отстаньте от меня! Я ничего не знаю! — сквозь слёзы всхлипывала я.

Истерика накатила сокрушающей волной. Подскочили какие-то женщины, подхватили меня под руки и повели куда-то наверх по лестнице.

Очнулась я вечером, в большой, когда-то богато обставленной комнате. «Хозяйская спальня», — вяло осматривалась я. «Что делать? Как жить?» Перед глазами стояли обречённые грязные женщины с потухшими глазами, чумазые оборванные дети, прячущиеся за юбки, пожилой управляющий, старик-священник. Что я могу? Мне всего семнадцать лет. Я ни разу не брала ответственность ни за что. Я умела только капризничать и приказывать слугам. Я не умела ни управлять поместьем, ни готовить, ни убирать. Я не знала, где у нас в поместье находится кладовая и сколько дров нужно запасать на зиму. Зато я знала более двадцати пород лошадей и могла назвать все преимущества полукровок перед чистопородными и пригодность их к хозяйству. Могла по виду определить лёгких и тяжёлых верховых, вороных, гнедых экипажных лошадей, скаковых и тяжеловозов... Только зачем это мне здесь?

Неделю я не выходила из комнаты. Я представляла, что если выйду, то сразу придётся что-то решать, думать, делать... А если я буду сидеть тихо, как мышка, беда не найдёт меня и пройдёт мимо. Слуги приносили мне скудную еду на подносе, воду для умывания. Я не разговаривала с ними, не хотела знать их имена, знакомиться, смотреть на горестные лица и взиравшие с надеждой глаза. Я отгородилась глухой стеной от всех проблем и ждала, что всё решится само собой... Не решилось... Неделю я прорыдала в комнате за закрытыми дверями, пока голова не превратилась в пустой воздушный шар. Слёз больше не осталось. Каждая мышца в теле звенела от напряжения, в животе образовался горячий тяжёлый комок. Решившись, я попросила женщину, пришедшую утром ко мне, помочь одеться (пока в свои выстиранные штаны и рубашку) и спустилась вниз. Пора учиться выживать...

Слуги уже убрали следы разрухи, оставшиеся после грабежа замка, но в воздухе ещё витал запах дыма и безысходности... Холл представлял собой огромную квадратную комнату с громадным каменным камином и тяжёлой мебелью из тёмного дерева. На стенах светлели пустые прямоугольники от сорванных картин, гобеленов и старинного оружия. Возле лестницы удивлённо застыли несколько женщин и управляющий. Я прочистила голос.

— Доброе утро. Я прошу прощения за истерику. Давайте знакомиться, — и вымученно улыбнулась.

Как оказалось, всё население замка и деревни составляло человек десять женщин (молодых и не очень), семеро разновозрастных детей (самому младшему едва исполнился год) и двух мужчин (управляющий и отец Март, местный священник). Остальные или ушли на войну, или сбежали с семьями ближе к столице, на юг... Первым моим распоряжением было переселиться в замок всем, кто ещё остался в деревне, забрав из домов всё, что можно унести ценного. Если вновь случится такая же ситуация с мародёрами — я не знаю, как бы поступила на месте графини, и не хочу знать. Поэтому пусть лучше все живут в замке, благо места предостаточно. Управляющий был возмущён — не пристало крестьянам жить в хозяйских покоях, но, глянув на мои нервно сжатые губы, заткнулся... И правильно — я ещё слабо держала себя в руках, периодически скатываясь в истерику, а слёзы неконтролируемо бежали по щекам.

Осень уже вошла в свою последнюю фазу, ещё немного — и ударят морозы. Все женщины и дети бросились собирать остатки урожая и фруктов. На деревьях ещё висели яблоки и сливы. В брошенных огородах можно было найти овощи, немного, но хоть что-то. Впереди длинная голодная зима. Я всё-таки надеялась, что капрал расскажет графу о нашем бедственном положении и нам помогут, но, как оказалось впоследствии, зря. Капрал так и не доехал до своего командира. Недалеко от замка он встретился с бандой разбойников и пал в неравном бою. Его останки с нашивками на одежде мы обнаружили уже весной.

Сама — ужасная трусиха — слёзно просила женщин не отходить далеко от замка и при первой же опасности бежать внутрь, за крепкие стены. Я же вместе с управляющим облазила весь замок сверху донизу, проверяя, что ещё ценного и полезного осталось после грабежа.

Прежде всего, конечно, меня интересовало съестное, так как с одеждой было более-менее понятно: мародёры почти не тронули платья графини (действительно, зачем им платья?), только вырвали драгоценные камни, украшавшие наряды. Так что одеждой мы были обеспечены. Но едой...

Я не стеснялась, спрашивала советов, просила поддержки. Сама не зная, что делать с овощами и собранными фруктами, как сохранить их до зимы, умоляла женщин помочь. Оставшиеся овощи перенесли в подвал, фрукты сушили возле камина в столовой. Пока топили только его и ещё один в моей спальне, экономили дрова. Мы все оказались заперты в одной тонущей лодке, пытаясь справиться с надвигающимся голодом и паникой. Наша маленькая армия из женщин, детей и двух стариков пыталась выжить...

Девочек постарше посадила за распарывание старых платьев графини. Управляющий недовольно бурчал себе под нос, но я отмахивалась — графине они уже не пригодятся, а детей нужно одевать. Меня охватила жуткая жажда деятельности. Я носилась по замку как полоумная, собирая в одной комнате тёплые вещи: старые, побитые молью шубы, шали, шарфы, палантины, пледы... На всякий случай... В замке осталась только одна лошадь — мой вороной. Еды ему хватало — чего-чего, а сена было достаточно, готовили-то на всю замковую живность, которую увели мародёры. Так что хоть о нём переживать не нужно. Самого старшего мальчишку назначила конюхом для Карта, чтобы не путался под ногами. Вообще, всем детям, не только взрослым, определила свой фронт работ. Это было как игра. Я играла с ними в игру: кто найдёт ещё что-нибудь съестное — тот получит подарок. Подарки, конечно, были не ахти, но детям хватало и этого... Выигравший заказывал тему для вечерней сказки...

Грибов в лесу уже не было, но орехи и полезные травы ещё можно было найти. Через неделю мы собрали в замке всё, что ещё оставалось в деревне съестного и ценного — в домах, что не украли или не сожгли бандиты. Но как бы я ни была несведуща в управлении хозяйством, даже я понимала, что три мешка картошки, несколько вёдер лука, две курицы и старая тощая коза, случайно потерявшаяся в лесу и на днях обнаруженная, не спасут от голода двадцать человек...

Но самое страшное было даже не это. Самое страшное для меня заключалось в том, что я стала для этих несчастных женщин надеждой, лучом света во тьме. Они беспрекословно мне подчинялись, тощей малолетней девчонке. Ловили каждое моё слово, смотрели на меня как на икону. Мой незамутнённый оптимизм, бьющая ключом энергия привлекали взгляды и сердца всех в замке. Теперь мне было жгуче стыдно за свою истерику, за свою слабость в дни приезда сюда, потому что они, эти женщины, пережили гораздо более тяжёлое время, насилие, смерть близких, страх за своих детей... А я — просто маленькая избалованная дурочка, убежавшая из дома. Поэтому ночью, в своей спальне, когда все улеглись спать, я встала на колени перед маленьким образком и пообещала себе, богу, всем людям, которые сейчас меня окружали, что я в лепёшку расшибусь, но ни один человек не умрёт, пока я здесь, ни от голода, ни от бандитов. Что ни один ребёнок не будет страдать, ни одна женщина не подвергнется насилию и бесчестью. Я дала себе слово — и мне стало легче, у меня появилась цель.

В подвалах ещё оставались остатки запасов соли и сахара, и Марта предложила сварить из оставшихся фруктов (мы собирали даже самые гнилые и побитые ягоды) варенье. Вдова с двумя маленькими детьми, она мне помогала грамотными женскими советами. Последние недели осени мы тщательно готовились к зиме: перешивали платья, утепляли нижний этаж замка, конопатили окна, перетаскивали вниз в банкетный зал кровати, стулья, мелкую мебель. Запас дров был большой, но я решила экономить и зимой топить один, максимум два камина, так как камины были огромные, и для обогрева такого большого помещения требовалось много дров. А зимы, как рассказывал мне управляющий, были здесь холодные и долгие. Поэтому спать мы будем все вместе в одной комнате, в главном зале, где топился камин.

Несколько раз мы спешно поднимали мост, завидев вдали подозрительные группы людей. Пока нас не трогали — то ли считали, что после той банды у нас уже ничего не осталось, то ли, завидев неприступный замок, не хотели связываться с осадой. Мародёры ограничивались грабежом деревни, выгребая из домов всё, что там ещё оставалось... Двое мальчишек десяти и восьми лет постоянно дежурили на стенах, по периметру обегая замок, и сразу же сообщая нам о всех странных людях, появлявшихся на дороге.

Как я с Мартой ни распределяла наши запасы, дольше месяца нам не продержаться, даже если посадить всех на самый скудный паёк. И тут я вспомнила о своём арбалете.

Отговаривали все... Больше всего управляющий и Марта. Опасно, вокруг рыскают банды, если окружат десять человек — куда вы со своим арбалетом... Но я пообещала, что далеко в лес заходить не буду и при малейшей опасности развернусь и понесусь назад со всех ног, точнее копыт. А мой Карт — самый быстрый конь на всём белом свете. Тем более что пару дней назад я в кабинете графа обнаружила подзорную трубу, и теперь мальчишки сражались за обладание правом наблюдать за окрестностями вокруг замка, глядя в неё.

С огромной осторожностью я выезжала из дома, одевшись в свою «мальчишескую» одежду: штаны, рубашка, тёплая куртка графа, найденная в его комнате, сапоги (правда, с двумя носками). Я была похожа на чучело, но не переживала за внешность — если встречу мародёров, авось испугаются...

В первый свой коротенький выезд (я трусила как перепуганный заяц, постоянно держа замок в пределах видимости) я привезла пару ворон и дикого голубя. Осторожно вытаскивала арбалетные стрелы, чтобы не дай бог не потерять ни одну (кто же мне их здесь будет вытачивать?). На радостях мы устроили пир — густой, наваристый суп из голубиного мяса и картошки с луком. Жизнь определённо налаживалась.

Ударили морозы, мы теперь все спали в банкетном зале, рядом с кухней. Кровати разместили по периметру комнаты, мужчин в количестве целых двух человек определили в дальний угол за ширму, мне, как графине, отгородили шкафами небольшой закуток. В центре поставили круглый большой стол, стянули стулья, кресла, кушетки. Вечерами после скудного ужина я читала книги, чтобы хоть как-то отвлечь детей и взрослых от нашего полуголодного существования. Библиотека графа осталась почти вся цела, что, несомненно, радовало. В основном я читала приключенческие истории и сказки, с обязательными свадьбой и «жили долго и счастливо» в конце.

Днём мы боролись за существование, пытались хоть как-то наскрести на обед и ужин. Запасы варенья и овощей ещё не трогали, оставили на крайний случай. Козу тоже не резали, пока она доилась — берегли как величайшую ценность, у нас были маленькие дети, которым просто необходимо было молоко.

Темнело рано, вечерами при свете камина женщины перешивали одежду, чинили бельё, одеяла. Я же занималась с детьми постарше: учила их цифрам, читать и писать... Маленькие ждали своей очереди на вечернюю сказку. Потом, после ужина, все рассаживались кружком вокруг меня и слушали, затаив дыхание, о смелых рыцарях, прекрасных принцессах, великих подвигах, драконах в пещерах.

— А ты принцесса? — однажды спросила меня Мари, дочь Марты.

— Нет, — засмеялась я, — какая же я принцесса? Принцессы белокурые и красивые, с длинными пышными волосами и голубыми глазами...

— Нет, — твёрдо заявила девочка, — я точно знаю, что ты самая прекрасная принцесса на свете.

Слёзы выступили у меня на глазах... Я ласково погладила её по белокурым волосикам.

— Солнышко, ты больше похожа на принцессу, чем я, — прошептала девочке.

Каждый раз, выезжая на очередную вылазку в лес, я молилась всем богам на свете, чтобы никого не встретить. Иногда мне везло с добычей, иногда — не очень. Почти каждый день я привозила хоть одну, но птицу или небольшую зверушку. Но чем холоднее становилось, тем тяжелее было увидеть хоть что-то живое в лесу. «Скоро перейдём на полевых мышей», — смеялась я... Птицы попрятались, зайцы были слишком быстры для меня. Лучшей добычей были вороны и голуби, но и их становилось меньше и меньше. Приходилось забираться дальше вглубь леса, отчаянно трясясь и пугаясь каждого шороха.

Иногда с высокой замковой башни мы замечали далёкий дым пожарищ, бушующих на севере. Где-то там шла война, гибли люди, горел лес, боль и ужас поселились на земле. Мы были отрезаны от остального мира высокой крепостной стеной. Время как будто застыло: ни новостей — ни плохих, ни хороших, ни радостей, ни горя. Мы не знали, кто побеждает в этой войне, и что нас ждёт в будущем — может, враг уже захватил столицу?..

Снег белым покрывалом укрыл долину вокруг замка. Теперь она просматривалась на несколько миль вокруг. С деревьев облетели последние листья, и лес стоял притихший и настороженный, грозно топорщась голыми острыми ветками.

Мы уже давно и основательно голодали. Наш завтрак состоял из горячего травяного настоя и ложки варенья. На обед готовили то, что удавалось подстрелить мне. Но голубь или ворона в супе на тринадцать взрослых человек и семерых детей было катастрофически мало. То немногое молоко, которое давала наша пожилая гуляка-коза, шло детям, также им шло мясо и картошка из супа, взрослые же ограничивались бульоном. Я сама всегда была тощая и тонкая в кости, но сейчас превратилась почти в скелет. Оказалось, у меня были большие серые глаза — на худом, треугольном лице они выделялись огромными тёмными провалами. «Ну, зато корсет сейчас мне не нужен. Талию и так можно обхватить двумя руками», — веселилась я... Больше всего, конечно, было жаль детей. Они не взрослые, они не понимали, почему у них болят животики и кружится голова. Мари смотрела на меня круглыми глазёнками и просила хлеба. Ночью, пытаясь заснуть, я прикусывала наволочку зубами, чтобы не завыть в голос, слыша тоненький, слабый детский плач.

Терять было нечего. Мы смогли бы ещё продержаться не более нескольких недель, а зима только-только приближалась к середине. Я решила уходить в лес глубже. После исследования востока и запада пришло время отправиться на юг.

Выехала я рано утром, едва забрезжил рассвет. Было ужасно холодно. Арбалет болтался на боку и был всегда под рукой — вдруг увижу птичку или белку. Сейчас мы не брезговали даже крысами... Антонио я приказала наблюдать за южным трактом и зажечь на замковой стене костёр, если вдруг увидит опасность...

Наверное, боги в этот день были благосклонны и услышали мои отчаянные молитвы...

Вскоре я увидела оленьи следы. Я часто ездила с папой на охоту и разбиралась в отпечатках копыт. Олень был один и достаточно большим, чтобы я вспыхнула от безумной радости. Такого количества мяса нам хватит на месяц. Я уже представляла себе сочащийся соком окорок на нашем столе, и живот свело судорогой. Карта я оставила, привязав к дереву, дальше я шла очень осторожно и тихо, боясь спугнуть добычу... Когда я увидела оленя на небольшой полянке, я остолбенела. Он был прекрасен: крупный самец, с лоснящейся медовым золотом шкурой, красивыми витыми рогами. Он как будто вышел из сказки, гордо стоя на белоснежном покрывале, красуясь передо мной. Я подняла арбалет и прицелилась. Нужно попасть в глаз — только так можно было мгновенно и «наповал» убить такого крупного зверя. Я мысленно заставляла себя спустить курок и не могла пошевелить пальцем. С одной стороны, я просто физически не могла погубить такую волшебную красоту — лишить мир этого чуда, сильного, грациозного представителя дикой природы. С другой — меня ждали голодные дети, женщины, люди, за которых я теперь отвечаю... Олень, как будто ждал моего решения, неподвижно замерев на краю поляны.

Когда через час меня нашёл Антонио, придя из замка по моим следам и приведя Карта, я сидела возле остывающей туши оленя, гладила его рога и захлёбывалась от рыданий. Антонио молча привязал тушу к Карту, поднял меня за локоть, и мы медленно побрели домой.

Я так и не смогла проглотить ни кусочка оленины, но мой трофей существенно отодвинул угрозу голода почти на месяц.

Однажды утром, когда я уже выезжала на охоту, увидела показавшийся из леса отряд. Я тут же повернула назад и приказала поднять мост. Кликнула Антонио. Когда группа мужчин приблизилась на достаточное расстояние, Антонио разглядел лицо главаря банды, которая грабила замок осенью. «Опять решили поживиться», — злобно пробормотал управляющий.

— Нет, теперь они здесь ничего не получат, — твёрдо заявила я.

Бандиты подошли к воротам. Через щёлку я наблюдала за разношёрстным отрядом... Человек двадцать мужчин верхом на лошадях: кто в форме — со срезанными нашивками, кто в простой одежде. Грубые, обветренные лица, нахмуренные, злые, озабоченные.

— Открывайте, — проорал темноволосый крупный мужчина, — мы кое-что забыли у вас — надо бы забрать.

— Идите прочь, — громко ответил Антонио через ворота, — вы уже всё, что могли, забрали.

Я обернулась: перепуганные женщины высыпали во двор, бледные лица, круглые от страха глаза, плачущие дети. «Я ни за что не открою ворота, — уверенно сказала я, — перестаньте трястись, они не войдут в замок».

— Ну как же, неужели ваши милые женщины не скучают по настоящим мужчинам? — расхохотался главарь. — Мы могли бы опять неплохо их отвлечь от одиночества.

Я не выдержала и мигом взлетела на крепостную стену.

— Я, графиня Лайони, приказываю вам убраться с моей земли, иначе вы пожалеете, — звонким от напряжения голосом крикнула я.

— Кто-кто? — обидно засмеялся мужчина, — этот невзрачный воробушек — графиня? Откуда ты взялась, девочка? В прошлый раз тебя не было.

— Вы слышали мои слова, — убирайтесь по-хорошему. В замке ничего ценного уже не осталось — вы всё унесли ещё в прошлый раз, — меня потряхивало от нервного возбуждения.

— Ну почему же не осталось? А ласковые женщины? — голос был издевательским.

— Если не уйдёте, я перестреляю вас всех сверху, — и подняла арбалет, показывая его.

— Хватит, развлеклись — и будет, — вдруг резко прокричал мужчина. — Открывай ворота, девчонка, а не то, когда я сам войду в замок, я уже не буду таким добрым, как в прошлый раз. Очень хочется попробовать графиню, а то прошлая была несколько старовата, на мой вкус, — добавил он.

Понятно. Им просто нужно где-то перезимовать, и лучшего места, чем мой дом, они придумать не смогли... Значит, не уйдут по-хорошему... Я прицелилась и пустила стрелу, насквозь прошив предплечье мужчины. Пока убивать людей я не была готова...

— Ах ты, су... — заорал главарь.

— Если вы не уберётесь с моих земель, я не буду столь милосердна и перебью вас сверху как крыс, — срывающимся голосом крикнула я... Откуда им знать, что арбалетных стрел у меня осталось всего десять, и на всех бандитов их точно не хватит...

Мужчина, зажимая рукой плечо, развернул коня и, громко матерясь, отъехал от замка. За ним потянулась и вся компания... Мы внимательно наблюдали за их перемещениями, оставаясь на стене почти до вечера, трясясь от холода и страха. Бандиты со злости подожгли пару домов. Жалко, конечно, но люди дороже. Мы организовали ночное дежурство на стене, хоть я и предполагала, что стена такой высоты без соответствующего снаряжения неприступна (а у бандитов его не было точно), всё равно кое-какие опасения были. Банда оставалась в нашей деревне три дня. Но так как ни еды, ни одежды, ни мало-мальски приличных одеял и матрацев там давно не было, задерживаться в холодных пустых домах мужчины не захотели. Обматерив нас снизу и пообещав ещё вернуться и поквитаться, главарь убрался из долины искать более тёплого приёма. Мы не выходили за ворота ещё неделю, закрывшись в замке и сидя тихо, как мышки. Слава богу, что оленина ещё не кончилась, с едой пока было нормально, а колодец во дворе замка давал достаточно воды.

После этого события я поняла одну вещь: стрелять в людей я тоже могу. И если будет нужно убить человека — смогу и это.

Тяжёлая зима подходила к концу. Я по-прежнему выезжала на охоту, рыская голодным взглядом по окрестностям, привозя то куропатку, то белку, то мешочек орехов. Бог хранил меня — или то были молитвы наших женщин и детей, каждое утро провожавших меня испуганными глазами на промысел. Мы выжили, а это самое главное... Правда, моя маленькая свита была похожа больше на привидения, чем на нормальных людей. Я, видя похудевшую, измождённую Марту, часто смеялась: «Нам и затягивать корсет не нужно, мы и так шикарно изящны и стройны!»

В конце зимы мы решили уже не особо экономить и проредили запасы варенья, отметив таким образом приход весны. Я пошла в кладовую за джемом, когда увидела в дальнем коридоре Сару — хрупкую угловатую девушку, нашу лучшую портниху. Она испуганно озираясь поднималась по винтовой лестнице, ведущей в башню в восточном крыле замка. Я тихо и незаметно последовала за ней. Хорошо, что Сара за собой не закрыла дверь на замок, потому что, зайдя в круглую комнату на башне, я увидела открытое окно и девушку, стоящую на подоконнике. Не думая, на одних инстинктах я отчаянно прыгнула к ней и ухватила за край платья. Сара уже была наполовину высунулась из окна и балансировала на карнизе, не решаясь сорваться вниз... Я сильно обхватила её за талию, втаскивая внутрь, и упала на пол. Некоторое время я просто тупо лежала, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя от пережитого шока.

— А теперь рассказывай, — прохрипела я.

Сара оказалась беременной. Причём отца ребёнка она не знала, так как их, в течение двух дней, было пятеро — тех, кто насиловал её той поздней осенью. Теперь я жалела, что не перестреляла хотя бы часть тех бандитов, когда была такая возможность... Сара рыдала, что теперь её, обесчещенную, с ребёнком неизвестно от кого, никто не возьмёт замуж, и все будут тыкать в неё пальцем и обзывать падшей женщиной.

— Замолчи, — грозно сказала я, — обещаю, что выгоню из замка любого, кто хоть мельком косо на тебя посмотрит. Ты ни в чём не виновата. И ребёнок не виноват. Все, кто находятся в моём доме, дадут мне клятву молчать. А чужим скажем, что твой муж погиб на войне, оставив тебя вдовой. И попробуй только ещё раз вытворить что-то подобное — прибью сама, — напоследок грубо заявила я.

Я в тот же вечер поговорила с женщинами, с каждой отдельно. Они все поклялись молчать, так как не только Сара подверглась насилию. Я сказала, что всё, что было тогда, нужно забыть и выбросить как ненужный хлам из памяти — и жить дальше. И только от них зависит, какая это будет жизнь.

***

Снег потихоньку таял, неуверенно и медленно. Весна то наступала днём, растапливая лёд, то сдавалась ночью. Очень хотелось тепла, зелени, солнца. Но настроение всё равно неуклонно ползло вверх.

Как-то утром я услышала звук гонга. Питер, наш маленький дозорный, стукнул в медный таз — это по-нашему: к замку приближаются люди. Я быстро поднялась на стену, сжимая в руках арбалет. Со стороны леса к замку приближался небольшой отряд. Медленно, тяжело ступая по ещё высокому снегу. "На бандитов не похожи", — подумала я, разглядывая грязную, оборванную одежду с остатками военных нашивок и эполет.

Мужчины оказались солдатами — они шли домой. Война закончилась. Наш король заключил перемирие и всех распустил по домам. "А что там с теми спорными островами?" — спросила я. "А чёрт его знает", — махнули рукой уставшие, измученные мужчины.

Мы накормили их чем смогли, перевязали раны и предложили переночевать. Они с радостью согласились. Утром ко мне подошёл их командир, Дольф, и попросил разрешения остаться здесь, в замке. Дома всё равно его никто не ждал, своей земли у него не было, и возвращаться ему было некуда. Я размышляла лишь мгновение. И, конечно, согласилась. Пусть хоть один взрослый сильный мужчина будет в нашем женско-детском мирке.

Радостная новость об окончании войны осчастливила всех. Антонио бесконечно повторял, что вот-вот вернётся граф, и мы заживём... Чем нам мог помочь граф, я не знала, но не стала расстраивать старика...

Я почти забыла свою нелепую, абсурдную свадьбу. Занятая бесконечным выживанием, я не думала ни о чём, кроме своих женщин, детей, добычи еды, защиты нашего дома. Какой ещё муж? Он был где-то далеко, там, целую жизнь назад, в прошлом сытом благополучном мире, блестящий красавец, блондин с пронзительными синими глазами. От него замирало сердце, и мурашки бежали по спине. Моя первая короткая любовь... Для меня он так и остался недосягаемой мечтой, яркой кометой, мгновенно пролетевшей на моём небосклоне и скрывшейся вдали. И что будет, если (а точнее — когда) он приедет в свой замок, я думать не хотела. У меня ещё полно дел. Зима только закончилась, и с ней окончательно закончились наши припасы...

Теперь я выезжала не одна. Со мной в лес ходил Дольф. И за его широкой спиной мне было спокойнее. Вдвоём у нас получалось лучше — он загонял дичь, которая с весной повыползала из своих норок, а я с арбалетом поджидала в засаде. В первый же наш поход мы приволокли двух облезлых зайцев и куропатку. Мужчина порывался сам ходить в лес, но умел обращаться только со шпагой. После того как не смог попасть в тарелку на расстоянии двадцати метров из моего арбалета, я отвергла его идею.

Через замок нескончаемым потоком шли потрёпанные остатки армии нашего короля. Мы даже организовали во дворе выездную столовую, перевязочную и душевые под открытым небом. Выставили несколько столов, сбили скамейки. Весеннее солнышко пригревало, женщины перевязывали раны (на бинты я, не задумываясь, пустила простыни графини, пылившиеся в комодах), кормили голодных, измученных солдат. Многие уходили, но некоторые, так же как Дольф, просили разрешения остаться. Я соглашалась: нам нужны были люди — охранники, землепашцы, работники. Пока все оставшиеся мужчины жили в столовой, по соседству с банкетным залом, там тоже начали топить камин. Дров теперь было предостаточно. Антонио недовольно бурчал, что я привечаю оборванцев, раздаю им одежду, кормлю... Но нам ох как были нужны сильные мужские руки! И по-прежнему каждый вечер наша увеличившаяся армия садилась в банкетном зале, и я читала сказки... И грубые мужчины-солдаты, прошедшие ужасы войны, кровь, боль, слушали с раскрытыми ртами о приключениях доблестных рыцарей и всепобеждающей силе любви...

Я планировала отдать брошенные земельные наделы нашим новоприобретённым жильцам. Дома, которые были более-менее в жилом состоянии, отойдут моим женщинам, тем, кто захочет жить самостоятельно, так как из замка я никого не гнала.

Как-то на охоте, когда мы уже шли назад, я прозрачно намекнула Дольфу, чтобы тот поговорил со своими мужчинами: вдруг кто-то планирует завести семью — так я буду рада, помогу приданым и вещами на первое время. Дольф явно обрадовался моим словам. Неужели я производила впечатление мужененавистницы, яростно оберегающей своих цыплят от мужского внимания? Я усмехнулась. Когда я в последний раз смотрела на себя в зеркало?.. Одежда графа прочно прописалась в моём гардеробе: штаны, рубашка, куртка, сапоги — вот мои туалеты на протяжении последних месяцев. Волосы отросли почти до плеч, и я их затягивала шнурком. "Да уж, — подумала я, — и так ты не была красавицей, Александра. А теперь и подавно".

В конце первого месяца весны Питер заметил, что впервые по южной дороге в нашу сторону что-то двигалось. Этим оказались три тяжело гружённые обоза. Взлетев на стену, я рассмотрела в подзорную трубу Курта, управляющего папы, правящего двумя лошадьми в первом обозе. Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди.

Я выбежала из ворот замка и со всех ног понеслась навстречу, всхлипывая и размазывая слёзы по лицу. Курт уже спрыгнул на землю и поймал меня на руки.

— Александра, леди Александра! — срывающимся голосом повторял он, — вы здесь! Барон так боялся, что с вами что-то случилось.

Когда мы въехали в ворота, во дворе собралось всё наше небольшое население. Курт отодвинул полог, и мы увидели мешки с зерном, мукой, семена для посадки, клетки с курами, бутыли с маслом, вином, мёдом и прочие горы всякого добра, так необходимого нам. Какой у меня папа молодец! Горячие слёзы обожгли глаза. Я опять расплакалась.

— Как там папа, мама, брат? — спросила я. Курт вытащил из-за пазухи запечатанный конверт. Я осторожно взяла послание. После всего, что случилось, после моего идиотского побега мне было тяжело и страшно, я до дрожи в коленках боялась, что родители меня никогда не простят.

Я проглотила письмо за секунду:

"Дорогая моя девочка! Мы так по тебе скучаем. Роджер передал нам новость о твоей свадьбе. Прости нас за то, что мы не поняли тебя, не увидели, что ты влюблена в графа Максимилиана. Прости, что настаивали на помолвке с бароном. Не нужно было убегать, мы бы всё решили дома. Твой маленький брат Серж всё время плачет и зовёт свою сестричку. Без тебя так пусто и тихо в доме... (Да уж, без моих выкрутасов действительно тихо). Если бы ты не была замужней дамой, графиней, самым страстным нашим желанием было бы твоё возвращение к нам. Да и я немного приболел... Стар уже стал... (Я зарыдала ещё горше, понимая, что папа не хочет писать, что своим побегом я расстроила его и спровоцировала болезнь). Отправляю тебе Курта с обозами и немного людей для охраны — дороги, говорят, ещё не безопасны, хоть война уже и кончилась. Твоё приданое отправлю позже, когда обстановка нормализуется. Надеюсь, в скором времени мы увидимся, моя дорогая девочка.

Я люблю тебя. Папа.

Мама нежно целует тебя."

Письмо я перечитала раз сто, поливая слезами. "Папа! Папа, как же я люблю тебя, прости за всё..."

Обозы действительно существенно повысили наше благосостояние. У нас появилось зерно для посадки, куры и, соответственно, яйца — возможно, в будущем и цыплята. Хлеба мы не ели уже месяца три, поэтому мука была действительно лучшим подарком. Курт через несколько дней отправился назад, на юг, взяв моё письмо папе и оставив нам всех лошадей, кроме одной, тянувшей назад его повозку.

К середине весны мы уже сыграли две свадьбы. Наши женщины не стали долго раздумывать и связали свои судьбы с бывшими солдатами. Я отдала молодожёнам две полуразрушенные усадьбы, по мешку зерна на посадку и несколько кур. Ещё приданым стало несколько комплектов белья, матрац, одеяло. Впереди лето, я думаю, что мужчины починят крыши и в домах можно будет жить.

Дольф ходил кругами вокруг нашей Сары, но та бегала от него как ошпаренная. С заметно округлившимся животом, пополневшая, растерявшая свою угловатость и болезненную худобу, Сара сейчас была похожа на сдобный мягкий пирожок — такая же нежная, женственная. Я видела, какими глазами смотрел на неё Дольф, и ничего не могла для него сделать. Тот страх перед мужчинами ещё долго не пройдёт. Я пыталась поговорить с девушкой, рассказывала, какой отличный мужчина наш командир, что её ребёнку нужен отец и Дольф любит её... Ничего не помогало. Сара сжималась и тряслась перепуганным зайчонком. Я попросила Дольфа дать девушке время. А сейчас просто ласково и терпеливо ухаживать за ней.

Кое-как, с большими трудами мы засадили часть огородов, помогая семьям лошадьми и совместными усилиями. Наконец потеплело настолько, что мы смогли расселиться по своим комнатам. Почти все женщины переселились с детьми в свои дома. Большим счастьем был приезд с войны мужей наших Риты и Стефании. Они уже и не чаяли увидеть своих мужчин. По такому великолепному поводу мы устроили праздник — напекли пирогов с джемом и мясом, выставили на стол привезённое Куртом вино.

После того как все разъехались по своим домам, в замке оставались только Антонио, Марта с детьми и Сара. Дольф и несколько мужчин жили в крыле для слуг. Я по-прежнему занималась вечерами с детьми чтением и грамматикой. Питер всё так же патрулировал крепостную стену, высматривая в подзорную трубу чужаков.

Двух одиноких всадников мы заметили уже, когда те подъезжали к замку. "Опять солдаты", — мысленно вздохнула я и крикнула Марте готовить бинты и тёплую воду.

— Граф, граф приехал! — вдруг заорал Антонио, всплеснув руками.

Я присмотрелась. В грязных, оборванных мужчинах, еле державшихся в седлах, я не увидела ни одной знакомой черты. Въехав во двор, первый мешком свалился с лошади и замер на твёрдой утоптанной земле. Второй спрыгнул за ним, пошатнувшись, едва удержав равновесие.

— Полковник, — легонько потряс за плечо лежащего, — полковник, очнитесь, мы добрались.

К бессознательному мужчине на земле подлетел Антонио, запричитав, заламывая руки.

— Милорд, какое счастье, что вы приехали, милорд, — старческие слёзы текли по щекам, руки тряслись... Я ошарашенно подошла и склонилась над телом... Полковник? И совсем не похож на моего мужа. Грязные спутанные волосы неопределённого цвета, но явно не светлые, заросшее щетиной лицо, красный багровый шрам пересекает скулу и теряется на виске. Глаза мужчины были закрыты, бледное, почти белое лицо, воздух хрипами вырывался из запёкшихся губ. Человек определённо при смерти... Я позвала Дольфа, чтобы перенести его на лавку и осмотреть раны. Муж или не муж — сначала нужно попытаться спасти ему жизнь.

— Милорд, очнитесь! — рыдал Антонио над своим хозяином. — Вот посмотрите, и ваша жена здесь.

Вдруг мужчина открыл глаза и уставился мне в лицо мутным взглядом.

— Кто вы такая? — прохрипел он и опять потерял сознание.

Я стояла в ступоре. Этот голос я помнила... Сорванный. Больной, хриплый, но эти командирские интонации я ни с кем не перепутаю. Значит, муж... Ну, здравствуй...

Антонио отдавал распоряжения, Марта хлопотала над бессознательным мужчиной, его товарищ горестно заглядывал ему в глаза, а я стояла и не могла пошевелиться. Дольф удивлённо посмотрел на меня... Я встряхнулась и взяла себя в руки...

Графа отнесли на носилках в хозяйскую спальню. Марта потом сказала мне, что милорд очень плох. Неизвестно, выкарабкается ли... Потом вдруг спохватилась, поняв, кому это говорит... Я же жена, и мне должно быть тяжело это слышать. Я должна бы трагично рыдать, заламывая руки, как Антонио, возле его постели. А я спокойно стояла и слушала, что мой муж, возможно, сегодня умрёт, и ни единой эмоции не отразилось у меня на лице.

Антонио, священник, Марта и ещё пара женщин занялись графом. Когда я наконец собралась с духом и вошла в спальню, то увидела, что его кровать окружили плотным кольцом стенающие и плачущие люди.

— Вышли все отсюда, — громко приказала я. — Я осмотрю его. Марта может остаться, остальные — вон.

Всхлипывая, слуги потянулись на выход. Антонио порывался что-то сказать, я, не слушая, выпихнула его за дверь.

— Нужно раздеть его. Помоги мне, — сказала я.

Мы стягивали грязные тряпки с тела графа, обнажая свежие и не очень раны, порезы, ушибы. Правая рука была перевязана грязными бинтами и вся заскорузла от крови. Хорошо, что мужчина был без сознания, иначе я бы никогда не осмелилась так грубо с ним обращаться.

Я впервые увидела обнажённое мужское тело. Никакого очарования и трепета это у меня не вызвало. Только жалость и некоторую брезгливость. На коже не было ни единого чистого и здорового места. Старые и новые рубцы перекручивались, нарастая друг на друга, багровые росчерки шрамов, воспалённые, уродливые, безобразные... Мужчина хрипло дышал, грудь дёргано поднималась и опускалась...

Я смотрела на него, как на чужого незнакомого человека, отвлечённо и холодно, механически отмечая загноившиеся раны и разорванные мышцы. Мы распутали повязку на руке. Марта непроизвольно ахнула. А я отвернулась, глубоко вдыхая ртом воздух, борясь с тошнотой. На месте трёх пальцев мы увидели кровавые обрубки, не зажившие, сочащиеся кровью и гноем, видневшиеся в ране кости вогнали меня в панику. — Какую же боль он должен был терпеть, — прошептала Марта. Но самую страшную рану мы обнаружили на левой ноге. Голень была как будто расплющена. Точно по ноге проехалась лошадь — вырванное мясо, раздавленные мышцы. Возможно, был перелом. В этой кровавой мешанине ничего не было видно... Вонь от загноившихся ран стояла такая, что я дышала через рот, голова кружилась, ноги подкашивались. Паника и ужас полностью поглотили меня. — Я ничего не смогу сделать, я не смогу его спасти, — думала я отрешённо, — всё бесполезно, этот человек умрёт.

Марта взяла меня за руку и твёрдо сказала: — Он ещё не умер, значит, шанс есть. Давай, графиня, берись за дело...

Следующие сутки превратились для меня в нескончаемый кошмар. Мы промывали и обеззараживали раны, потратив почти три литра самого крепкого вина (спасибо папе), удаляли сгустки крови и гноя, обрезали прокалённым на огне ножом гниющие ошмётки кожи и мяса, пока яркая кровь не лилась с раны. Штопали его, словно дырявый носок. Думаю, крови он из-за нас лишился немало... Мы двигались постепенно сверху вниз, не пропуская ни единой царапины... Марта руководила, а я... я ни о чём не думала, потому что если бы хоть на миг задумалась, что я делаю — я билась бы в истерике все следующие сутки... Хорошо промыли и забинтовали обрубки пальцев, накладывали мази и травяные примочки на уже поджившие участки ран. С чем мы действительно не могли ничего сделать — так это с ногой. Я старалась не смотреть на неё, так как сразу же меня начинало выворачивать. Нога стала фиолетово-красного цвета, воспалилась и распухла. Лучшим выходом было бы отрезать её по колено. Дольф, с которым я поговорила, выйдя на улицу, посоветовал то же самое, пока зараза не пошла дальше. И предложил свою помощь. — Граф без сознания, боли он не почувствует. Иначе умрёт, — сказал солдат. Он много раз видел подобные ранения. Надежды нет.

Мужчина, приехавший с графом, оказался его старым товарищем и сослуживцем, безземельным рыцарем, которому светила только карьера службы в армии. Звали его Карлом. Пока я смутно припоминала его лицо, он нам рассказывал, что случилось.

Когда месяц назад король объявил войну законченной, а мирный договор подписанным, полк графа (а к тому времени его повысили до чина полковника), вместе с многими другими, остался патрулировать границу, наблюдая за соблюдением перемирия нашими соседями. После его всё-таки расформировали и отпустили по домам. Граф и с ним ещё несколько приближённых отправились в родной замок. — Нас было пятеро, когда на нас напали. То ли отставшие отряды противника, которые мародёрствовали на севере и шли домой, то ли наши бандиты. Но они в три раза превосходили нас численностью. Полковник сражался как зверь. Он сам положил более десяти человек, — подтвердил мужчина. Это была жестокая и кровавая бойня. Когда всё было кончено, полковника нашли под грудой мёртвых тел, залитого кровью, без чувств. Когда он пришёл в сознание, он просил только одного — умереть в своём замке. На своей земле...

Я в смятении металась по комнате, решая: отрезать ногу или положиться на волю божью. А если она загниёт? И заражение пойдёт выше? На моей совести будет смерть графа Лайони. Я стояла и смотрела сверху на неподвижно лежащего бледного мужчину. Совершенно чужого и не знакомого. Ничего не осталось от блестящего офицера, любимца женщин и баловня судьбы. Изломанное, рваное тело источало агонию боли и ужаса. Вдруг граф открыл глаза и чётко произнёс, глядя прямо на меня: — Не позволяйте им отрезать мне ногу, лучше умереть. И опять отключился. "Это знак судьбы?" — спросила я себя... "Если да, то я получила ответ".

Было трудно, было адски трудно. Я собрала всех в замке и попросила помощи: кто как лечил людей, лошадей, домашнюю скотину. Просила предлагать самые невероятные варианты — будем пробовать всё. Сама я не смыслила в медицине, но некоторые женщины, особенно пожилые, давали хорошие дельные советы. Я записывала рецепты, пошаговые инструкции лечения, просила их составлять мази, травяные сборы. Мед, чеснок, клюква, хвойные, ивовые отвары, ромашка, календула... Я решила испробовать всё, авось хоть что-то поможет. Целыми днями без остановки мы обрабатывали ногу, промывали, прижигали, мазали, обкладывали, укутывали...

Бедный граф! Хорошо, что большую часть времени он был в забытьи, а то бы просто не выдержал наших издевательств. А когда приходил в себя, просто молча смотрел на нас, внимательно следя за руками, и невольно вздрагивал, если я неосторожно задевала рану...

Однажды ночью я действительно подумала, что пришёл конец... У Максимилиана поднялась высокая температура, он начал бредить... Бессвязные приказы, горячечный шёпот о войне, смерти, хриплые крики: "Нет!.. Стоять!... Назад!..."... Я испугалась до дрожи... Мы опускали тело графа в наполненную снегом ванную (благо в подвалах его ещё было много), обтирали вином, ставили медовые и уксусные компрессы, насильно вливали хвойные отвары... Глубокой ночью Марта ушла, а я осталась возле графа... Он затих... Я низко склонилась к лицу, прислушиваясь. Дыхание стало поверхностным и прерывистым...

"Господи, умоляю, не дай ему умереть", — шептала я исступлённо и, как будто сама пребывая в бреду... "Спаси его, только на тебя надежда, я уже не знаю, что делать, Господи"... Я стояла перед кроватью на коленях, прислонившись лбом к горячей руке мужа... У меня поднялась температура, всё тело трясло крупной дрожью, почему-то адски начала болеть левая нога... Сколько времени я шептала молитвы? Часы? Когда я подняла глаза, солнце уже встало над лесом.

— Ты ангел? — над головой раздался слабый хриплый голос. — Я... умер?

— Нет, — сквозь слёзы произнесла я, — не вздумайте умирать, я не позволяю вам...

— Хорошо... — растерянно ответил граф, — а кто ты?

— Я ваша жена.

— У меня есть жена? — с удивлением... — Не помню... Ну... ладно...

В комнату вошли Антонио и Марта.

— Леди Александра, вам нужно отдохнуть, мы посидим с графом... — Марта подняла меня с колен... Уже выходя, я услышала задумчивое: "Александра..."

Эта ночь стала переломной. Граф пошёл на поправку. Я сходила в храм и поставила свечу перед иконой... "Спасибо за помощь"...

Антонио рассказал капитану о матери графа и о том, что произошло в замке за время его отсутствия. Наверное, этот разговор занял целых полдня, так как, когда я пришла на очередную перевязку, Антонио забрал у меня мази и бинты, не пустив в комнату... Граф переживал потерю...

В течение нескольких недель мы боролись за жизнь Максимилиана, и эта борьба вымотала меня до изнеможения. Нога ещё была плоха, слишком много было вырезано мышц, она стала тоньше и слабее... Но зато мы её не отрезали, и это радовало...

Карл и Антонио ухаживали за Максимилианом, так как я всё-таки хоть и жена, но девушка, и мне не позволили участвовать в интимных, чисто мужских сферах. Мы же с Мартой поили графа куриным бульоном и отварами трав, перевязывали раны. Со мной граф не разговаривал, но всегда открывал глаза, когда я входила в комнату, и внимательно следил за моими перемещениями... Я и не стремилась навязывать своё общество — слишком много у меня ещё было работы. Весна заканчивалась, нужно было заниматься посадкой овощей, уборкой, стиркой, готовкой для мужчин. Ведь они целыми днями работали в поле, пахали землю, рубили лес, заготавливали брёвна для починки домов в деревне. Я по-прежнему учила детей и читала им сказки. По-прежнему у нас в столовой собиралось вечерами наше, теперь уже увеличившееся общество для разработки и координации планов посадок, защиты территории, ремонтных работ... Я привыкла советоваться с женщинами, делиться планами и, возможно, для графини это было неприлично и неподобающе... но я же была неправильная графиня...

Я уже полгода обитала в хозяйской спальне, комнате, смежной с графской. И каждую ночь стоны мужа разрывали мне сердце, будили, поднимали с кровати. Я бежала к графу, смачивала виски, ставила на лоб холодные компрессы или просто клала ладонь на голову и гладила по волосам, успокаивая и шепча: "Всё хорошо, спите". И он затихал...

Вечерами, после ужина и наших собраний, я тихонько читала в его спальне, сначала про себя, потом вслух. Я же понимала, что графу безумно скучно лежать целыми днями в постели... Из Антонио собеседник никакой, со мной он не разговаривал, поэтому просто однажды, начав следующую главу о путешествиях к дальним странам, описанным знаменитым путешественником Натаниэлем Корса, стала читать её вслух. Практика у меня была обширная — не зря же я почти полгода читаю детям и взрослым... Я читала почти три часа, пока не охрипла и не стала запинаться. На часах была полночь. Закончив главу, я закрыла книгу.

— Спокойной ночи, Максимилиан, — тихо произнесла я, направляясь к смежной двери, ведущей в мою спальню.

— Спасибо, Александра, — прозвучало из полога кровати. Это были первые слова за месяц, сказанные лично мне...

С того вечера я стала ему читать постоянно... Выбирала в библиотеке интересные книги, в основном биографии великих людей, путешествия, исторические романы... И каждый раз, уходя, слышала его тихое: "Спасибо"...

Нога почти зажила, хоть она и представляла собой жалкое зрелище: тонкая, бледная, испещрённая шрамами. Но граф потихоньку начал вставать с кровати. Сначала с помощью Карла (он, как и многие другие, остался в замке), потом с костылём... Я видела, как графа раздражает его беспомощность, неспособность самостоятельно передвигаться, сходить в туалет, умыться... Несколько шагов по спальне — и он падает почти без сознания на кровать. Но, сцепив зубы, опять встаёт и идёт. К окну — пять шагов, к камину — шесть, к кровати — четыре, и бледный до синевы граф валится без сил.

Весна закончилась, пришло лето. Отцвели первые фруктовые деревья, на нашем столе начали появляться свежие ягоды, зелень, салат... Мы сыграли ещё пару свадеб. Жизнь продолжалась. Сара с огромным животом всё так же сидела у камина и шила — теперь уже одежду графу, а то, как оказалось, всё что было в его шкафах, либо украдено мародёрами, либо уже поношено мной... Дольф все вечера проводил вместе с ней, а я — вместе со своим чужим незнакомым мужем...

Упорство и нечеловеческая сила воли графа дали свои плоды. Он медленно выкарабкивался и уже самостоятельно ходил по замку. Антонио везде его сопровождал, рассказывая о моих нововведениях и перестановках. Возможно, жаловался на "неправильность" графини, возможно, хвалил... не знаю... Мы с графом обитали по разным орбитам.

Если слуги и замечали что-то странное в наших отношениях, то не подавали виду. Мы походили на двух осторожных, одиноких хищников, оказавшихся на одной территории. Присматривались, принюхивались друг к другу, но не шли на контакт. Мрачный, искалеченный мужчина, с жёсткой складкой у рта, он почти не говорил ни с кем, а если я и слышала хриплый низкий голос, то это было недовольное ворчание или окрик: перестать ныть, убраться или оставить его в покое. Жалости к себе граф не принимал ни в каком виде...

***

Граф каждое утро выходил во двор, хромая, тяжело опираясь на костыль. Пытался фехтовать левой рукой, разрабатывал правую. Наблюдал за работой мужчин, о чём-то разговаривал с Дольфом, отдавал распоряжения. Постепенно мужчины перестали обращаться ко мне за советами, теперь при каждой возможности шли к графу. Стало обидно до слёз… Меня полностью отстранили от хозяйственных и ремонтных работ. Молча, решительно отодвинули, как ненужную вещь.

— Дольф, что происходит? Почему вы мне не докладываете о ситуации с посевами? — однажды я отважилась спросить.

— Леди Александра, граф приказал докладывать всё ему. Он в курсе происходящего. А вас попросил не тревожить… Вы же леди, — почтительно поклонился Дольф.

Я сжала кулачки… Не нужна, значит. Приехал в замок полумёртвый, и только поднялся на ноги — уже хозяйничает. Без него всё было прекрасно… Лучше бы вообще не приезжал… Злоба и детская обида переполняли меня. То, что это его замок и его слуги, я старалась не думать…

Мы столкнулись в коридоре. Я шла в свою спальню после занятий с детьми.

— Добрый вечер, графиня, — холодно поприветствовал меня Максимилиан.

— Спокойной ночи, граф, — задрала нос я.

— Александра, вы не могли бы меня не позорить, — произнёс мужчина, — вы ходите по замку, одетая как нищенка. Это не пристало леди вашего положения.

Я злобно сузила глаза. Я до сих пор ходила в штанах и мужских рубашках, перешитых Сарой.

— Что ещё не пристало мне делать? — прошипела я, вспыхивая, — может, леди не пристало стрелять в бандитов и гонять по заснеженным лесам в поисках пропитания? Или руководить мужчинами, учить крестьянских детей? — меня трясло от злости…

— И это тоже, Александра, — спокойно заметил муж, и, помолчав, добавил: — Я вам благодарен за то, что вы сделали для моих людей, не дали им умереть от голода, заботились и защищали их. Но сейчас я здесь, и это моя работа. Из нас двоих мужчина я, — добавил твёрдо муж.

— И что же мне, по-вашему, делать? Что одевать? — с издевкой сказала я. — Если вы не заметили, замок основательно разграбили.

— Я решу этот вопрос. Я уже послал письмо своему поверенному в столице с приказом выдать денег моему человеку (Карл уже несколько дней как уехал) и написал список всего, что нужно привезти из столицы.

— Хорошо, милорд. Не буду своим нищенским видом мозолить вам глаза, — грубо произнесла я, резко обернулась и понеслась вверх по лестнице. Чувствовала, что ещё немного — и разрыдаюсь прямо в коридоре…

«Обманщики, предатели», — ругала я Дольфа и всех работников, переметнувшихся на сторону графа… О воспоминании о самом графе у меня просто от злости темнело в глазах. «Значит, не нравятся мои туалеты? Значит, я его позорю своим видом?..» Ужасная несправедливость терзала хуже каленого железа.

В спальне я внимательно посмотрела на себя в зеркало, впервые за долгие дни… Худая, бледная девушка, с растрёпанными волосами пепельного, как я его называла, «мышиного» оттенка. Обветренное лицо, веснушчатый нос… Мальчишеская фигура, обтянутая бриджами, маленькая грудь почти не видна под широким воротом рубашки. Большие серые глаза на треугольном личике… В глазах — непролитые слёзы, растерянность и обида… Я вздохнула. На графиню я тянула слабо… Сам же Макс, как только начал вставать, приказывал одевать его с иголочки. Ежеутреннее бритьё, умывание, отглаженная одежда. «Пижон», — фыркнула я…

Ночью, опять проснувшись от криков графа, я по привычке выскользнула из кровати и понеслась к нему. Мужчина метался на постели, погружённый в свои собственные кошмары.

Война крепко держала его разум в плену, заставляя раз за разом переживать смерть и боль. Я положила прохладную ладошку на пылающий лоб. «Опять поднялась температура?» — с ужасом подумала я, вспоминая бесконечные недели лечения… Травы, мази и настойки…

Вдруг граф обхватил моё запястье и резко дёрнул на себя, переворачивая и вдавливая в матрац обнажённым горячим телом. В бедро уткнулась твёрдая плоть. Я испуганно замерла, сжавшись в комочек. Тонкая ночная рубашка представлялась мне слабой защитой. Дёрнулась судорожно вверх, пытаясь избавиться от странного давления… Куда там! Даже израненный, после месяцев болезни и неподвижности, он был в разы сильнее меня. Муж тяжело дышал, горячим дыханием обдавая мой висок…

— Графиня, — хрипло проскрежетал мужчина, — я очень вас прошу, больше никогда не входить ночью в мою спальню, как бы я ни кричал и ни стонал. Это понятно?

— Да, — пискнула я.

— Хорошо, — выдохнул он и сказал: — вы ведь не хотите стать моей женой по-настоящему?

— Не хочу, — прошептала перепуганно я.

— Я так и думал… — граф уткнулся мне в шею, глубоко вдохнул и добавил: — если ещё раз ночью войдёте ко мне в спальню, я буду знать, что вы согласны на супружеские отношения. Так что мой вам совет — идите и держите свою жалость при себе…

Граф со вздохом перекатился на другую сторону кровати, освободив меня от своей тяжести. Я вскочила и пулей вылетела в свою спальню, закрыв её на защёлку. Сердце стучало быстро и часто, внутри всё мелко дрожало. Граф перестал быть пациентом — неподвижным и жалким. Теперь он опасен.

Постепенно мы очертили с мужем сферы влияния каждого… Я не лезла в управление хозяйством, замком, закупками, охраной, посадками… В общем, никуда не лезла. Мне оставили «женские» дела — обстановку, кухню, лечение ушибов и порезов, шитьё, учёбу детей и ещё пару мелочей, в понимании графа, подходящих для «леди».

Со столицы приехали обозы с добром. К каждому обозу были привязаны коровы, козы, я заметила одного бычка. Нашлись в обозе шёлк и парча, меха и мягкая кожа. Мне следовало начать шить одежду, «подобающую» леди. Сара сняла мерки и села за работу, я же по-прежнему мозолила нежные глаза графа своим хулиганским видом в штанах и сапогах. Правда, старалась делать это как можно реже и не пересекаться лишний раз с ним.

Как бы я ни бранила его про себя и ни ворчала, я не могла не восхищаться его силой воли и упорством. Каждое утро он начинал с зарядки во дворе, тренировался на шпагах с Куртом, пока в изнеможении не падал на колени… Потом объезд (пока в коляске, так как на лошадь садиться ему ещё было трудно) полей, деревни, садов. После того как пришёл обоз с зерном, он засеял земли вблизи замка пшеницей и рожью… Видок у графа был ещё тот. Худой, тяжело припадающий на левую ногу, чёрная перчатка на руке, скрывающая отсутствующие пальцы, багровый шрам, вьющийся по скуле, зато гонора и высокомерия было не занимать. Настоящий аристократ — даже больной и немощный, он выглядел величественно и высокомерно, раздавая приказы направо и налево непререкаемым тоном…

Иногда краем глаза я замечала его фигуру, стоящую в дверях, когда я проводила уроки с детьми. Он тихонько садился в углу, слушая, как и все в замке, мои ежевечерние сказки. Закрывал глаза и, казалось, умиротворённо дремал под журчание моего голоса. Он издалека шпионил за мной из своей коляски, когда я навещала наших новобрачных или приболевших детей. Семейным парам с маленькими детьми я, не спрашивая разрешения графа, подарила по дойной козочке. Антонио тут же бежал к графу жаловаться на моё расточительство и «дружбу» с крестьянами… Но никаких репрессий пока не последовало…

Граф незаметно присматривался ко мне, наблюдал. Думаю, высматривал, к чему ещё можно придраться… Ах, я же неправильная графиня… Как же, наверное, он жалел, что связал свою жизнь с такой некрасивой и неутончённой особой, как я. Если мы случайно и встречались в коридоре или столовой, мне свысока кивали и обжигали холодным, высокомерным взглядом… Но ночью я по-прежнему просыпалась от сдавленных, приглушённых стонов, а потом ещё несколько часов не могла заснуть, слыша тяжёлые шаркающие шаги в соседней комнате…

Сара родила девочку — маленький кричащий комочек в пелёнках. Мне было и страшно, и интересно дотрагиваться до её тоненьких волосиков, крохотных пальчиков и щёчек. Дольф не отходил от девушки ни на секунду. Мне показалось, что после родов Сара смягчилась. Увидев дочку, злоба и страх ушли, осталась только тихая печаль, которая не мешала полюбить крошку со всей силой материнской любви. Конечно, на место крёстной матери сразу же выбрали мою кандидатуру, тут даже сомневаться не стоило. Сара предложила Дольфу стать крёстным отцом, но тот отказался, сказав, что планирует стать ей настоящим отцом, а не крёстным. Справедливо. Краснея и запинаясь, Сара подошла к графу. Удивительно, но этот высокомерный аристократ согласился, и через неделю мы стояли с ним рядом в храме. Я осторожно и бережно, боясь пошевелиться, стояла с малышкой на руках, он чуть в стороне, странно и пристально смотря на меня… Я слушала священника и вспоминала нашу нелепую свадьбу — в палатке, посреди военных действий, за два дня до серьёзной битвы… Граф, наверное, тоже — взгляд стал рассеянным и отрешённым.

А через месяц мы все радостно отметили ещё одно событие — свадьбу Сары и Дольфа. Девушка, наконец, приняла его терпеливую любовь и ответила взаимностью. Дольф уже давно присматривал большой участок земли рядом с лесом. А после скромной свадьбы взялся за строительство дома. Мы помогали ему чем могли. А пока Сара с малышкой жили в замке.

Поля весело зеленели, дома привели в порядок. Возвращались беженцы, и деревня приобрела достаточно обжитой и многолюдный вид. Замок также обновился, наняли слуг из ближайших поселков, на стенах появились новые гобелены и картины. Ковры покрыли каменный пол в спальнях. Граф начал садиться на лошадь и после тренировок уже не падал замертво. Он по-прежнему хромал и большую часть времени проводил с тростью. Мне сшили приличествующие графине наряды и торжественно преподнесли шкатулку с драгоценностями, привезёнными из столицы поверенным (перед войной всё ценное было отправлено в банк на хранение). Я скупо поблагодарила графа и спрятала их в сейф в кабинете. Какая из меня графиня? Я же даже не настоящая жена ему, в сущности… Брюки и рубашки пришлось сменить на платья. Как бы меня ни любили все в замке и деревне, как бы ни превозносили Марта и Сара моё мужество и доброту, как бы дети ни радостно бежали мне навстречу, завидев меня, я всё равно чувствовала себя здесь чужой и лишней. И в этом был виноват только граф. Холодность и равнодушие исходили от него. Он так же, как и я, оказался заперт в этом фарсе, именуемом браком… Что делать дальше, я не представляла…

Разговор Максимилиана с Карлом я подслушала совершенно случайно, возвращаясь с библиотеки с новыми книгами для нашего совместного чтения.

— Ты дурак, полковник, — выхватила я, проходя мимо кабинета, голос Карла.

— Не забывайся, Карл. Помни, с кем разговариваешь, — граф, как обычно, холоден и высокомерен.

— Мне кажется, то, сколько мы пережили вместе, даёт мне право разговаривать так и называть вещи своими именами. Если я вижу, что ты делаешь глупость, я говорю тебе… Ты обижаешь девочку. Более светлого и доброго человека я не встречал в своей жизни. Ты же знаешь, я всегда тебя защищал и поддерживал, но сейчас ты ведёшь себя как баран….

Я насторожилась… Разговор приобретал интересную окраску. Неужели обо мне?

Тяжёлый вздох графа.

— Я знаю… Ты думаешь, я совсем идиот? Думаешь, я не вижу, сколько она делает? Не вижу, что все в замке чуть ей в рот не заглядывают? Боготворят её, молятся как на икону?

— Так в чём проблема, друг? Она твоя жена, а вы до сих пор живёте по разным комнатам и шарахаетесь друг друга. Сделай её своей. Не мне тебя учить…

— Это не твоё дело, Карл, — холодно произнёс граф.

— Моё, если это касается всех в этом замке. У тебя же раньше не было проблем с очарованием женщин. Да все они были твоими, стоило только тебе захотеть…

— Ты что, совсем дурак? Кто я был тогда и кто я сейчас? Посмотри на меня! Калека. Урод…

— Я же говорю, дурак… Да неважно это… Особенно для Александры. Или я вообще не умею разбираться в людях. Она не Элеонора. Она никогда не предаст, это просто не в её характере.

— Хватит, Карл. Не береди душу. Ты же знаешь, как я женился. У неё не было выбора… В общем, как и у меня…

Я замерла. Значит, жалеет о браке… Кто такая Элеонора? Значит, эту женщину он любит? Слёзы тут же навернулись на глаза. Губы задрожали.

— Так сделай, чтобы она не пожалела об этой свадьбе! — крикнул Карл рассерженно, — улыбайся ей, очаруй её, она ещё в сущности ребёнок, влюби в себя… Иначе ты действительно идиот! Неужели твоя Элеонора лучше этой девочки?

— Карл, — тихий усталый голос графа, — ты слышишь меня? Я сказал, что у Александры не было выбора, её женили на мне насильно, может, у неё был молодой человек, который ей нравился? А она оказалась навечно связана с калекой…

Какой молодой человек? О чём это он?.. Я недоумённо нахмурилась…

— Макс, я тебе в последний раз говорю, если ты сейчас не удержишь эту девочку, ты упустишь единственный шанс, который выпадает раз в жизни, шанс стать счастливым. Вы же идеально подходите друг другу!

— Карл, закончим этот разговор. Я уже придумал, как освободить её от этого навязанного брака, — я ошарашенно замерла. Сердце дрогнуло — он хочет развестись!

— Упрямый идиот! — крикнул Карл, — ты отталкиваешь обеими руками своё счастье, лучше жены тебе не сыскать вовеки: красавица, умница, с огромным любящим сердцем, светлая чистая душа… Эх, всё бесполезно, — скорбно сказал Карл, и я услышала, как он направился к двери кабинета.

Я юркнула в нишу за колонной. Из всего разговора я поняла только одну вещь — граф жалеет о свадьбе и хочет развестись… Всхлипнув, я побрела в свою комнату.

Я уже давно считала замок своим домом. Я привыкла к этим коридорам и комнатам. Мне нравилась строгость и лаконичность в архитектуре, чёткие прямые линии стен, изящные балконы, светлые просторные комнаты. Нравилась суровая красота природы этого северного края. Я полюбила людей, живущих здесь, привязалась к детям, стала «своей» для жителей деревни, солдат, наёмных рабочих. Только не для графа… горько и обидно.

На следующий день я назло всем (точнее, назло графу) опять надела бриджи, сапоги и рубашку, взяла арбалет, села на Карта и поехала охотиться. Мне нужно было сбросить напряжение, и я не нашла ничего лучшего, как пострелять. Когда меня нашёл граф, к моему седлу были привязаны несколько зайцев и куропатка, а я сидела на поляне, подставив лицо солнышку и слушая пение птиц. Громкий окрик взбешённого мужчины разорвал сонную тишину леса.

— Александра! У вас что, мозгов совершенно нет??? Как вы могли покинуть территорию замка и уехать одна в лес? — орал граф.

— Не кричите на меня, милорд. Я ничего не сделала такого, чего бы не делала раньше, — мой спокойный голос звучал достаточно «хорошо» для графини…

— Раньше это была жизненная необходимость, а сейчас? Зачем вас понесло в лес? Идиотка! В округе видели несколько банд — ещё не отловленных после войны. Вы хотите быть зверски изнасилованной? Убитой? — рычал Макс, схватив меня за плечи. — Я запрещаю вам отдаляться от замка больше, чем на сто метров!

— Кто вы такой, чтобы мне что-то запрещать? — встала в позу я…

— Я ваш муж, графиня.

— Пока муж, — задрала нос я, — не надолго, — припомнила я подслушанный разговор.

Глаза графа вспыхнули каким-то уж совсем безумным огнём. Руки сжали мою голову, обхватывая затылок и жёстко фиксируя подбородок, не давая пошевелиться. Горячие губы больно и сильно смяли рот, и мой всхлип был жадно проглочен мужчиной. Язык скользнул внутрь, опаляя жаром… Я не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться, опешила и растерялась от такого яростного напора. Некоторое время, поиздевавшись над моими губами, как будто опомнившись и придя в себя, мужчина ослабил хватку. Медленно обведя пальцами контур скулы, нежно тронул брови, провёл линию по лбу, щеке. Губы нежно и ласково прикоснулись к уголкам глаз, выпивая слезинку, прочертили тёплую дорожку к шее, как будто извиняясь за грубость и боль.

— Прошу вас, Александра, хоть раз послушайтесь меня, — тихо прошептал граф, — не выходите из замка… — пальцы погладили распухшие губы, — пока я ещё ваш муж… — поцелуй в подбородок, — я прошу вас…

— Хорошо, — прохрипела, — я поняла… Можете не беспокоиться… Не выйду…

Встречаться глазами с мужчиной было страшно. Коленки ослабели, сердце колотилось как ненормальное, спина взмокла. Что это было? Страх за меня или опять злость за моё неподобающее для графини поведение? Я потерялась в непривычных и новых для меня ощущениях… Было жутко и странно… И уж совсем не похоже на тот «взрослый» поцелуй с сыном маркиза…

Молча граф подсадил меня на Карта, с еле заметной гримасой боли сам запрыгнул на лошадь, мы двинулись в замок…

А вечером Максимилиан вызвал меня в кабинет.

— У меня к вам вопрос, графиня, — начал без предисловий мужчина.

— Слушаю, милорд, — я тиха, послушна и внимательна.

— Ответьте, только сразу: вы любите меня?

Я опешила. Вопрос вогнал меня в совершеннейший ступор.

— Не знаю... Нет, наверное, — замямлила я… Какая любовь? Я даже толком и не разговаривала с графом…

— Я так и думал. Спасибо за честный ответ, — коротко поклонился граф, его лицо по-прежнему ничего не выражало… Помолчав, начал говорить: — Неделю назад я написал письмо вашему отцу, барону Родину. В нём были изложены правдивые обстоятельства нашей свадьбы и предложение аннулировать брак. Так как мы так и не стали супругами в прямом смысле этого слова, сделать это будет достаточно просто. Сегодня я получил ответ от вашего отца. Он едет сюда. Мы подпишем документы сразу же, как барон приедет, Александра, и вы освободитесь от меня…

Я замерла. Мысли метались, пытаясь охватить смысл сказанных графом слов… Меня выгоняют из замка. Я не нужна… Меня здесь никто не любит… Папочка. Дорогой папочка… Слёзы потекли из глаз…

Я стояла посреди кабинета и горестно всхлипывала.

— Это будет лучшим выходом для нас обоих, Александра, — тихо и твёрдо сказал граф. — Так больше не может продолжаться… Я не железный…, — и первым вышел из кабинета, оставив меня одну.

Вот и всё. Погостила и будет. Я просто не могла держать эту грустную новость в себе и рассказала её сначала Марте, потом Саре, а потом уже все в замке и деревне знали, что я уезжаю. К графу потянулся ручеёк просителей. Каждый считал своим долгом рассказать, как я самоотверженно спасала людей от голода или дралась с бандитами… Каждый просил милорда не дать мне уехать… Пока граф просто не наорал, не закрылся в кабинете и не приказал никого не впускать.

За время, оставшееся до приезда отца, случилось ещё одно интересное событие. Нас посетил старый друг графа, маркиз Руперт с женой и двумя детьми. Они сопровождали молодого герцога Саймона Рамана де Алькони за границу и остановились у нас на ночлег. Король приказал герцогу исчезнуть на время — после очередного скандала, связанного с молодым человеком, в котором была замешана известная особа брачного возраста, которая так и не стала его невестой… Попахивало дуэлью. Девушка была обесчещена и даже пыталась покончить жизнь самоубийством, бедняжка. Всё это мне рассказал муж, когда мы спускались к ужину.

К гостям я вышла в новом бархатном платье сиреневого цвета, по такому случаю даже одев подаренный графом бриллиантовый гарнитур… Марта помогла убрать наверх волосы и перевить их нитями. Зеркало отразило тоненькую изящную девушку с большими серыми глазами и нервно сжатыми губами.

— Расслабься, Александра, — прошептала Марта, — ты прекрасна.

Я горестно махнула рукой. Эх, я-то знаю, что совсем не красива, меня не переубедишь… Меня даже мама в детстве называла мышонком…

Граф был недоволен. Войдя в мою комнату, сверкнул глазами, тут же отвернулся, процедив: «Жду вас в коридоре, поторопитесь». Ещё бы — собирается аннулировать брак, и тут приходится знакомить своих друзей с «недолговечной» женой.

Мы вошли в гостиную, по такому случаю украшенную живыми цветами.

Наконец я увидела друзей своего мужа. Маркиза оказалась миловидной белокурой женщиной, улыбчивой и приветливой. Дети — двое мальчишек семи и пяти лет — вежливо поздоровались, и почти сразу же гувернёр увёл их спать. Сам же маркиз Руперт, симпатичный мужчина тридцати лет, показался немного молчаливым и нелюдимым. Вежливая улыбка, короткий поклон, заинтересованный взгляд: «Очень приятно познакомиться с женой моего давнего друга. Мы уже думали, что он никогда не женится», — улыбнулся он, целуя мне руку.

Но главным блюдом сегодняшнего вечера, конечно же, был герцог. Я раньше никогда не видела таких титулованных особ. Изредка к нам в провинцию залетали столичные сплетни, безбожно опоздавшие на многие недели. Мама с подругами шептались в будуаре о каком-то скандале с братом короля или некой графине, сбежавшей с любовником. Мне это было не интересно, я не прислушивалась к их разговорам. А зря… Потому что об этом блестящем молодом человеке хотелось бы знать хоть что-то… Знать, чего ожидать от его завораживающей улыбки и ироничных, насмешливых зелёных глаз.

— Позвольте представиться, графиня, — глубоким голосом с бархатными нотками произнёс он. — Саймон, герцог де Алькони, — не отрывая лукавого взгляда соблазнителя, изящно склонился к моей руке. — Безмерно рад познакомиться с такой красавицей.

Я слегка покраснела. Мне ещё никто не говорил столь откровенных комплиментов, и это было в новинку. На вид ему было не больше двадцати пяти лет. «Всего на пару-тройку лет младше моего мужа, а как будто на порядок», — отметила я…

— Очень приятно, милорд, — наклонила голову в ответном приветствии, — какими судьбами в наших краях?

— Вот решил попутешествовать, развеяться от столичной жизни. Но если бы я знал, что такой прекрасный бриллиант скрывается в провинции, бросил бы столицу тут же, — я почувствовала, как рука мужа окаменела под моей рукой.

— Граф, я хочу знать, где и когда вы нашли такое сокровище? — герцог посмотрел на Максимилиана.

— Да, Макс, — голос маркиза, — ты не говорил, что женат. Когда же произошло это знаменательное событие?

— Около года назад. Мы сочетались браком с Александрой, дочерью барона Родина.

— Барон Родин... — повторил задумчиво герцог, пытаясь вспомнить имя, и расплывшись в очаровательной мальчишеской улыбке, повернулся ко мне: — Александра, где же вы прятались всё это время?

Я улыбнулась. Этот молодой человек мне понравился. Такой беспечный и легкомысленный. Почти как я до войны... В последнее время я так устала от мрачных взглядов графа, его обидных холодных слов, что была рада просто посмеяться...

— В провинции, на юге, у папы там поместье.

— И вы ни разу не приезжали в столицу? Я бы не смог забыть такую прелестную дебютантку, — губы герцога соблазнительно изогнулись.

— Папа собирался меня привезти в прошлом году, но война...

— Господа, пройдёмте в банкетный зал, — прервал разговор Максимилиан и, прихрамывая, повёл меня прочь от герцога.

За столом Саймон беззастенчиво присел рядом со мной. Если маркиз с графом и опешили от такой наглости, то виду не подали. Муж сидел во главе стола, я — по левую сторону, напротив разместили маркиза с супругой. Этот вечер превратился для меня в утончённую пытку. С одной стороны — с каменным, неподвижным лицом — сидел муж (или уже не муж?), с другой — весёлый, любезный молодой человек. Его ухаживания были так непосредственны и изящны, что на него даже нельзя было разозлиться... Я только улыбалась и непроизвольно смеялась над его остротами… Всё было в пределах приличия и вежливости. Герцог сыпал такими тонкими комплиментами на грани, его шутки действительно были смешны и безобидны... Столичные сплетни, рассказанные таким великолепным рассказчиком, перестали быть для меня тягостными и скучными... При этом он успевал внимательно ухаживать за мной, подкладывая на тарелку кушанья и наполняя бокал. Я прыс­кала в платок, смущалась и мило краснела, услышав совсем уж неприличную сплетню... События, произошедшие с ним и спровоцировавшие его опалу, уже не казались мне печальными и непристойными. Герцог так весело шутил над королём (своим двоюродным дядей), тонко, на грани приличия, издевался над дворцовыми дамами, фрейлинами королевы, что мне оставалось только улыбаться... Это был талант, отточенный многолетней практикой соблазнителя, талант, врождённый, полученный с кровью предыдущих поколений герцогов де Алькони...

После ужина мы прошли в гостиную, где герцог меня попросил сыграть. Играть я любила не особо. Конечно, у меня была учительница музыки, как и у всех аристократок, но стрелять из арбалета и скакать на лошадях получалось лучше. Так я и заявила герцогу, что если он хоть немного жалеет свои уши, пусть меня больше не просит ни играть, ни петь... Саймон улыбнулся.

— Графиня, у вас и так бесконечное количество достоинств, зачем вам ещё? Оставьте хоть немного тем девушкам, которых богиня обделила...

Я смущённо улыбнулась и потупилась. До сих пор не научилась «правильно» реагировать на комплименты. Муж разговаривал со своим другом, я подошла к маркизе.

— Вы живёте в столице, леди Руперт?

— Да, в основном в столице, у нас дом недалеко от дворца. Муж служит в министерстве, поэтому мы редко покидаем город. Последние годы, когда было неспокойно, война... Вы же знаете, мы вообще никуда не ездили, и вот… собрались попутешествовать... А вы давно здесь живёте, Александра?

— Почти год, — я увидела, как герцог подошёл и прислушивается к нашему разговору.

— О, так вы пережили войну здесь? И как? Было страшно?

— Да... Было страшно... — согласно кивнула я, призадумавшись на секунду, — но думаю, страшнее всё-таки было на войне.

— Ой, простите, — прошептала покаянно маркиза, — ваш муж... Он же вернулся с войны... таким?…

— Да. И хорошо, что вернулся. Многие не вернулись вовсе.

Мы замолчали. Герцог пристально смотрел на меня, наклонив голову.

— Леди Руперт, не сыграете нам? Я очень хочу потанцевать с графиней.

— Конечно, Саймон, — женщина встала и подошла к роялю.

Герцог направился к графу.

— Милорд, вы разрешите пригласить вашу жену на танец?

Максимилиан бросил короткий взгляд в мою сторону. Губы сжались в тонкую линию.

— Конечно, герцог. Как вы видите, из меня плохой танцор, — он кивнул на трость, — пусть потанцует.

Герцог легко подхватил меня под руку и повёл в центр зала...

Танцевала я очень давно, последний раз на балу в честь моего шестнадцатилетия. Герцог молчал, изящно кланяясь, невесомо поддерживая. Всё было в рамках приличий. Никаких объятий, поцелуев рук, непозволительно близкого расстояния, ни улыбок, ни разговоров, ни смеха, подобного за ужином. Почему же я себя чувствовала предательницей? Так, как будто изменяю мужу прямо посреди гостиной? Герцог внимательно и серьёзно смотрел на меня.

— Так вы провели эту зиму в замке одна? — тихо спросил он.

— Да, — кивнула я.

— Почему вы не уехали из спорной территории вглубь страны, как все нормальные люди? — немного агрессивно поинтересовался герцог.

— По своей глупости, — улыбнулась я, — так что ваши комплименты моим достоинствам преувеличены... Особенно моему уму, — я страстно хотела перевести разговор опять в шутливое, ироничное русло. Серьёзный тон герцога заставлял меня нервничать.

— Ничего непоправимого не случилось? — осторожно спросил мужчина. Зелёные глаза странно блестели.

— Смотря что считать непоправимым. Потеря моим телом пяти килограммов поправимая, думаю, — хохотнула я, — так что война пошла моей фигуре на пользу...

Мужчина нахмурился.

— А я думаю, почему вы мне напоминаете маленького волшебного эльфа?

— О... Эльфом меня ещё никто не называл... спасибо...

Музыка закончилась. Маркиза поднялась и направилась к мужу. Мы остались стоять посреди комнаты.

— Наверное, уже пора ложиться спать. Поздно уже, — неуверенно начала я...

— Вы знаете, графиня, я давно так хорошо не проводил вечера, — сказал герцог. Подошедший граф приобнял меня за талию.

— Пойдём, дорогая, пора ложиться, — интимно прошептал мне в ухо. Герцог еле заметно скривился и отошёл.

Как только мы вышли из гостиной и начали подниматься по лестнице, рука графа покинула мою талию.

— Учитесь кокетничать, графиня? — холодно сказал муж.

— Что делать? Через неделю я стану свободной, придётся искать себе мужа, — ехидно ответила я, — а то война закончилась, предыдущий способ замужества уже не подходит.

— Спокойной ночи, — возле своей двери я обернулась к графу.

— Сладких снов, Александра, — задумчиво пробормотал мужчина. В тёмном коридоре, освещённом одной свечой, его глаза странно и пугающе блестели... Он неподвижно стоял, опираясь на стену, и не двинулся с места, пока я не закрыла за собой дверь. Через минуту послышались шаги и стукнула соседняя дверь...

а следующий день гости не уехали. Маркиз попросил графа гостеприимства ещё на день, но мне кажется, виноват в задержке был герцог. С самого утра он не отходил от меня ни на шаг, ухаживал, развлекал разговорами, расспрашивал о доме, о детстве. Предложил всем конную прогулку. Мы согласились. Подсаживал и помогал мне спешиваться с Карта тоже он. Граф сам едва мог сесть на лошадь, нога ещё не слушалась. Я обеспокоенно наблюдала за мужем, но он, сцепив зубы, упрямо следовал за нами.

— Графиня, вы прекрасная наездница, — голос герцога вывел меня из задумчивости.

— Да, — рассеянно ответила я, — я в седле с пяти лет. И даже выигрывала скачки, в силу моего маленького роста и веса. Наши… провинциальные…

— Расскажите, — оживился Саймон.

Я начала вспоминать свои детские проделки. Постепенно разговорившись, забывшись, порывисто жестикулировала, вела рассказ о своих маленьких победах и поражениях. На нас обращали внимание маркиз и маркиза, прислушивались, улыбались моим ярким эмоциям… Граф издалека хмуро наблюдал. Что за мысли бродили у него в голове?

Как всякий прожжённый ловелас, герцог знал, как очаровать женщину. Он расспрашивал обо мне — о моём детстве, родителях, брате. Внимательно слушал, искренне и неподдельно интересуясь, задавал вопросы. Я сравнивала мужа, который за всё время ни разу не общался со мной по душам, не интересовался моей жизнью. Никогда не разговаривал со мной так… Заинтересованно, страстно, вдохновенно.

Думаю, я могла бы увлечься Саймоном. Это было бы просто и легко. Жаль только, прекрасный, очаровательный герцог не знал, что сердце у меня уже к тому времени было занято, я сама это ещё не осознавала…

К ужину я тщательно оделась и причесалась. Глаза сияли, румянец полыхал на щеках — теперь в зеркале отражалась действительно привлекательная девушка, а не серый мышонок. Я радостно закружилась по комнате, солнечные бабочки порхали внутри в предвкушении...

Мы опять танцевали с герцогом, разговаривали, смеялись. Граф неподвижно сидел в кресле и наблюдал, не отрывая взгляда. Что за мысли бродили у него в голове, что за чувства прятались за застывшей маской? Если маркиз и маркиза и удивились нашим странным семейным отношениям, то виду не подали. А герцога всё устраивало. Чем меньше граф на меня обращал внимания, тем больше его получала я от Саймона.

Мы вышли с герцогом на террасу освежиться.

— Александра, я не хочу уезжать от вас, — вдруг произнёс герцог.

Я удивлённо подняла глаза. Мужчина не улыбался, был странно собран и серьёзен.

— Интересное утверждение... Вы решили погостить у нас годик? — улыбнулась я.

— Если бы я мог... Но, боюсь, граф не разрешит мне задержаться так долго, как мне хотелось бы, — грустно усмехнулся в ответ герцог. — Вы хоть когда-нибудь приедете в столицу? Осчастливите нас, простых смертных, своим присутствием, прекрасный эльф?

— Конечно приеду, если смогу…

— Очень жаль, что я не встретил вас раньше Макса... Возможно, итог был бы другой... Раньше мы никогда не пересекались с графом в выборе девушек, и никогда у нас не было соперничества. Но теперь, скажу честно, он обскакал меня...

Мы замолчали. Если бы не знала, что герцог — отъявленный ловелас и циник, я бы подумала, что он говорит искренне. Он тряхнул головой, отгоняя какую-то мысль, и бесшабашно улыбнулся…

— Почему самые чудесные девушки прячутся по провинциям? А в столицу приезжают одни… — он на секунду замолчал, — не буду же я колесить по стране, отлавливая девушек?

— Хотела бы я посмотреть на это, — развеселилась я, — приезжает герцог со свитой в нашу деревню и говорит: «А ну покажите мне своих дочерей. Строиться! Я буду выбирать невесту!» Мы рассмеялись.

— Я рад, что вам весело у нас, Саймон, — холодный голос мужа разбил вдребезги наш смех. — Графиня, уже поздно, пора прощаться с гостями, — короткий поклон в сторону герцога. — Завтра они уезжают, — с нажимом добавил граф.

— Я же вам говорил, Александра, — горестный вздох герцога, — не позволит...

Я мило улыбнулась.

— Всё равно, приезжайте к нам в гости ещё раз. Мы будем ждать, правда, Максимилиан?

— Конечно, будем, — процедил муж и, приобняв за талию, повернул в сторону гостиной. — Думаю, вы уедете рано утром? Так что попрощайтесь сейчас.

Герцог, пристально смотря мне в глаза, склонился к руке. Горячие губы обожгли пальцы...

— До встречи, Александра. Я уверен, мы ещё увидимся.

— До свидания, милорд. Берегите себя за границей... Помните, хорошие девушки и у нас в стране встречаются...

— Я уже понял это, — улыбнулся герцог и, повернувшись к Максимилиану, многозначительно добавил: — берегите своё сокровище, Макс, иначе найдётся кто-нибудь, кто отберёт его...

— Я смогу защитить своё, Саймон. Всего хорошего, — прохладно произнёс муж и потащил меня за собой.

Гости уехали засветло. Было немного грустно и одиноко после шумной, весёлой компании, тем более что граф окончательно перестал выходить из своего кабинета и разговаривать со мной... А через два дня приехал папа...

Встреча была бурной. Я, рыдая, обнимала моего самого дорогого человека на свете, всхлипывая, просила прощения за все глупые необдуманные поступки, которые я совершила. Спрашивала, как там мама, брат, друзья и соседи. Мы проговорили до вечера, и я никак не могла остановить слёзы.

А утром нас вызвал в кабинет граф.

— Барон, Александра... Я подготовил бумаги об аннулировании брака, — он протянул несколько листов. Папа взялся читать.

— Я оставляю графине свои подарки, драгоценности. Это наименьшая благодарность за её мужество в период войны… — граф замолчал.

— Мне ничего не нужно. Я это делала не для вас... А для тех людей, с которыми я оказалась заперта здесь зимой... Мы просто пытались выжить...

— Вы возьмёте ту шкатулку, — с нажимом произнёс граф, — я настаиваю...

— Не возьму, — уперлась я, — вы уже мне ничего не можете приказать...

Атмосфера накалилась. Папа с удивлением переводил взгляд с меня на Максимилиана...

— Девочка моя, оставь нас, нам с графом нужно поговорить, — мягко сказал папа...

Я развернулась и, задрав подбородок, пошла на выход, закрыла дверь и спиной прислонилась к косяку...

— Макс, что с вами? Вы живёте уже полгода вместе с моей дочерью и до сих пор не нашли общий язык? — донёсся приглушённый голос папы.

— Простите, барон... В её присутствии я теряю голову...

— Хм, — молчание, — а теперь озвучьте действительную причину для аннулирования брака...

Граф тяжело вздохнул.

— Я люблю вашу дочь, — я замерла. Не может такого быть! Граф продолжал, и голос его звучал далеко не радостно:

— Люблю так, как никого и никогда не любил в жизни... Наверное, это и есть истинная любовь, не мальчишки, но мужчины... Осознанная, выстраданная, болезненная...

Я по-прежнему не могла двинуться с места. Нет, нет, не может этого быть. Так не любят... Любят нежно, ласково, говорят любезности и комплименты, ухаживают и дарят подарки... По крайней мере, так написано в книжках...

— Так в чём же дело? — воскликнул папа. — Почему вы подаёте на развод? Я не понимаю!

— Посмотрите на меня… Я калека, от былого блеска не осталось и следа...

— Ну и что?

— Дайте сказать. Вы уже знаете: Александра выходила замуж под гнётом обстоятельств, пусть и без любви, но за красивого, здорового мужчину, успешного офицера. А сейчас оказалась прикована цепями к калеке... Я не хочу, чтобы она потом жалела всю жизнь... Я хочу, чтобы её выбор был осознанным и продуманным. И если она и выйдет замуж за меня, то по любви... Полюбив меня такого, как я сейчас есть, без прикрас и блеска... И у неё будет настоящая свадьба в свадебном платье, в фамильных бриллиантах и графской диадеме...

— А если она не полюбит вас? Как вы собираетесь её завоёвывать?

— Я приведу свои дела в порядок. Подниму разрушенное после войны графство, сделаю процветающей свою землю. Я добьюсь, чтобы моё тело опять слушалось меня, и пусть не отращу пальцы, — граф иронично хмыкнул, — но хотя бы перестану ходить с тростью… А потом приеду и буду ухаживать по всем правилам за вашей дочерью...

— А вы не боитесь, что за то время, пока вы будете приводить свои дела в порядок, Александра влюбится в кого-нибудь и выйдет замуж?

Граф ненадолго задумался и тянул с ответом...

— Боюсь... Очень боюсь... Но, значит, моя такая судьба. Если влюбится — пусть будет счастлива, и я, возможно, порадуюсь за неё... Но по-другому я не могу... Простите... гордость не позволит. Я должен быть её достоин: или она меня полюбит сама, такого, как я есть, или...

— Эх, граф, иногда гордость во вред... — пробормотал тихо барон, — ну да ладно, дело ваше. Мы уедем, как только Александра соберётся, нам же ещё в монастырь святой Луизы заезжать за освидетельствованием.

Я быстро прошмыгнула в боковой коридор, чтобы случайно не встретиться с папой… И побежала в свою спальню… Нужно было обдумать услышанное… Значит, любит… Но всё-таки отсылает прочь... За полгода ни разу не услышала от него ни одного ласкового слова, не увидела доброго взгляда. Какая же это любовь??? Ах, ещё и горды мы, значит... Вот назло ему влюблюсь и выйду замуж! Да хоть за среднего сына нашего соседа маркиза Бермонда, или за этого... барона Рофула... Но не буду его дожидаться... Обида душила...

С собой я взяла только сшитые здесь платья. Сара — прекрасная портниха, и было бы невежливо здесь их бросать. Прощалась я долго. Обошла деревню, зашла в каждый дом, поцеловала каждую маленькую чумазую щёчку, погладила каждую косичку и вихрастый чубик. Поплакала с Сарой, Мартой, пожала руку Дольфу, Карлу… В конце зашла даже попрощаться к графу…

— Прощайте, Макс, — я уже отплакала своё, и мой голос звучал на удивление спокойно и твёрдо.

— До свидания, Александра, — хрипло ответил граф, — я… прошу у вас прощения за всё, что вам пришлось пережить здесь...

— Вы тут ни при чём, это только моя вина... Моя глупость и безрассудство привели меня сюда, — хмыкнула я, — хотя… если бы не привели, неизвестно как бы ваши люди пережили прошлую зиму... Пути господни неисповедимы...

— Да, — эхом ответил мужчина, — всё в руках божьих… —

Граф встал и подошёл ко мне. Я настороженно на него посмотрела...

— Вы позволите поцеловать вас на прощание, Александра? — неуверенно произнёс граф, как будто боялся ответа — и положительного, и отрицательного...

Я кивнула и закрыла глаза, потянувшись к нему всем телом...

Нежно, словно боясь спугнуть, граф коснулся большим пальцем моих губ... Очертил контур, мягко надавливая на подбородок. Вторая рука зарылась в волосы, ласково гладя затылок. Тёплое дыхание опалило рот, и после пальца по губам прошёлся его язык, увлажняя и обволакивая теплом. Ноги вдруг сразу перестали держать, и я с тихим стоном вцепилась в плечи мужчины. Этот поцелуй совершенно не был похож на предыдущий, в лесу. Тогда был ураган, боль, страсть, огонь... Сейчас невероятная нежность и тепло окутали меня. Мягкие, влажные, бережные поцелуи губ, щёк, скул, шеи. Он не разговаривал со мной словами, не шептал комплименты, как герцог. Он разговаривал прикосновениями, его губы рассказывали мне чудесную сказку о любви, уверенно вели по дороге наслаждения...

Граф нежно прихватил зубами нижнюю губу, я тоненько застонала, в груди засияло маленькое солнышко, разгоняя по телу горячие волны удовольствия. Голова поплыла, я с мольбой прошептала: «Ещё…». Мужчина хрипло выдохнул и сильнее сжал меня в объятиях... Руки окаменели, налившись немыслимой силой, а губы… Они творили что-то невероятное: твёрдые и тут же мягкие, быстрые короткие сменялись долгими глубокими поцелуями, сводящими меня с ума. Я уже ничего не соображала. Куда я еду? Зачем?

— Александра, ты где? — раздался в коридоре голос отца.

Я очнулась и открыла глаза. Взгляд графа обжигал. Безумное желание, тоска, невыразимая нежность… Я растерялась... Я никогда раньше не любила и не знала, что это такое... И то, что я испытываю к графу, я называла симпатией и уважением... Наверное...

— Прощайте, — прохрипела я и развернулась к двери...

— До свидания, моя графиня, — прошептал Макс…

***

Процедура подтверждения моей невинности была мерзкой и болезненной. Белые простыни, холодные пальцы, ледяные прикосновения... Мать-настоятельница, кривя губы, подписала освидетельствование и потребовала как можно быстрее покинуть обитель. Мы с радостью послушались. Папа обнял меня за плечи:

— Всё, моя девочка. Теперь всё позади. Теперь ты свободна, и впереди у тебя покой и счастье. Я уверен. Я всё сделаю, чтобы ты была счастлива.

— Спасибо, папа. Я тебя очень люблю. Прости меня за всё, — я положила голову ему на плечо.

— Трогай, — барон крикнул кучеру, и мы наконец направились к нашему дому.

Прошел один год.

— Александра, сколько можно ходить в штанах? Сейчас приедет маркиза Бермонд, одень что-нибудь приличное, не позорь меня! — мама опять была недовольна.

— Сейчас переоденусь, мам, — проскочила я мимо и побежала наверх.

Пять минут назад я приехала со скачек, где выставила уже во второй раз лошадь со своего конезавода. И пусть мой Марс занял второе место — это всё равно была победа! Поэтому ничего не могло мне сегодня испортить настроение, даже приезд маркизы... Она всё по-прежнему хочет пристроить своего беспутного сыночка — не старшего, конечно... У старшего уже давно была готова невеста, их помолвили ещё в десятилетнем возрасте... А вот младший, Пауль, бил все рекорды по непутёвости и глупости, проигрывая огромные суммы на скачках и раз за разом влипая в неприглядные истории... Но я не собиралась его оттуда вытаскивать — этот идиот даже на правильную лошадь не может поставить, хотя я ему всё рассказала о достоинствах и недостатках тех или иных пород, чуть ли не пальцем показывала на фаворитов — всё без толку... Да и барон Рофул наведывался к нам регулярно, привозя своих детей и расточая мне комплименты... Дети мне нравились, я легко находила с ними общий язык, с удовольствием играла и дурачилась... Но барон не вызывал у меня никаких эмоций, кроме раздражения...

«Не получилось у меня влюбиться, как хотелось», — часто думала я... Слава богу, папа не настаивал на моей новой свадьбе. Родители очень осторожно намекали, что в девятнадцать лет уже бы пора подумать о семье, своих детях, а не возиться с чужими, но сильно давить не решались, помня о моих прошлогодних радикальных поступках...

Год назад после приезда в наше имение первый месяц я провела в жесточайшей депрессии. Папа и мама просто не знали, что со мной делать, пока отец не предложил мне заняться разведением лошадей. Только возня с ними хоть немного дарила мне некое подобие покоя и радости... Его идея оказалась лучшим выходом... Теперь, через десять месяцев, мои конюшни — лучшие в нашей провинции. А скачки... Ничего, всё наладится, ещё пару лет, и мои детки будут брать призы...

Увлечение лошадьми было у меня не единственным. У папы действительно ухудшилось здоровье после той тяжёлой и долгой зимы... И я чувствовала вину за это. Мой побег, нервотрёпка и волнения родителей... У отца разыгрался артрит, ему уже трудно было садиться на лошадь, и вообще он нечасто покидал поместье... И я взяла на себя часть работы по управлению. Объезжала арендаторов, вникала в их проблемы, записывала просьбы, пожелания, пыталась помочь... Половину просьб папе не говорила — обходилась своими силами... Помогала в получении кредитов, закупала из столицы книги и парты, карандаши и учебники для школ. Предлагала на посадку новые сорта зерновых, расписывая полезные свойства селекции. Иногда привозила из города лекаря, если наш местный не справлялся... В общем, работы было много...

Иногда, после особенно тяжёлого нервного дня мне снился Максимилиан... Он был в том виде, в котором я увидела его, когда мы с Мартой раздели для осмотра. Бледный до синевы, израненный, в крови и рубцах, в его ноге копошились черви... Во сне я пыталась пришить ему отрубленные пальцы, у меня ничего не получалось, пальцы выскальзывали из рук, скользкие от крови... Я с ужасом думала, что он умрёт на моих руках и я больше никогда его не увижу. С отчаянным криком я просыпалась на мокрой подушке, с острой болью в сердце и чугунной головой... а потом целый день не могла прийти в себя, ходя по дому как сомнамбула, натыкаясь на мебель.

Но чаще всего во сне ко мне приходил совсем другой Макс. Этот был прекрасным принцем, белокурым, стройным красавцем, с сияющими синими глазами и ласковой улыбкой. Он обнимал меня нежно-нежно (как я помнила в последний раз перед отъездом), а горячий шёпот «любимая» жаркой волной окутывал моё тело. После такого сна я просыпалась с колотящимся сердцем, а в животе порхали бабочки. И весь день у меня с лица не сходила улыбка.

Необъяснимая тоска прочно засела в сердце и не хотела оттуда уходить. Иногда я корила себя, что тогда в его кабинете не сказала «люблю» на его вопрос... Иногда злилась и проклинала его самомнение, а то получается, что я не выхожу замуж, потому что жду его... Ведь это не так! Просто все здешние кавалеры такие скучные и глупые... И мне гораздо интереснее проводить время на конюшне с лошадьми, чем с ними на балах... Несколько раз я замечала на столе у папы конверты, подписанные Максимилианом. Они переписываются? Зачем? Я пыталась выкинуть события, произошедшие со мной на севере, из памяти и из сердца, но пока удавалось плохо...

За этот год я многое поняла и осознала. Гордость и обидчивость развели нас по разным концам страны... Я, ничего не понимающая, с детскими наивными принципами, знающая о любви только по сказкам, неуверенная, сопливая девчонка… Граф — в одно мгновение потерявший свою яркую мужскую красоту и привлекательность, болезненно гордый и не приемлющий жалости... Он не выходил у меня из головы... Даже такой, бледный, со шрамами, хромающий... Меня тянуло к нему с непреодолимой силой, и папа, видя мои метания и тоскливое выражение глаз, задумчиво что-то решал в уме...

Он спросил меня ещё год назад в карете, когда мы ехали домой, как я отношусь к графу... На что я презрительно фыркнула: «Не нужен он мне», обиженная его пренебрежением и разводом. Теперь я испытывала сожаление и раскаяние за свои необдуманные слова... Прошёл год, и где-то глубоко-глубоко внутри я по-прежнему его ждала, прокручивая в памяти слова: «Я приеду и буду ухаживать за вашей дочерью по всем правилам...» Только вот когда?... Не могу же я его ждать всю жизнь?.... А если он сам влюбится?... И забудет обо мне?... Ещё есть какая-то Элеонора...

Папа сразу после нашего приезда отправил документы на аннулирование брака королевским курьером в столицу, к епископу... Процедура развода занимает несколько месяцев и, скорее всего, сейчас я уже разведена. Осталось только забрать бумаги и начать жить дальше... Мы собирались к зиме поехать в столицу, представить меня, наконец, ко двору (мама возлагала большие надежды на бал дебютанток, потому что здесь у нас все холостые мужчины в округе у нас перебывали и ни один мне не приглянулся), заодно папа бы заехал к епископу за разводом.

Я сказала бы маме, что её надежды беспочвенны... ведь мне уже девятнадцать, а там приезжают девушки шестнадцати-семнадцати лет... Я как бы уже старовата для дебюта, но не хотела лишать маму надежды... Я вообще стала в последнее время ужасно покладистой и послушной. Со всем соглашаюсь и стараюсь не перечить родителям. Что со мной случилось? Может, повзрослела?

Папа на сезон снял небольшой особняк в столице. Я взяла с собой верного Карта (надеюсь, там будет место, где можно будет покататься)... И мы всей семьёй покинули наш дом...

Первый бал я просидела на скамейке за колонной и, если честно, прекрасно провела время. Танцевать не хотелось. Громкая музыка раздражала. От духоты и тяжёлого запаха духов стоящих рядом дам мутило... Я равнодушно наблюдала за извечными историями, разворачивающимися у меня перед глазами. Девушки мило кокетничали, хмурились, улыбались, заинтересовывались и так же разочаровывались, принимали ухаживания, танцевали, обсуждали возле меня понравившихся мужчин... В зале велась охота. Целеустремлённо, рьяно, жестоко. Острыми стрелами, убивающими наповал. Отлавливали самых красивых и богатых, не брезгуя никакими средствами для достижения единственной благой цели — брака. Я слушала сплетни, поражаясь — сколько всего прошло мимо меня... Оказывается, никогда нельзя давать правдивый ответ на вопрос мужчины или позволять себя целовать до помолвки... Нельзя носить штаны, даже под платье — это позор... А езда на лошади «по-мужски» — просто срам... И ещё много всего в таком же духе... Как я могла жить раньше, не зная этих прописных истин?..

Мама была недовольна, я не танцевала и за целый вечер так и не заимела себе кавалера. Вяло отмахиваясь, пообещала ей исправиться завтра... На завтра и послезавтра у нас были приглашения во дворец — король устраивал пышный двухдневный приём и пригласил всех видных землевладельцев и аристократов страны. Монарх будет раздавать самым достойным ордена за заслуги перед отечеством... Даже папа решил пойти, хотя он не сторонник балов и всегда старался отсидеться дома.

Мне интересно было попасть во дворец. Я ни разу не видела короля и королеву, и как каждую провинциалку меня охватывал священный трепет при мысли о монархе и его дворе. Я надела свой лучший наряд — бледно-розовое атласное платье, строгое в своей классической простоте, без рюшей и воланов, юбка мягкими волнами струилась и льнула к ногам, расшитый тонкой тесьмой корсет делал мою талию совсем уж точёной. Подаренный папой розовый с белым жемчуг прекрасно дополнял наряд. В зеркале отразился маленький воздушный эльф, как на картинках, в моих любимых читанных-перечитанных сказках... Я вспомнила герцога... Только он меня называл эльфом... и улыбнулась. Где он? Какие неприступные сердца покоряет? Или уже образумился и женился?

Главный королевский бальный зал был великолепен. Высокие потолки с лепниной и росписью, стройные мраморные колонны, украшенные серебряными подсвечниками. Изящные вазы с экзотическими цветами... Пухлые амурчики и ангелочки взирали на меня с усмешкой... Мне было интереснее смотреть вверх и по сторонам, чем на наряженных придворных, их туалеты и драгоценности. Но зазвучал горн, возвещая о появлении короля со свитой, и пришлось встать и выстроиться в линию рядом с другими девушками, присев в реверансе...

Королю на вид было лет сорок пять — пятьдесят. Полный, лысеющий мужчина, степенно и величественно вышагивая по центру зала, кивая направо и налево, направлялся к трону. За ним шло его ближайшее окружение: королева, двое сыновей со своими жёнами, брат короля, придворные... Позади всех плёлся со скучающим видом одинокий, потерянный герцог де Алькони... Я не таясь широко улыбнулась... Хоть одно знакомое лицо в этой разноцветной кутерьме... Герцог равнодушно скользнул взглядом в нашу сторону и на секунду ошарашенно застыл.

— Леди Александра! Вы ли это?! — воскликнул он и, не глядя ни на кого, направился прямо ко мне. Я тут же стала объектом пристального внимания всех вокруг.

— Милорд, — глубокий реверанс, — мне очень приятно видеть вас... — я была действительно искренне рада встретить моего давнего приятного собеседника... Я смотрела в сияющие зелёные глаза Саймона и улыбалась.

— Александра, какими судьбами во дворце? — скучающий образ хлыща слетел с него, как снежная пыль с крыши.

— Нам с папой и мамой прислали приглашение на этот праздник, да и я в столицу приехала на сезон дебютанток, — сказала и запнулась... Какие дебютантки? Герцог же считает меня замужем...

От удивления его глаза чуть не вылезли из орбит. Но как истинный джентльмен, не стал расспрашивать посреди зала. Итак все вокруг чуть ли не обламывали об нас глаза.

— Познакомите меня со своими родителями? — герцог любезно подал руку.

— Конечно, милорд, — улыбнулась я и повела к стоящим в сторонке папе и маме.

После знакомства герцог потребовал у меня первый танец и отошёл к королю.

Мама сияла как маленькое солнышко. Наконец, непутёвая дочь порадовала — на неё обратил внимание самый завидный жених в королевстве. К нам потоком потянулись мамины подруги, расспросить и посплетничать, как же её дочь познакомилась с герцогом... Мама что-то плела о давних друзьях на юге... Папа немного хмуро стоял в стороне, потягивая вино из хрустального бокала. На меня же копьями летели завистливые взгляды, пронзала острыми иголками ревность. Мне было непонятно такое внезапное пристальное внимание к моей особе... Это же только танец, в сущности ничего особенного... Эх, дома, в провинции, всё было намного проще и легче...

Заиграли музыканты, король с королевой вышли на середину зала открывать первый танец. Через пару минут к ним можно было присоединяться остальным. Саймон с поклоном предложил мне руку и повёл в центр.

— Расскажите мне, как доброму старому другу, как вы попали на бал дебютанток? — не прошло и минуты, как герцог не удержался от волнующего вопроса. Я грустно усмехнулась.

— Мы с графом де Лайони аннулировали наш брак... К сожалению, он так и не стал действительным.

— Или к радости... — тихо ответил герцог, переваривая информацию... Некоторое время мы молчали, думая о своём...

— Так вы приехали в столицу искать жениха, Александра? — лукавая улыбка расцвела на губах Саймона...

— Не скажу, чтобы мне этого очень хотелось, но мама... — я тяжело вздохнула и поджала губы, — её не переубедишь...

Музыка закончилась. Саймон повёл меня под руку к родителям.

— Баронесса, барон, я могу у вас попросить разрешения ухаживать за вашей дочерью? — уверенно произнёс молодой человек. Мама тут же расцвела и попыталась ответить, но её прервал строгий голос папы.

— С какой целью, милорд?

— С целью узнать друг друга лучше и, в будущем, естественно, помолвки. У меня самые серьёзные намерения, барон, — голос герцога стал непривычно серьёзен. Краем глаза я заметила радостно вспыхнувшие глаза мамы...

— Посмотрим... — туманно произнёс папа и повернулся ко мне, — Александра, что ты думаешь?

После слов герцога внутри всё оборвалось. Я-то думала, мы будем друзьями... Мы так хорошо и весело общались, смеялись... Но помолвка... Я беспомощно посмотрела в глаза герцогу.

— Милорд, может, не будем спешить? Мы же совсем не знаем друг друга... Вы такой... — я запнулась...

— Легкомысленный? — подсказал Саймон, — не серьёзный? Ловелас? — в словах проскользнула горечь. Отец хмуро и неприветливо рассматривал моего потенциального кавалера...

— Ну что вы, милорд, — взяла бразды в свои руки мама, — мы будем рады вас видеть в любое время у нас дома... И, конечно, Александра, — с нажимом добавила она, — примет ваши ухаживания... Герцог заметно расслабился, почувствовав в баронессе поддержку...

— Для закрепления наших договорённостей я приглашу Александру ещё на один танец, разрешите? — обернулся мужчина ко мне. Я подала руку.

— Конечно, милорд. Буду рада...

Когда мы уже танцевали, я хмуро прошипела Саймону, приблизившись к его лицу...

— Какая помолвка? Я думала, мы друзья... Нам было так весело вместе, а вы всё испортили. Теперь мама не оставит меня в покое, — я была растеряна и не знала, что делать...

— Александра, я рад, что вы назвали меня своим другом. У меня мало друзей, а среди женщин их нет вообще, — герцог исподволь подводил меня к выходу на террасу. — Проветримся?

Я согласилась. Мы вышли в сад.

— Я понимаю, — начал герцог, — что немного поторопился с ухаживаниями. Слишком привык к всеобщему поклонению и угодничеству... А вы — другая. Вы — как свежий чистый ветерок среди душного зала... Вы нравитесь мне, Александра. Очень... — Саймон помолчал, — вы хотите знать, почему? Вы привлекаете меня своей честностью, неискушённостью, простотой в общении. Мне легко и хорошо с вами... И я, как ловелас со стажем, могу с уверенностью заявить, что это дорогого стоит... А так как король уже давно заставляет меня жениться, да и отец настаивает... — он шуточно развёл руками, — вы попали мне в руки вовремя, Александра... Я не собираюсь упускать такую удачу.

— Но вы же не любите меня... Да и я... — мне было трудно сформулировать мысль, чтобы не обидеть герцога, — не могу обещать...

— Миледи, именно поэтому я попросил разрешения ухаживать, чтобы узнать друг друга. Не пугайтесь, я не тащу вас завтра под венец. Просто подумайте. Я ведь самый завидный жених в королевстве, — добавил самодовольно герцог, — неужели у вас нет ни капли тщеславия и честолюбия? Разве вы не хотите стать герцогиней? Носить корону? Породниться с королём? — его лицо так уморительно скривилось, что я не удержалась и рассмеялась.

— Конечно, герцогиня звучит намного лучше, чем баронесса... — сказала я, включаясь в его игру...

— Даже лучше, чем графиня, — поддержал меня Саймон... Я притворно нахмурилась. Каков наглец! Так ловко и просто запудрил мне мозги, что я незаметно для себя перестала злиться на него и была согласна уже даже на помолвку. Я встряхнула головой.

— Только ничего не обещаю. Может, мы заключим договор с временными рамками? — предложила вдруг я свежую идею, — скажем, пару месяцев (мы приехали в столицу на сезон, это значит, три зимних месяца мы точно проведём здесь, в поместье делать зимой нечего, моих лошадок нужно будет скрещивать только весной) ухаживаний, если мы не полюбим друг друга, то тихо разойдёмся...

— Хорошо, если вы хотите, пусть будет два месяца, только уточним, не «мы», а «вы»... я уже для себя всё решил, — по-моему, герцог не сомневался в своей привлекательности и был уверен, что сумеет меня покорить... Ну-ну...

Мама не отпускала меня от себя всё следующее утро, расспрашивая о герцоге. Она хотела знать о нём всё, как мы познакомились, сколько раз танцевали, даже какие комплименты он мне говорил, пока папа не рыкнул на жену и не попросил оставить меня в покое... Сам он был по-прежнему хмур и неразговорчив.

Вечером на балу было гораздо больше народу. Ведь король будет награждать выдающихся соотечественников... Герцог подошёл к нам поздороваться, попросил у меня два танца и с сожалением нас покинул — нужно было присутствовать по этикету возле короля...

По плану сначала предстояла процедура награждения, а уж потом бал и танцы. Мы находились недалеко от постамента с троном, и нам хорошо были видны сверкающие драгоценными камнями ордена, разложенные на столе. Церемония началась, торжественно зазвучали фанфары, церемониймейстер громко называл имена и титулы, названные подходили к королю, монарх вешал на грудь знак отличия, поклон и награждённый шёл в зал. Мне надоело смотреть уже на третьем подходе... Я отошла за колонну и собиралась сесть в пустующее кресло, как услышала:

— Приглашается граф Максимилиан де Лайони, доблестно сражавшийся за короля и страну в прошлогодней войне с Рутарой, проявивший исключительные отвагу и мужество...

Я стремительно обернулась. По залу, твёрдо чеканя шаг, почти не хромая, шёл мой бывший муж. В строгой военной форме, с золотыми нашивками и знаками различия. Затянутая в чёрную перчатку правая рука лежала на навершии шпаги, украшенной драгоценными камнями. Граф был почти такой же, как и прежде, привлекающий внимание яркой харизмой и настоящей мужской красотой, уверенностью движений, белокурыми волосами, стройной, подтянутой фигурой. Я замерла, искренне любуясь, испытывая настоящую гордость за него. За год из измученного больного человека он превратился в сильного, потрясающего мужчину и стал выглядеть даже лучше, чем я его помнила... Губы мимо воли сложились в счастливую улыбку.

Я издалека, из-за спин наблюдала за ним, и сердце чуть не выскакивало у меня из груди... Восхищённый женский шёпот, раздающийся вокруг: «Кто это?», «Какой красавец!» немного отрезвили. Увидев, как после награждения Максимилиан направился в нашу сторону, я попыталась взять себя в руки...

— Барон, баронесса, леди Александра, — граф поклонился и заговорил с папой, а я с дикой жаждой и какой-то затаённой надеждой рассматривала его, отмечая точёные скулы, жёсткий мужественный подбородок, хмурую складку на лбу... Такое знакомое родное лицо... Шрам побелел и придавал облику ещё большую загадочность и привлекательность, некую отчаянную дерзость. Мама, поджав губы, отвернулась к подошедшей маркизе Калбри. Спохватившись, что моё пристальное любопытство выглядит неуместно, я, вспыхнув, опустила голову.

— Александра, — тихий голос графа раздался рядом, и я ещё больше смутилась от нежных вопросительных ноток, звучащих в нём, — я могу вас пригласить завтра утром на конную прогулку в парк?

— Да, — прошептала я, — с удовольствием покатаюсь верхом.

— Я заеду за вами в семь, — и, дождавшись моего кивка, добавил: — с гораздо большим удовольствием я бы вас пригласил на вальс, но, увы, — он с искренним сожалением развёл руки, — по-прежнему не могу танцевать.

Я подняла глаза и улыбнулась.

— Не нужно танцевать... Я давно хотела покататься на Карте, он уже неделю стоит в конюшне, так что вы просто спасли его... и меня... от скуки, — добавила я тихо...

наш уютный маленький мирок вихрем влетел герцог.

— Александра, вы мне обещали первый вальс, — Саймон протянул руку, — о, какие люди, — произнёс он, заметив Максимилиана, — приветствую, граф, — короткий ироничный кивок.

— Добрый вечер, Саймон, — бывший муж пристально посмотрел на герцога, — а вы не теряете времени даром, — губы графа сжались... Повеяло холодом от застывшего взгляда.

— Не имею такой привычки. Я вас предупреждал ещё год назад, Макс, нужно было беречь сокровище, — ухмыльнулся герцог, — теперь каждый за себя... Пойдёмте, миледи, уже заиграла музыка.

Я подала руку, и мы встали рядом с другими парами. Как будто специально, дразня наблюдающего за нами графа, в этом танце Саймон так крепко прижимал меня к себе, так многозначительно смотрел мне в глаза и улыбался, так нежно и бережно поддерживал за руку, что я даже немного разозлилась...

— Вы мне дали два месяца, а не прошло ещё и дня, — видя моё раздражение, прошептал на ухо герцог, — как вы быстро забыли свои обещания, Александра, — попенял он весело, — а если я захочу вас поцеловать? Вы будете с криками убегать от меня? — с улыбкой спросил он...

— Простите, милорд. Меня просто выбила из колеи встреча с бывшим мужем, — пробормотала покаянно я, — конечно, не буду...

— Так может, сразу после танца и займёмся этим? — зелёные глаза мужчины лукаво блеснули.

— Чем? — непонимающе спросила я.

— Как чем?! Поцелуями, — с таким заговорщицким видом таинственно прошептал герцог, что я просто не смогла удержаться от смеха. На нас стали обращать внимание, и я смущённо ответила:

— Я не умею играть в эти игры, милорд. Я не обучена искусству кокетства и не умею флиртовать, пожалейте меня...

— В этом и ваша прелесть, Александра, не меняйтесь... — поцеловал мне руку Саймон, склонившись в поклоне, завершая танец.

Каждое утро меня поджидал Максимилиан у порога нашего особняка, и каждое утро мы ехали верхом в парк. Я не узнавала его. Вместо хмурого, бесстрастного взгляда теперь меня приветствовала добрая, искренняя улыбка. Вместо равнодушного молчания — неподдельная заинтересованность, расспросы о моём доме, о конезаводе, о работе в поместье. Такое ощущение, что он знал обо всём, что со мной происходило на протяжении прошлого года... Ласковое выражение глаз, нежность и забота в каждом движении.

— Как там Дольф? Как Сара? — я ужасно скучала по своим друзьям и мне всё хотелось узнать.

— Сара шлёт тебе привет. Она уже не шьёт в замке, слишком много работы у себя в доме... Я нанял портних из города... Наша крестница уже бегает и вовсю шалит, — я заулыбалась, — Дольф строит пристройку к дому, скоро у них родится ещё ребёнок... — я вскинула брови в удивлении. — Я назначил Дольфа управляющим. В деревне живёт уже сотня семей, и им нужен староста...

— Это правильно, я рада за них, — тихо произнесла я. — А как там Карл?

— Карл приехал со мной, — Макс пристально посмотрел на меня, — так же очень хотел тебя увидеть, как и я... — он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. — Алекс, ты знаешь или догадываешься, как я к тебе отношусь... — я смущённо опустила голову, страшась и невольно желая продолжения его слов, — я любил тебя год назад и по-прежнему люблю тебя...

— Ну почему же вы отправили меня прочь? — я всё же задала этот вопрос, который до сих пор меня мучает.

— Прости... Я, наверное, сглупил... Слишком гордый, слишком обидчивый... Ты сказала тогда, что не любишь... — я подняла голову.

— Но вы же ни разу за всё время не сказали мне ни одного доброго слова. Какая любовь? Я и не знала, что это...

— Я же говорю, что дурак... — грустно усмехнулся граф, — я-то в тебя влюбился ещё когда лежал на кровати неподвижно, а ты мазала меня всякой гадостью, постоянно извиняясь за причинённую боль... — я тут же вспыхнула.

— Как гадостью! Мы тогда всё перепробовали, мы так старались, а вы... — губы задрожали, глаза наполнились слезами... Макс нежно взял мою руку и начал поглаживать пальчики.

— Милая, да если бы не ты... я бы умер, это точно... Я вдыхал твой запах, когда ты наклонялась ко мне, я чувствовал твои волосы у себя на лице, твои нежные руки на своей коже, и только это помогло мне выжить и не скатиться в ад... Твой голос, каждый вечер рассказывающий что-то о путешествиях... Я не помню даже, что именно ты читала... Я просто наслаждался звуком твоего голоса... Когда стало совсем невмоготу, я испугал тебя, прогнав... Прости...

Мы помолчали, каждый думая о своём... Холодный воздух обдувал пылающие щеки... Зима в столице была мягкая, даже снег ещё не выпал. Я вспомнила свою прошлую зиму в графском замке... Почему-то теперь она не казалась страшной и жуткой. Всё плохое ушло, осталась только тихая печаль и сожаление... И тоска по лицам друзей, по моей нужности и необходимости кому-то...

— Ты вернёшься к нам? Все в замке ждут тебя... Ты вернёшься ко мне? — тихо спросил Макс, — ты простишь меня?

— Я уже давно простила вас, милорд, — ответила я... — Но...

— Я надеюсь, я не опоздал с приездом? — вдруг встревоженно произнёс Макс, — герцог, ты не...?

— Нет, — улыбнулась я, — Саймон просто ухаживает за мной, мы договорились, что если я за два месяца не влюблюсь в него, то мы останемся друзьями... — странно было говорить это бывшему мужу, но честность — превыше всего.

— Слава богу... — выдохнул граф, — я чуть было не упустил тебя... — невесело хмыкнул. — Специально хотел появиться перед тобой после разлуки, во всем блеске, с орденами, в королевском дворце... Прости мою тщеславность... Ждал год... Каждый день, проклиная свою гордость. Самонадеянно думал, что я сильный, что всё смогу. Но оказалось, что без тебя я не такой уж сильный... Только письма твоего отца помогали не скатиться в уныние и депрессию...

— Вот оно что, — вспыхнула я, — а я думаю, откуда вы обо всём знаете... Что я делала весь год, чем занималась...

— Да, мы с твоим отцом переписывались... Я по каплям собирал информацию о тебе, перечитывал каждую строчку много раз и чем больше проходило времени, тем больше я страшился нашей встречи... Боялся, что опоздал, что ты забыла меня... А тут ещё герцог...

Лошади остановились, доехав до моего дома... Я подняла голову и посмотрела Максу в лицо. Его глаза лучились нежностью и теплотой. Горели так ярко, что зима на мгновение отступила и вокруг нас засияла весна, окутала теплом солнца и пением птиц. Он так и не отпустил мою руку и сейчас держал её, крепко зажав ладонью.

— Так у меня есть шанс? Я могу надеяться, что ты когда-нибудь полюбишь меня и станешь моей графиней? — тихо спросил он, не в силах отпустить мои пальцы.

Щёки полыхнули румянцем, горячая волна пронеслась от ладошки вверх по руке к сердцу и замерла там, свернувшись тугим горячим клубочком.

— Да, — прошептала я, — думаю, есть...

Мама злилась, видя, как граф провожает меня с прогулки, заводит в гостиную, как тепло и уважительно к нему относится мой папа. Они подолгу разговаривали — то с нами, сидя за чаем, то в кабинете, закрывшись... Мама истово хотела, чтобы её дочь стала герцогиней, каждый раз заводя разговор о титулах и престиже семьи... Папа только отмалчивался, хмурясь...

Наша семья стала, на удивление всем, а прежде всего нам, самой популярной в этом сезоне. Нас стали приглашать на все балы и музыкальные вечера. Меня с мамой заваливали пригласительными карточками, зная, что вместе со мной на балу обязательно появятся ещё два человека — герцог де Алькони и граф Максимилиан.

Я пребывала в растерянности... С Саймоном было интересно, весело, увлекательно. Он задаривал меня дорогими букетами, присылал конфеты в красивых корзинках, смешил меня. Всегда весёлый, жизнерадостный, ироничный... Мы встречались и танцевали на балах, сидели вместе с мамой в его ложе в театре, ходили вместе на выставки...

Граф же... Рядом с ним сердце билось быстрее, и цвета становились ярче... Рядом с ним хотелось упасть на траву и смотреть на проплывающие в небе облака. Рядом с ним зима превращалась в тёплое солнечное лето и пели птицы...

Папа, видя мою нерешительность и метания, однажды просто позвал с собой в кабинет.

— Алекс, нам нужно поговорить... — серьёзно и как-то торжественно начал он, я напряглась.

— Я внимательно слушаю, па, — осторожно села в кресло напротив его стола.

— Девочка моя, ты ещё очень молода и наивна... Многого не понимаешь... Такие вещи должна бы тебе рассказывать мама, но... баронесса зациклилась на желании породниться с герцогом и более ничего не хочет слышать... — папа вздохнул, — в твои годы я тоже не знал, чего хочу... а насчёт влюблённости и подавно, — он махнул рукой в сторону. — Нас с твоей матерью поженили родители, когда нам было по восемнадцать... Нет, — прервал меня папа, видя, как я вскинула голову, — ты не думай, я очень люблю твою маму, она прекрасная женщина... Но в твоём возрасте трудно разобраться в любовных делах... Вижу, ты запуталась...в своих кавалерах... — я грустно кивнула.

— А сейчас закрой глаза и думай о хорошем... ну хотя бы о своих лошадях, — шутя приказал папа, я послушно прикрыла веки и улыбнулась, — а теперь самое важное, — прошептал он, таинственно обнял за плечи, — представь себя замужем, в своём доме, ты открываешь дверь вернувшемуся из длительной поездки мужу и... Ответь мне, кто у тебя сейчас перед глазами стоит на пороге?

Я открыла глаза и недоумённо уставилась на папу... Он хмыкнул...

— Нет-нет. Не открывай глаза... Давай ещё раз. Представь себя в белом платье, в храме, и кто стоит рядом? — я нахмурилась, начиная понимать папу... Всегда рядом стоял Макс... Только его я видела в своих мечтах, только он приходит ко мне во снах... «Ну что же, вот и определились», — прошептала я.

— Это граф? — спросил понятливо папа... Я кивнула. — Я рад, Александра, вы действительно подходите друг другу... Он прекрасный человек и любит тебя.

После разговора с папой стало легче. Прекратились метания и неуверенность. Сердце выбрало свою половинку, и все порывы устремились к нему. Нужно только было поговорить с герцогом, чтобы честно расставить точки.

Саймон мой выбор принял достойно. Сказал, что сердцу не прикажешь. Что у меня с графом было совместное прошлое, и его никуда не деть. Что Макс хороший человек, и он его уважает, и если я действительно его люблю, то пожелает нам счастья.

— Но я надеюсь, вы не перестанете меня называть своим другом? — с грустью спросил мужчина.

— Нет, конечно, милорд. Вы всегда будете в моём сердце, — улыбнулась я в ответ. Сегодня я любила всех вокруг, надо мной сияла весна, вокруг цвели сады, распускались цветы, и ничего не могло омрачить моё радужное настроение.

— А пока я приглашаю вас сегодня вечером на премьеру оперы "Волшебная ночь", я уже пригласил маркиза и маркизу Руперт и сказал приготовить мою ложу в театре. Надеюсь, ваша матушка также сможет пойти? — в глазах Саймона застыла просьба, — ну же, Александра, вы же не сможете отказать другу? Я же знаю, вы любите оперу... Не отказывайте мне...

— Милорд, вы змей-искуситель, — смеясь, произнесла я, — конечно, я пойду...

— Тогда я заеду за вами вечером, — и герцог покинул нашу гостиную...

Мама с радостью согласилась. Всё, что было связано с герцогом, её безумно привлекало. Я пока её не расстраивала и не говорила, что согласилась на помолвку с графом де Лайони, а герцогиней мне не стать, увы. Мы с Максом договорились объявить о свадьбе через неделю, ему нужно было закончить свои дела в провинции...

***

Ложа герцога была великолепна. Почти такая же большая, как у королевской семьи, роскошные кресла, богатая обивка. Отсюда открывался прекрасный вид на сцену, на партер... Мама многозначительно мне кивала, мол: «Смотри, что у тебя будет, если выйдешь замуж за герцога»... Я только легко улыбалась... Саймон посадил меня слева от себя, в углу... Мама села в центре, маркиз и маркиза — справа от мамы. Я взяла бинокль и неторопливо рассматривала оркестр, бегающий по коридорам персонал, последние приготовления перед спектаклем. Мне нравилась эта суета, этот волшебный мир музыки и сказки, которую мне вот-вот расскажут со сцены...

Выражение счастья не сходило у меня с лица. Саймон внимательно наблюдал за мной, перехватывая улыбки, и глаза его вспыхивали вслед за ними...

— От вас исходит сияние, миледи, — прошептал он, — вы как солнечный лучик, тёплый и ласковый...

Я только задумчиво улыбнулась. «Это любовь, она заставляет меня сиять, милорд», — хотела сказать я, но зазвучали трубы, и мы повернулись к сцене...

Первый акт я просидела неподвижно, как будто зачарованно. Сердце переполняли музыка и светлая радость. Когда объявили перерыв, Саймон поручил слуге принести напитки и пирожные... А сам стал иронично высмеивать сидящих на балконах аристократов, обращая моё внимание на вычурные туалеты, неуместные драгоценности и огромные пышные шляпы на дамах...

Вдруг краем глаза внизу я уловила знакомый поворот головы. Сердце тревожно дрогнуло. Светлые волосы, чёрная перчатка на перилах, гордый разворот головы. На нижнем ярусе балконов, в ложе, сидел Макс. Отец вчера сказал, что граф уехал по делам на несколько дней и его не будет сегодня в столице. Но самое страшное было то, что рядом с ним сидела самая красивая и яркая женщина, которую только мне приходилось видеть. Волосы цвета вороньего крыла, собранные в высокую изысканную причёску. Совершенные черты лица, глубокое смелое декольте открывает красивую полную грудь, а крупные бриллианты привлекают к ней ещё больше внимания. Роскошное платье, белая, холёная рука уверенно и по-хозяйски лежит у Макса на груди, перебирая пуговицы на сюртуке, вторая потерялась в волосах на затылке... Женщина почти полулежала на графе, что-то интимно и жарко шепча ему на ухо. Макс неподвижно застыл, прикрыв глаза, крепко стиснув перила балкона... Мне сверху открывался такой ошеломительный и чёткий вид на них, что глаза просто отказывались признавать ошибку или заблуждение. Я потрясённо смотрела вниз, а сердце медленно наполнялось мучительной, страшной болью. Стало трудно дышать... Воздух как будто превратился в густой тягучий кисель и не проходил в горло...

Меня дёрнули за руку и немного встряхнули.

— Посмотрите на меня, Александра, — услышала чей-то знакомый голос, сквозь вату накрывшего меня шока...

Медленно сфокусировала взгляд... Герцог... Обеспокоенно смотрит и что-то шепчет... Я вдруг осознаю, что не понимаю ни слова... Руке больно... Перевела взгляд — герцог сильно сжал ладонь, что-то говорит... Только бы не потерять сознание, голова от нехватки кислорода уже плывёт... Опять резкая боль, я отмечаю багровые отметины на кисти... Будут синяки... Но потихоньку начинаю различать звуки...

— Дышите, Алекс, дышите... — лихорадочно шепчет Саймон, — вы меня пугаете, милая...

Я нахмурилась... Что сейчас произошло? Почему мне так плохо? Так больно?

— Что случилось... — начинаю говорить я, и тут воспоминание об увиденном минуту назад накрыло меня снова... Боль впилась острыми иголками, запульсировала огненным смерчем внутри, я изо всех сил стиснула поручни кресла, пытаясь отвлечься...

— Саймон, я видела Макса... — прохрипела я, — здесь, в театре...

Герцог непонимающе смотрел на меня... — Ну и что?

— Саймон, он с женщиной... — я глазами показала вниз и в сторону, не поворачивая головы, боясь вновь их увидеть, боясь вновь ощутить этот разрывающий внутренности ужас...

Герцог окинул взглядом нижние балконы, зацепившись глазами на секунду за один из них...

— Элеонора... — пробормотал он...

Я вздрогнула... Это имя я помнила... Карл что-то говорил... Давно... Я пребывала в каком-то странном оцепенении, что даже не заметила, что уже начался спектакль.

— Кто это, Саймон? Я прошу вас, — голос сел и стал похож на воронье карканье, — расскажите мне, что знаете...

Герцог с сомнением смотрел мне в глаза, не решаясь заговорить...

— Я очень прошу вас, — ещё раз прошептала я, глаза набухли слезами. Я опустила голову и отодвинулась в угол, скрываясь за портьерой, — пожалуйста... — дрожащим голосом шептала я. Саймон низко наклонился ко мне...

Гремела музыка, на сцене шло представление, пели и танцевали знаменитые актёры, а я мысленно прощалась со своими мечтами...

— Я младше Макса на три года, и когда это произошло, мне было всего семнадцать, и я только-только стал появляться при дворе... — начал Саймон. — Поэтому историю застал только краем и почти под самый конец... Максу было двадцать, а Элеоноре восемнадцать, когда они встретились на балу дебютанток. Это была любовь с первого взгляда. Она вспыхнула, как пожар, ярко и стремительно... Граф потерял голову совершенно, ходил за девушкой как привязанный, да и она, казалось, была влюблена в красавца графа. Конечно, помолвка была делом времени... Макс не скрывал, что хочет жениться, но отец Элеонор тянул и не давал согласия... Графство, которым владел Макс, было не богатым... Его отец рано умер, и на его плечи в двенадцать лет легли обязанности по управлению хозяйством. Старая матушка, северный холодный край не привлекали отца Элеонор, видимо, он рассчитывал на более удачный брак своей единственной дочери... И дождался. Красавицу увидел герцог Ричард де Алькони... Помолвка была мгновенная. Элеонора быстро дала согласие. То ли вынудил отец, то ли сама хотела примерить герцогскую корону... Но граф остался с носом. Как там было, я не знаю, но слухи ходили, что он предлагал девушке бежать в соседнюю Вакарию, где можно было быстро обвенчаться... Элеонора отказалась... В общем, вскоре она стала герцогиней де Алькони, а Макс пошёл в армию младшим офицером и лез во все горячие места первое время... Потом вроде бы образумился... В его окружении стали появляться женщины, мы все подумали, что его несчастливая любовь к Элеоноре прошла... Даже поговаривали, что одно время они были любовниками... — герцог замолчал, я переваривала услышанное...

— Да, — добавил он через минуту, — в позапрошлом году муж Элеонор скончался, оставив жене богатое наследство. И, выждав положенный траур, вдовствующая герцогиня опять начала выходить в свет... И тут же увидела Макса... Да... — скривился герцог, — видимо, старая любовь не умирает...

Я отрешённо слушала Саймона и смотрела на сцену... Актёры в роскошных костюмах пели о любви, заламывали руки, падали на колени, дрались, умирали, воскресали... Божественная музыка лилась в зал, к благодарным слушателям... Я не слышала и не понимала из того, что происходит, ни слова... В голове крутилась единственная мысль: меня опять предали... Жестоко и бессердечно... Опять граф выставил меня из своего сердца, своей жизни... Значит, всё, что он говорил мне тогда в парке — ложь?.. Но зачем было предлагать помолвку?.. Может, тогда он ещё не знал, что Элеонора свободна?.. Он благодарил меня за спасение своей жизни, за своих людей, за свой замок... Значит, только благодарность? Не любовь? Ну конечно... Кто я — и кто она... Серый мышонок и первая красавица королевства, первая его любовь, первая его страсть... Я медленно повернулась к Саймону...

— Милорд, пообещайте мне одну вещь... — сиплый, не похожий на мой, голос царапал горло...

— Всё, что угодно, Александра, — тут же встрепенулся герцог.

— Не дайте мне когда-нибудь в будущем узнать о ваших любовницах...

— Их не будет, — твёрдо произнёс Саймон. Сообразительный мужчина. Понял всё на лету...

— Нет, — я слабо махнула рукой, — не нужно давать такие громкие обещания. Всё в жизни возможно... Если не будет — отлично, но если вы... просто пообещайте, что я никогда об этом не узнаю.

— Обещаю. Я обещаю, что сделаю вас счастливой, — горячий шёпот мужчины шевелил мои волосы... Зрители смотрели спектакль, грохотала музыка, внимание было направлено на сцену, а здесь, в углу роскошной ложи, решалась моя судьба, и никому, кроме нас, до этого не было никакого дела...

— Завтра утром я поеду к епископу за разрешением на брак, — тихо произнёс Саймон, — потом заеду к вашему отцу.

— Хорошо, — кивнула послушно я, — а сегодня вечером я подготовлю родителей...

Саймон взял мою руку и стал нежно перебирать пальчики, ласково дотрагиваясь до косточек и ноготков, обводя кругами им же оставленные синяки... Больше, увы, позволить здесь было невозможно... Так мы и сидели молча до конца спектакля...

После окончания представления, встав, я всё-таки скользнула взглядом по нижнему балкону, но та ложа уже была пустой... Ушли... Но едва я закрываю глаза, образ прижавшихся друг к другу влюблённых встаёт перед глазами, а в сердце вонзается раскалённая игла...

Поздним вечером я собрала родителей в гостиной.

— Мама, папа, я приняла предложение герцога Саймона де Алькони стать его женой. Мы помолвлены. Завтра Саймон приедет сюда официально просить моей руки.

Мама радостно меня обняла:

— Девочка моя, я так рада, ты станешь герцогиней. Какое счастье!

— Я не дам согласия на помолвку, — вдруг произнёс папа.

Мы с мамой удивлённо застыли.

— Почему? Это же только формальность. Я уже совершеннолетняя...

— Потому что ты не любишь герцога, — отрезал он. — Мы же с тобой только несколько дней назад говорили об этом. Ты уверила меня, что любишь графа Максимилиана. И я знаю, что он тебя любит... Что же случилось за эти дни, Алекс?

— Что бы ни случилось, я передумала, — жёстко сказала я, — и теперь хочу связать свою жизнь с Саймоном.

— Алекс, послушай, — папа настойчиво пытался достучаться до моего рассудка, — герцог привык добиваться поставленной цели, сейчас цель — ты. Но он тебя не любит, он слишком легкомыслен и привык к победам. Что ты будешь делать, когда вы поженитесь, а через несколько лет он увлечётся другой?

— Тогда и буду об этом думать, — отрубила грубо я. — Папа, я всё уже решила, меня не переубедишь. Я дала согласие Саймону, завтра мы объявим помолвку.

— Нет, не будет никакой помолвки, я не дам тебе разрушить свою жизнь, — произнёс отец. — Иди в комнату и подумай. Утром, надеюсь, ты придёшь в себя... Максимилиан приедет через день, тогда всё и обсудим...

— Но, Андре, — мама по-прежнему пребывала в недоумении, — почему? Что с тобой?

Я резко развернулась и почти побежала наверх, в свою спальню, так и не услышав ответа папы...

Сказать, что я была в возмущении, — ничего не сказать. Слепящая ярость затмила рассудок, вихрем сметая любые трезвые доводы и упорядоченную логику... Все против меня! Папа — вероломный предатель! Я думала, он меня любит, что он единственный, кто понимает меня, поддерживает во всём... Как он мог???

До глубокой ночи я ходила из угла в угол по спальне, пытаясь хоть немного успокоиться... После Макса с Элеонорой, предательство папы стало последней каплей... До сих пор, спустя уже несколько часов после спектакля, перед глазами темнеет, и внутренности скручиваются в узел, как только вспоминаю лежащую на груди графа красавицу и её руку в белокурых волосах. Паника и шок постепенно отступили, оставив после себя только холодное бешенство... Хотелось сделать им плохо. Хоть немного уравновесить ту жуткую боль, которую они нанесли мне...

Где-то вдали, на краю сознания, билась мысль, что принятые в таком возбужденном состоянии решения ошибочны, ведь уже не раз обжигалась и потом корила себя... Но ярость требовала выхода...

До обеда я сидела в своей комнате, планируя «месть»... А когда меня пригласили в гостиную, я уже обуздала свои эмоции, нацепив на лицо холодную непроницаемую маску. Внизу я нашла хмурого папу, расстроенную маму и стоящего в недоумении герцога...

— Александра, как я говорил тебе вчера, я не дал согласия на вашу помолвку, — строго сказал папа, и, повернувшись к Саймону, добавил: — Милорд, я хорошо к вам отношусь, но сгоряча решать судьбу дочери не позволю...

Я иронично ухмыльнулась и ответила:

— Хорошо, папа, как скажешь, мы сможем подождать несколько дней. Правда, милорд?

Герцог кивнул.

— Конечно, сможем... — поклон маме. — Баронесса, барон, — сказал папе. — Александра, проводите меня?

— С удовольствием, милорд, — и, повернувшись к папе, мило улыбнулась, — я на секунду, па...

Возле лошади, быстро впихнув в руку Саймона записку, я попрощалась и направилась к дому. На пороге уже ждал папа.

— Девочка моя, я делаю всё ради тебя, милая... — начал было говорить он, но я молча прошла мимо и направилась к себе... Всё внутри дрожало мелкой противной дрожью...

Ночью я не спала... Я писала... Родителям, обстоятельно поясняя, что собираюсь делать, и заранее прося прощения... Прошлое больше не повторится. Пусть знают, куда я еду и зачем... Я же не на войну сбегаю в этот раз, в самом деле?

Глубокой ночью, почти утром, собрав в небольшой чемодан одежду, взяв нарядное розовое платье, бельё и жемчуг, я выскользнула через окно в сад. Увитая диким виноградом стена давала мне достаточно простой способ спуститься вниз. На углу улицы меня уже поджидал Саймон в дорожной карете. Мы поехали в Вакарию... Только там можно было быстро и без лишних слов обвенчаться, обходя все условности и затруднения, сопутствующие непризнанным влюблённым...

«Ну вот, — думала я обречённо, — и вторая моя свадьба будет проходить в походных условиях. Что за невезение!» Саймон дремал рядом, держа крепко мою руку. Я улыбнулась: «Баловень. Вряд ли он хоть раз вставал в три часа утра»... А я... так и не смогла всю ночь сомкнуть глаз.

Задумчиво смотрела на бегущие мимо огоньки и уже во второй раз за последний год прощалась с Максом... Только год назад я ехала с папой домой, а сейчас с герцогом — за границу...

Я была твёрдо убеждена, что поступила правильно... Если любить так больно? Если от ревности болит всё тело и дыхание рвёт в клочья горло, если темнеет в глазах и мутнеет рассудок, то зачем тогда любить? Лучше я буду жить с мужем без этого сжигающего душу огня... Дружба и взаимная симпатия — достаточная замена страсти, и я уверена, что мы с Саймоном будем счастливы...

Нам нужно было проехать до границы около двухсот миль... Значит, придётся провести несколько дней в дороге. К вечеру мы остановились отдохнуть, пообедать в таверне. Саймон взял две лучшие комнаты, и я поспала. Как бы ни была хороша и удобна карета, как бы ни были резвы и породисты лошади, дорога изматывала. От долгого сидения болели спина, ноги, шея... Кружилась голова, всё время подташнивало... Мы останавливались так часто, как только могли: в придорожных тавернах, на полянах, вдоль дорог, но всё равно проводить часы, неподвижно сидя в карете, было мучительно и утомительно. Саймон меня развлекал, стараясь отвлечь от грустных мыслей. Шутки и анекдоты сыпались как из рога изобилия. Я устало улыбалась, приручая себя к сидящему напротив меня мужчине, приучая себя к его улыбкам, зелёным глазам, его смеху, весёлому нраву. Герцог не пытался ко мне приставать с ласками, понимал, что в таком душевном разладе, в каком пребывала я, сейчас отклика он не дождётся...

Только однажды, подавая мне руку из кареты, он на мгновение нежно и мягко прикоснулся губами к моим, внимательно заглядывая мне в глаза... Я подняла взгляд и вымученно улыбнулась...

— Я буду ждать, сколько нужно, — прошептал Саймон, прочитав мой молчаливый ответ...

На глаза навернулись слёзы. Я, наверное, смогла бы его полюбить, он хороший человек и достоин любви. Могла бы, если бы не встретила на своём пути капитана в тот день, в канун моего дня рождения...

Вечером мы добрались до Вакарии... Перед пропускным пунктом сияла огнями роскошная трёхэтажная гостиница. В ней мы и решили переночевать, чтобы на следующий день, с новыми силами, пересечь границу и обвенчаться в ближайшем храме...

Утром я тщательно оделась в бальное розовое платье. Мне помогала горничная, мило щебеча о том, сколько невест прошло через её руки. Её отец и построил эту гостиницу для таких вот сбежавших влюблённых. Девушке было интересно, она расспрашивала о герцоге, столице, о нашей «всепоглощающей» любви... а я не могла выдавить из себя ни словечка... Меня всё больше и больше терзала неотвратимость моего поступка, сомнения и опасения теснились в голове...

Завтракала я внизу, с Саймоном. Он был одет по такому случаю в шикарный костюм, драгоценные запонки с вырезанным герцогским гербом поблёскивали на рубашке, украшенные чеканкой и камнями ножны висели на боку. Красавец, как ни крути.

Мы уже заканчивали завтрак, как около двери в столовую раздался громкий шум, и в комнату вихрем влетел с перекошенным от ярости лицом граф де Лайони... Грязный, взъерошенный, злой. Грузно припадая на левую ногу, он подошёл к ошарашенным и застывшим нам, и тяжело опёрся об угол обеденного стола, нависая хищным оскалом.

— Надеюсь, что не опоздал, — сквозь зубы проскрежетал Макс...

Саймон вскочил и стал перед графом, заслоняя меня от его бешеного взгляда...

— Не понимаю, о чём ты, Макс?.. И что ты здесь делаешь? — холодно произнёс герцог.

Я же тихо сидела, приоткрыв рот и глубоко дыша, борясь с тошнотой и страхом.

— Я требую объяснений, Саймон, — грудь графа тяжело вздымалась, — вы успели обвенчаться?

Герцог молчал...

— Если это так, я буду вынужден вызвать вас, милорд, на поединок, — от леденящих душу интонаций моя кожа покрылась мурашками... Саймон вскинул голову и пристально посмотрел графу в глаза...

— Я принимаю вызов, — звонко воскликнул он.

Я вскочила из-за стола и вышла вперёд...

— Нет, подождите, — произнесла я дрожащим голосом, — мы с Саймоном не успели ещё обвенчаться, собирались ехать в храм после завтрака. Объяснитесь же, граф, в чём дело?

— А дело в том, дорогая моя, — ядовито произнёс граф, оборачиваясь ко мне, — что твою измену и отъезд с любовником я ещё могу пережить, а вот двоемужество — вряд ли...

Я судорожно схватилась за горло и покачнулась...

— Что???

— То, что ты по-прежнему моя жена, Александра. И если бы подождала день, узнала бы об этом ещё в столице...

— Но... — голос не слушался, ноги подгибались, и я опустилась на стул. — Мы же развелись? Папа сам неделю назад ездил к епископу...

— Ты видела документы?

— Нет, — прошептала я... — он не показывал...

— Потому что их нет, — граф наконец сел и тяжело вздохнул. — Неделю назад барон мне рассказал, что в канцелярии о нашем разводе слыхом не слыхивали, к епископу документы так и не попали... Я попросил его подождать и не говорить тебе... Тем более, что ты согласилась на помолвку, и мы бы торжественно обвенчались в скором времени в главном храме... Пусть повторно, но об этом никто бы не знал... А за прошлую неделю я бы разыскал того курьера и узнал бы, что на самом деле случилось с бумагами... Если бы ты не воспылала внезапной страстью к Саймону, ничего бы не случилось... А после того, как я нашёл бывшего королевского курьера в тюрьме для шпионов и узнал, что все лишние документы, кроме нужных ему, он сжёг, мне пришлось нестись двое суток без остановки, догоняя вас... И молясь, чтобы успеть... Иначе — только поединок...

***

Меня охватила какая-то непонятная странная апатия... Мыслей не было. Я тоскливо смотрела на бахрому белой скатерти, и жизнь мне представлялась совсем уж в мрачных, безрадостных тонах... За всё время Саймон не произнёс ни слова... Я подняла голову.

— Ничего не вышло, Алекс, сама судьба против нас, — иронично усмехнулся герцог, — опять я холостой, опять придётся мне влипать в скандалы и портить нервы королю, — даже сейчас он пытался шутить.

— Прости... — прошептала я. Тоскливый потерянный взгляд Саймона разрывал душу...

— Как трогательно, — холодно произнёс Макс, — теперь прощайся с любовником и едем домой.

— Никуда я не поеду. Мы ещё раз подадим на развод, и в этот раз я лично отвезу документы епископу, — процедила я злобно...

— Хватит, — граф жёстко обхватил мой локоть и дёрнул вверх, поднимая со стула, — никаких разводов я давать больше не собираюсь. Ты моя жена, ей и останешься. Благородство я растерял по дороге сюда...

Я ждала в наёмной карете, пока служанка собирала мои вещи. Граф молча сидел напротив...

Он производил впечатление человека, дошедшего до крайней степени усталости... Двое суток в дороге, от него несло потом и пылью, а ещё злостью и каким-то странным возбуждением... Глаза, налившиеся кровью, внимательно следили за мной... Он постоянно тёр искалеченную руку, разминая пальцы. Шрам на скуле покраснел и превратил половину лица в страшную, уродливую маску.

Слуги принесли мой сундук, и карета тронулась, оставляя за собой пограничье, гостиницу и расстроенного герцога... Несколько часов мы ехали молча, думая каждый о своём... Мысли вяло путались в голове, я так и не решила для себя — то, что произошло, к лучшему или нет? С одной стороны, свадьба с нелюбимым и не любящим меня герцогом откровенно страшила. С другой — супружество с любимым мужчиной, но который любит другую женщину... Куда ни кинь — везде плохо...

— Я могу хотя бы поинтересоваться, что случилось в те несколько дней, когда я отсутствовал в столице? Почему ты так резко поменяла свои взгляды? — наконец сухо произнёс Макс.

Я подняла голову и сузила глаза...

— А я могу поинтересоваться, почему вы предлагали мне помолвку, любя при этом другую женщину? — обида до сих пор ядовитой змеёй сидела в груди.

— Какую ещё женщину? — сделал удивлённое лицо граф.

Я горько усмехнулась...

— Элеонор. И давайте прекратим этот фарс, муж мой, — презрительно прошипела я, — я видела вас в театральной ложе... и всё знаю...

Граф задумчиво смотрел на меня, как будто вспоминая...

— Понятно, — хмыкнул он, — если я скажу, что это недоразумение, ты поверишь?

Я фыркнула, отвернувшись и уставившись в окно...

— Ты знала, что Элеонор — мачеха Саймона? — вдруг спросил Макс.

— Нет, — я растерянно, — но какая разница?

— А то, что Саймон натравил Элеонор на меня в тот день. Я уже собирался уезжать, когда она появилась на моём пороге. Вломилась в особняк и не хотела уходить, умоляя выслушать и клянясь в вечной любви... Говорила, что согласна стать моей женой... Смешно... — граф пренебрежительно усмехнулся. — Я сказал ей, что помолвлен и люблю другую. Убеждать пришлось долго... После, она попросила провести с ней последний вечер, якобы в память о нашей прошлой неземной любви... Я дурак, согласился, ещё и в театр с ней поехал. То, что ты видела в ложе, выглядело со стороны неприятно, думаю... Но после того, как она начала на меня вешаться, я быстро прекратил с ней общение и ушёл...

— Но Элеонор такая красивая, — прошептала я, не веря, как можно не любить такую красавицу, — она ваша первая любовь, неужели вы...

— Нет, — резко ответил граф, — первая любовь давно прошла. А Элеонор... она никого не любит, кроме себя, и никогда бы не вышла за меня замуж. Слишком уж титул даже вдовствующей герцогини выше, чем просто графини...

Я всё ещё задумчиво смотрела в окно, переваривая услышанное. Не может быть, чтобы Саймон был в заговоре с Элеонорой. Нет, он не мог бы... Хотя... Вспоминала, с какой настойчивостью он приглашал меня в театр... как обращал моё внимание на сидящих в ложах зрителей... Плохо помню... Тот вечер был как будто в тумане...

Всё равно... Даже если и так... Я так злилась на графа последние несколько дней, мне было так плохо и больно, что я просто не могла сразу взять и простить, всё забыть и вычеркнуть из памяти... Отголоски боли ещё жгли маленькими угольками в груди...

— Мне просто необходимо поспать, — устало произнёс Макс, — иначе я свалюсь прямо в карете... Мы остановимся в ближайшей приличной гостинице...

Граф взял нам одну совместную спальню с купальней и уборной. Я заметно напряглась, настороженно посматривая на мужа.

— Не бойтесь, сейчас мне нужны только ванная и кровать, — сказал граф, усмехаясь.

— Почему же вы не взяли два номера? — вспыхнула я.

— Лучше, чтобы ты была рядом. А то опять куда-нибудь сбежишь — лови потом... — пробормотал граф и пошёл мыться.

Я ещё не знала, как относиться к происходящему. Одна кровать, мужчина рядом. Точнее — муж... Так странно: я замужем уже два года... «И до сих пор девственница», — хмыкнула я... Разделась, натянула ночную рубашку и залезла под одеяло... Граф пришёл, благоухая мылом и чистым острым запахом предгрозового неба...

— Я говорю вам сразу, чтобы потом не возвращаться к этому разговору, — серьёзно произнёс Макс, я повернулась к нему, подняв голову. — Я прощаю вашу измену с герцогом... Признаю, я сам виноват... что не сказал вовремя о том, что мы не разведены, виноват, что позволил Элеоноре обнимать себя в театре... Но предупреждаю — больше я не потерплю никаких мужчин рядом с вами. Иначе запру в замке до конца жизни.

Я отвернулась и уткнулась в подушку... Он прощает мне измену... Как великодушно... Очень хотелось плакать. Закусив губу, я тихонько обиженно сопела... Погасли свечи, прогнулась с другой стороны кровать. Твёрдая рука крепко обхватила талию и по-собственнически притянула к горячему телу. Я испуганно замерла.

«Спи, Алекс. Я просто обнял свою жену», — мягко прошептал на ухо Макс, и почти сразу глубоко задышал, мгновенно вырубившись...

Я немного поёрзала, устраиваясь удобнее... Столько событий произошло за эти несколько дней, в голове не укладывается... Страшный удар по самолюбию, безудержная ревность, побег из дома, бешеная езда к границе, приезд мужа, уверенного в моей измене, грустный, опустошённый вид Саймона, наш разговор, отъезд вдвоём с графом... Столько трагичных и болезненных событий, а я лежу в тёплом коконе обнимающих меня рук, и мне так приятно и спокойно... И когда я уже засыпала, я с удивлением обнаружила, что мои губы расплываются в счастливой улыбке... Странно...

Мне было хорошо. Так прекрасно и восхитительно, как бывает только в глубоком счастливом детстве. Когда ты абсолютно уверен в будущем, уверен в сильной, бескорыстной и нерушимой родительской любви, уверен, что всё в мире для тебя одной... Я плавала в океане спокойствия и нежности. Тёплая чистая вода щекотала пальцы ног, ласково обнимал плечи летний ветерок. Тело стало лёгким и невесомым, как перышко, наполненным ярким счастливым светом. Странное блаженство и нега растекались под кожей...

Я ещё сладко спала, но уже чувствовала на талии и бёдрах горячую ладонь с загрубевшими подушечками мозолей, царапающих мою кожу, обжигающие губы, покрывающие шею и затылок легкими нежными поцелуями, чувствовала твёрдые жёсткие пальцы, выводящие узоры на животе и груди. Пальцев на руке было два, и этот знакомый диссонанс и заставил меня стремительно выкарабкаться из пут сна...

Открыв глаза, я уткнулась в ярко-синие, горящие глаза лежащего напротив графа. Он смотрел на меня с каким-то неподдельным наслаждением, как будто бы одно созерцание сонной меня делало его счастливым...

Сознание раздвоилось. Тело ещё пребывало в блаженной неге, наполненное сладким тягучим удовольствием, а мысли уже испуганно заметались, осознавая, что я лежу в тоненькой ночной сорочке, раскрытая, с горящими щеками, рядом с почти обнажённым мужчиной... Я судорожно начала отползать к краю кровати, правая рука мужа ещё по привычке потянулась за мной, чтобы потом бессильно упасть на постель. Я видела, как медленно гаснут, наполняются печалью и тоской синие глаза мужчины...

— Ты любила его? — с затаённой болью тихо спросил граф.

— Кого? — я уже надела пеньюар и шла в умывальню, когда вопрос мужа заставил меня недоумённо обернуться.

— Саймона.

— Нет, не любила, — глухо ответила я, — мы были только друзьями.

— Так зачем же ты сбежала с ним? — саркастически произнёс Макс. И уже громче: — Глупая, взбалмошная девчонка! Ты бы только знала, что я передумал за эти два дня, когда догонял вас...

Граф вскочил с постели и нервно заметался по комнате... Взяв себя в руки, через силу произнёс:

— Александра, пообещай мне, что в следующий раз, если случится что-то неприятное, необычное или странное, ты сначала поговоришь со мной. И не будешь предпринимать никаких необдуманных поступков, не будешь убегать из дому, бросаться со злости в объятия других мужчин... или ещё что...

Мне стало стыдно до слёз... Неужели я произвожу впечатление глупой безмозглой дурочки?

Всхлипнув и пробормотав «Обещаю», я закрылась в умывальне...

Мы опять ехали в карете и опять молчали. Тягостные неприятные думы бродили в голове... Я размышляла о своём недавнем поступке. О своей вспыльчивости, неуверенности в себе, трусости... Действительно. Всю жизнь, если случалась какая-нибудь трудность, неприятность, я прятала голову в песок. Убегала из дому, только чтобы наказать родителей за запреты, неугодные подарки на день рождения. Смешно и нелепо... Потом ещё убегала по разным поводам... От ревности, от боли... Только однажды, — хмыкнула я, — осталась и приняла бой, когда просто некуда было сбежать, зимой, посреди военных действий. И с этого получилось что-то стоящее...

Я же люблю Макса... Я давно это поняла и приняла... Почему же я делаю ему больно, почему не доверяю ему?

И вдруг осознание того, что вот он — мой муж, мой любимый мужчина, мой самый близкий и дорогой человек, сидит напротив, что он любит меня и прощает все мои ошибки и глупости, затопило моё сердце ослепительным светом. Всё стало понятно и просто... Я подняла глаза и, пристально смотря в его вопросительные глаза, сказала:

— Я люблю вас, граф де Лайони. Простите меня за всё...

Одним быстрым движением Макс переместился на мою сторону и крепко обнял, прижав к себе.

— Наконец-то, — простонал он, целуя мои мокрые солёные щеки, — девочка моя, я так сильно тебя люблю...

Я одновременно и жалобно плакала, и всхлипывала от наслаждения... Как безумный, граф покрывал обжигающими поцелуями лицо, шею, ключицы... Его дрожащие руки расстёгивали пуговки на моём пальто, чтобы добраться до тонкого платья... Нетерпеливый стон и разочарованный рык, когда Макс понял, что платье ещё более неприступно, чем пальто (завязки-то на спине), и до кожи не так просто дотронуться... Я подняла руки и, наконец, зарылась пальцами в его волосы... Непередаваемое ощущение. Мягкие, светлые, шелковистые... На секунду в памяти всплыла рука Элеоноры... Я тут же отогнала её образ прочь...

Огненный вихрь поглотил нас обоих. Я сама уже нетерпеливо скулила и хныкала, не способная расстегнуть рубашку, губы тянулись к горячей коже на горле, трогали шершавый подбородок с еле заметной щетиной. Смело прошлась губами по краю шрама, вызвав у Макса неконтролируемую дрожь и звериный голодный стон, отозвавшийся эхом где-то глубоко внутри меня...

— Нам нужно остановиться, иначе... — прохрипел севшим голосом граф, — не хочу, чтобы первый наш раз был в карете...

Я замерла, дыша как выброшенная на берег рыба... Голова плыла в мутном дурмане... Макс крепко обхватил меня руками, укачивая... По его телу пробегали конвульсивные слабые судороги, но он только крепче сжимал меня в объятиях...

— Свон, — крикнул он кучеру, — осади лошадей у первой попавшейся на дороге приличной гостинице. Мы остановимся здесь...

Через полчаса мы въехали во двор двухэтажной таверны. Кто знал, что мы проведём в ней три дня, почти не выходя на улицу?... Нам выдали номер для новобрачных и принесли в комнату обед... Про поднос мы вспомнили только глубоким вечером, потому что, как только зашли в номер, никакая сила не смогла бы разъединить нас. Через минуту платье и костюм бесформенной кучей лежали на полу...

Я смотрела в горящие глаза Макса, и такой же неукротимый, безумный огонь сжигал меня... Заставляя громко, надрывно стонать, кусать губы, впиваться ногтями в его плечи... Его тело не представляло для меня тайны... Это я так думала раньше. Думала, что видела его много раз, когда мазала раны и обтирала вином, но, оказывается, те разы и этот отличались как небо и земля. Горячее, гибкое, сильное тело любимого мужчины. Я проводила пальцами по рельефу крепких мышц, обводя белеющие шрамы, целуя каждый, наклоняясь к его животу, груди, щекоча упавшими волосами. Но меня опять опрокидывали на спину, шепча: «Я уже не могу... Любимая»... Первый раз был стремительным. Я даже не поняла, как оказалась зажата в плотном коконе его рук и ног, не способная даже пошевелиться, и острая боль резанула внизу живота. Макс замер, пульсируя внутри меня.

— Прости, — хрипло прошептал он, — я думал...

Я ладошкой накрыла его губы, прерывая ненужные слова. Макс некоторое время не двигался, давая мне привыкнуть к наполненности. Мы смотрели друг на друга, и я плавилась от безумной нежности и восхищения, светившегося в его глазах. «Люблю тебя» — горячий шёпот обжёг шею, «Без ума от тебя» — короткий ласковый укус за мочку уха, и я выгибаюсь плавной жаркой дугой, стараясь прижаться к нему всей кожей... И когда он начал медленно двигаться, нежно покрывая поцелуями грудь, шею, лицо, то полностью покидая меня, то наполняя до краёв, незнакомые, восхитительные ощущения нахлынули, захлестнули, заставляя дрожать и вибрировать каждую клеточку моего тела...

Это было непередаваемое чувство единения с любимым человеком. Ещё вчера этот мужчина был почти чужим, хмурым и мрачным. А сейчас ближе и роднее нет никого на свете... Его запах проник мне под кожу, его тепло грело меня лучше жаркого камина, его тело, руки, губы дарили мне такое острое, неземное наслаждение, что я не представляла, как я жила без него столько лет... Как я вообще могла уйти от него? Как он смог меня отпустить и отдать документы на развод? Именно об этом я ему и сказала после, когда мы лежали, вцепившись друг в друга, превратившись в одно целое, четырёхрукое, двухголовое существо, завернувшись в одеяло.

— Если бы ты знала, сколько раз я проклинал свою гордость и упрямство, — простонал Макс, — только твой отец понял моё состояние и подробно в письмах описывал твою жизнь в поместье. Иначе я бы, наверное, сошёл с ума...

— Ох... Надо попросить у папы прощения, — покаянно пробормотала я...

— Попросишь... Когда доедем... Я ему сразу же послал сообщение, что всё в порядке, ещё на границе... Так что, думаю, нам не нужно в столицу, поедем сразу в поместье барона. Они там уже нас ждут...

Я спрятала вспыхнувшее от стыда лицо, уткнувшись мужу в подмышку...

В таверне мы провели три дня. И почти не выходили из спальни... Я открывала для себя мир чувственного удовольствия, и Макс был счастлив и безумно горд, видя, как я вспыхиваю яркой кометой, как только он дотрагивается до меня. Точно так же, как и он, я не могла долго обходиться без его объятий и поцелуев; точно так же, как и он, я чувствовала ненасытный голод, скручивающий внутренности в узел, и только он мог избавить меня от этой боли...

Утром на четвёртый день Макс с заметным сожалением, глядя на меня в халате, завтракающую, с растрёпанными волосами, с румянцем на всю щёку, распаренную после ванны, произнёс:

— Как бы я ни хотел остаться здесь навсегда, нужно ехать домой... Твои родители волнуются, да и у меня есть незаконченные дела...

Я вскинула глаза и нахмурилась:

— Какие дела?

— Король после того награждения орденом удружил и подкинул ещё к моему графству большой кусок земель, отвоёванных в прошлой войне. Они граничат с моими на севере... Так что, придётся восстанавливать и там хозяйство, назначать людей, заниматься строительством, да и... — Макс махнул рукой, — ты знаешь, что это...

Я улыбнулась.

— Я помогу тебе...

— Как?

— Ну, я же управляла замком в твоё отсутствие... Ещё и конезавод у меня... Макс, — просительно потянула я, — можно мне перевести всех моих лошадок к тебе в поместье? Ты разрешишь мне заниматься разведением лошадей?

— Любимая, я сразу попросил твоего отца готовить лошадей к переезду...

Я вскочила и бросилась к нему в объятия, крепко сжимая кольцо рук, целуя любимое лицо... У нас была ещё пара часов до отъезда...

Мы не повернули в столицу. Нам там делать было нечего... И поздно вечером наша карета въехала в поместье папы. В этот раз я не прятала глаза и не бормотала потерянно извинения. Рядом со мной стоял мой муж. С ним я чувствовала себя сильной и смелой, знала, что он всегда поддержит и простит. Я нашла в себе силы искренне попросить прощения за все мои капризы и побеги... Мама грустно и незаметно вздыхала, распрощавшись с мечтой стать тёщей герцога, зато папа был страшно рад.

— Ну что, будем организовывать торжественное венчание? С белым платьем, фамильными драгоценностями, графской диадемой? — едко поддел папа графа. Макс усмехнулся, крепко прижимая меня к себе.

— Зачем? Ведь у нас есть главное — наша любовь. Кому нужна эта мишура?

Конец