“мы вечны, даже если не верим в это”

теперь:

1. Первая встреча.

Обыденный день Елены начался в семь часов утра, и уже с первой минуты был решительно неудачным. Будильник сработал почему-то на час позже, чем ему было положено, – отстали часы. Проспав спокойное начало дня Елене пришлось торопиться. Порвались последние чулки, в спешке, и разбился флакон парфюма. Кофе оказался отвратительным, закончился к тому же сахар. Быстро сделанный макияж был далек от совершенства. Елена ненавидела свою сегодняшнюю жизнь по дороге на собеседование, которое, к слову, окончилось неудачно. Кандидат на должность нашелся другой, пришедший раньше нее. Ближе к обеду был провален экзамен по философии. Погода была отвратительная, – мелкий ледяной дождь, пронизывающий ветер, холодный туман. Город был грязным и дымным. Елена почти потеряла свой макияж из-за небольшого приступа слабости, – она заплакала, выйдя из аудитории в коридор института. Казалось, теперь всякий день будет исключительно таким же мрачным.

Так, в общем-то и было.

Вечером состоялась роковая встреча, которой лучше было и не случиться вовсе, ведь она сулила большую беду. Вот только тогда, для юной девушки эта встреча была светлым лучом в обыденной туманной и ледяной тьме.

Вечером, на кассе супермаркета Елена встретила Олега.

Олег был мужчиной двадцати пяти лет, старше Елены на пять лет; он был высоким, широкоплечим, выразительное его лицо было грубым, скулы острыми, брови густыми, а на щеках была щетина, свойственная нарочной небритости. Олег был привлекательным, в нем ярко выражалась мужская, грубая сила. Казалось, он может защитить от самого страшного врага. Елене, знавшей его всего несколько минут уже очень хотелось оказаться в его крепких объятиях.

Разговор начался спонтанно.

– Неудачный день? - спрашивал Олег, отворяя дверь на улицу. В лицо Елены врезался дождь и ветер.

– Отвратительный день. — отвечала она, стыдясь уже ненароком своего непрезентабельного вида.

– Я смею просить Вас об услуге. — говорил Олег, уже зацепив несчастную рыбку на крючок своим обаянием. — Позвольте мне исправить оплошность судьбы и скрасить Ваш вечер. Я не могу позволить Вашему неудачному дню совсем пропасть и стать худшим в Вашей жизни.

– Мне некуда торопиться, я очень устала, и потому решительно согласна. — Елена улыбнулась, впервые за день. Было семь часов вечера, и вдруг мелкий ледяной дождь оказался бессилен, – сердце девушки согревалось, а туманный вечер вдруг прояснился, и в темном пейзаже города заиграли вечерние, яркие огни, которые так подходили обстановке и новым событиям.

Елена и Олег провели вечер в уютной кофейне, говоря обо всем на свете. Олег был галантен, ухаживал за своей дамой с особым усердием. Он говорил много, но не путался в словах. Он рассуждал мудро и красиво. Он смотрел в глаза Елены, давно потерявшие тушь и тени, и словно был их наготою очарован, но сдерживал восторги, оставаясь железно спокойным и размеренным. Олег знал, чем зацепить даму, особенно если ее день решительно не удался.

Проводив Елену домой Олег написал ее номер на пачке сигарет, на прощанье поцеловал ее тонкую руку и трижды обернувшись скрылся за поворотом.

Елена вернулась в комнату, разделась, приняла душ, надела свою любимую голубую сорочку и легла в мягкую постель.

Это теперь был лучший день в ее жизни. Как славно, что порвались эти старые чулки и провален экзамен. И какой чудный утром был туман. Если бы одеться потеплее, то и дождь не был бы помехой. Да, это был непременно лучший день в ее жизни. И этот очаровательный мужчина непременно позвонит.

Она положила на тумбочку возле кровати свой мобильный телефон, прибавила звук на максимум и заснула мягким, глубоким сном.

***

2. Первое свидание.

Мелодии Паваротти на MP3-диске в магнитофоне, (она мечтала о проигрывателе и виниловых пластинках, но их было чертовски сложно найти), букет роз, принесенный утром курьером издавал нежный аромат, наполняя комнату эфиром романтики. Елена пританцовывала, босая, и надетая на голое тело шелковая сорочка переливалась на утреннем солнце. Воскресенье. Осень сегодня позволила теплу и солнцу взять верх. Ровная черная стрелка над ресничным краем подводкой, густая тушь, алая помада обнимала губы. В волосах путались медные, на резиночках бигуди. Синее платье до колена и черные туфли ждали своего часа. Парфюм, кольцо с розовым кварцем на указательном пальце левой руки, шею венчала подвеска в форме сердца, а в ушах переливались розовые камни в серебре.

Елена еще никогда не была влюблена. Елена только мечтала влюбиться. И сегодня близился тот день, когда пришло то время, – время доверить свое сердце мужчине. Время стать женщиной.

Розовые камни отливали зеркальным блеском в вечернем, осеннем солнце. Завитые волосы путались от ветра, ровные зубы обнажились в искренней улыбке. Елена спустилась с подъездного крыльца прямо в объятия своего принца. И он подхватил ее тут же на руки, закружил на ветру, поставил каблучками на асфальт и заглянул в ее сияющие, юные глаза.

***

Первое свидание в жизни юной девушки, – чертовски важный, почти судьбоносный момент. И оно непременно должно остаться в памяти навсегда. Остаться как волшебство и сказка. Остаться как самый исключительный и нежный момент в судьбе и жизни.

Елена запомнит этот день не только на всю свою земную жизнь. Она запомнит ее и на всю свою посмертную вечность.

А блеск розовых камней станет единственным, ослепляющим светом в кромешной и скорбной Тьме женского, сердечного бытия.

***

3. Первая Любовь.

Далекий и незабвенный Михаил Афанасьевич Булгаков в романе своем “мастер и Маргарита” выпалил о Любви слепую, прямую и хлесткую фразу, – “Любовь выскочила перед нами, как из под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих. Так поражает молния, так поражает финский нож.”

О, у Михаила Афанасьевича и его героев Любовь была именно такая, резкая, судьбоносная, бесповоротная. Там и нагая женщина висельникам колено подает под поцелуи, и отравитель воскрешает, и все не как у людей. Впрочем, в истории Елены тоже была резкая, острая, быстрая и бесповоротная Любовь. И колена бы ей было не жалко, если бы оно представляло в этой истории хоть какую-то ценность. И если бы хоть какую-то ценность представляла в мыслях ее совратителя сама Елена.

Любовь, острая, как финский нож, резанула по сердцу. Любовь возбудила кровь. Любовь вселила слепую, неоправданную надежду в уже раненное, уже кровоточащее, но еще не мучимое болью, не знавшее о беде своей и скором проклятье сердце.

Однако, вот-вот придет в мозг сигнал о ране, и немыслимая боль настигнет пораженную плоть. Правда, пока рано.

Пока на некотором “адреналине” еще держится опьянение, пока наивность выступает в качестве анестезии.

***

“Первая Любовь, – она же всегда и последняя”. – Ложь, клянусь Вам! Клянусь как автор девяти романов! Автор любивший девять раз, и каждый как впервые, и каждый навека! Клянусь, – никогда Любовь не бывает последней, если за нею будет следовать не смерть, а жизнь! И если много, много лет впереди, то вторая, третья и двенадцатая Любовь непременно настигнет тебя! Непременно вновь полюбит всякое разбитое сердце! За редкими, правда, исключениями.

Исключениям слова не давали! Итак, исключения, подите прочь от этой повести! Вас не предали? Вам не разбили сердце? Вы уверены что первое навсегда? Прочь! Прочь от этих строк! Не то настигнет большая беда. И тебя, исключительный читатель, и меня, как автора всех загубленных искусством судеб.

Елена призналась в своих нежных чувствах своему нелепому и жестокому визави. Елена, засыпавшая в счастье и надеждах несколько недель; поглощенная фантазями; опьяненная дрожью в пальцах и вдохновением внизу живота, – она сказала заветные

слова своему сердцееду.

Он отвел самодовольный взгляд в сторону, зрачки сверкнули победоносно, он вновь посмотрел на нее. И солгал.

Жестокость лжи скрепилась французским поцелуем.

***

4. Первая ночь.

За французским поцелуем и признанием в Любви всегда, как правило, наступает звездная ночь.

Ночь была ясная, небо черное, звезды яркие а ветер нежный, как новорожденное дитя. Слишком непривычно для поздней осени. Елена смущалась наготы. Приглушенный свет, тишина, простыни, пахнущие дорогим кондиционером. Утро казалось далеким, о нем решительно забыли оба.

Нужно было эту ночь, дикую, долгожданную пережить всем спектром чувств и эмоций. Утро здесь было лишним. И звезды соглашались с этим.

***

5. утро после. жестокость и обман.

Пальцы, такие нежные в ночи к утру огрубели. Взгляд пылкого любовника погас, страсть сменилась усталостью. Елена провела бессонную ночь, а Олег заснул около четырех. Ее первый, женский рассвет был встречен в тишине. На улице был осенний, мучительный холод, в который чаще всего хочется удавиться.

Казалось, что на восходе будет еще теплее и нежнее чем ночью. Казалось, так любящие друг друга они непременно вместе приготовят завтрак, почистят зубы, обнимаясь в ванной у зеркала будут говорить о чем-то несущественном, но очень важном. Казалось, Любовь, скрепленная красным пятном на простыне теперь должна стать началом самой счастливой семейной истории. Две дочери и сын. Красивый дом у реки. Золотое кольцо на пальце.

Ожидания, увы, не исполнились.

Олег проснулся в девятом часу, оделся, почему-то забыв почистить зубы, молча выкурил папиросу, предложил заказать такси для Елены и заторопился на работу. Елена послушно ушла. В ней еще теплилась надежда, что утро было неудачным, а вечером все непременно решится.

Вечером Елена набрала номер, по которому созванивалась прежде с Олегом, и на “той стороне” трубку решительно не брали. Она позвонила трижды. Гудки, бьющие в висках и трубке предвещали беду. И ничего.

Ничего, кроме этих жестоких, бесповоротных, предательских гудков. Ничего.

***

6. последнее падение.

Двенадцать звонков по мобильному, после которых ничего, кроме “недоступен”.

Она, влюбленная, вопреки гордости сама пришла по адресу последней встречи, чтобы крикнуть, растоптанной и униженной, “уйдешь, – я умру!”, но некому было ответить “не стой на ветру”, ибо квартира, в которой Елену обесчестили была снята на сутки.

Уничтоженная и брошенная сирота возвращалась домой пустырем. Она видела жестокие, желтые листья среди мусора, промерзала от беспощадного ветра, а под конец ее оплевал холодный ливень. Пустырь опустошил ее.

Она наконец пришла к дому, отперла дверь подъезда, но поднимаясь по лестнице миновала свою квартиру и свой этаж. Она поднялась на чердак, который был отперт по понедельникам, и воровато пробралась на крышу, опасаясь свидетелей. К счастью или сожалению, наверху никого не было.

Елена поднялась на приступ мокрой крыши. По спутанным волосам стекали ледяные капли, а внизу мокрый асфальт обещал скорое освобождение. Уставшую, несчастную Елену возбуждала и успокаивала высота. Она закрыла глаза и шагнула в бездну. К свободе.

***

Nein. Свобода оказалась невозможной.

Десять этажей и асфальт, – не путь к освобождению.

После оглушительного удара Елена ощутила боль в каждом участке разбитого тела. Кажется, она даже слышала как разбивались, словно стекло, ее хрупкие кости. Кровь брызнула в стороны, смешалась с дождевой грязью. Лица, разбитого об асфальт было невозможно опознать. Конец. То, что лежит теперь у подъезда, – безнадежный труп. Но… Почему Елена не исчезла?

Почему Елена все еще думает, помнит, слышит, и даже видит собственное тело, но словно со стороны? Это смертельный сон? Когда же тот самый конец и освобождение? Ведь ей по-прежнему ничуть не легче, только совсем холодно и одиноко.

"Эй, прохожий, заглядывающий под козырек подъезда, и отпрыгивающий в ужасе, ответь мне, кто я? "

О нет, этот прохожий, и те, идущие только сюда, к телу, они не слышат и не видят ее.

А нагой душе так холодно, и беспощадно нечем согреться в извечном, дождливом и ветренном октябре.

***

7. смерть, – не конец. мы вечны, даже если этого не хотим.

Старуха с помойным ведром, возвращаясь от мусорного бака увидела тело первой. Она пискляво взвизгнула, застонала, завыла и стала звать кого-то на помощь. Женщина, гулявшая с коляской, в которой сосал пальцы шестимесячный мальчик подошла к Елене, дернулась и прикрыла коляску капором, чтобы ребенок не увидел страшной картины. Женщина сейчас же по мобильному телефону набрала “112”, и через двадцать минут труп Елены подняли с земли, упаковали и отвезли в морг на вскрытие.

Лужа ее крови смешалась с дождевой водой, пропитала асфальт и еще долго выгорала на солнце. Но Елена не видела этого. Теперь она была в морге. Неведомою силой Елену, казалось почти свободную, тянуло к изуродованному, бездыханному телу как магнитом, и отойти слишком далеко от него ей было невозможно.

Через три часа тело вскрыли, череп распиленный вычистили от мозговых жидкостей, кривым швом прошили кожу и написали заключение двое мужчин в белых, застиранных халатах, уже изрядно выпачканных теперь кровью и грязью. Труп Елены накрыли затем простыней и отодвинули к дальней стене. Вечером мать Елены забрала его домой.

Дома, в гостиной комнате, где было так много игр и смеха прежде, Елена провела сутки. Она предавалась ностальгии, прощалась с миром. Ей было сперва очень и очень легко. Не болело тело, прошлые тревоги развеялись. Елена терпеливо приняла, что она мертва, смирилась и ждала того своего часа, когда ей придется отправиться в новый мир, который она так хотела увидеть.

Похороны состоялись на второй день после смерти. Как-то мучительно быстро расквитались с нею в этом мире. Казалось, час назад она была жива, а вот уже и вырыта яма, и гвозди забивают в крышку гроба. До чего это досадно!

Ящик опустился в землю, земля падала на дерево. Елена почему-то вынуждена была лежать теперь в гробу, вместе с телом. Но ведь она теперь должна отправиться в новый мир!

Зачем душе вновь воссоединяться с телом? Зачем умершему с бессмертным быть в такой отчаянной близости?! Тесно, душно, и тело стало извергать вонь. Выбраться из могилы было решительно невозможно.

Прошли часы, кажущиеся вечностью, и тело стало усиленно гнить. Появились первые белые опарыши под кожей.

Тесно, душно, и до чего одиноко!

“Господи, не оставь меня!” – кричала Елена, но Бог списал ее со счетов. Молитвы самоубийц не доходят до адресата.

***

8. ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ. дорога через кладбище.

За десять долгих лет Елена научилась из своей могилы все таки выбираться. Сперва ей это не удавалось, до тех пор, пока тело тлело и гнило. Но стоило костям обнажиться и высохнуть, а червям уйти прочь из ящика, и стало как-то просторнее. Тяжелый дух выветрился, воздух был грузным, как каменная плита на груди, но уже он был не таким зловонным. Елена пробила телом крышку, забитую намертво, не повредив ее при этом, и выбралась наружу. Было это на седьмом году от похорон.

Теперь ночами выбираться было вернее всего. Елена боялась, что ее обнаружат. Что бы случилось тогда? Она этого не знала, но боялась возможно даже и самой этой неизвестности.

Летом бессмертная Елена могла ухватить эфемерным телом земное тепло, зимой, – мороз и холод. Совсем лишь чуть-чуть, и скорее лишь оттого, что она только помнила те свои земные чувства, и рассудком их как бы воплощала теперь. Она так же помнила боль и нежность, но их, увы, уже ощутить вновь ей не удавалось.

Ночные прогулки происходили исключительно в пределах могильной оградки. Выйти за ее пределы Елена не могла.

Одною из ночей, далеко за полночь она нарезала круги вокруг памятника и подвывала в унисон с ветром, считая что быть никого не может так поздно на кладбище, но она ошиблась.

Этою ночью Елена увидала мужчину, до ужаса похожего лицом на ее убийцу. Он был красив, но лицо его не искажалось, в отличие от подлеца, жестокой и эгоистичной насмешкой. Напротив, этот мужчина глядел добрым и грустным взглядом на фото, венчающее памятник Елены, и горестно, искренно вздыхал, выражая высшую степень сочувствия к усопшей.

И что он делал ночью, возле ее могилы? Дело в том, что мужчина этот и днями ходил через кладбище, потому что срезал таким образом дорогу до своего дома с завода, находящегося в двух километрах от кладбища. И он не впервые видит последний приют Елены. Он давно сострадает этому юному существу, погибшему так рано и так безвозвратно. Сегодня, ночью, он решил задержаться у могилы, как бы не желая быть обнаруженным кем-то, словно замышлял преступление.

Он отворил оградку, зашел на территорию, где бродил призрак Елены. Как только оградка открылась чужими руками, на Елену дыхнуло чистым и легким воздухом. Она покружилась вокруг памятника и села напротив мужчины, у него в коленях, на холодную и сухую землю. Она глядела в его глаза, полные отчаяния, сострадания и благородной грусти.

Он не мог видеть ее, но зачем-то протянул руки вперед, обнимая воздух.

Затем он встал, и поспешно ушел, забыв при этом затворить дверь калитки. От этого легче дышалось покойной, хоть она уже и не нуждалась в кислороде.

Она уже не могла задохнуться, но жажда свободы не покидает отчаянное сердце даже когда высыхают обглоданные кости. Такова природа свободолюбивого венца природы, — бессмертного человека.

***

9. Ночной визит.

“Спаситель, спаситель!” – кричала Елена, вдыхая наружный воздух у отпертой могильной калитки.

“Сколько сострадания, сколько благородства в сердце этого мужчины! О, Любовь лишь в таких сердцах, как его, способна стать символом классических трагедий! Великий! Великий человек!”.

Елена размышляла, — как бы связаться с посетителем вновь? Как бы добраться до него? Что если, дав надежду, он оставит ее, уже прирученную? Ах, быть не может, чтобы он теперь ее оставил!

Мужчину звали Иваном, ему было уже за тридцать, он был холост, сирота, и страшно одинок. Хромая на одну ногу он вопреки инвалидности работал на заводе, у станка. Тяжелый свой крест он нес по жизни терпеливо, и всегда молча; всегда где-то глубоко внутри хороня свои переживания и страхи. Он был несчастен, но не смел об этом заявить. Алкоголя не пил, лишь курил крепкий табак...

“Спаситель!” вскрикнула Елена спустя сутки вновь, уже в лицо адресату. Иван шел к ней. Скрипели по снегу его серые валенки, и благодатнее этого живого звука не было теперь ничего.

Он вошел в калитку, сбросил с фото на памятнике выпавшие за сутки снежинки, протер варежкой стол и скамейку, и присел на нее. Елена, согревшаяся от живого тепла сидела у него в коленях и смотрела в грустные, серые глаза мужчины.

“Знаю, страшно ты умерла…” – сказал он вдруг. Елена, десять лет положившая на развитие способности будучи эфемерным призраком двигать материальные предметы вынула из сугроба красный пластиковый цветок и положила его незаметно в карман Ивана.

Теперь она могла следовать за этим цветком, а вместе с тем и за Иваном, куда бы он не пошел.

Теперь ей нужно было выучиться показать себя, материализуя свой образ, и натренировать голос звучать земными, а не загробными нотами. На это все ушла еще одна ночь и один световой день. Она делала это в гардеробной, рядом с красным цветком, который все еще находился в кармане куртки, висящей на крючке.

По окончании смены, Иван в немом сопровождении призрака пришел домой, выпил чаю и лег на диван, не снимая свитера.

Он собирался спать, но тут в лунном свете ему явилась женщина с портрета на могиле, которую он стал так часто теперь посещать.

***

10. Ночные откровения.

– Сон ли ты? – спросил Иван у видения–призрака.

– О, я не сон, спаситель мой! – отвечала Елена.

– Зачем ты здесь? Чем же я тебя спас, скажи?

– Калитку отпер. Далекий ты и чужой, забытую миром меня помянул! И теперь мое спасение в тебе одном. Я буду век у тебя в ногах, рабой твоей призрачной, если выполнишь мою посмертную волю!

– Чего тебе, дух!? Панихиду по тебе прочесть?

– О, глупость! Я покончила с собою десять лет назад. Меня молитвы не спасут и не упокоят. Есть у меня за душой трагедия, страшное предательство. Я десять лет рядом с собственными костями обглоданными мечтаю отомстить моему губителю. Исполни мою волю! Воздай по справедливости!

– Чушь! Я видно от одиночества умом помешался, и теперь призраки мне являются. Вот я пойду в церковь, или к психиатру, и будет мне. Поди прочь! – ответил Иван и отвернулся к стене. Присутствие призрака он ощущал по-прежнему, и по спине пробежал холод. Запахло погребом и смертью. Слезы призрака падали на половицы, Иван слышал удары капель по полу словно кто–то ронял на стекло медные гвозди. Он обернулся. – Чего сделать? Убить?

– Да, спаситель мой! – взмолил призрак с новой надеждой.

– И что мне, в тюрьму потом, или к тебе, в промерзшую землю?

– Ко мне, спаситель!

Иван поднялся с дивана, достал из кухонного шкафа наощупь в темноте запретную, но не забытую бутылку водки, налил в граненый стакан до отметки, выпил, глянул на фото с черной полоской возле старого телевизора. На фото женщина, которая покончила с собой, из–за того что ее хотели силой выдать за Ивана замуж. Он обернулся вновь на комнату, призрак все еще не растворился в воздухе, как всякое видение.

Иван подал руку Елене, и она пустив все силы свои, все свои способности на это касание положила истлевшую ладонь в его сухую и горячую руку. Он почувствовал это касание совсем только секунду, словно кто–то холодной, бархатной тканью провел по коже. Этого было довольно, чтобы следующим днем Иван выпив снова стакан горькой водки для храбрости взял топор, стоящий у печи, и пошел по названному призраком адресу.

Елена тем временем ощущала себя юной и невинной девушкой, за которую мстит обидчику ее смелый возлюбленный. И так зла она была на этого обидчика, что ни вины, ни жалости, ни сожаления в ее рассудке ни на секунду не промелькнуло.

***

11. предрешено. исполнено.

Пока Елена, возвращенная на кладбище нервно теребила выцветшие и мокрые от снега лепестки пластиковых цветов, ожидая отмщения, и ее замерзшее сердце трепетало от ненависти и и злобы, Иван направился в дом родителей Олега, в котором тот жил теперь. Елена прежде выведала этот адрес, подобрав чей-то утерянный у ее могилы мобильный телефон с выходом в интернет, где и нашла фотоснимки Олега во дворе его дома, (на фотоснимках за спиной Олега засветилась табличка с адресом). Телефон этот она зарыла в изголовье своего гроба, и теперь уже из-за снега его было невозможно оттуда вынуть. Да и нет нужды. Елена назвала имя, отчество и фамилию. Иван, прежде чем зарубить обидчика топором, непременно уточнит эти данные.

Так оно и было.

Иван зашел в калитку, с топором под ватником, прошел по вычещенной дорожке к веранде, стукнул в стекло зачем-то, но не дождавшись ответа зашел в незапертую дверь. Тепло ударило в лицо, вместе с запахом елки и сухих трав, висящих на стенах. Пушистая елка, щедро обряженная игрушками красовалась недвижно в гостиной, два черных кота мирно спали на диване, а Олег тем временем находился в кухне, курил у окна. Он был один.

– Олег Степанович Николаев? – спросил Иван, глядя в спину жертвы. Олег обернулся.

– Он самый. Вы собственно кто, и как вошли сюда? Подите ка прочь! – растерянность Олега сменялась уже некоторой злобой на наглость неопрятного гостя.

– Елена, десять лет назад лишенная тобою невинности и оставленная с позором, покончила тогда с собой. Она была ребенком, которому пришлось умереть из-за тебя. – Иван ткнул пальцем в грудь Олега, и тот выронил папиросу. – Она легла в могилу, одинокая, замерзшая, невиновная. Она разлагалась, ее сожрали черви, оставив под землей лишь сухие кости. У нее могли быть дети, могла быть все еще не прошедшая ее молодость. Но вместо этого остались лишь дух и кости. Клянусь, эти кости жаждут отмщения! И если справедливость не настигла тебя до этого дня, тот будь же за это благодарен молчанию погубленной тобою души. Но кончено теперь, подлец! – Иван распахнул ватник, вынул топор, замахнулся и тяжелым ударом обрушил его острие на голову несчастного. Растерянный, он кажется еще не понял, что с ним свершилось, а вот уже раскололся его череп, и он глухо упал на ковры, рядом с дымящей папиросой. Из разверзтого черепа виднелся мозг, который еще минуту назад имел возможность мыслить, пусть и не глубоко, пусть бездарно, пусть самовлюбленно и эгоистично. Теперь не было и того.

Иван вышел во двор, вновь глянул на снег и солнце, и побрел на кладбище, держая топор все еще в кулаке, и за ним волочилась на снегу дорожка из капель остывающей крови.

***

12. Неизбежного не избежать.

Красная дорога волоклась до кладбища, вместе с сохнущим топором, который примерз к руке Ивана, и лишь оттого еще был с ним. Иван давно выронил бы проклятую ношу, но судьбой велено было топору быть предоставленным судье, вынесшей этот последний приговор.

Елена забеспокоилась, увидев что Иван с топором шел на кладбище. Приятная, но тяжелая возбужденность наполнила эфемерный дух покойницы. “Свершилось!”, кричало сгнившее сердце, и трепетало в призраке.

Что-то при этом тянуло к земле, новая слабость наполнила дух. Зарождалось сердцебиение привитой извне совести. Почему-то захотелось, чтобы преступление не удалось. Иван приближался, и Елена увидела топор, с красным обухом, и ту самую дорогу алых капель, волочащуюся за ним.

Иван подошел к могиле, положил на столик топор, раскрыл петли ватника и вынул пол читка водки, глотнул из горла, и поставил бутылку рядом с топором. Елена уселась в ногах убийцы. Было слишком поздно возвращаться назад. Это было ясно и покойнице, и живому еще Ивану, в котором тоже теперь что-то умерло, и начало гнить, из нутра изрыгивая свое зловоние.

– Теперь куда? – спрашивал исполнитель свершенного преступления.

– Теперь нам вместе надо быть! – благодарно прошептала Елена и разложила ладони и ступни на покрытом настом сугробе.

– Предлагаешь мне теперь зарубить и самого себя?

– О нет, спаситель. Я думаю, тебе проще всего отравиться. Сделать это надо бы прямо здесь, у моего пристанища.

Иван молча запахнулся и вышел на дорогу, оставив у могилы топор.

Успокоенная, но опустошенная Елена провела призрачным пальцем по окровавленному топору, и горько заплакала.

***

13. Смерть, – не конец. Теперь их двое.

“Кровь омывает все. Грехи, сердца, руки, плоть. Кровь намертво прошлое врезает в память. Выводит алыми буквами на рассудке всего одно слово, – имя ли, деталь события, дату или роковой адрес. Кровь истребляет надежды, пятнает будущее, увековечивает пережитое настоящее. Кровь невозможно смыть ни слезами, ни спиртом. Кровь, – это вечное, бесконечное пятно смерти на челе и перед глазами. Кровь, – это беспощадное напоминание, чей запах слышен даже под землей. Кровь взывает к совести, кровь напоминает о Любви, о убийстве, кровь не покидает на смертном одре и не оставляет отошедший дух в покое. Кровь вечна. Тленна, зловонна, бренна, но вечна.”

Елена измазала кровью снег вокруг могилы, свою каменную плиту, и пытаясь в снегу оттереть эфемерные пальцы только больше окрасила свою призрачную плоть алой грязью.

Иван вернулся домой, отпер шкаф антресоли, запертый дрожащим, ненадежным, чисто символическим замком, вынул десять коробок успокоительных, прописанных ему после смерти невесты, и так и не тронутых ни разу. Сложил в целлофановый пакет, взял еще бутылку из кухонного шкафа, и оставив все двери и шкафы отверзтыми настежь вернулся на кладбище.

Близился вечер, солнце садилось за голыми ивами на горизонте, снег в последний раз блеснул под лучами и погас, как перегоревшая лампочка. Стало очень холодно. Даже Елена чувствовала холод. Скорее все больше от одиночества и безысходности. А еще кровь, заполнившая всю могильную ограду мазками и каплями источала смертельный, гробовой холод. Холод мрачный, отчаянный и непобедимый.

Иван увидел издалека еще метавшийся в ограде призрак. Он поспешил скорее к любимой уже женщине, чтобы не оставлять ее в ее скорби. Идя к ней, по хрустящему, беспощадному снегу он признавался в сердце тысячу раз, что Любит эту чужую, убитую, потерянную и жестокую женщину. Любит, и все совершенное ею оправдывает, принимает, прощает. А себя, палача, исполнившего приговор он забывает, и посвящает ей.

Он поглядел в последний раз на холодный, снежный мир живых, который оставляет. Простился с ощущением жизни в теле. На это ушло лишь несколько минут, в которые он автоматическими движениями выхлопывал из блистеров синие капсулы. Человек, который никогда не верил в Бога, посмертную и вечную жизнь и существование чего угодно кроме плоти, земного бытия и бренности, теперь не нуждался в вере. Он видел, знал и чувствовал. Кончая с собою на кладбище, свершая смертный и непрощаемый грех он не боялся ни Ада, ни небытия. Он знал, что одно лишь ему нужно, – быть с этой мертвой женщиной, чья Любовь горячее, живее, яростнее его собственных пальцев, горящих на морозе.

Иван собрал капсулы, вперемешку со снегом в ладонь, засыпал их в рот, запил из бутылки водкой, иссушив ее до дна, и пьяный упал на снег. Секунды и минуты прекратили свое существование. Время остановилось. Тепло покидало его, настигала тяжесть. Тяжесть, сменившаяся легкостью. Он вдруг перестал дышать, отяжелел, и трезвея стал подниматься, не нуждаясь в дыхании, над собственным телом. Ему уже не нужно было дышать, хотя жизнь его так и не покинула.

Смерть, – не конец, понял он, простившись с телом, которое лежало под плитой, почему-то залитое красной рвотой, стекавшей по чужой теперь, холодной шее, синеющей под луной.

Теперь их двое.

***

14. Визит демона.

Возвысившись над телом, не успел еще Иван броситься в объятия себе подобной теперь возлюбленной, как он вдруг увидел взявшегося изниоткуда, вмиг явившегося в темноте ночи худощавого, горбатого урода, покрытого плешивой шерстью, с искаженным злобой лицом, задумчиво отметившего лежащий на снегу труп фотоснимком на мобильный телефон. Урод прошелся по снегу, не оставляя следов и присел на лавку. Он поднял косые глаза на Ивана, глянул ему за плечо, где спряталась Елена, и тяжело вздохнул.

– Доброй ночи, уважаемые, – сказал урод и еще раз протяжно, устало вздохнул. – Представляться не вижу смысла, Вы, я так понимаю, догадываетесь о моем происхождении?

– Черт! Демон! – шепнула Елена не выходя из укрытия.

– Так, он самый. Я к Вам с визитом чисто формальным, минут, земных, где-то на пятнадцать. Тем временем, Вы этого знать не будете, ведь его самого, времени, то есть, для Вас, уважаемые, существовать уже не будет. Раба Божья Елена! – Елена тут же дернулась. “Рабой Божьей” ее не называли прежде никогда. – Вы провели свои десять лет на земле призраком, — продолжал демон, — в отместку за свершенное Вами самоубийство. Должно было видя гниение тела покаяться бы и освободиться, но цель, поставленная Отцом Небесным Вами не была исполнена. Раб Божий Иван! – Иван тоже дернулся, попятился назад но уперся воздухоподобным телом в оградку могилы, – Вы совершили то же самое. Однако общим Вашим преступлением было убийство человека. Вместо того, чтобы Елене раскаяться, она свершила преступление еще более страшное, втянула Ивана в вечную погибель, и полностью лишила Вас обоих возможности на раскаянье. Лишила тем, в первую очередь, что до сей секунды считает все свершенное справедливым и злорадствует. Иван с нею полностью, как я понял, солидарен, верно? Тем самым, оставлять Вас обоих на земле не представляется возможным. Отец Небесный Вас принять отказывается, – не место при Нем мстителям, и теперь, за неимением других путей, потрудитесь добровольно пройти со мною, как с сопроводителем, в Ад.

– Нас разлучат? – спросил Иван, сжимая крепче эфемерную руку возлюбленной.

– Понятия не имею. – отвечал демон. – Я Вас буду сопровождать лишь в Царство Тьмы, где встретят Вас уже другие и определят Ваше назначение.

Елена и Иван прошли за чертом в ограду могилы, как думали они, наружу кладбища, но покинув могилу оказалось что они уже покинули и землю, а вокруг было отчаянное, пустынное, безветренное поле, в котором они шли вечность за горбатым уродом, слыша стук его подбитых оковами рваных туфель.

Вечность теперь делилась на другие вечности. Время умерло. И нет муки страшнее, чем ждать того, что случится одновременно и никогда, и очень нескоро.

***

15. Ад.

Путь в вечность длился вечность. – “Мы оба мертвы?”, – спросил Иван у черта. – “Вы бесповоротно мертвы!” – ответил черт. – “Когда же суд, кара, справедливость?” – “Сейчас и никогда,” – парировал черт с усмешкой. – “Вы умерли. Умерло и время.”

– Что есть время? Разве оно не вездесуще?

– О, нет! Время, – это жизнь. Жизнь, от зачатия до остановки сердца. Время только для тех, кто жив.

– Теперь мы будем вечность идти за тобою по этой пустыне?

– О нет, путь и время не связаны. Даже если времени не существует, – у любого пути, неизменно есть конец и начало. Приближение к цели неумолимо, если движешься вперед. Время, – это ощущение. Его отсутствие не влияет на материю.

Черт вдруг отпер дверь в бетонной стене, в которую ударились путники, не понимая искренно, откуда она взялась, и как они могли ее прежде не заметить. Черт пропустил путников в длинный коридор, по которому шли дольше, чем по пустыне, и отпер ту дверь, что была перед их глазами весь их путь, но приблизиться к ней удалось только спустя еще целую вечность. Эта дверь также захлопнулась за их спинами, черт исчез, и Иван с Еленой оказались в просторной зале, с троном по центру, на котором восседал Сатана.

“Почему нас судит Дьявол, а не Бог?!” – крикнул молча Иван в своем сознании, но все присутствующие, коих помимо Ивана было двое (Елена и Сатана), услышали его.

– Приветствую, убийцы! – пробасил Сатана, все еще сидя спиною к вошедшим. – Кем вы, ничтожества, возомнили себя, что требуете суда от самого Бога! Достойны вы этого, вообще?! – Сатана ударил кулаком по подлокотнику кресла и развернулся лицом к вошедшим.

Сатана не был страшным или уродливым, – он был, скорее, чрезмерно брутален, стар, и внушал страх и трепет своим величественным видом. – Вы, оба, покончили с собою, верно? И утащили в свою смерть подлого человека? Что ж, похвально. Подлец загубил не одну душу. Вы совершили акт справедливости, но Бог, чьего суда вы требуете, не справедлив. Он более этого, – Он милосерден. С кровавыми руками к нему невозможно приблизиться. Он, – Любовь. Не та Любовь, за которую мстят, а та, во чью славу прощают. Я, – Дьявол. Я, – Справедливость. И я решил ваши судьбы, о, дети зла! Ваша очищающая вечность разлучит вас, но не позволит друг друга забыть. Я поручаю вам быть запертыми до страшного суда в соседних темницах с хорошей вентиляцией под высоким потолком. Вы будете рядом, но все, что вам позволено, – говорить. Ни взглядов, ни прикосновений. Вы совсем скоро забудете друг о друге все, кроме голоса. Такова моя воля!

Иван и Елена схватились за воздухоподобные руки, сплелись пальцами, крепко обнялись, и их тут же безжалостно разлучили.

Заперлись двери темных темниц, и только родной голос услышали теперь влюбленные.

– Ты здесь?

– Я здесь. – раздалось через вентиляцию, и мрачное эхо пронеслось под потолком, ударилось в стену и разбилось о тишину.

***

16. Эпилог.

…ад. Что есть ад? Пекло, котлы и костры? Жара и тьма? Уродливые черти с вилами, козлорогий Сатана с нагими чреслами? Кара за грехи? Вечная мука и смерть?

Ад, – это всего лишь несвобода, да и к тому же, слишком часто пребывание в его пределах временное. “До страшного Суда”, “до забвения на земле”, “до смерти погубленной души”, “пять/шесть/десять земных лет”. Сроки здесь, как и уголовные, предусмотрены статьей внутреннего законодательства. Черти не носят вил, и слишком человекоподобны. Дьявол не козлорогий, довольно привлекательный, рассудительный и носит хороший костюм.

Ад никогда не соответствует ожиданиям смертных. Ад похож на заброшенный город, ушедший под землю, окруженный пустынями, совсем даже не жаркими, а многоэтажные тюрьмы похожи на общежития, в которых вместо жилых комнат, – пустые темницы без освещения. В некоторых местах его архитектура даже величественно красива. Полуразрушенная лепнина на зданиях, разбитая, но ровная дорога из камней. Красное небо, похожее на предгрозовой закат.

***

Говорят, “пока смерть не разлучит нас”, и боятся смерти. О, клянусь, как автор истории о Дьяволе, – Любовь, – это то, что даже смерть не в силах у нас отнять. И даже ад бессилен разлучить влюбленных. Смерть, – не конец. Дьявол не решится отодрать от души ее вторую половину и разбросать одно целое по разным углам. Елену и Ивана все-таки разделяла стена, но ничего более, кроме нее, и та имела отдушину, по которой можно говорить с сердцем своим, с своею жизнью.

Истина в том, что Дьявол, – стена, а Бог, – вентиляция в стене. Грешный и глупый человек верит еще, что есть где-либо место, где Бога нет, или “Бог умер”, и он ошибается. Бог везде. Единственное место, где его нет, – то, откуда его вышвырнули, как вшивого котенка, – сердце грешника. О, человек, Бог есть Любовь, Бог есть вечность, Бог есть всепрощение и милосердие. Он велик, но он, вышвырнутый за шкирку, как вшивый котенок, смиренно стоит пред запертым сердцем и ждет покаяния.

И даже если “Бог умер”, то все еще есть в твоей стене вентиляция. Ибо “Ты умер для меня”, – еще не значит “Ты умер”. Ибо тот, кто победил смерть, победит и твое равнодушное, или жестокое неверие.

Победит, усядется пред запертым сердцем, и будет милосердно ждать.

То же самое сделает и тот, кто распределяет заключенных по камерам, тот, кто носит хороший костюм, и кто обречен нести на своих плечах бремя дурной славы.

– Светлана Термер