Мы еще дети.

Мы еще дети

Повести

Вступление к сборнику.

Я не писатель и писателем никогда не был. В мое понимании писатель – это человек, способный поразить и воодушевить читателя. Я могу назвать писателем Александра Дюму, Джека Лондона, Достоевского. Людей, что способны вдохновлять других и их книги- не пустые строчки. Я же автор. Человек, повесивший ярлык на свой текст. Любой может написать две корявые строчки, быть их автором. Обозначим границы- писатель и автор- разные вещи.

И в этом сборнике я бы хотел поднять не тему романтики, взрослой жизни. Здесь вы увидите истории о детях. Может, кто-то найдет в них себя, своих друзей. Повести могут оказаться глубже, чем вам покажется при первом прочтении, советуется следить за мелкими деталями.

Может они вас не зацепят, покажутся скучными. Впрочем, я предупредил) Приятного вам чтения, дорогой читатель, и все в этом духе.

Антошка

I

Холодный ветер гулял по улице, словно желая унести прохожих людей куда-то вдаль. Деревянный дом, окружённый длинным забором, был не слишком примечательным на фоне других построек из этого села. Он немного покосился, будто от страшной небесной силы, однако здесь повлияло лишь время, и то, что дом обитаем.

При выходе из дома тебя встречала длинная тропинка, ведущая в правую сторону. Туда, где был густой лес. С левой стороны от дома расположилась дорога, где иногда проезжали машины.

Мальчик лет девяти открыл старую калитку и направился в сторону дороги. Он шёл по правой стороне, чтобы случайно не задела машина. Пройдя мимо остановки, путник направился к небольшому водоему, исходящему из реки.

Мальчик подошёл к речке и опустил руку в холодную воду. Хоть солнце сегодня и светило ярко, ему, к сожалению, не удалось согреть жидкость. Он не знал, зачем пришёл к этому месту. Быть может, просто хотел прогуляться и умыть лицо чистой водой.

Он вдруг заметил в водоеме палку. Она словно портила картину из редких камушков, серебристо-чистой воды. Любителю приключений захотелось избавится от тросточки. Рукой до неё едва можно было достать, поэтому мальчик снял с себя ботинок и потянулся им к палке. Едва он задел её, как обувь плюхнулась в воду, не предоставляя возможности достать.

- “Ни палки, ни ботинка”- подумал мальчик.

От отчаяния парень уже собирался лезть в воду и едва опустил часть руки, чтобы проверить глубину, как сзади раздался голос:

- Помочь?

Мальчик опешил и от неожиданности чуть было не грохнулся в речку вслед за несчастным ботинком, но вовремя смог отползти от водоема. Несколько секунд он ещё испуганными глазами смотрел на водоём, но вскоре опомнился и обернулся в сторону, где раздавался мягкий мужской голос. Он был необычен и словно завораживал. Сзади стоял высокий парень на вид лет шестнадцати. На голове его красовалась смешная шляпка совсем не по размеру головы, на ногах легкие кроссовки, а также черные штаны и футболка с какими-то певцами. Телосложение больше худое, нежели толстое. Маленький мальчик недолгое время хранил молчание, а после сказал:

- Здравствуйте, да, помогите пожалуйста.

Он говорил тихо, стыдясь просить помощи у случайного прохожего. Однако подросток казался добрым и не внушал недоверия. Парень молча подошёл к водоёму и, немного постаравшись, достал и ботинок, и палку. Для него это не составило труда, так как и пальцы, и сама рука весьма длинные. Он немного отряхнул ботинок мальчика и бросил палку в ближайший кустик. После он передал кроссовок, и, глядя на его удивлённое лицо, улыбнулся.

- Держи, мальчик.

Искатель приключений не знал, чему радоваться больше: тому, что помощь пришла так неожиданно, или тому, что он не получит нагоняй дома. Наконец, опомнившись от такой удачи, он взял ботинок. Это был словно кубок, врученный за его переживания.

- Спасибо вам, дяденька.

Парень улыбнулся ещё шире.

- Какой же я тебе дяденька, мальчик? Антон меня зови.

Засмущавшись из-за своих слов, мальчик и не знал, что ответить удачно подвернувшемуся незнакомцу.

- Что же ты тут делаешь? Где твой дом?

- Я гулял просто. Дом у меня недалеко.

- Как зовут то тебя?

Мальчик, словно забыв свое имя задумался, а после сказал:

- Савелий меня зовут. У нас в селе школ для старшеклассников нет, а колледжей уж тем более. Да и люди молодые сюда жить не приезжают.

- К бабушке я сюда иногда приезжаю. Когда-то даже жил здесь- на этих словах Антон остановился, вздохнув- помочь в трудном хозяйстве и настроение поднять. Я же у нее единственный внук остался. Никого больше у человека из внуков и нет.

- А как вашу бабушку зовут?

- Софья Романовна.

- Такой не знаю.

Наступило неловкое молчание. Савелий решил надеть мокрый ботинок. Антон его остановил.

- Так он мокрый. Что ж ты, в мокром ботинке домой пойдешь?

- Ничего не поделаешь.

- Везде выход есть.

Антон взял ботинок и стал его как-то пытаться высушить. Савелий же присел на бетонную плиту, находившуюся возле водоёма. Между делом он спросил:

- А вы в городе живёте?

- Да, в городе небольшом. Я здесь когда-то и учился. И хорошие же были времена. Правда скучные часто. Жил долго и уж это место, поверь мне, в некотором больше мне нравится, чем всякий там город!

- А мне всегда город больше нравился. Всегда ездил туда и, как в первый раз, удивляюсь, как там все красиво, масштабно и хорошо.

- А ты видишь здесь что-то красивое?

- Один лес кругом. Людей мало, развлечений никаких.

- Ты таких чистых речек, природы, лазурного неба больше нигде не увидишь.

- Да какая же тут красота? Вот дома большие, театры— это красота.

Антон хотел было что-то сказать, но промолчал, протянув каким-то образом высушенный ботинок.

- До дома то дойдешь?

- А что со мной может случиться?

Антон, сам поняв глупость вопроса, махнул рукой. Савелий собрался уходить и повернулся в сторону дома.

- Прощай, Савелий- быстро проговорил Антон.

- До свидания.

Помощник остался у водоёма и что-то высматривал в речных глубинах. Также он крутил в руках свою шляпу, задумавшись. Савелий же побрел домой. Предчувствие подсказывало, что им суждено встретиться с Антоном еще раз. Перед этим он прогулялся еще в нескольких местах, все думая о новом знакомстве. Открыл калитку своего дома мальчик уже когда наступало время ужина. На кухне он сел за общий стол и долго молчал. Савелий словно боялся прикасаться к еде. Парень всегда был задумчивый, но в этот раз он по-особенному погрузился в мысли. Мать смотрела на него то ли с жалостью, то ли с укором. Наконец он поднял глаза и спросил у отца:

- Пап, а вы Антона знаете?

Отец оторвался от еды, и вытерев губы сухой салфеткой сказал:

- Не знаю такого. А ты почему спрашиваешь?

- Да просто сегодня встретился с каким-то Антоном. Он старшеклассник. Приехал к бабушке. Говорит, что помогать.

- Редко у нас тут молодых людей встретишь- пролепетала мать.

Савелий водил ложкой по тарелке и ел медленно. Он не знал, почему этот Антон вызвал у него столько навязчивых мыслей. После ужина мальчик пошел в свою комнату, и, разложив между собой пластмассовые кубики, собирал какой-то дом. Он видел его вчера, когда прогуливался по селу. Кроме прогулок других увлечений и не было. Редко приезжали люди, которые ставили большие батуты. В местном клубе иногда проводили мероприятия. Мальчик не слишком много общался и не любил активные игры. Он увлекался чтением, иногда мог что-то своровать в местных магазинчиках. Он считал это мелочной пакостью в мире, где царила грусть. Нельзя сказать, что у него была какая-то психологическая травма, которая ограничила Савелия от людей. Он просто не любил много общаться, пытаться налаживать с людьми понимающий контакт. А его нежелание много общаться автоматически отстраняло мальчишку от людей. Ведь они не будут ждать, когда у тебя появится настроение поговорить, даже если ты общаешься уникально. Может, раньше Савелий был бы и не прочь найти близкого себе человека, или даже свору друзей, но сейчас не имел к этому никакого интереса. Потерял смысл в поиске таких людей, а трудится, чтобы подстроиться под нынешнее окружение не хотел. Учился он хорошо и иногда, сидя на уроках, мечтал о жизни в прекрасном городе. Также любил смотреть телевизор. Там нередко могли показать интересные мультфильмы. Любил побыть с родителями и прогуляться с ними, помочь отцу в гараже.

Папу звали Александр. Недавно стукнуло сорок лет. Отец работал на заводе- в городе неподалеку. Путь на автобусе туда составлял один час. Отец больше холодный, замкнутый, но мог быть и веселым, дарящим позитив. Одевался всегда в одно и то же, стирая одежду раз в неделю. Была у него и одежда для праздников, которые случались нередко и далеко не на все отец готов сменить свой консерваторский стиль. Любил стабильность. Стабильность в работе, в семейном быту, в окружении. Она давала просчитать варианты, не заморачиваться на уже привычных действиях. Мать- Юлию Петровну, очень любил. Ради нее иногда был готов сменить привычный для него быт, проявить джентльменство. Окружающих в целом любил, если они не менялись. Ему не нравилось привязываться к новым людям. Почему-то всегда они вызывали странное недоверие. Савелия всегда любил, однако ради него не выезжал на пикник, не ездил в больницу в другой город. Он долго отнекивался, но в конце концов все равно шел из-за просьбы умоляющей матери и жалости к сыну.

Мать работала на дому. Ей около тридцати семи лет. Занималась вышиванием платьев, носков и другой одежды. Также это позволяло ей следить за сыном. Она молчалива, как и Савелий, редко перебрасывалась словами и словно была помотана жизнью. На ее пальцах виднелись редкие раны из-за деятельности, связанной с вышиванием. В ее глазах прослеживался вечно жалобный, страдающий взгляд. Иногда, глядя на него, мальчик думал, что матушка готова заплакать. Юлия одевалась по-простому, и ее одежда часто соответствовала настроению. Сына любила искренне, не требовала от него много. Но, несмотря даже на умение проявлять ласку, не умела с ним общаться. Часто не знала, что ответить на внезапные вопросы. Речь медленная, неторопливая. Как и отец, Юлия не слишком любила перемены, но быстрей к ним привыкала. К окружающим относилась по-доброму, быстро привязывалась. На ее губах часто прослеживалась грустная улыбка, которая появляется у многих после пройденных испытаний. Но через что же прошла Юлия? Это оставалось загадкой прошлого.

Одноклассники относились к Савелию больше сдержанно, но понимали его отстраненность и не особо приставали к мечтающему мальчику. В выборе одежды мальчик педантом не был и часто одевал то, что предлагала мама.

В день знакомства с Антоном Савелий долго не спал и смотрел в телевизор, не особо вдумываясь в происходящее на экране. Его занимала эта встреча. Что-то загадочное, наивное манило к парню. Он походил на луч света, что способен озарить улыбкой всю планету. Наконец, через час мыслитель закрыл глаза и заснул. Утром он проснулся от заведенного будильника. На вешалке расположился поглаженный школьный костюм. Родители спали, и мальчик их будить не стал. Отец сегодня работал и ему нужно хорошо выспаться перед трудным днем. Матери некуда торопиться. Савелий надел рубашку с редкими складками. Видимо, женщина уже хотела спать, когда гладила ее. Чаще всего она делала все чуть ли не идеально и была дотошна и в работе, и в быту. Лишь преграда в виде желания спать, делания нескольких вещей сразу останавливали ее ход работы. Савелий пошел на кухню и достал из навесного шкафчика хлеб. После легкого завтрака и просмотра утренней передачи мальчик надел ранец и отправился в школу. Он всегда шел за полчаса до автобуса. Ему нравилось просто сидеть на остановке, глядя на дорогу.

На остановке, по мнению Савелия, никого не должно было быть, однако там он, к своему удивлению, увидел Антона. Он стоял, прислонившись к стенке остановки и смотрел на проезжающие машины. Подросток увидел Савелия и, улыбнувшись, снял шляпу, словно слуга из прошлых веков. Савелий, когда только увидел Антона хотел почему-то скрыться, но потерял в этом смысл. Он тоже немного улыбнулся и подошел к Антону. На его спине красовался ранец.

- Здравствуй, Савелий, в школу идешь?

- Здравствуйте, Антон. А куда же еще? Понедельник все-таки. Что за ранец?

- Я вот решил со своей учительницей старой повидаться. Вот, гостинцы ей несу. Бабушка напекла и все не отпускала, пока и себе не возьму.

- С Маргаритой Аркадьевной?

- Верно мыслишь, искатель приключений. Хорошо она вас учит?

- Конечно. Каждый день знания дает.

- Это хорошо. Хочешь я тебе место одно покажу, где ты сельскую красоту точно увидишь?

- Автобус же скоро приедет.

- Ничего не скоро. Минут пятнадцать еще.

Савелий решил не перечить и пошел за Антоном. Они вышли к местности без деревьев, где простирался прекрасный вид на густой лес, манящий туман, редкие домики. Савелий задался вопросом почему раньше ее никогда не видел. Зеленые верхушки мелькали так, что от них нельзя было оторвать глаз.

- Посмотри, какая красота иногда кроется в селах!

Мальчик долго смотрел на деревья и не сказать, что удивлялся, но определенно был поражен такими лесами, чистым небом.

- А ты говорил красоты здесь нет. Природа сама создает красоту, и она может превосходить все архитектурные строения, дома, памятники. Человек редко может построить что-то стоящее.

- Я думаю вы не правы. Человек способен вообразить и создать гораздо лучше, чем природа.

- Думай как хочешь. Это дело сугубо твое. Я лишь хочу тебе показать, как иногда прекрасна жизнь в таких местах, где у природы больше места творить и совершенствовать.

Мальчики пошли к остановке и стали дальше ждать автобус.

- На днях я хочу прогуляться вдаль по дороге, к старой ферме. Просто поглядеть на красивые пейзажи. Может что-то я потом еще и нарисую. Мне бы очень хотелось запечатлеть места, чтоб вспоминать их с теплотой. Когда я здесь когда-то жил обожал рисовать, рассматривать до мелочей природу, и то, что она создает. Не хочешь составить мне компанию? Ты лучше знаешь местность и хорошие места. Я уже мог здесь многое позабыть.

- Я туда ходил всего два раза и могу сказать, что почти ничего интересного там нет. Но если хотите, не думаю, что я смогу чем-то помочь.

- Зачем помогать? Просто составить компанию. Одному мне будет скучно, а здесь я почти никого не знаю.

Савелий подумал, крутя в руке деревянный кубик, завалявшийся в кармане брюк, а после сказал:

- Хорошо. Я с вами прогуляюсь. Когда это будет?

- Думаю в субботу. Тогда я буду свободен.

- Хорошо- ответил Савелий.

Он взглянул получше на рюкзак Антона, который был увешан всякими брелками с разными героями мультфильмов. Среди всего этого выделилась бумажка с написанным о т руки именем “ Антошка”. Савелий указал на нее и улыбнулся. Его рассмешило это ласкательное употребление слова. Антон, словно засмущавшись, сказал:

- Девушка мне наклеила, смотрю и вспоминаю ее. В городе меня ждет.

- Антошка, а скоро автобус?

- Что же это ты с “вы” на ты перешел.

Савелий опешил и извинился.

- Да ладно. Чего ты извиняешься? Мне даже нравится. Называй меня так если хочешь. Да и неудобно мне, когда ты со мной на вы обращаешься.

К этому моменту подъехал желтый автобус, и путники отправились в дорогу. Транспорт ехал не спеша, позволяя наслаждаться видом из окна.

II

Солнце прошло через окно и Савелий, прищурив глаза, потянулся за краем подушки, чтоб перевернуть ее и закрыть глаза от яркого света. Такое положение ему не слишком понравилось, и он уже было захотел закрыть окно шторами, но вспомнил, что их нет. Смирившись, мальчик взял с края кровати вечно спавшего с ним плюшевого медведя. Он маленький, мягкий и казался самым добрым существом в мире. Савелий не знал почему в своем возрасте до сих пор любил игрушек. Да и нужна ли причина, чтобы любить?

В мире, где Савелий не смог найти себе друзей, единственная отрада- ящик с игрушками, который Савелий доставал каждый день. Он не создавал комичных сцен встречи игрушек, не пытался быть кукловодом. Ему просто нравилось, когда какая-то из игрушек была рядом. Когда он работал, углубленно делал уроки, ел, недалеко от него всегда сидел плюшевый наблюдатель. Он не видел в игрушках образ спасителей, помощников, он просто любил за ними наблюдать. В их глазах таилось что-то доброе, загадочное. Что-то похожее Савелий увидел и в образе Антона. За время, что игрушки были рядом, он словно выучил каждый сантиметр их тела. Смотря им в глаза, он понимал, что они неживые, но все же они помогали ему осознать, что мальчик не одинок, что рядом родные люди и игрушки, и друзей ему не надо.

Сегодня пятница и из-за какого-то праздника уроки отменили. У отца выходной день, однако работа не ждала. В планах у папы Савелия было убраться возле забора. Каждый месяц семья убирала опавшую в некоторых местах листву, найденные завалявшиеся упаковки от продуктов, другой мусор. Это своеобразная семейная традиция, но в этот раз мать готовила булки к ужину, и не могла оставить всех голодными, поэтому на уборку не пошла.

Поев, Савелий вышел во двор, заранее взяв метлу и самодельный совок. Также он хотел взять старые грабли, но их уже забрал отец. Часто возле забора гуляли мальчишки и оставляли мусор. Сначала отцу это не нравилось, и он ругал парней, но позже создал из маленькой беды небольшую традицию.

Савелий стал заниматься сбором мелкого мусора. Работа шла молча. Мальчик любил работу, потому что она часто спасала от безделия. Безделие Савелий не уважал. О завтрашней прогулке с Антоном он не думал. Работа отвлекла от мыслей. Отец нарушил молчание:

- А как дела в школе?

Мальчик посчитал ответ глупым, сам не понимая из-за чего. Может из-за излишней банальности. А может из-за того, что такие вопросы отец задавал редко.

- Учусь хорошо. Учителя не жалуются.

Отец потер ладони друг об друга. Вдруг Александр поднял руку к небу и улыбнулся.

- А вот мы в свое время гуляли на маленьких зданиях, играли то в жмурки, то в пятнашки часто, книги интересные находили. Эх, было, что рассказать.

- У меня вот нету. Сколько ни пытаюсь приключения найти - не могу.

- А ты вот сходи, погуляй возле театра бывшего, который сейчас словно музей с артефактами. Только не заходи далеко, а то повредишь что-то. Может и поглядишь чего.

- Да вроде и в спокойствии хорошо живется.

- А где же ты приключения искать собрался? Эх ты…

Отец не договорил и махнул рукой. Он стал сгребать листья в одну кучу, а после убирать в мешок. Савелий продолжал убирать мелкий мусор и не обращал внимания на работу Александра.

Вскоре мать позвала на ужин. На столе стояли мягкие, пышные булочки в белой миске. Аромат проходил по всему дому. Юлия усердно протирала сырую кружку. К этому моменту вскипел чайник. Женщина взяла его и немного обожглась об печь. Отец сразу подбежал и проверил мелкую рану. К счастью, обошлось без сильных ожогов.

Булочки получились отменными, однако мальчик почти не почувствовал вкуса. Это даже не сильно удивило тосковавшего. Может вкус и был, но насладиться им Савелий не смог. Словно он не замечал его. Мать одета в синюю футболку, которую носила чаще всего. Губы немного измазаны в недавно купленной чернике. Глаза с утра не менялись, такие же грустные. Впрочем, как и в большинстве времени. Юлия посмотрела в окно и спросила:

- Что же вы возле бани не убрали? Вон там какой-то пакет розовый.

- А это я в него мусор мелкий переложил. У Савелия вот порвался.

- Хорошо. Завтра не забудь убрать.

Мать откусила булку и посмотрела на стол, словно там было что-то привлекательное.

- Много мусора набрали?

- Не мало. Тщательно все в этот раз убрали.

- Это вы молодцы.

Мать налила чай и присела за стол. На Савелия она всегда смотрела с какой-то жалостью. Впрочем, как и на многих детей. Словно хотела помочь в поиске увлечений, но не могла.

- Завтра мурзилку привезут, Савелий.

Глаза мальчика слабо загорелись огоньком, но буквально через минуту потухли.

- Значит завтра и заберу.

Савелий не слишком любил читать. Просто для себя нашел, что это вызывает хоть какой-то интерес.

- Как насчет заказать другие журналы? У нас же есть деньги, почему не попросишь? – спросила мама.

- Другие журналы не такие интересные. Я пытался искать хорошие.

- Значит надо искать еще. Когда-то все равно что-то найдешь.

Отец молча вслушивался в диалог, читая газету. Его больше занимали сегодняшние новости.

- Не найду. Журналы не так интересны, как книги.

- Ты и книги то не особо читаешь.

- Нет желания в последнее время.

Мать, сдавшись, вздохнула. Дальше трапеза проходила в тишине. Эта тишина томительна. Однако, Савелий к ней вполне привык.

После ужина он перебрался в свою комнату и взял с полки книгу. Что-то у Драгунского. Он дочитал маленький рассказ, на котором остановился в прошлый раз. В голове уже не так четко воображались удивительные герои текстов, как в детстве. Сейчас они были словно черно-белыми оттенками былого. Просто повзрослев, мальчик стал больше внимания обращать на это. В детстве окружение и тревоги не тяготили мысли весельчака. Савелий не заметил периода, когда обрел тоску взрослого.

Он лег спать ближе к десяти. Завтра ему предстояла встреча с Антоном. Он будто не знал зачем согласился. Возможно, просто, чтоб не гулять в одиночестве. Они в автобусе условились встретится к десяти. Антон не внушал страха, хотя и доверия мальчик к нему не питал.

- “Да здесь же деревня, все друг друга знают” – думал Савелий.

Потихоньку глаза слиплись и настал новый день. Солнце в субботу светило уже не так ярко. Савелий, проснувшись, сначала долго держал глаза закрытыми. Пустота начала пугать, и он спустился с кровати, одев темные тапки. По часам было около восьми утра и мальчик просто сидел на кухне, глядя в окно.

Вот пролетела какая-то птица. Ее крылья так прекрасны! Синие, словно со звездами на них. На деле же это просто желтые полосы и точки. Мальчик улыбнулся при виде крылатой. Она вызвала если не радость, то по крайней мере воспоминания о прошлом. Такие редкие моменты, когда при виде какого-либо предмета ты ассоциируешь его с чем-то из прошлого. И эти ассоциации могут вызывать как хорошие, так и плохие воспоминания. Этим они и необычны! Человек может прослушать классическую музыку, которая играла на свадьбе, так и какую-то отдаленно слышащуюся за заборами кладбища мелодию, которая играла на похоронах племянника. Это умение человека ассоциировать может дать ему многое.

Видя схожий цвет, игрушку, человек может вспомнить о чем-то. Савелий был еще ребенком, и хоть особенно счастливые моменты происходили в его жизни редко, каждая вещь, что была при том моменте, в будущем напоминала о нем.

Вот из кладовки выглядывает зажатый дверью хвостик воздушного змея. Каждый раз Савелий останавливается, в задумчивости глядя на него, и улыбается. Змей стал поломанным после второго его запуска в небо, и отец все не находил времени починить, как-либо отмазывался. Дело лишь в том, что особенно счастливые моменты в жизни Савелия можно было посчитать по пальцам, поэтому ассоциировать не с чем и нечего. Для Савелия радость съездить с родителями на море, хоть это и случилось раз в жизни. Ту поездку он стал ассоциировать с купленной тогда, в городе, игрушкой морской звезды. Мы начинаем слишком часто вспоминать прошлое, когда в настоящем пустота.

Савелий перестал думать и решил умыться. После этого мальчик вскипятил чайник и достал из холодильника кашу со вчерашнего дня. Поджимающее время заставило поторопиться и мальчик, поев, уже стал одеваться. В этот момент проснулся отец.

- А это куда же ты в такую рань?

- Гулять. Я хочу сегодня успеть сходить в красивое место.

- Вечно ты куда-то ходишь, ладно, возвращайся только пораньше.

Савелий кивнул и выбежал на улицу. Он бежал, сломя голову, словно обретя крылья, а отец, улыбаясь, смотрел за ним в окно, пока мальчик не скрылся за поворотом. Искатель приключений на свою голову прибыл на остановку раньше. Антон еще не пришел. Тогда мальчик, присев на скамейку, стал наблюдать за дорогой. Через минут десять показалась голова Антона со смешной шляпкой. Он, как и в прошлый раз, нес на спине легкий портфель.

- Здравствуйте, Антон! – крикнул Савелий издалека – что ты в портфеле принес?

В этот момент проехала машина и Антону пришлось переспросить:

- Что ты сказал?

- Здравствуй, что ты в этом портфеле принес?

- Вещи для интересных случаев. Потом обязательно покажу! Пойдем быстрей!

- Ты куда-то торопишься?

- Да нет же. Просто на ферму лучше смотреть в дневном свете.

- И то верно.

Сначала товарищи шли по тропинке, которая выходила к ферме. Они или молча, словно боясь нарушить мертвую тишину леса. В этот момент, казалось, затихло все: поющие птицы, шумящие мотором машины, быстрая речка, говорливые люди.

Мальчики вышли на поле из разной травы и красивых цветов. До фермы путь был долгий- километра два. Они шли, не обращая внимания на пространство под ногами. Вдруг Антон остановился и крикнул Савелию:

- Стой!

Нога Савелия, словно по инстинкту, зависла в воздухе. На земле осталась лишь пятка. Это машинальное действие позволило Антону достать цветок под ногой.

- Он особенно красивый, словно твои глаза. Серьезно. Я сохраню память о встрече с тобой.

Савелий шел дальше поникший головой. Его глаза и вправду были красивы и нередко мать выделяла их красоту, наряжая сына на какой-то праздник. Такая простая фраза, казалось требовала ответа, но знал ли мальчик что отвечать? Вдруг он поднял голову и задал вопрос медленно, словно подбирая нужные слова:

- Для тебя важна эта встреча?

Этот вопрос вывел Антона из задумчивости.

- Каждая мелкая встреча важна. Я рад, что встретился с тобой. Это мне известно точно. Можно я задам тебе несколько вопросов?

- Конечно. Это немного скрасит прогулку.

- Чем ты увлекаешься?

Такой вопрос ввел мальчика в ступор. Ему было словно стыдно признаться, что увлечений почти нет. Но он не тот ребенок, который станет врать об увлечениях, исключительно, чтоб показать себя владеющим каким-либо навыком.

- Почти ничем. Люблю иногда почитать, поработать, а больше ничего и нет. Хотя еще люблю гулять.

- И это все? Как твои одноклассники к этому относятся?

- Я с ними почти не общаюсь.

Антон приподнял брови в удивлении, а после улыбнулся.

- Я сразу заметил в тебе что-то странное, необычное. Почему ты с ними не общаешься?

- Просто не общаюсь.

- На то должна быть причина.

Савелия пугала напористость Антона. Родители на этом моменте уже перестали бы копать дальше, Антон же продолжал.

- Я не люблю с ними общаться. Они слишком разговорчивые, почти не слушают.

- Уже хоть что-то. Ты не пробовал поговорить с ними об этом? Сказать, когда им нужно остановиться?

- Я не думаю, что им это понравиться.

Антон думал, что сказать. Быть может, он перебирал в голове сотни вариантов, но не находил правильного.

- Знаешь, Савелий, моя девушка тоже была такой. Но стоило ей поговорить с одноклассниками, найти с ними общий язык, перестать быть счастливой, как она обрела друзей. Настоящих друзей, с которыми дружит и сейчас.

- Сколько лет сейчас твоей девушке?

- Эээ… Шестнадцать. Ее зовут Ангелина.

- Уже такая взрослая. Даже если я буду общаться с одноклассниками, зачем мне это?

- Когда ты общаешься с ними об увлечениях из них какое-либо может тебе понравится! Одно вытекает из другого. Ты можешь с кем-то поделиться переживаниями, эмоциями от прочитанного рассказа, своими собственными увлечениями! Ты можешь с ними погулять, пообщаться, устроить пикник и много всего еще!

Антон так воодушевился своими фразами, что стал, жестикулируя продолжать объяснение дружбы и широко улыбаться. Савелий засмеялся от такой неожиданности.

- Какой ты смешной, Антошка, словно руки рассказывают, а не ты… Я думаю, в твоих словах есть доля правды. Мне стоит с ними поговорить.

Антон обрадовался, что ему удалось развеселить товарища и дать ему почву для размышлений. Он не был горд собой, ему хватило чужой радости.

- А также без друзей… Тебе будет очень сложно жить.

На этих словах Антон остановился. Он произнес их с какой-то особой тоской. Савелий промолчал на это замечание, так как его опровергнуть нельзя.

- У тебя когда-то были друзья? – поинтересовался Антон.

- Настоящих… никогда.

- Ты ищешь именно таких?

- Я думаю ты абсолютно прав.

Антон стал говорить грустным голосом, словно следующие слова ранили подростка в сердце.

- Может я разочарую тебя, может сломаю предыдущее видение мира. Но соврать, товарищ мой, здесь ошибка. В очень редких случаях настоящая дружба наступает быстро. Ты можешь быть знаком с тысячей, но твои глаза в толпе найдут лишь единицы. Изучай людей, води с ними дружбу, и может быть когда-то найдешь того самого настоящего друга. Ты- тот человек, что в свои ранние года стал понимать, что такое настоящая дружба и не считать друзьями каждого товарища. Может это и хорошо, но на такое мышление явно есть причины. Я не буду копать глубже, делать из себя роль родителя. Я просто хочу, чтоб ты задумался над моими словами.

Савелий странно улыбнулся. Эта улыбка словно была пропитана грустью, будто он что-то понял. Антон наблюдал за ним тихо, как смотрит ученый за притихшей на цветке бабочкой. Парень боялся сказать что-то не то, оттолкнуть мальчика от себя или от его родителей. Не знал, как повлияют эти слова. Он боялся совершить глупую ошибку.

Вот товарищи дошли до фермы. Солнце озаряло красное здание, и оно казалось ему шедевром лишь на фоне остальной природы в такой обстановке. Савелий тоже что-то в этом разглядел. Он все еще не видел в селе истинных красок природы, как умел видеть Антон, но определенно что-то разглядел в этом пейзаже природы. Юноша зашел на уже заброшенную ферму и в самом здании чего-то особенно интересного не увидел. Тогда он нашел какой-то удачно расположившийся пенек и стал доставать из портфеля что-то странное.

- Что ты собираешься делать?

- Рисовать. Что же еще?

В предмете, что достал юноша Савелий разглядел мини мольберт. Антон поставил его на пенек и достал краски.

- Ты хочешь нарисовать ферму?

- Пейзаж природы с элементами архитектуры человека! Это будет хорошим вариантом картины. По-моему, это почти идеально место.

- А я что буду делать?

- А у тебя будет- сказал Антон, доставая кисточку- особая задача. Скоро я тебе покажу.

Антон начал делать наброски карандашом.

- В твоем рюкзаке всегда есть мольберт? Ты готов остановиться посреди дороги и в любой момент что-то нарисовать?

Антон после такого предположения немного посмеялся.

- Нет… Иду рисовать я намеренно. Что ж я, дурак, чтобы в рюкзаке постоянно мольберт таскать?

- Почему же сразу дурак? Многие так делают…

- Что делают? Таскают мольберт в рюкзаке?

Савелий не знал, что ответить.

- Слуушай, откуда ты так много знаешь про чудеса дружбы, откуда у меня проблемы?

При этом вопросе карандаш завис на листе, словно готовый проделать дыру, но после продолжил линию. Савелий показалось, что следующие линии стали идти уже не так ровно и рука иногда останавливалась.

- Моя девушка… Проживала такое. Да, Ангелина тоже в твоем возрасте была такой. Много думала, мало чем интересовалась.

- Ты ее сколько уже любишь?

- Странный вопрос. Столько же, сколько мы и вместе- два года.

Савелию было неудобно расспрашивать о девушке и как раз в этом моменте он понял, что почти ничего не знал о самом Антоне.

- Расскажи о себе.

- Я удивительно скучный человек. Родился в каком-то маленьком городке, позже переехал в это село, любил рисовать, немного читать. У меня водилось множество друзей, родители меня искренне любили – здесь Антон остановился, но после продолжил, говоря чуть быстрее- в пятнадцать я познакомился с Ангелиной, в шестнадцать поступил на художественную деятельность в старших классах. Скучная у меня жизнь, Савелий, ничего и не скажешь.

- То есть рисование- твое дело жизни?

- Скорее да, чем нет. Мне нравится рисовать, разглядывать удивительные картины других художников. Однако не сказать, что я этим прямо горю. Просто это лучший вариант в моем случае.

Далее наступила очередь скучных разговоров, однако для мальчиков это уже были не такие скучные беседы в товарищеской атмосфере. Наконец, Антон подозвал Савелия - пришел его черед порисовать. Савелий взял тонкую кисточку, а Антон предложил:

- Давай я сначала буду тебе помогать.

Задачей мальчика было сделать мелкие тени, разукрасить детали. Основную работу Антон уже сделал. Савелий, с помощью руки юноши, водил по листу и вносил свой чудесный вклад в картину. Дальше по картине Савелий водил уже сам. Он добавлял мелкие детали. Антон, привстав на одно колено, наблюдал за действиями. Савелий случайно задел кисточкой нос Антона.

- Ой, извини, Антошка- смеясь сказал мальчик.

Он достал из рюкзака Антона салфетку и подал ему.

- У тебя так хорошо получается. Кстати, насчет увлечений, как насчет рисования?

- Рисования? Даже не знаю. У меня не так хорошо получается…

- А ты пробуй. Может тебе тоже это понравится. Главное, рисуй в свое удовольствие, так, чтобы кисть словно сама рисовала, когда брала твои фантазии. Никогда не останавливайся на полпути в таких увлечениях. Недостаточно один раз попробовать и указать для себя, что тебе такое не подходит. Надо давать шанс увлечению много раз. И только когда ты поймешь, что увлечение не только не приносит удовольствия, а еще и портит настроение, вот только тогда нужно остановиться. Тебе должно нравиться увлечение. На то оно так и называется. Оно должно увлекать. Не получится в рисовании, ищи интересы в чтении, в спорте, да где угодно!

Вот и подошло к концу рисование картины. К этому моменту настало уже около пяти часов вечера. Картина получилась прекрасной. Вот нарисована сама ферма, вот ее окрестности, не упустить глазами и недалеко проходивший забор. Выделялась и природа вокруг с чистым небом, большими камнями, чудесным лесом позади. И такая совместная работа была отличным показанием мастерства Антона и умелости в помощи Савелия. Мальчикам пришла пора расходиться по домам. Антон вдруг протянул пейзаж Савелию и на его лице заиграла улыбка. Эта улыбка всегда давала понять мальчику, что он в безопасности, что Антон- хороший человек. Она была такой искренней, и по своему прекрасной!

- Ты хочешь… Отдать мне картину?

- В память о тебе я сохранил цветок. Мне бы хотелось, чтобы у тебя тоже остались хорошие воспоминания. Чтобы у тебя существовала картина, при взгляде на которую ты бы мог вспомнить что-то приятное, удивительное, то, что утешает душу.

Савелий, словно побоявшись чего-то, отступил на шаг назад и чуть было не упал. В его голове была буря эмоций. Он не знал, как реагировать, какую благодарность преподнести Антону. Это тот человек, который за долгое время отсутствия искренней радости, позволил ее ощутить.

Тут он подошел к Антону и посмотрел на него снизу вверх, насколько позволял его маленький по сравнению с подростком рост. Савелий смотрел в его полные ребячества, надежд глаза. И тут он сказал то, чего день назад уж точно бы не сказал:

- Антон, я хочу, чтобы ты стал моим другом.

Антон опустился на одно колено, чтобы быть с мальчиком одним ростом и посмотрел ему в глаза, сняв смешную шляпку. Смотрел так по-доброму, словно родной отец.

- Настоящим другом?

Савелий словно неуверенный в своих словах, задумался, а после выпалил:

- Настоящим.

Антон положил руку на плечо мальчика, а после сказал:

- Если ты считаешь эту дружбу лишь благодарностью за картину, благодарностью за эти моменты, я не хотел бы делать для тебя ее долгом. Если же ты искренне хочешь этой дружбы, я готов стать для тебя наставником, настоящим другом, и, если надо, человеком, что может помочь, понять и поддержать.

- Я искренне хочу этой дружбы! – уверенно воскликнул Савелий- Я хочу, чтобы ты был рядом и в горе, и в радости.

Мальчишка словно испытал весь спектр эмоций, который только существовал. Савелий, казалось, готов был заплакать, если Антон откажется. Он увидел в Антоне то, чего не мог найти (а может и не пытался) столько лет. Его детское сердечко горело чувством привязанности к Антону. Вот так, казалось бы, обычные товарищи становятся настоящими друзьями.

- Хорошо, Савелий, я буду помогать тебе в этом пути жизни и стану хорошим советчиком и другом. Я буду готов не предать тебя, делится и помогать.

- Я тоже буду готов тебе помогать всегда и везде.

В этот момент ребятам было неважно на далекое расстояние в будущем, на их разницу в возрасте. Савелий взял картину. На задней стороне Антон написал свой номер.

Они попрощались довольно быстро. Им нужно многое обдумать наедине с собой. Сердце мальчишки, словно покрывавшееся льдом, растаяло под улыбкой и словами Антона. Обретший друга шел домой полный радости и был готовым делить эту радость с другими. Перед тем, как вернуться домой, он зашел на почту за поджидавшей его мурзилкой. Он спешил вернуться домой, чтобы почитать новехонький журнал. К семи часам он присутствовал там. Отец, видя его улыбку, тоже обрадовался. Нельзя было не заметить картину в руках мальчика.

- Откуда это? – спросил папа.

К этому моменту, увидев в окно сына, вышла и мать. Она одета в белую косынку на голове, словно отражающую ее доброту и чистоту сердца. На теле виднелся фартук также белого цвета.

- Я рассказывал вам про Антона, мальчика, с которым я познакомился. Мы с ним нарисовали картину. Она такая красивая!

В этот момент Савелий был необычно открыт с родителями, однако про дружбу с ним решил умолчать.

- Иди за стол, голодный, наверное, как волк.

Родители еще немного переговорили друг с другом и решили за столом продолжить диалог с сыном. Отец решил спросить первый:

- Как Антон относится к тебе?

- Он добрый. Будто излучает радость и хорошее настроение.

Савелий вдруг задумался о словах Антона. Ведь и правда, он никогда не доводил увлечения до конца, бросал картину, посчитав, что она плохая. Не дочитывал рассказ, посчитав его скучным, у него не было особо счастливых моментов в большом количестве. При этом воспоминании улыбка спала с лица, и Савелий спросил нарастающим голосом:

- Может съездим на дачу в ближайших месяцах?

- У нас так много работы, сынок. Не думаю, что это получится.

Савелий отодвинул стул и в злобе нахмурил брови. Почему-то их слова вызвали не разочарование, не принятие, а именно мелкую ярость.

- Вы вечно так говорите, однако, когда вам этого хочется, вы почему-то всегда находите повод туда съездить. Почему бы хоть раз не послушать сына?

Родители удивились внезапной выходке и сначала промолчали. Савелий продолжил, голос нарастал:

- Всегда то, чего я хотел, я добивался сам. Вы едва помогали в моих стремлениях. – тут Савелий остановился, словно что-то осознав- Почему вы… никогда не помогали мне найти увлечение?

Первым, немного разозлившись, начал отец:

- А что за выходки, Савелий? Мы всегда пытались помочь тебе, подсказывали и давали советы, которые могли помочь.

- Может и так, но вы никогда не помогали лучше углубиться в какое-либо увлечение, не обращали внимания и не задавали вопросов, если я его бросал.

- Иногда человек должен уметь сам искать себе увлечения, пробовать их. Наше вмешательство в это- навязчивость. В другом бы случае у тебя бы не было личного мнения и пространства- сказала мама.

- Это звучит как отговорка. Может вам просто неинтересен ребенок?!- в сердцах выпалил мальчик- неважно чем он увлекается, что у него происходит в жизни.

- Это Антон на тебя так влияет? – словно догадавшись, спросила мать- видимо, ты ввязался не в то общество, и здесь нам уж придется ввязаться, чтоб тебя от него ограничить.

- То вы ограничиваете, то в жизнь не лезете. Вам стоит определиться- буркнул Савелий.

Отец был в настоящем негодовании. Он хотел накричать на мальчика, но его успокоила мать.

- Савелий, тебе стоит успокоиться. Иди к себе в комнату, поспи. По-моему, сегодня ты просто устал.

Мальчик пошел в свою комнату. Он тоже не хотел продолжать разговор. Внезапное осознание породило злость. Явно не такого исхода хотел для мальчика Антон. Савелий быстро успокоился. Он достал с полки книгу, на которой остановился в прошлый раз. На удивление мальчик настолько радовался дружбе с Антоном, испытанными эмоциями, что забыл о ссоре с родителями и в этот раз прочитал уже два рассказа. Персонажи всплывали в голове, радовались, смеялись вместе с ним. Фантазия разыгрывалась все больше. Мальчик, после чтения, решил порисовать. Он поставил картину Антона с ним на комод. До встречи с родителями он хотел попросить отца повесить ее на стену. Сейчас же не хотел их беспокоить.

Он достал новый лист бумаги и начал рисовать. Он решил изобразить город, в котором и сейчас так хотел жить, даже увидев красоту родного села. Желание не пропадало ни на секунду. Он рисовал высокие крыши домов, уделял внимание таким мелким деталям, как свету в окнах, пробегающей внизу дома собаке. Вот он нарисовал неубранную с нового года гирлянду в окне какой-то квартиры на пятом этаже.

Когда картина была закончена на удивление для себя мальчик отметил, что получилось вполне неплохо. Ложился спать он счастливый. За стенкой он услышал шепот родителей:

- Он такой… Необычный. По-моему, это просто усталость. Мы ведь не такие?

Этот вопрос прозвучал так тихо и томительно, что больше походил на сомнение.

- А что ж ты такие мысли в голову пускаешь? Не такие, конечно. Все будет хорошо, мальчик просто устал, а нам нужно его поддержать.

Мать произнесла странный звук, видимо выражавший согласие. Как мало иногда человеку нужно для счастья. Казалось бы, обычный друг, но для Савелия это было настоящим чудом. Хороши те люди, что словами способны подарить человеку счастье. Луна поднималась медленно, освещая множество деревенских домов, холодных улиц, а также снилась Савелию во сне, где она словно намеренно одаряла светом мальчику и Антону путь. Путь мечтаний, веры в чудо и надежд.

III

Савелий проснулся ближе к одиннадцати. Спал он в этот раз крепко, как никогда. Вспомнив вчерашний день, он улыбнулся. Однако едва он подумал про небольшую ссору с родителями, погрустнел. Все же его немного грызла совесть за сказанные слова. Он не решался выходить из комнаты. Но вот он все же схватился за ручку, дверь открыли с другой стороны. Открывшей оказалась мама. Она одета в красный сарафан и улыбается. Вообще вся ее одежда сегодня была яркой. Она с присущей ей странной жалостью посмотрела на мальчика.

- Как ты? – прозвучал тихий вопрос.

Мальчику эта фраза показалась глупой. Однако он ответил, чтобы не усугублять свое и так не слишком хорошее положение:

- Думаю, все хорошо.

Вчерашние слова были сказаны в порыве эмоций. Другой ребенок долго бы еще обижался, не желая признавать вину. Однако это уж точно не в характере Савелия.

- Извините за вчерашнее.

Мама улыбнулась на его обращение и лишь молча кивнула. Ей не хотелось продолжать этот разговор. Да и Савелий в этом смысла не видел. Юлия сегодня была задумчивой. Она усадила за стол сына и продолжила заниматься вышивкой какого-то особо яркого платья. Мальчик ел молча. Он не хотел нарушать тишины, которая была вокруг. В дверь зашел отец, который до этого усердно колол дрова во дворе.

- Привет, Савелий, вижу проснулся, что сегодня планируешь делать?

- Здравствуй, папа, пока не знаю, буду смотреть на обстоятельства.

Савелий думал:

- “А может вчерашняя прогулка лишь иллюзия? Может я во сне, из которого выйти пока не суждено?”

Для убеждения, что он находится в реальном виде, мальчик провел по лбу. Все ощущалось прекрасно. Он взглянул вглубь своей комнаты. На полках лежала вчера взятая мурзилка.

- “Это не сон”- убедил себя Савелий.

Тут он задумался о сказанных вчера Антоном словах, что стоит завести друзей. И вот, он уже завел друга. Савелий пока не понимал, что его дружба не могла ограничиваться Антоном. Простим мальчику такие суждения, ведь он еще только начинал познавать азы настоящей дружбы.

Дружба для человека, даже в наше время, может быть особенно важна. Некоторые ставят слишком жесткие рамки дружбы, судя, что настоящий друг тот, кто готов пожертвовать своей жизнью, здоровьем и так далее. Пора нам понять, что жизнь – это не фильм, где настоящая дружба показана часто в таком ключе. Жизнь, в конце концов не книга, где показаны сплоченные команды друзей.

Некоторые, наоборот, считают настоящей дружбой то, что ты можешь только поделиться чем-то с другом, погулять с ним. В общем говоря то, что настоящей дружбой назвать нельзя. Да, у каждого свое мнение, но иногда поток сумасбродных мнений может установить новые нормы для общества. Кто знает, может через десяток лет настоящей дружбой будет считаться держание за руки, идя по улице.

Иногда надо уметь искать золотую середину. В моем понимании настоящая дружба та, где люди могут поделиться друг с другом переживаниями, быть готовыми помочь в любую минуту. Это далеко не всегда умение пожертвовать собой. Поделиться чем-то можно понять. Деньгами, здоровьем в слабом плане. Но давать клятву, что ты готов пожертвовать жизнью ради друга — это излишний героизм. В наше время такое лишь в книгах и фильмах, а также в воображениях людей. Вы можете насмотреться на отважных трех мушкетеров. Но не будем забывать, что в жизни все не так радужно.

Безусловно, те, кто готов пожертвовать жизнью- настоящие герои, но не стоит делать это долгом настоящей дружбы. Дружба происходит, когда ты готов чем-то пожертвовать, как и твой партнер. Этот союз не может проявляться с одной стороны, важно, чтобы оба были готовы к каким-то пожертвованиям ради дружбы. Да, если так посудить, не слишком то и много друзей настоящих на планете. Но разве дружба не чудо? И таких чудес на свете явно немало. Чудо, когда два человека готовы помогать друг другу, делиться чем-то и быть рядом.

Но, мы отвлеклись, Савелий встал из-за стола и выбежал во двор. На удивление за забором он увидел Антона. Тот словно не решался войти и явно был чем-то озадачен. Савелий вышел к нему, опередив все томные сомнения юноши.

- Привет, Антон, что ты здесь делаешь?

Старшеклассник отвел мальчика подальше от забора и только потом заговорил. Его глаза бегали, словно в поисках чего-то. Мальчик не придал этому значения.

- Привет, Савелий – тут Антон сделал паузу- твои родители сегодня дома?

- Да, а почему ты спрашиваешь?

- Может это прозвучит странно, но мне нужно с ними поговорить. Наедине.

Савелий с подозрением посмотрел на юношу, но вдаваться в подробности не стал. Не хотел создавать неудобства, да и понимал, что, если разговор наедине, значит есть какая-то тайна, касаться которой из уважения к Антону не стоит. Он доверял ему. Именно по этой причине он сразу взял его за руку и хотел провести к родителям.

- Стой, стой – пролепетал Антон- также мне надо поговорить с тобой. Это лучше сделать первым.

Савелий остановился и обратил внимание на озабоченное лицо.

-Что-то случилось? – с сожалением, как мать, спросил мальчик.

Антон выдохнул и принялся говорить.

- На днях я уезжаю в город и месяц, а может и два в селе появляться не смогу.

У Савелия словно разорвалось детское сердце. Он завел настоящего друга, но вот им пришло время расстаться. Спустя такое короткое время после знакомства! Мальчик понимал, что вины Антона здесь нет, однако на сердце все равно становилось тяжело при мысли об уезде друга.

- Я понимаю – проговорил Савелий – насколько скоро?

- На следующей неделе.

Савелий повернулся к Антону спиной и что-то стал обдумывать. И тут прозвучала фраза, сказанная будто со слезами на глазах. Фраза, которая заставила подростка замереть.

- Пообещай мне, что вернешься. Прошу тебя.

У мальчика прокатилась слеза. И в этой слезе было столько эмоций, слов, что Антону и понимать было не надо. Савелий, обычно такой тихий, не умеющий найти контакт с некоторыми людьми, боялся потерять единственного обретенного друга. Юноша подошел к Савелию и присел на колено. Когда он так делал, Савелий понимал, что он разговаривает с таким же другом, равным ему. Антон стер слезу пальцем, что-то в ней разглядывая.

- Я готов тебе это пообещать, только и я хочу тебя попросить.

Савелий прекратил волну эмоций и спросил:

- О чем же?

- Пообещай мне, что найдешь себе друзей. Пусть не настоящих, пусть обычных товарищей, но с кем-то станешь общаться и делиться своими интересами.

- У меня есть такой друг, как ты, мне других и не надо.

- Савелий, ты же понимаешь, что я не могу быть с тобой рядом так часто. Я буду долго находиться в городе, редко приезжать. Я хочу, чтобы ты нашел друзей здесь. Друзей, которых ты всегда можешь позвать, обсудить с ними что-то. Потеряв меня, будешь как моя девушка раньше. Если ты пообещаешь мне, что не будешь одинок, пока меня нет, я пообещаю приезжать как можно чаще.

- Я обещаю, что заведу друзей.

- Чтобы приезжал я?

- Чтобы я не был одинок.

Антон встал и потихоньку стал направляться к дому Савелия.

- Антошка.

- А?

- Ты бы все равно приезжал, если бы я даже не пообещал, признайся.

Антон обернулся и изобразил ухмылку:

- Выходит так. Я бы не смог потерять такого друга, как ты.

Юноша открыл калитку и скрылся. Савелий стал наблюдать за деревьями вдали. Они мирно покачивались, предвещая легкий ветерок. Мальчик тронулся добротой Антона. Он точно знал: он приедет, даже если будет трудно. Теперь мальчик был в этом уверен. Вскоре Антон вышел с родителями. Они улыбались и о чем-то разговаривали. Издали он заметил, что юноша передал им какой-то пакет, который он носил, пока разговаривал с Савелием. Мальчик не видел содержимое и его начали удивлять эти скрытности, но, как мы и говорили, Антону он доверял. Но вопросом он не задаваться не мог.

Юноша, наконец, вышел к Савелию и сразу спросил:

- Мы могли бы встретиться в среду? Тогда я уезжаю.

- А сегодня? Мы не успеем погулять, пока ты не уедешь?

- Не думаю- вздохнул Антон – но в день отъезда мы обязательно увидимся.

Савелий улыбнулся и вскоре распрощался с Антоном. Ему предстояло так многое начать. Завести новых друзей, больше заняться увлечениями. Он точно знал, что у него получится. Юноша вселил в него уверенность, которой доселе так много не копилось.

Вместо того, чтобы гулять оставшийся день, мальчик решил помочь отцу. Он раскладывал дрова. Савелий занимался с работой с необычным удовольствием. Хоть мысль об уезде юноши тяготила сердце, теперь он был уверен в том, что он вернется. Отец, необычно веселый, колол дрова с удвоенной силой и не утомлялся. Он разговаривал с мальчиком на различные темы, расспрашивал о школе. После того, как покололи дрова, отец пошел домой, а Савелий еще некоторое время сидел, глядя на небо.

Чтобы увидеть его чуточку ближе, он забрался на крышу дровяника. Там было не слишком опасно, поэтому мальчик любил проводить там время. Вот в правой части крыши голубым мелом, что был когда-то взят в школе, нарисованы красивые облака. Солнце не так сильно пекло металлическую крышу. Савелий лег на спину, положив руки за голову, и стал размышлять.

Облака принимали самую различную форму. Вот, в одном он разглядел форму школьной ручки. В другом виднелся огромный слон, словно в детских книжках. Мальчик мог лежать и смотреть на небо таким образом часами. Часто родители искали его и находили певшим на крыше какую-то песню американского исполнителя. Савелий коверкал иностранный самым различным образом.

Он мог петь, писать какие-то смешные маленькие рассказы на крыше, словно это место для него было чем-то больше, чем родной дом. Мальчик решил отправиться на недалеко расположившийся разрушенный белый дом. По пути крапива обжигала ноги, но разве это имело значение в таком счастливом дне и детстве!

Вот Савелий забрался на обломки белого дома и стал прогуливаться между камнями обвалившихся давно стен. Недалеко расположился куст малины. Она, на удивление, была спелой. Мальчик сразу съел небольшую горстку и проглотил ее, предварительно раскусив. Савелий стал все выше забираться по обломкам. К счастью, самые высокие не так далеко- метра два с половиной от земли. Забравшись на них, мальчик едва не упал, но вовремя смог встать на четвереньки. После он свесил ноги и с такой высоты наблюдал за дорогой, лесом, домиком вдали, маленьким лугом ромашек.

Вид мог чем-то напомнить вчерашний пейзаж, что они с Антоном рисовали, наслаждаясь природой. Может Савелий и не мог увидеть то, что не ускользало от взора Антона, но теперь видел значительную часть красоты сельской богатой природы. Может фауна здесь не была распространена, но флора воистину впечатляла. И вот Савелий начал замечать за собой, что видит в природе краски, которые не видел до этого. Словно какой-то великий художник провел кистью по деревьям, раскрасил каждый цветок этого села, уследил каждую деталь. Желтый краской разукрасил солнце, сделав его по-особенному ярким. Даже дорогу, что не славилась частью природы, сделал подходящей под общий вид. Иногда и архитектурные творения, созданные человеком, могут быть прекрасны. Здесь Антон был не совсем прав, сказав когда-то, что человек не способен творить прекрасное. Не будем же судить юношу. Быть может, на его мнение повлияла долгая жизнь в селе. Кто же может знать, что творится в сердце и мыслях молодого юноши?

Тут Савелий задался вопросом о спуске на землю. К счастью, обломки не такие мелкие. Мальчик спускался, пытаясь продвигаться боком, чтобы не упасть. На земле он заметил вербу. Белые почки манили, словно были съедобными плодами. Взяв одну в руки, мальчик провел по лицу. Почка так щекотала, что Савелий засмеялся. Он провел по рукам, шее. Щекотка создавала ощущение шероховатости.

Мальчик подумал передать подарок, когда Антон будет уезжать. Он хотел сделать сюрприз и для Антона. И для его девушки, о которой он нередко упоминал в разговорах. Он сбегал в магазин и на карманные деньги купил коробку конфет для Ангелины. Он так был рад, словно покупал конфеты себе. Для Антона же он приготовил особый подарок. Когда-то они с классом ездили на экскурсию в пещеру. Мальчик купил что-то вроде красного камешка в виде ромба на той экскурсии. Он так здорово отсвечивал при солнце и удивлял Савелия своей способностью. Для него мама дома специально сделала что-то вроде футляра из ткани, но так, чтобы центр камешка было видно. Потом из этого сделали брелок. У Савелия этот камешек связан с удивительными воспоминаниями, когда он радовался каждому подарку.

Теперь он хотел, чтобы он был связан с чем-то хорошим и у Антона. Мальчик достал камешек из ящика особых вещей. Для них мальчик сделал отдельную коробку. Часто здесь помещались мелкие подарки, которыми он дорожил. Савелий бы очень хотел, чтобы камешек принадлежал такому другу, как Антон. Когда все было готово к среде, мальчик, поев, и поговорив с родителями, лег спать. Перед сном взрослые сказали, что поинтересовались его навыками рисования и купили краски. Хотя мальчик весь день находился недалеко от дома и не видел, как кто-то заходил или выходил, он не придал этому значения. Теперь мальчик точно мог считать этот день одним из лучших за последние несколько дней, а может быть и лет. Он точно отпечатался в голове мальчика при свете луны.

Перед тем, как мы узнаем события среды, посмотрим же, что изменилось с Савелием за два дня. Во-первых, стоит отметить, что он последовал совету Антона и поговорил с одноклассниками. Сначала их удивляло, что раннее закрытый мальчик теперь предлагает общаться, активно со всеми играет. Однако их это только радовало. Савелия приняли как друга. Одноклассникам понравилось его мышление, умение быть таким открытым и веселым. Мальчик точно не пожалел о своем решении довериться Антону.

Савелий словно расправил крылья, которые до этого были сложены. Он рассказывал про события дня, героев книг и немного про Антона. Он наконец нашел место, где ему не нужно бояться быть собой. Он понял, что ошибался раньше насчет людей вокруг. Им было интересно его слушать, внимать каждому слову мальчика! Они также оказались открытыми, умеющими поддержать в трудную минуту.

Также он особенно сильно сблизился с одноклассником, который иногда любил почитать. Они гуляли с ним возле речки, ели мороженое под палящим солнцем. Может, настоящего друга мальчик в нем и не видел, но обычного не заметить было нельзя.

Кроме этого, Савелий больше стал рисовать, читать. Два маленьких увлечения открыли огромный мир искусства. Вот он проводит кисточкой и видит красочную сакуру, которой впервые заинтересовался после просмотра какого-то японского фильма, что мама смотрела вечером. Вот он читает рассказ с юмористическими сценами и искренне смеется.

Но что-то тяготило душу мальчика. Ему показалось, что Антон в последнее время много всего скрывает. При разговоре по телефону он был взволнован и нотки чего-то неизвестного проскальзывали в его голосе. Савелий слышал это и не мог не беспокоиться за друга, хотя тот его чуть ли не умолял не обращать внимания. Разговор с родителями, малое распространение о своей жизни, которое было всегда. Савелий даже вообразил, что Антон какой-то агент под прикрытием, начитавшись детективов.

В какой-то момент даже показалось, что он говорит о своей девушке больше, чем о себе самом. Мальчик почти ничего и не знал о самом Антоне. Словно он боялся своей жизни. Стоя перед зеркалом, Савелий клялся самому себе, что обязательно расспросит парня при последней встрече.

Но вскоре, наконец, наступила среда. Улыбка в этот день была тусклей, так как сегодня Савелия должен был на долгое время покинуть лучший друг. За обедом мальчик спросил:

- О чем с вами в субботу говорил Антон?

Мать замялась. Ей явно не хотелось об этом говорить. Отец сегодня работал и дома его не было.

- Рассказал о себе. Попросил получше присматривать за тобой.

- Я же не ребенок. Что он рассказывал о себе?

- Ну, что он рад вернуться в родные места. Что у него есть много дел в городе, и он должен отлучиться.

- “Это я все уже слышал”- проговорил про себя Савелий- “Видимо, они знают не больше, чем я”

- Как тебе новые краски? - спросила мама, выводя Савелия из задумчивости- мы все думали тебе сказать… Краски то тебе Антон купил, но попросил, чтоб мы от себя подарили.

Савелий остановил поедание каши и встрепенулся. В копилку вопросов добавился еще один.

- Палитра такая разнообразная и яркая! Мои старые рисовали тускло.

- Тебе нравится рисовать?

- Да. Я словно создаю собственное видение мира. Воплощаю идею, которая появилась в голове или передаю красоту лесов на холст.

Мать хихикнула от такого интересного сравнения. После она присела возле Савелия и поцеловала его в лоб. Она показалась мальчику странной сегодня. Впрочем, странным сегодня казалось все. Мальчика это даже раздражало. Мама то расспрашивала об увлечениях, то проявляла любовь и ласку. Это случалось и раньше, просто всегда вызывало некоторый эффект неожиданности. Может из-за редкости этой ласки и любопытства, а может были более глубокие причины.

Мальчик охотно принял ласку. Он представил, как бы красиво на потрете смотрелась мама. Вот ее темные волосы, которые красиво завиты. Вот глаза, что вместе с грустной улыбкой дают задуматься другим людям о ее жизни и невзгодах, что ей пришлось пережить.

Мальчику пришла пора отправляться. Он захватил конфеты и амулет, направляясь к входной двери. Мама провожала его глазами. На пороге мальчик вдруг остановился и поглядел в глаза матери. Они словно говорили: “Иди, я тебя оберегу”.

Мальчик знал, где находиться дом бабушки Антона и направился туда. Дверь в деревянную постройку была открыта. Антона поблизости не было и Савелий, осмелев, решил войти в дом. Там, среди столов и стульев, сидела его бабушка. Лицо ее было перевязано платочком с красивыми узорами. Она была одета в простую одежду, особо ничем не выделяющуюся. Морщинистые пальцы постукивали по столу. Савелий сообщил, что ищет Антона.

- Антона значит ищешь? Он много о тебе рассказывал. Говорил какой ты добрый, интересный. Щеки мальчика немного покраснели от похвал.

- Он сказал, что скоро придет. Попросил тебя встретить. В последние дни часто стал размышлять, ох, внучок мой ненаглядный. Что-то в блокнотик свой пишет, работает спустя рукава, отвлекается, ворочается во сне.

- А можете рассказать какой он?

- Хороший он мальчик. С детства одиноким был и свою жизнь свободную работе посвящал. Радостный такой, сильный всегда был.

Речь бабушки была медленной, неторопливой. Она рассказывала с интересом, вдаваясь в подробности.

- “Одиноким?” – спросил себя Савелий- “Он говорил, что у него всегда много друзей было”.

У мальчика накопилось слишком много вопросов. Может он вовсе и не Антон, может это и не бабушка его… Картинка не складывалась в голове. Нужно было расспросить самого Антона. Словно по зову сердца он пришел. Юноша поздоровался с Савелием и стал прощаться с бабушкой. Савелий хотел спросить:

- А девушка…

Но Антон не дал ему полностью задать вопрос. Он торопился, и взяв мальчика за руку, потащил на улицу. Во дворе мальчик чуть ли не вскрикнул:

- Отпусти. Мне больно.

Юноша спохватился и, стыдясь, отпустил руку. Они направлялись к остановке.

- Я хочу с тобой поговорить- сердито сказал Савелий.

- Я тоже.

Антон был задумчивым, и, казалось, готовился к какому-то важному разговору и со своей стороны. Заговорил он лишь когда они дошли до остановки:

- Я должен тебе сказать важную вещь, Савелий. Если я от тебя что-то скрывал, то только лишь трусив раскрыть себя. Если я что-то делал тайно, то только лишь чтобы помочь тебе. Я весьма стеснителен и не хотел строить для тебя образ человека, что пытается занизить твоих родителей… Я не хотел, чтобы ты увидел в них врагов, просто знай это. Да, может они и не были слишком хороши в твоем воспитании, но главное, что сейчас у тебя все хорошо. Я буду безмерно рад если ты заведешь друзей, будешь звонить мне чаще. Ты всегда казался мне удивительным человеком, так оставайся таким и дальше. Таким, кто способен делать все искренне. И знаешь… иногда тебе могут пытаться помочь те люди, что сами находятся в таком же состоянии. Со стороны это может выглядеть глупо, словно один глупый человек учит другого, но один человек может говорить нравоучения на фоне пройденного им опыта.

Савелий не совсем понял смысл последних слов, но был рад, что Антон раскрыл себя хоть с каких-то сторон. Вдалеке показались фары красного автобуса. Юноше оставалось совсем мало времени провести с Савелием. После этих слов у Антона словно упал камень с сердца, что мешал нормально жить и говорить с мальчиком. Савелий решил, что это лучшее время, чтобы вручить подарки на память. Он протянул Антону камень со словами:

- Мне хотелось бы, чтобы о встрече со мной у тебя осталось воспоминание лучше, чем просто цветок. Ты удивительный человек, Антон, и мне бы тоже хотелось, чтобы ты оставался таким, какой ты есть.

Антон принял подарок и стал его рассматривать. Савелию показалось, что камешек будто бы волшебный и вызывал улыбку на губах Антона. Улыбку, полную воспоминаний. Улыбку, которую он показывал, оголив белоснежные зубы, еще при первой встрече. Выражение лица, которое он запомнит на всю жизнь. Затем Савелий протянул коробку конфет.

- А это я хотел передать твоей девушке, Антошка. Пусть ее былую муку одиночества скрасит эта коробка конфет. Ты так много рассказывал об Ангелине. Пусть же в ваших отношениях все будет прекрасно.

Тут Антон поглядел на него такими грустными глазами, которыми смотрела мать на Савелия. А также показал грустную улыбку, которую видно у ребенка после шалости. После он опустился на одно колено и надел на Савелия смешную шляпку, которая всегда была на голове парня. Автобус почти остановился возле мальчиков. Антон взял коробку в руки, и, смеясь, признался:

- У меня никогда не было девушки…

О повести “Антошка”

Здравствуй, дорогой читатель, я писатель рассказа “Антошка” и хотел бы поделиться с тобой некоторыми подробностями о нем. Я много писал и до этого. В моих черновиках была и фантастика, и драмы, и даже детективы, однако именно такой тип рассказов заставил меня по-настоящему углубиться в описания природы, сюжет, и, несомненно, ностальгические места детства. Около восьми лет я и сам жил в селе, что позволило мне дать чуть лучше увидеть читателю истинную красоту сельской природы.

Этот рассказ был вдохновлен повестью Альберта Лиханова “Деревянные кони”. Хоть и кажется, что оттуда взята исключительно дружба подростка и ребенка, иногда даже такие маленькие идеи позволяют построить фундамент нового рассказа, появившегося в голове. Я писал этот рассказ с искренними эмоциями, стараясь уделить внимание мелким деталям.

Раньше я гнался за объемами, количеством страниц, но позже понял, что я еще неопытен для больших, хороших книг. Мне стоило попробовать писать маленькие, интересные рассказы, а не огромные скучные в моем написании книги. Давайте же перейдем к самому рассказу.

Рассмотрим образ Антона. Антон старается показаться веселым, беззаботным человеком, однако в его образе есть некая тайна. Как позже узнается, Антон- одинокий человек, который на основе своих пройденных испытаний судьбы хочет помочь Савелию. Он считает, что мальчик не примет и оттолкнет его в том случае, если узнает, что юноша такой же, как и он и еще пытается чему-то учить. Антон гонится не столь за дружбой, сколь за желанием помочь Савелию. Ему больно смотреть на потерявшего интерес ко всему мальчика. В наше время родители являются главными наставниками, как, впрочем, было и всегда.

Однако нельзя забывать, что старшее поколение в виде подростков также должно помогать ребенку понять мир. Мы привыкли, что на ребенка должны влиять лишь учителя и родители, но нельзя забывать и о подростковом поколении. Антон создает из себя мини образ наставника, который готов помочь мальчику, поддержать его, указать верную дорогу. Родители- главные наставники, но не единственные. Савелий и Антон пример доброй дружбы. Правда, со стороны может показаться, что Антон дает Савелию больше. Он дает ему советы, подарки, а Савелий в свою очередь дает юноше ощутить искренние эмоции, побыть наставником.

Образ родителей также важен в рассказе. Отец- работяга, который также, как и сын любит работать и не слишком любит общаться, поэтому редко интересуется его жизнью, что-то советует. Он готов дать ему деньги, немного любви, мелкие советы, но на что-то более обширное не способен.

Мать же больше загадочный образ. Ее грустная улыбка, глаза создают впечатление вечной тоскливости, словно она что-то пережила. Сына она любит, готова приласкать, дать ему все. Однако к расспросам ее нужно подталкивать. Она считает увлечения личным выбором сына и часто даже не намекает на то, чем можно попробовать заняться. Женщина целыми днями шьет на заказ. Кто знает, что творится в голове матери?

В какой-то момент родители не замечают, что сын становится в некотором смысле их копиями в столь раннем возрасте. Не испытав много сладостей жизни, он вкушает горький плод. В ребячьем теле он почувствовал тоску взрослого.

“Антошка” — это не про романтику, не про сильную драму. Это рассказ без глубокого смысла. Простой рассказ, который может заставить задуматься о ценности подросткового наставничества, дружбы и родительского воспитания. Это рассказ про то, как родители могут повлиять на ребенка и как могут помочь увидеть мир детям подростки. Это рассказ про добрую дружбу между двумя одинокими людьми, союз между подростком и ребенком, который так трудно увидеть в наше время.

Огонь

Огонь

Город в тумане скрывал некоторые лица не выспавшихся людей. Утро холодило, из-за чего многие надевали легкие плащи. Осенний дождь обмочил все проходившие по тротуару ботинки.

В этом тумане и не особо примечательно лицо странного паренька на вид лет семнадцати. На нем красовался также, как и у большинства прохожих, надет плащ. Спасительного зонта не имелось, и обмокший часто проходил под крышами больших домов. Лицо измученно, пальцы тряслись от волнения. Он старался идти ровным шагом, пытаясь обходить многолюдные места. Парень достал из кармана завалявшиеся спички и, зайдя в закоулок, где было не так много сырости, стал греть руки. Длинные пальцы часто обжигались, но боль чувствовалась лишь на их подушечках. Наконец, это занятие завершилось. Паренек вышел из закоулка и спросил какой-то адрес у случайного прохожего. Ему быстро смогли подсказать путь.

Тусклые глаза, нос картошкой. Привлечь внимание могли лишь редкие раны на лице. На руках можно было заметить даже в некоторых местах глубокие царапины, одна запоминающаяся полудугой. Казалось, они появились недавно. Он пнул валявшуюся на дороге баночку, которая со звоном врезалась в многоквартирный дом. Пол-лица скрывал легкий шарфик. Наконец, нужное место найдено.

Парень зашел в какой-то ничем не примечательный подъезд и стал искать нужную квартиру. Мокрые волосы он немного привел в порядок. На четвертом этаже одна из дверей была приоткрыта. Парень вошел туда. Скрип был не слишком сильный, но местный обитатель научился слушать каждый звук. Парень попытался закрыть дверь, но та не поддавалась. Что-то мешало.

К счастью, в маленький коридор вошел мальчик лет двенадцати и сразу закрыл злосчастную дверь. В квартире чувствовался холод, словно окна были открыты. Мальчик, что пришел в коридор, будто пытался привести себя в опрятный вид, но нотки бедности и неопрятности все равно видны. Штаны выглядели грязными, в некоторых местах порванными. Руки покрылись мелкими царапинами. Волосы потрепанные, все тело полугрязным. Ботинки могли похвастаться сыростью и использовались, по-видимому, вместо тапок. Куртка словно взята с мусорного хлама и выглядела хуже всего на фоне остальной одежды. Кофта расстёгнута из-за сломанного замка. Футболка смотрелась более-менее хорошо, хотя и не была вся видна, а также в некоторых местах покрылась зелеными пятнами.

Коридор в некоторых местах красовался плесенью. В углу находился громоздкий шкаф с запыленными дверцами, готовый упасть в любой момент. Вид на другие комнаты из коридора не обозревался. Мальчик долго стоял, задумавшись о чем-то, а после сказал иногда заикающимся голосом:

- Я д-думал ты раньше придешь.

Виноватый голос мальчишки сливался с глазами, в которых что-то застыло. Казалось, это был испуг и боязнь гостя.

- Все оказалось сложнее, чем я думал. Ты уверен, что квартира безопасна?

- Ув-верен. Мы не шумим, в окна не выглядываем, м-местным жильцам на глаза не попадаемся.

- Это вы молодцы. Правда с окнами перебор.

Наступило неловкое молчание. Вдруг мальчишка подбежал к гостю и обнял его, уткнувшись в грудь из-за маленького роста.

- М-мне так страшно. Братик, как я рад, что ты з-здесь. Нам совсем плохо.

Мальчишка тихо заплакал и слезы эти были такими жалобными, беззвучными.

- Тихо, тихо, все нормально – сказал парень, погладив его по голове.

Казалось, волосы не стриглись уже более трех месяцев. Гнездо смешно смотрелось на голове.

- Тебя не найдут-т? – спросил мальчишка сквозь слезы.

- Не найдут. По крайней мере пока я в этом уверен.

Мальчик отпрянул от груди и взял гостя за руку.

- Нам туда.

Местный житель покашлял, верно, был чем-то болен. Будто кашель слишком сильный для здорового человека. Он вел осторожно, словно боясь на что-то наступить, хотя на полу ничего не разбросано. Наконец, они зашли в зал. Здесь множество вещей, описание которых мы не упустим. Белые стены покрыты грязью. В правом углу стоял комод, набитый вещами. Там валялись то наручные часы, то фантики от конфет. В ящиках, которые оставались приоткрытыми, виднелись, на удивление, чистые листы бумаги, ручки. Зеркало замаралось, но в целом выделялось чистотой. Комод своей непривычной опрятностью сильно отличался от общего вида зала.

В комнате располагалась одна кровать с испачкавшимся постельным бельем в одном углу, и такая же в другом. Иногда на одеяле, подушке гость замечал капли крови. Комната окуталась непросветным мраком, и в ней, при алом пламени свечи, заметны лишь очертания предметов, уставших людей. Окна закрыты шторами, на стене висела одна единственная картина, на которой был изображен всадник на коне, казалось, готовый жизнь отдать за родину. И в центре всей комнаты, под светом лампадки, находилось самое интересное.

На полу сидели, скрючившись, два ребенка, и играли с кубиками, стараясь собрать высокую башню. В момент, когда зашли братья, один из мальчишек поставил кубик на самый верх, но тряхнув рукой развалил всю конструкцию. На вид оба мальчишки похожи на их сожителя- брата гостя. Они почти также и одеты, разве что один больше ранен.

- Р-ребята – заговорил младший брат – это Кааси, мой старший брат про которого я говорил. Он…

- Давай без прелюдий, Максим – я сам им все расскажу, когда придет время.

Оба мальчишки смотрели косо на гостя, однако с некоторым интересом.

- Тот, что слева – это Кирилл- начал объяснять Максим- тот, что справа- Виктор.

- Я думаю стоит осмотреть квартиру. А после можно будет что-то говорить.

Брат долго мялся, прежде чем что-то сказать, но решил не тянуть:

- Н-нельзя сейчас.

- Почему?

- Я… Я не сказал тебе, н-но д-должны прийти еще д-два человека. Рома и Анна. Они пошли за п-продуктами.

Кааси нахмурился и в порыве гнева схватил мальчика за плечо, однако быстро опомнился и заговорил с неприкрытой злобой:

- Ты не говорил о них! Ты писал про себя и еще двух людей. Я этих то с трудом принял, так тут еще выясняется, что человека не два, а четыре!

Кааси говорил о двух людях так, словно их не было в комнате.

- Я з-знал, что ты т-так отреагируешь. Поэтому и не н-написал про них.

- Ты говорил про какую-то Аню. Неужели у вас еще и девочка? Хотяя, можешь даже не отвечать, меня пугает ответ на этот вопрос.

- Д-да – боязливо ответил Максим- я не оговорился.

- Да лучше бы оговорился. Ну что ж, превосходно! – иронично воскликнул Кааси – Да это же цирк! Что ж ты табор цыганский в таком случае не притащил? Я вам что, фонд помощи детям?

Тут Кааси понял, что перегнул палку и вздохнул. Он помассировал виски, чтобы расслабиться, а после сказал:

- Ладно, показывай другие комнаты.

Кирилл с Виктором остались в зале, продолжая играть с кубиками. Их, казалось, не сильно волновал гость. Кааси открыл дверь с полуразбитым стеклом. Внутри комнаты находился письменный стол со множеством бумаг. Нельзя было не увидеть и обширный шкаф с книгами. Среди корешков находились то повести Джека Лондона, то рассказы Чехова. На самом низу лежала единственная не запыленная книга с картинкой и закладкой где-то посередине, а также страничка, вырванная из какой-то брошюрки. Это оказался “Гулливер и страна лилипутов” – одна из самых любимых книг детей, любивших удивительные приключения и фантастику.

- “Все мы по сравнению с чем-то лилипуты”- подумал Кааси.

Большую часть в комнате занимала кровать с валявшимся на ней маленьким плюшевым зайцем. На комоде лежал блокнот. На бумагах со стола Кааси краем глаза увидел записи: “Дорогая тетушка, мне очень нужна помощь… неразборчивый почерк… еды сейчас мало… волосы, кажется, больше не вернуть прежний вид… Наш друг сильно болен… Мне так страшно.

В самом низу корявым почерком красовалась подпись, которую еле можно разобрать. То ли Верхона, то ли Верхинск. Имя и вовсе размазалось в чернилах. На письме часто можно было заметить маленькие капельки чего-то. На столе слабо горела лампадка. Окна, как и в зале, полностью зашторены.

- В этой комнате живет Анна. Часто сюда заходят мальчики, чтобы пописать, порисовать. З-здесь самое спокойное место.

- Ты упоминал про еще одну комнату с балконом.

- Да, она там.

Максим указал на противоположную этой комнате дверь с другой стороны. Она чуть больше запылена, в некоторых местах образовались маленькие паутинки.

- Ее не сильно д-дергай – предупредил Максим- мы сюда не так часто заходим.

Эта комната оказалась чем-то вроде спальни с элементами кухни. На кухонной части хозяйничал зловещий холод. Рядом друг с другом расположились две кровати. Кухонная утварь была уж точно не богатой. Тарелки жители более-менее старались делать чистыми. По-видимому, хозяева квартиры берегли то, что осталось. Вода отключена, а в раковине валялись кастрюли, мелкие кухонные принадлежности. Был здесь и балкон. Ручка специально хранилась в ящике, чтобы не пускать лишнего холода в дом, уже и так иногда походящий на ледяное царство. Среди посуды выделялся чистый и ухоженный чайник. Казалось, его протирали каждый день.

В коридоре, при входе в квартиру, Кааси не заметил и старый туалет, что прикрыт дряхлой дверью. Наконец, обзор комнат закончен. Кааси открыл дверь в зал и подошел к двум мальчишкам. Те поглядели на него с удивлением, и, казалось, не заметив, продолжали собирать из кубиков конструкцию. Кааси сел рядом с ними и взял один из шестигранников.

- Самодельные что ли? Где взяли?

С этим вопросом он подкинул кубик, и, поймав, прокатил по пальцам.

- Еще когда в школе были у учителя труда из кабинета украли. – отозвался Кирилл.

- А еще игрушки у вас есть?

- Вон там- указал Кирилл на неприметный шкафчик в углу комнаты.

Там были и обычные карты, и бумага для морского боя, и лампочки, и ленточки, судя по всему, для жмурок, и камешки, разрисованные чем-то, и маленькие машинки. Особенное внимание Кааси уделил камушкам. Каждый из них снизу подписан, а спереди хорошо виднелись смешные рожицы. Камень, подписанный Максимом, находился немного на расстоянии ото всех, но все же не так уж и далеко. Камень Ани положен ближе всего к Роману, и, наконец, Виктор и Кирилл ближе всего друг к другу, почти вплотную.

В этот момент повеял холодок и Кааси понял, что пришли люди.

- Сейчас я вам гипноз покажу- шепнул он Кириллу с Виктором.

На пороге появились два человека небольшого роста, похожие на обитателей дома по виду.

Роман, в кожаной подранной куртке, однако его образ от других отличал шарфик на шее. Он тонкий, едва его можно было назвать аккуратным, на уголке вышита маленькая розочка. На голове красовалась шапка не по сезону, руки не слишком сильно изранены. Лицо казалось живым. Мальчик даже выдавливал слабую, но как никак улыбку. На губах была мелкая ссадина. Однако, вид отличало то, что носков под ботинками не надето.

Анна опрятная. На ногах маленькие сапожки, грязные только после этого похода на улицу. Белые штаны самые грязные из всей одежды. Пятна не пытались скрыть. Хотя, по-видимому, это просто материал сложно оттираем. На руках девочки Кааси заметил черные легкие перчатки. Они вовсе выглядели не запятнанными. Анна берегла их. Пуховая куртка сильно подрана в некоторых местах, но места, где не выступал пух, выглядели чистыми. Лицо измучено, глаза пытались сделать красивыми девичьи руки, но следы слез и маленьких синяков под веками из-за недосыпа не скрыть. Волосы подверглись самым отчаянным попыткам приведения в опрятный вид. Заколки приделаны в хаотичном виде, сами волосы, немного золотистого цвета, спрятаны от любой прилипающей пыли и грязи.

Ребята принесли с собой целый пакет различных продуктов. Максим наблюдал за новоприбывшими холодными глазами. Они заметили подростка не сразу, занятые закрытием двери. Наконец, тонкие пальчики девочки закрыли ее. Она запиралась каким-то удивительным механизмом, созданным одним из ребят, так как сама ручка довольно хлипкая.

Оба ребенка увидели гостя. Сначала они застопорились. Инициативу решил взять Роман:

- Здравствуйте… Что вы здесь делаете?

Максим куда-то отошел, а Кааси поджидал момента, томя молчанием. Кирилл с Виктором наблюдали за развернувшейся неловкой сценой. Кааси выступил из тени, и, улыбаясь сказал:

- Рад вас приветствовать.

Эти слова и улыбка вызывали странное чувство недоверия. Анна выпучила глаза и отступила назад, казалось, готовая закричать. Роман, наоборот, медленно шагнул вперед, готовый встать на защиту.

К счастью, неловкую сцену прервал вышедший с кухни Максим:

- Аня, Рома! Наконец-то вы пришли. Вот и Кааси здесь!

Гость отошел обратно, в тень, продолжая наблюдать. Он не торопился знакомиться, пожимать местным жителям руки. Его так называемый “Гипноз” рассмешил мальчиков.

- Нам надо… разобрать продукты- тоненьким голоском пролепетала Аня.

Все, за исключением Кирилла с Виктором, отправились на кухню. Кааси стоял в дверях, просматривая издалека все появлявшееся на столе. Вот дети достали грамм триста мяса, масло, триста пятьдесят граммов сыра, палку колбасы, две булки хлеба. Также туда попала и вермишель с дешевым соусом.

- Я д-думаю нам нужно многое обсудить- заявил Максим- пойдемте на трапезную поляну.

Кааси удивился странному названию, но задавать вопросы не стал. Знал, что рано или поздно сам все узнает. В пакет сложили чашки, подгоревшую снизу кастрюлю, тарелки, вермишель, томатный соус и мясо с ложками. Также в руках понесли полотенце и чайник с пятилитровой бутылкой воды. Не забыли взять и ножик с разделочной доской. С ребятами пошли и Витя с Кириллом. Максим еле как закрыл дверь на ключ.

- А с внешней стороны сложного механизма нет? – поинтересовался Кааси.

- А з-зачем? Нас долго нет, да и если кто-то вломится нам терять н-нечего.

Вся компания осторожно спустилась по лестницам, стараясь не шуметь. В подъезде жили лишь четыре человека на пятом этаже и два на первом, но даже им на глаза желательно не попадаться. Кааси хотел понести тяжелый пакет, но Рома ему не доверял. Вся компания, кроме Максим, косо смотрела на гостя, однако его это не волновало.

До трапезной поляны путь предстоял долгий. Ребятам пришлось проходить через лес и безлюдные места, чтобы добраться до таинственного места.

Трапезной поляной, как оказалось, называлась полянка с местом для костра и множеством еловых сучков, палок. Аня начала набирать воду в чайник, а Максим разводить костер. Также им предстояло отварить вермишель. Кусочки мяса для макаронного изделия каждый жарил для себя отдельно. Только Ане, то ли из-за брезгливости, то ли из-за боязливости огня, жарил кусочки мяса Рома. Она сидела чуть дальше от костра, чем остальные. Кааси начал свою речь:

- Итак, вы со мной еще незнакомы, может, не доверяете мне, хотя, честно, это не так волнует. Не беспокойтесь, засиживаться я у вас долго не буду. И толкать речь про то, что героически всем помогу. Я нем могу сам быть в этом уверен, однако мелкую помощь окажу. Глупо искать во мне образ спасителя, стеснять своим постоянным взором я вас не собираюсь. Предлагаю каждому немного рассказать о себе, чтобы не было недомолвок.

Кирилл решил начать первым:

- Я Кирилл Летов. Мне одиннадцать лет, родился в Магнитогорске, позже переехал сюда. Мать и отец погибли после автокатастрофы. Потом меня взял на попечительство дед, который сейчас находится в тяжелом болезненном состоянии. Работаю на мелком заводе с Виктором. Деньги мало платят, но они есть.

Кирилл рассказывал все это так спокойно, словно принял как обыденность и готов рассказать про свою жизнь любому прохожему. Кааси кивнул и стал терпеливо ждать следующего рассказчика. Заговорить решил Виктор, которого подтолкнул к этому Кирилл.

- Я Виктор Федоров, родился в Кирове, позже переехал сюда. Мне одиннадцать лет. На данный момент на попечительстве у отца, который страдает алкоголизмом. С матерью он развелся еще когда я гонялся за бабочками мальцом. Не появлялся дома уже два месяца, меня пока не ищут. Папа тревогу не забьет.

Витя говорил сдавленным, неуверенным голосом. Ему было немного трудно рассказывать о таком. Кирилл похлопал его по плечу. Следующий решил заговорить Рома:

- Я Роман Баклин, родился в Смоленске, позже переехал сюда. Мне двенадцать. Мать погибла после мучительной болезни- голос Ромы стал тише, Аня с жалостью посмотрела на него- отец работает батюшкой в местной церкви, иногда может дать денег. Он добр и относится ко мне с пониманием. Я отказался служить в церкви, отдавать себя богу полностью- там мне не место.

Кааси слушал с интересом. Его явно увлекали судьбы детей. Он перевел взгляд на Аню. Та не торопилась говорить. В ее глазах явно был страх, но Кааси сказал:

- Теперь пусть девушка говорит.

- Я за нее скажу- отозвался Рома.

- Нет- противоречил Кааси.

Роман посмотрел с недовольством, однако его успокоила Анна. Она начала говорить. Ее очаровательный голосок дрожал. При монологе она постоянно держала небрежно заплетенную косу.

- Я… Анна Верховенская. Родилась здесь и живу… до сих пор. Мне двенадцать. Мама хорошая. Папы нет.

Кааси жестом указал остановиться. Понял, что смысла от ее слов пока мало.

- Ну, я д-думаю обо мне ты все уже з-знаешь? – спросил Максим.

- С тобой будет отдельный разговор. Ну что, отшельнички, где воду то хоть берете?

- В зданиях чаще всего- отозвался Роман- набираем с кранов.

- Воруете часто?

- Стараемся реже. Да и с деньгами пока проблема не глобальная. Вот только зима скоро…

- Ясно. Проблемы с полицией есть?

- К счастью, нет.

- Значит так, завтра я разберусь некоторыми личными вопросам, и уже послезавтра, думаю, будем начинать помогать вашей банде вставать на ноги. Откуда у вас раны на пальцах? Порезы отчего то?

Аня спрятала свои руки, которые постоянно находились в перчатках, словно чего-то боясь.

- Мы иногда перелезаем через заборы, Максим неосторожно обращается с бутылками, которые собирает.

- Я д-думаю н-нам пора возвращаться в дом- торопливо посоветовал Максим- уже темнеет.

- Ты прав- согласился Кааси.

Компания долго собирала вещи, собираясь в свою квартиру. Кааси следил за каждым ребенком, и, казалось, не упускал ни одной детали их жизни. Он больше наблюдал, чем говорил. Придя домой, большинство предпочли лечь спать: ребята разбежались по комнатам. Кааси позвал Максима на балкон. Им предстояло обсудить много всего. Свет в окна попадал лишь в одном месте, а тратить лишнюю свечу мужчинам не хотелось. Кааси достал сигарету, не забыв зажечь, и спросил:

- Откуда эта квартира?

- Не дыми сильно.

- Ну так отойди. Я тебя стесняю что ли?

- Здесь когда-то жил отец Ромы. Потом он полностью ушел в церковь, когда мальчику исполнилось двенадцать, а квартиру оставил Роме. Мы сильно обязаны ему за это помещение.

Кааси поднял брови, а после спросил:

- Отец Ромы в здравом рассудке оставляет сына в таком положении? Он вообще им не интересуется.

- З-здесь долгая история. Тебе лучше самому у н-него потом спросить. Р-рома хороший друг.

- Ясно. Тетя Нина что-то оставила перед смертью?

- А что она могла оставить? Я после ее смерти сбежал сразу.

- В розыск не объявляли?

- Объявляли, к счастью, проблемы пока мелкие, я хорошо маскируюсь.

- А говорил терок с полицией нет.

- Они м-мелкие.

- Это не значит, что их не существует.

Кааси выдохнул и замолчал. Максим забился в угол, едва различимый при свете окна.

- М-мне очень жаль, что тебя тогда не смогли приютить. Извини.

- За что ты извиняешься, дурак? Значит так сложилась судьба. Ты что у меня свое место у тетки насильно отобрал?

- П-просто это н-нечестно. Откуда у тебя такие большие раны на руках?

Кааси заметил, что, когда мальчик нервничал, он начинал заикаться чаще.

- Ты думаешь у детдома нет острого забора? Я в моменте пожалел, что вообще оттуда выбирался. Все руки, черт возьми, изрезал.

- У нас есть бинты…

- Не надо. Это лишнее.

Кааси затушил сигарету и открыл балкон. Виктор с Кириллом поежились от набежавшего холодка. Они спали в этой комнате, совмещенной с кухней. Рома, по просьбе Максима, устроил Кааси постельное белье на полу.

- З-завтра нужно сходить за водой, Рома.

- Все будет сделано в лучшем виде. Только мне помощь нужна, а у всех завтра дела.

- Кааси с тобой сходит.

Рома нахмурился, не доверяя гостю до сих пор, но все же согласился. Максим являлся чем-то вроде негласного лидера. Дом затихал, умалкивали и шепоты Вити за стеной. Кааси лежал, глядя в потолок, и, вероятно, задумался о том, как можно помочь детям.

Он проснулся утром оттого, что его кто-то перешагнул. Парень немного открыл утомившиеся глаза и увидел силуэт Ромы. В окно попадал слабый свет, и Кааси понял, что наступило утро. Рома звал еще сладко сопящего Максима. Гость прикрыл глаза, чтобы никто не понял, что он проснулся. Кааси часто делал так, чтобы услышать окружающий мир, пока он спит. Что думают о нем дети, о чем перешептываются у стен постаревшего дома. Максим с Ромой вышли на улицу и Кааси услышал едва слышный хлопок двери.

В зал, еще сонная, вошла Анна и встала возле зеркала. Она с каким-то необычайным усердием и даже злостью расчесывала локоны непослушных волос. Казалось, что она готова их выдрать. Краем глаза Кааси смог увидеть ее лицо. Печальное, ухоженное разными способами. В глазах стояли странные слезы, сохранявшие тоску мира. Девочка нацепила заколки аккуратней, чем вчера. Она ушла в свою комнату, не забыв закрыть дверь.

Минутой позже в зал явились Кирилл с Виктором. За все время здесь Кааси подметил интересную деталь- они всегда находились вместе. Мальчишки достали две машинки и стали шептаться. Гостю удалось уловить часть их диалога:

- Сегодня на завод.

- Да… Тебе там нравится?

- Не особо. Но я не жалуюсь. Это лучший вариант в наших условиях. Что ты думаешь об этом Кааси?

- Хороший парень.

- А вот мне он не нравится. Мы о нем почти ничего и не знаем.

Один из мальчишек даже перевел на гостя злобный взгляд. Дверь отворилась. Рома с Максимом неторопливо вошли. Увидев, что и Витек с Кириллом уже не спали, они стали будить Кааси. Он изобразил сонный вид и сел на полу. Ему протянули бутылку с водой и сказали умываться. Детдомовец проводил водой под заспанными глазами, не забыв промывать и щеки. Руки от жидкости немного болели. Когда Кааси вернулся в зал, там уже стояли шесть чашек. Ребята сидели в кругу, ожидая гостя. На завтраке отшельники всегда ели что-то легкое. В этот раз хлеб с тонкими кругами колбасы.

Кирилл с Виктором ели не торопясь, растягивая удовольствие. Максим наблюдал, чтобы каждый из отшельников съел все до последнего куска. Как лидер он желал сытости своих друзей. Кааси заметил, что брат держал что-то в руке, а потом провел по лицу и разжал руку, открыв рот. У детей здесь было много тайн, которые интересовали гостя, но он предпочел погружаться в них осторожно, не вызывая вопросов у отшельников. Аня ела, бережливо проглатывая каждую крошку. Рома глотал еду задумчиво и медленней всех. Сначала он решил съесть хлеб, кусочки колбасы же спрятал в карманы, которые чудом еще не были порваны. Мальчик вдруг встал и обратился к Кааси:

- За водой лучше отправляться пораньше. Соберите бутылки и готовьтесь выходить.

Гость решил не перечить, да и зачем это надо? Он достал с обшарпанного шкафчика на кухне пятилитровые пластиковые бутылки. Их оказалось немало, видимо, жильцы предпочитали пореже бегать за водой.

Рома ждал у дверей с Максимом, который готовился закрыть дверь. В подъезд гость с вымотавшимся ребенком вышли вместе, не заставляя друг друга ждать. Прогулка проходила в тишине. Кааси нес большинство бутылок по своей незамедлительной инициативе.

- Еще в церковь зайти надо- сухо произнес Роман.

- Зачем же?

- Помолиться.

Мальчик отвечал коротко, не желая долго общаться с гостем. Он питал к Кааси странное недоверие, хотя для бедных детей это вполне привычно. Они не привыкли доверять иногда даже друг другу, что уж там говорить про заморского гостя? Может дети даже видели в нем врага. Страшны мысли тех, кто сам живет в страхе.

Церковь довольно больших масштабов, хотя так могло показаться только на первый взгляд при виде высокого купола. Он готов был словно упасть с верхушки или задавить своим весом потолок зала.

- Часто молишься?

- Каждое воскресенье.

- Ты же отказался от веры.

- Я отказался от служения в церкви. От веры я никогда не отказывался.

В здании сделан специальный подсвечник. В зале, как ни странно, никого не было, кроме монахов у стен. Эхо прокатывалось по всему помещению, иногда даже способное напугать. Рома поставил две маленьких свечи и соединил руки в молитве. Кааси не мешал и принялся осматривать церковь. Она отличалась богатыми витражными стеклами. Присутствовала лишь пустота и зловещая тишина, иногда прерываемая шепотом Ромы. На одной стене красовался черный крест. Кааси вспомнил, что каждая поставленная свеча значит одного человека, и, дождавшись, пока мальчик закончит молитву, спросил:

- За отца молишься?

- И за него тоже- улыбнулся догадке Кааси мальчик- я его уважаю.

- За что можно уважать, когда он тебя в таких условиях оставляет?

- Бог вас за необдуманные слова покарает. Зачем говорить, не зная полной картины? Я скажу вам лишь, что сам выбрал этот путь.

Максим вопросительно поднял глаза, удивляясь то ли словам, то ли всем тайнам мальчика.

- Путь страданий и боли? - саркастически спросил он.

- Путь помощи нуждающимся и счастья.

- А вторая… за мать?

Рома пробежал глазами по церкви, пытаясь спрятать тяжелый взгляд. Кааси мысленно пожалел, что задал этот вопрос.

- Я за упокой свечки не ставлю. Вы задаете слишком много вопросов.

- За себя?

- Глупо самому за себя молиться. Закончили разговор.

Гость не стал допытывать мальчика, и они отправились за водой. Ее брали в каком-то небольшом здании. Кааси стоял, охраняя бутылки, которые приносил с набранной жидкостью Рома. Недалеко он увидел двух милиционеров в формах, патрулирующих город. Парень получше затянул неудобный шарф. Когда все бутылки были набраны, один из милиционеров вдруг свистнул и крикнул Роме:

- Эй, мальчик!

Может его хотели остановить за не совсем хороший вид, а может и просто поговорить, но мальчик этого диалога явно не хотел. Он умоляюще посмотрел на Кааси, всем своим жалобным видом прося о помощи. Бежать было глупо: догонят и мальчики вызовут подозрения. Парень выступил вперед, закрыв Рому, и начал говорить своим привычным голосом, чудом не изменившимся при такой ситуации:

- Здравствуйте, вы что-то хотели?

- Кто сзади вас?

- А-а-а, вы про мальчишку, это мой младший брат.

Кааси смотрел уверенно, прямо в глаза, не отводя взгляда, чем даже мог напугать иного человека. Улыбка сияла на лице, волнение могли выдать лишь пальцы, которые время от времени тряслись. Он говорил так уверенно, будто готовился к этому разговору всю жизнь.

- Как вас зовут?

- Сергей Решетников.

Кааси сохранял свой вид, но, заметив, что в его лицо вглядываются, словно что-то заподозрив, начал рыть пальцами в карманах, ища неизвестную вещь.

- Ладно, можете идти.

Милицейский ушел в сторону, отпуская натерпевшихся страху ребят. Они не вызвали никаких подозрений. Это обстоятельство даже удивило Кааси. Он не спросил, где они живут, хотя этот вопрос застал бы парня врасплох. Кааси с Ромой отправился в квартиру. По пути он подметил странный эпизод: нигде не было ни его фотографий с надписями “Розыск”, ни фотографий Максима. Может их еще не объявили? Но почему? Почему милицейские машины не рыскают по городу, пытаясь найти двух беглецов? По дороге Рома сказал:

- У нас здесь много мальчишеских группировок, которые чаще всего ходят в лохмотьях, старой одежде, в общем-то, как я. Оборванцы, занимающиеся беззаконием. Спасибо, что уберегли от этого утомительного разговора. Вы так уверенно говорили.

- Угу. - безучастно ответил Кааси.

Детдомовец озабоченно осматривал окрестности. Еще немного и его бы узнали. Он натерпелся страху побольше Ромки и решил побеседовать, чтобы утихомирить тревогу:

- Что ты знаешь про Витю и Аню?

- Вы хотите знать что-то конкретное?

- Нет. Просто интересную информацию.

- Виктор всегда с Кириллом, я думаю вы это заметили. Он был весьма замкнутым, когда попал к нам. Их с Кириллом привел Максим. Сейчас мальчики чуть больше открыты, проблем не создают, вклад в нашу группу делают. В общем, мы не жалуемся. Что насчет Ани… Я не советую вам с ней много говорить. Порой мы сами копаем яму, на дне которой может быть хоть клад, хоть груда ненужных костей. На то вполне есть веские причины и когда ей будет нужно, она сама все расскажет. Не торопите этот момент.

- А ты знаешь ее тайны? – полюбопытствовал Кааси.

- Я знаю больше, чем мне бы хотелось.

- Как Максим организовал ваше собрание, объединил вас?

- Мы с ним давние друзья. Вообще, когда его тетушка погибла, он прибежал именно на эту квартиру- ко мне. Тогда я там уже немного обосновался. Я помог ему с жильем, он же со своими поразительными навыками лидерства и общения потихоньку помог мне получать деньги. Мы подавали руку друг другу и потихоньку научились жить заново. Максим отличный человек, вам повезло с таким братом. Позже я привел Аню, а Максим Витька с Кириллом.

- Сколько уже существует ваш союз?

- Около четырех месяцев. Максим стал сильнее болеть…

Кааси остановился, чуть не уронив бутылки. Сердце сильнее заколотилось. Словно молния сверкнула перед глазами. В ушах что-то прозвенело и стало регулярно шуметь.

- Он болеет. Почему мне об этом ничего неизвестно? -с дрожащим голосом спросил Кааси.

- А вы не знали? Видимо, он боится вам об этом рассказывать. У него что-то с легкими. Доходило до такого, что нам приходилось, наплевав на отшельничество, нести его в больницу. Уже два месяца, как болезнь успокоилась, но слабые симптомы до сих пор остались. Речь шла даже о возможной смерти. На днях он стал чаще кашлять. Странно, что вы этого не заметили.

У Кааси помутнело в глазах. Он явно был шокирован такой информацией. Его брат находился на грани смерти, в то время как он и знать не знал. Парень опустил, словно превратившиеся в медные, бутылки на землю, и оперся на дерево.

- Все нормально? – волнуясь за гостя спросил Рома.

- Вп… вполне… Сейчас.

Рома может и понимал детдомовца, но не придал сильного значения его состоянию. Они дошли до квартиры и тихонько постучались. Дверь открыл радостный Максим. Кааси взглянул на него по-новому, изменив привычный ракурс. Увидев нахмуренный взгляд, мальчик будто все осознал и отшатнулся от напряжения. Однако быстро вернул себя в собранный вид и спросил:

- Где вы так долго ходите? Еда заждалась.

Так как обед на трапезной поляне мальчики пропустили, им оставили тарелки с едой. Кааси ел молча, желая оттянуть беседу с Максимом. За время отсутствия носильщиков кто-то успел перемыть посуду. Рома ушел есть в зал, не стесняя гостя своим лишним присутствием, поэтому в комнате с парнем остался лишь дух гордости.

Он поел наскоро, собираясь посетить место, связанное с его воспоминаниями. Дверь помог закрыть Максим, даже не поинтересовавшись планами подростка. Кааси шел по мокрой от дождя улице, иногда задевая металлические заборы. Дождь лил уже который день, словно предвещая неминуемую беду. Детдомовцу нравился дождь, он скрывал лица надоевших прохожих и его собственное лицо, не привлекая внимание. Иногда руки болели от попадавших на раны капель, но это не мешало молчаливо наблюдать за эстетикой погоды. Кааси то перебегал под крышами домов, то, будто пританцовывая, пробегал по дороге, обогнув прошедшую женщину. Что-то привлекало его в проходивших лицах, сегодня они выражали… Грусть? Или это грусть, смешанная с радостью? Вот по тропинке прошла влюбленная парочка. Девятиклассники: Парень, который нес на руках девушку. И им было плевать, что скажут люди вокруг. Город подчинил каждого прохожего своей атмосфере. Оба сохраняют обычное выражение лица, словно не рады моменту. И почему любовь ломается от препятствий, она, если уж искренняя, должна словно крепкий камень не отламываться ни от прошедшего дождя, ни от сильной мужской руки.

До назначенного места юноша не совсем знал, как идти. В голове всплывали обрывки знакомых улиц, знаменитых памятников. Он то оглядывался по сторонам, то нервно перетирал пальцы. В толпе он заметил знакомое лицо, но сослал это на галлюцинации. Во снах и наяву ему нередко являлся брат, когда он пребывал в детском доме. Кааси даже сходил с ума от них, и при болезнях встречал сонные параличи с Максимом.

До назначенного места детдомовец добрался ближе к ужину. Это был дом погибшей тетки, которая когда-то приютила младшего брата. Сейчас он пустовал, и эта пустота пугала. Неясно чем, но здесь было неуютно находиться. Знакомая калитка, перекошенная временем, стремилась упасть. Сам домик с чудесными окнами и забытой клумбой еще сохранял ухоженный вид. Он находился возле трассы, где только изредка проезжала заблудившаяся машина, а уж людей и подавно не проходило.

Кааси перелез через забор и пробежал к дому. Дверь оказалась закрытой на старый ключ и войти в нее можно оказалось не так трудно. Парень владел некоторым искусством взлома. В детском доме он нередко взламывал ящики с яблоками, которые воспитатели специально закрывали от любителей сладкого. Сначала Кааси подумал разбить окно и пробраться в дом более легкодоступным путем, но глупым вандализмом он заниматься не хотел. Дверь открылась, как и ожидалось, легко.

Он по-хозяйски вошел в дом и учуял запах детства. Здесь он проводил долгое время под колыбельную тетушки Нины. На столе, что располагался у окна, Кааси рисовал радужный мир. Весь дом теперь ощущался по другому. Будто кто-то также, как Кааси, бесцеремонно ворвался в дом и украл дух детских забав, развлечений, прежнюю радость в доме и оставил лишь зловещий ветер, пробирающий до дрожи костей. Кааси зашел в комнату, где проживал Максим, и посмотрел, как она изменилась. Здесь царили пыль и неуютность. Окна не закрыты газетами- здесь не от кого было прятаться. Не нужно бояться шороха у двери. Столик с детскими листочками и рисунками, раннее прекрасно залакированный, пылился, и с ним запылились детские мечты. Для отшельников взрослая жизнь началась слишком рано. Детдомовец находился в этом городе лишь из-за брата, к другим же детям относился не более, чем к друзьям Максима. Вот тетрадь с примерами легкого типа. Красная ручка прослеживается на одном из листов. Вот и рисунок, символизирующий былое счастье. Тетушка Нина, Максим и Кааси. Он тоже был здесь, не забыт, не потерян! Парень всегда жил в памяти и забыть его оказалось не так просто. И эта маленькая компания держалась за руки на фоне проходившей радуги, окрашенного в желтый солнца!

Сзади Кааси услышал отчетливый шорох, и, выхватив карманный нож из плаща, обернулся. Там стоял застигнутый врасплох Максим.

- Что ты здесь делаешь? Какого черта тебя сюда принесло?!

Максим невозмутимо сказал:

- Ты ушел куда-то без вести. Что я должен был подумать?

Он привык к эмоциональности Кааси и не удивился его выходкам. Тут оба замолчали и опустили глаза. Им явно приносило неловкость здесь находиться обоим. Будто они, словно Адам, вкусили запретный плод, пробравшись сюда. Кааси убрал в плащ ножик и решил начать первым:

- Здесь столько… воспоминаний.

Максим сел на скрипевший стул и опустил голову, побоявшись посмотреть брату в глаза с укором.

- З-здесь так было страшно без тебя. Я сидел и д-думал, как ты там. Т-ты так изменился.

- Время нас не щадит. Одних оно заставляет проживать трудности, проходить через ад, чтобы получить счастье, другим дает его без всяких стараний.

- Но тем, кому оно д-дает его без стараний, чаще всего меняются в худшую сторону. Человек понимает ценность счастья, лишь д-добившись его самостоятельно.

- Когда отец с матерью погибли… Я еще долго не мог восстановиться. Тебя забрала тетка, а я в детдоме так и не смог найти кого-то себе близкого. Каждый день хотел выйти оттуда, чтобы увидеть тебя хоть на минуту- с обреченной улыбкой произнес Кааси.

- Ты боишься, что тебя найдут?

- Это скорее не страх наказания. Это страх того, что я не смогу тебе помочь. Человек может привыкнуть к жизни, где страдает он, но никогда не сможет привыкнуть к тому, что страдает тот, кого он любит. Я чувствовал, что ты страдаешь. Редко ощущения нас подводят. Это гораздо страшней физической боли или держания в четырех стенах.

- А ты готов помочь им? Моим друзьям?

- Если ты попросишь, я помогу каждому из них. Мне жаль, что у тебя от меня остаются какие-то тайны… Жаль, что ты мне не доверяешь.

- В к-каком… смысле?

Кааси нервно заходил по тесной комнате, время от времени останавливаясь. Он думал, что сказать, стоит ли высказывать все в лицо?

- Я знаю о твоей тяжелой болезни.

Максим смиренно опустил глаза. Он знал, что рано или поздно правда вскроется и его ничуть не удивляло, что это произошло так быстро. Мальчик слишком привык к поворотам судьбы, чтобы поражаться каждому.

- Ты рано или поздно все р-равно б-бы узнал. Наверное, Рома р-рассказал? Да, точно он. – логически довел Максим.

- Есть ли разница кто это рассказал? Меня раздражает твоя гордость!

Кааси стукнул кулаком по столу, сверкая глазами, налитыми кровью. Вот так любовь может переродиться в ярость.

- Это не г-гордость. У н-нас и так много проблем и я не хотел…

- Чтобы прибавилась еще одна?! Так это и есть гордость, мальчик мой! Я как только твое письмо получил на следующий же день ради тебя с детдома метнулся! С твоей стороны было очень глупо скрывать такое. Еще и про детей не удосужился ничего сказать. Ты посмотри-ка, полюбуйся, одни гордецы вокруг! А потом на смертном одре плачут! Тебе за твою гордость медальку пообещали, да? Так я тебе ее на могилку повешу, ты только напомни как-то, а то вдруг, забуду!

Парень, успокоившись, прислонился к одно из несущих стен. Он больше не желал ничего говорить. Наступило долгое молчание. Оба сказали то, что хотели. Кааси вышел из дома, сам не понимая, что хотел там найти. Может сокровище воспоминаний и крупицу детского счастья, впрочем, какое это сейчас имело значение? Максима он звать не стал, знал, что вернется. Парень шел по улице, иногда оглядываясь на здания вокруг. Вот музыкальная школа, из которой раздается тянущийся звук скрипки. Кааси остановился и прислушался к льющемуся звучанию. Он напомнил ему, как одна девочка в детдоме любила играть на скрипке по вечерам. Часто из маленькой комнатки раздавалась заунывная мелодия, в которой раз за разом парень различал что-то новое, доселе неизвестное. Он нередко подходил к комнатке и, пока никто не видел, прислушивался к скрипке. То она, словно крича о помощи, повышала свой тон, то переходила на бас. Почему-то кричание нравилось больше. Оно… успокаивало?

Кааси на шаг приблизился к музыкальной школе, зачарованный мелодией, но вовремя опомнившись, потряс головой, прогнав странное наваждение. Он еще раз взглянул на окошко, из которого, видимо, раздавалась мелодия скрипки, и опустил голову, направившись к сырому подъезду, буркнув:

- И что за музыкальные шкатулки ведутся там?

Будто в ответ на вопрос послышалась последняя трель скрипки. Все затихло. Дождь временно закончился и солнце старалось светить как можно ярче. Кааси не желал думать даже о прошедшем разговоре, хоть мысли упорно и лезли в голову. Скрипка, как чудодейственное средство, заглушила их. Хоть и плохой погоды не намечалось, он все равно слонялся под крышами. Ему нужно было сохранять хоть каплю скрытности в этом городе. В дверь квартиры Кааси постучал тихо, как и подобало. Прихожанину открыл Виктор и спросил о Максиме.

- Придет, не помрет.

Такой глупый ответ, казалось, удовлетворил отшельников. До ужина еще оставалось немного времени и Кааси вышел покурить на балкон. Он понимал, что на месте Максима поступил бы также, но его молчание все равно заставило ярость Кааси говорить. Пальцы гуляли по хрупкому стеклу, словно желая его разбить. С улицы доносился раздражающий гул. Раздражали дети, Максим, беспомощность: все! Пришло время ужина. Кааси, сидя на трапезной поляне, беспокоился о брате, несмотря на все недовольство его поступком.

- “Где он запропастился? В какую беду попал? Уж не случилось ли чего?”

К счастью, когда все ужинали, он вернулся в строй. Никто не мешал братьям есть, видя их мрачный вид. Это было соизмеримо с тем, что ты злишь голодных львов. Краем уха парень услышал, что деньги заканчиваются: слишком много тратилось на этой неделе. Шесть человек прокармливать сложней. Максим собирался найти черную подработку, но его разыскивают, как?

Рома, чувствуя душой и телом напряженную обстановку, вдруг запел:

Куст мали-ины

Запах сли-ивы,

Там, за горами

Детство игра-ает.

Сначала все на него странно посмотрели, кроме этого, переглянувшись между собой, а потом Аня начала подпевать тоненьким от природы голоском:

Снова просне-емся

В воду уткне-емся

А под ногами

Речка гуля-яет

Тут уже Кирилл с Витей не побоялись затянуть:

Бабушкин су-упчик

Мамины ру-уки

Суп из крапи-ивы

Песик игри-ивый.

Максим также начал петь в воздухе имитируя дирижерскую палочку. Видимо, это была общая песенка отшельников. Их голоса раздавались так синхронно, словно пел хор. На лицах играла улыбка. Они пели детскую песенку, даже не думая об отсутствии денег. Какая разница счастливым в душе людям на такие вещи? Они никогда не были бедны. Разве можно отсутствие денег назвать бедностью? Все дети здесь богаты друг другом, друзьями, такими преданными людьми. Благодаря этому ценному союзу они сейчас не состоят в детских бандах. Они выбрали мирный путь, значит, каждый из детей мог такой выбрать. Он труден, нелегок, но плоды его порадуют, удивят любого.

Спать ложились все в тишине, будто боясь лишним шумом разозлить Кааси. Дети сегодня какие-то неболтливые, тихие. Впрочем, пока гостя это не сильно беспокоило. Он наблюдал и умел делать это настолько искусно, что через некоторое время мог знать все мелкие детали жизни отшельников без допросов. Другие проигнорировали бы их, парень же видел в этих мелких деталях образ жизни отшельников, их повадки. Сегодня Кааси не спалось. Он ворочался во сне со злобой глядя на сладко сопящего Максима.

Поспал всего два часа, и то после этого сна болела голова. В часов шесть, за три часа до завтрака, он, отказавшись лежать, бродил по квартире что-то выискивая. Вернее сказать, бродил по залу, оглядывая интересные шкафчики. В основном там было только неинтересное барахло, фантики от конфет, карманные часы с поломанным механизмом. Коробок от спичек без них внутри, лампочка, брошюра с молитвами. В брошюрке Кааси заметил, что одна из страничек выдрана, в содержании осталось лишь название молитвы: “Молитва спасителю об отце и матери”. Находились здесь и странные вырезки из дневника:

25 января: сегодня с папой сходили на речку. Он купил мне мороженое, такое сладкое! А вода то на речке какая чистая… даже стишок получается в голове:

Речка с пескарями

Розовый закат.

Смехом заливается

Мальчик в сапогах.

30 января: папу сняли с работы. Он впервые за долгое время начал пить. Причем пьянчуга если начинает пить- это надолго. Я помогаю ему. Страшно становится.

Папа, папа, папа

Выйдем погулять?

Ну зачем же, папа

Вновь бутылку брать?

18 июля: Кирилл помог устроиться на завод. Денег, конечно, мало, но на себя и папу хватает. Он совсем никакой: пьет, словно ребенок к соске присосался. Я, конечно, голодал, но Кирилл меня считай спас. Предлагал уйти- я не согласился. Папу еще можно вернуть. Я верю.

Если где-то огонек

Я найду спасения

Руки греть и сам приду

И папаню веду я.

30 января: прошел ровно год с момента, когда папа взялся за бутылку. Холодно. Страшно. Терплю.

10 июля: от мамы полтора года нет вестей. Не пишет, я каждый день ящик проверяю: писем нет. Вроде лучше стало: папа до сих пор выпивает, но старается ходить на работу и реже берет бутылку. Свет отключили, впрочем, с открытой шторой и спать хорошо. Уже не так страшно. Привычно. За маму страшно только.

Где же ты, моя матушка?

За каким ты деревцем прячешься?

И в какой квартире сестренки?

Ты ответь, душа моя мается…

6 января: почти два года, как отец начал пить. Приходили так называемые органы опеки. Он к этому моменту убрался, привел квартиру в порядок. Приходили то из-за меня - я же школу бросил… отец ничего не сказал мне. Поставили на учет. На маму больше не надеюсь: пропала без вести, по крайней мере для нас. Отец и слышать ничего не хочет о ней.

Ветренная вьюга

Елка без гирлянд

Сильная простуда.

И цветок увял…

24 июля: видимо, это моя последняя запись. Все вовсе плохо: денег катастрофически мало, хе-хе, какое слово заумное нашел. Я болен. Про отца и говорить ничего не хочется. Спившийся тюфяк. Кирилл кое-как помогает, но по моему надежды больше нет.

Где-то за руинами

Мелочных забав.

Там таится детство.

Огонек угас…

29 июля: я жив. Ура, мы нашли спасение. Кирилл привел меня в странное, но спасительное место – квартиру его друга. Здесь даже уютно. Отца навещаю- даю еды, иногда задерживаюсь. Неужели это свет в конце тоннеля?

Куст малины

Запах сливы

Там, за горами

Детство играет.

Но особенное внимание Кааси привлек фотоальбом со старенькими и довольно свежими фотографиями. Последняя была сделана около пяти дней назад. На фотоаппарате закончилась пленка и сейчас он стал бесполезен. Каждая из фотографий для детей – часть шкатулки воспоминаний. Ребята, по-видимому, делали фотографии не так часто, но в каждой находилось что-то особенное. На них дети выглядели счастливыми, сверкали улыбками, забыв о своем страшном положении. Вот они вместе сидят возле костра, и сияя, изображают смешные жесты. Вот Рома на большой ветке дерева пытается изобразить обезьянку. Вот Аня делает красивую позу для изящного фото. Она улыбается и держит свою косичку, которая, видимо, хорошо заплетена специально для фотографии. Вот Витя с Кириллом, держась за руки, смотрят друг на друга. Вот Максим стоит возле речки, глядя на закатное солнце. И смотря на фотографии счастливых детей, которые радуются, несмотря на отчаянное положение, Кааси сам невольно улыбнулся.

Тут возле подростка кто-то появился. Это был Кирилл. Он взял фотоальбом и тоже стал высматривать.

- Вы пытались… найти новую пленку?

- Как же? Конечно, но пока не хотим тратить денег на покупку.

- Ваша фотопленка у вас в голове. Вы сами помните и не забываете те моменты, когда все счастливы. Фотографии нужны лишь, чтобы показать эти моменты другим и самим иногда вспомнить.

- Ты прав.

Кирилл перебирал фотографии, а Кааси заметил на его руке часы, доставшиеся от деда. Марка давних годов, сейчас такие уже не выпускались.

- Это от твоего деда?

Кирилл посмотрел на часы и сказал:

- Семь часов. Да, от деда. Скоро все проснутся.

- У тебя же есть дом. Всегда был. Почему ты не рядом с дедушкой?

- Я часто ношу и нахожу ему лекарства. Он позволил мне быть здесь. Дедушка не так страшно болен. Может передвигаться, есть, иногда даже готовить. Думаешь почему несмотря на то, что мы с Кириллом работаем, денег так мало? Многие финансы тратятся на деда.

- А почему ты все-таки здесь?

- Я… очень хочу помочь Виктору. У него положение гораздо хуже меня. Я его друг и поклялся ему помочь. Не было бы здесь Вити, я бы жил у деда. Сам в общем избрал этот путь.

- Его отец не пускает его домой?

- Почему? Пускает, но кормить его там никто не будет. Мальчишку там не ждут, а в детдом он не хочет, поэтому прячется здесь. Денег у отца нет. Он все полученные спивает.

- А есть те… Кто здесь находиться вынужденно? К кому жестоко относятся?

- Есть, но я не буду об этом говорить. Человек точно не хочет лишнего распространения.

- А что ты хочешь сделать, чтоб Виктору хорошо жилось? Почему ты не пустишь его жить у деда?

- Максим тоже мой друг. Мы хотим быть сплоченными и находиться вместе.

- Вот значит как…

Кирилл сложил все фотографии в ящик. Ему нужно было идти будить лучшего друга. Максим посмотрел вслед и обратно лег под уютное одеяло. Его удивило желание детей помочь друг другу. Каждый здесь жил по своей воле кроме Максима и Вити. А также Кирилл упомянул, что есть какой-то человек, к которому жестоко относятся. Кто же он? Кто скрывается здесь, желая избежать побоев? А может вовсе не побоев, а просто угнетений? Это оставалось загадкой. Тайны отшельников, как монеты в сундуках, копились с бешеной скоростью. Каждую изучить нельзя, но можно попытаться проанализировать главную часть этих секретов. Вот только не приведет ли копка к еще более страшным последствиям, чем сейчас?

Потихоньку все стали выходить из комнат, желая побыстрее начать завтрак. Анна, как обычно, заплетала волосы в своих фирменных перчатках. Кирилл с Витей пока из комнаты не выходили, хотя обычно в это время сидели в зале, кидая друг другу игровой вызов. Максим читал незамысловатую книжку без картинок и примечательных отличий. Рома лежал, глядя куда-то вверх. Кааси заметил, что время от времени он поглядывает на Аню и сразу отводит взгляд, словно стеснительный мальчик. На завтраке дети смогли даже попить молоко с хлебом, хотя молочные продукты были для них предметом роскоши.

Завтракали, ужинали, обедали отшельники всегда вместе. Это являлось своеобразной традицией, лишь иногда, когда кто-то вынужден был отойти, ему откладывали еду отдельно. А так никто не уходил в свою комнату, желая поесть в одиночестве. Кааси сегодня предстояло небольшое дело в церкви. Он хорошо помнил, где она находится. Такая мелкая деталь после прогулки с Ромой не смогла ускользнуть от его зоркого глаза. Позавтракав, Кааси предупредил лишь Максима о своем намерении - другим об этом разглашать не было смысла.

Дождь не лил, лишь в банках со вчерашнего дня остались капли его присутствия. Немного листьев падало на землю. Осень никого не щадила, проходя по улицам города. В церкви Кааси попросил о беседе с батюшкой. Парню говорили о записи, но, к счастью, вняв его сердечной просьбе, добрый священник сам согласился.

- От грехов ли желаешь очиститься или благословление попросить? А может совета?

- Я по поводу вашего сына, батюшка Анатолий.

Лицо его немного расплылось в улыбке. Священник словно услышал о ком-то славном и в то же время близком, а после спокойно сказал:

- Видать натворил чего… А говорил путь свой мирно вести будет…

- Ничего не натворил. Что ж вы мальчишке не позволяете в церкви служить, жить? Он вам сын в конце концов.

- А ты не зна-а-а-аешь? – странно протянул мужчина- Сам Роман такой путь избрал.

- Объясните же.

- Долго я в квартире жил. В церковь отказывался полностью идти, за сына боялся, а богу отдать себя хотелось. Когда ему двенадцать исполнилось, я мальчику условие дал. Отказался он в церкви служить и от жития там отказался. Я бы и уговорил хозяина, чтоб Рому сюда без служения пустили, но мальчонка сам сказал, что, если ему тут не место, будет он лично свою жизнь строить. Также я его люблю, иногда и денег даю, а он продолжает свой путь. А недавно, говорит, и смысл так жить появился. Другим детям сын мой помогает, а в церковь без служения и не собирается. Вот я его и не беру. Дорогу осилил идущий, и он свой путь осилит.

- А что ж вы его не притащите?! Зачем позволять неосознанному ребенку жизнь себе губить?

- Кто сказал, что он себе жизнь губит? Говорит Рома, что счастлив в такой свободе жить и детям другим помогать. Ты слов то, парнишка, на ветер не бросай, а то ведь другой и слушать не станет. Зачем мне заставлять его жить нормально, если он нормальной такую жизнь считает. У каждого это понятие разное. Что ж я его, насильно в церковь притащу. Боже упаси!

- Для кого-то и жизнь в алкоголизме нормальная- буркнул Кааси.

Священник промолчал, посматривая на монахов сзади.

- “Кто же будет доволен такой жизнью страшной?”

Мирянин не видел смысла продолжать этот разговор, где он явно не перевешивал. Уходя, спросил, не ожидая ответа:

- А все-таки, батюшка Анатолий, задумайтесь, такой ли вы судьбы для сына хотели?

Прозвенел церковный колокол, что иногда раздражал простых прохожих, а монахов вдохновлял. Парень затянул шарфик потуже, словно предчувствуя неминуемую опасность.

Он ушел покурить в закоулок между домами, где, казалось, вовсе не было людей. Ноги встали возле мусорных баков. Зеленые глаза зависли в небе. Засмотревшись, он не заметил, как к нему подошел мужчина лет тридцати и спросил:

- Уважаемый, зажигалочки не найдется?

Поняв, что его не узнали, парень облегченно вздохнул.

- Только спички- сказал он, доставая коробок из плаща.

Мужчина посмотрел на руку незнакомца с диким интересом. В его глазах что-то сверкнуло.

- Благодарю- послышался басистый голос, прерываемый кашлем- хорошая погодка сегодня. И солнышко светит, и дождя не видно.

Кааси тщательно оглядел мужчину, не изменяя привычке смотреть на детали. Одежда его не столь заинтересовала, так как была весьма обычной. Пиджак под легкой курткой, брюки, обувь офисного стиля, светлое лицо с усами и очками. Из интересующего можно лишь отметить книжечку темно красного цвета, выглядывающую из кармана брюк и не похожую на паспорт.

- Ага, хорошая. Осень пасмурная задалась в этом году- поддержал диалог детдомовец.

- Ноябрь все-таки. В такие дни местная шантрапа вовсе распоясывается. Эх, покоя от них нет, то окна побьют, то мальчишек исколотят, да обокрадут.

- “Чего это он про них заговорил?”

Мужчина также внимательно смотрел на Кааси, что-то разглядывая в нем. Жертве беседы стало некомфортно здесь находиться, тревожило общество этого человека. На вид он мог показаться добрым, но детдомовец, привыкший видеть людей насквозь, узрел в нем что-то враждебное, колеблющее сердце.

- И много таких банд вокруг?

- Да повсюду ходят, спасу от них нет. Упустили родители малышню, вот они и ходят, вандализмом занимаются. И закона на них нет, и взрослых не слушаются, ларек недавно целый обворовали, гады, а не дети!

- Что же вы их так грязью поливаете? У них и другого выхода кроме такого нет. Если улица воспитала- считай пропал. Родители здесь и упускают. Хотя иногда и не виноваты.

- А на родителей кто влияет? Тяжесть времени, да и только! Они хороших детей вырастить хотят, а не грязных отродий, что по улицам шатаются да людей обворовывают. А они ведь, сволочи, при желании и человека убить могут!

- Вы как они не жили. Как они и не страдали.

Услышав эти слова мужчина расхохотался, до этого внимательно вглядываясь в лицо Кааси. От смеха он даже поперхнулся сигаретой, казалось, готовый покатиться по земле от такой новости, больше похожей на шутку.

- Хе-хе-хе. Я не жил?! Да все практически, кто в шестидесятых жил тяжесть времени, страны испытали! И не сломались ведь, шли дальше, на темную сторону большая часть не сходила. Кровь сплевывали, голод игнорировали, никогда бы себе воровать не позволили, терпели, терпели до последнего, а когда совсем туго становилось помощи просили. Не были мы такими, как эти сволочи сейчас.

Мужчина потушил сигарету и направился вон из переулка. Даже прощаться не стал. Кааси посмотрел ему вслед, завязывая надоевший шарф. Мужчина вызвал у него интерес своими словами.

Пришло время выпытывать информацию у Кирилла. В квартиру дверь отперла Аня. Она сказала, что все давно ушли на трапезную поляну и скоро должны вернуться. Кааси кивнул, дожидаясь ребят на своеобразной постели.

- А ты почему не пошла?

Девочка встрепенулась от вопроса и стала гладить волосы, поглядывая на вышитый платочек. На уголке шитая розочка, которая отмечает марку Ани. Парень научился определять по положению перчаток на руке девушки, что Верховенская их снимала и снова надевала. Часто он замечал новое положение перчаток, когда она выходила из комнаты. Вот и сейчас оно изменилось с момента, когда гость утром был здесь.

- Я не могу сейчас отвлекаться. Хочу дошить платок.

Почти все девочка делала в своей комнате. Она часто рисовала и читала там. Вышивала Аня сейчас в зале, не особо обращая внимание на гостя. Может ее просто смущало большое количество людей?

- Для кого платочек будет?

- Для Ромы… У всех давно есть, а у него еще не появился. Максим сегодня сильно кашлял, долго не мог встать…

Кааси опустил голову и сжал до боли покрасневший кулак. Из-за своей ранней гордости у брата обострялась болезнь и Кааси ничего не мог сделать в этой ситуации.

- У него много таблеток?

- Не-ет. Он их экономит. Ему нужно пить по две в день- он же пьет по одной. Но сегодня из-за обострения выпил две.

- Как можно экономить на медикаментах? – задал в воздух вопрос Кааси.

Аня говорила, не отвлекаясь от вышивки. Большая часть платочка завершена.

- Не знаете из-за чего у мальчика болезнь?

- Ясно из-за чего… На холоде долго находиться, в воду холодную лезет. Уже месяца два как болеет.

Кааси понял, что о болезни расспрашивать не было смысла. Все самое важное он узнал. Парень захотел расспросить девочку о личной жизни до отшельников.

- Почему ты здесь? Нуу, почему не живешь дома?

Аня остановила вышивание, и, расплетя обе косички, закрыла волосами лицо, а после продолжила.

- У меня… Проблемы с деньгами в семье.

- Мама позволяет тебе жить здесь?

- Мама хорошая. Она…

Тут дверь открылась и вошли четыре жителя дома. Они успели набрать немого продуктов. Питания купили меньше, чем в прошлый раз. С деньгами начались проблемы. Рома, увидев вышивальщицу, нахмурился. Он будто что-то заметил в ней, но промолчал. Девочка ушла в свою комнату, решив продолжить работу там. Все шло своим чередом. Кааси решил расспросить Кирилла о Викторе. Его интересовал исключительно он на данный момент. У мальчика, казалось, была самая сложная ситуация в семье. Гость позвал Кирилла на балкон.

- Ты знаешь как можно помочь своему другу?

Мальчик задумался, шаркнув ногой по паркету.

- Казалось бы, ситуация безнадежная, отец пьющий, с алкогольной зависимостью, родственников нет, но есть кое-что, что может помочь…

- Ииии…

- Отец в свое время, когда еще не был пьян, лет так восемь назад, смог забрать Виктора к себе при разводе. Мать часто виделась с сыном после этого, продолжала ему писать письма. Когда его папаша впал в алкогольную зависимость, что происходило постепенно, мать перестала писать письма, пропала с радаров. Уже как два года с ней неизвестно что происходит. Полтора года мальчик жил в аду. По сравнению с тем, что было раньше, это место- рай.

- Хочешь сказать единственная спасительница здесь- мать?

- Верно мыслишь. Вот только на письма Витяня ответа не получает. С ней и две сестры нашего дражайшего друга.

- У него есть сестры?

- Верно. Но от другого брака, который существовал до рождения Виктора.

- И что ты предлагаешь делать?

- Я? Я ничего не предлагаю. Мы будем тебе очень благодарны, если проявишь инициативу и солидарность с благодарностью отшельникам. Возьмись за дело сам. Мы- дети, занятые люди, работающие на данный момент с Виктором на заводе. Будьте так добры, ваше превосходительство- иронично протянул Кирилл- внесите вклад в наше большое дело помощи друг другу. Денег вы не принесете, авось и вышвырнем отсюда…

Кааси лишь посмеялся с этой угрозы устами младенца.

- Есть у меня идейка… Адрес матери имеется?

- Вот это правильный настрой.

Кирилл достал письмо матери Вити, видимо заранее подготовленное.

- Изначально знал, что соглашусь?

- У вас и выбора то не было.

- Город далеко?

- Километров тридцать отсюда.

- Ясно. Значит завтра и отправлюсь.

Кирилл ушел к Вите, а Кааси стал думать, где достать денег на поездку. На трапезной поляне Максиму стало хуже. Мальчик тяжелей дышал, кашлял. Кааси сел возле его кровати и сжал похолодевшую ладонь. Хотелось ругать гордеца, корить, но слов не хватало ни на что. Да и имели ли слова смысл для тяжело больного? Ему купили больше таблеток, пожертвовали ради него одними из последних денег. Кирилл передал часть наличных на поездку Кааси. По словам мальчика они специально откладывают их на крайний случай. Кааси заметил, что денег много для поездки одного человека.

- С вами поедет Аня. Она немного знает тот город и может помочь в поисках.

Детдомовец кивнул, не особо заинтересовавшись новостью. Его волновал поплохевший Максим. Он часто кашлял, ворочался, боясь заснуть в последний раз. Говорил слабым голосом, заикаясь чаще то ли от волнения, то ли от болезни.

- Т-ты поможешь н-нам достать деньги?

- Конечно. Как минимум это мой долг, а как максимум я хочу спасти еще одного дурачка.

- Еще одного? Т-то есть я не первый в твоей жизни гордый д-дурачок?

- И, к сожалению, не последний.

- Ты ведь им поможешь если что?

- Слово лидера- закон.

Максим улыбнулся, закрывая глаза. Пульс стал чуть спокойней – болезнь прекратила обострение. Кааси еще долго просидел у его кровати, глядя на маленькие ручонки. Он то рассматривал тыльную сторону кисти, то побелевшие отчего-то ногти. Словно в этом таилась загадка, неподвластная человечьему пониманию. Рука господа то подкидывала детям испытания судьбы, то давала передохнуть перед палящим огнем. Вот только осилит ли Максим испытание? Кааси не знал, а неизвестность, как известно, способна пугать сильнее всего. Жизнь течет по-своему и лишь когда наступают траурные моменты человек отказывается надевать фату, коря судьбу. Да и кому понравится, когда в жизни наступает переломный в худшую сторону момент? Максим ведь мог сделать этот момент чуть лучше, отправиться в детдом, где ему бы, верно, помогли. Но знает ли человек, что уготовано злодейкой-судьбой на грядущий день? Он может лишь предполагать, строить возможные варианты, ведь, как говорится, человек предполагает, а бог располагает.

Кааси ушел спать довольно поздно, забивая голову философскими рассуждениями о судьбе человека. И ему приснился удивительный сон о жизни, что он теперь даже не представлял в будущем.

В беседке двора тетушки Нины сидели Максим и Кааси. Они живо болтали, запивая печенья горячим чем. Парень рассказывал Максиму о удивительных приключениях колонистов из книги “Таинственный остров”. Мальчик то вздрагивал при напрягающих моментах, то смеялся на юмористических сценах. Потом они с Кааси качались, помогая друг другу взлететь до небес. Качели скрипели, казалось, готовые сорваться. Кааси не рассчитал силу и чуть не сделал солнышко для Максима, однако тот крепко держался. Так привыкли дети называть полный оборот. Мальчик успел изрядно испугаться, так как когда-то старший брат рассказывал ему про мальчика, что сделал солнышко на качелях и так и остался висеть наверху.

Голова у мальчика немного кружилась после такого трюка. Кааси и помогал мальчику красить забор, и ловил его в жмурках. Солнце в дни, когда они вместе, светило ярче, трава была, казалось, зеленее, а тетушка при виде сплоченных братьев смягчала свой нрав даже после их шалости. В один из дней у забора появились дети. Их было четверо, все выглядели чумазыми. Один из ребят упал и Максим ринулся на помощь. Кааси схватил за шиворот и спросил:

- Зачем тебе туда?

- Но я хочу им помочь. Они тоже заслуживают быть счастливыми.

Кааси отшатнулся, разглядев в брате что-то неясное, пугающее. Что значит это “Заслуживают быть счастливыми”?

- Зачем тебе помогать им?

- Они могут быть в плохих условиях- заговорил кто-то ртом Максима.

- Я могу помочь, если ты попросишь.

- Зачем мне заставлять тебя помогать? Ты должен делать это сам. Помогаешь мне бескорыстно, а они что, не люди? Эти дети такие же, как я.

Упавший мальчишка жалобными глазами посмотрел на Кааси. И в его глазах что-то промелькнуло. Казалось, это Прометей отразился в глазных яблоках, словно в зеркале. Кааси посмотрел на детей как-то по-новому и отправился к забору. Максим глядел вслед, ожидая брата.

Чудесный сон прервался на самом интересном месте. Аня заплетала волосы, остальные еще не проснулись. Она, увидев в зеркале открывшего глаза Кааси, не оборачиваясь сказала заученную речь:

- Доброе утро… Автобус отправляется в семь часов, и нам, соответственно, лучше отправиться пораньше. Еда на столе кухни.

Максим мирно спал вместе со всеми. Кааси был не рад нарушению сна. Парень потрогал у брата лоб. Немного горячий, но по сравнению со вчерашним еще нормально. Гость стал одеваться, готовясь заранее к утомительной поездке. Поел он быстро, позже ожидая еще не готовую Аню. Она бегала из стороны в сторону, что-то разыскивая. Наконец в ее руках оказались запасные перчатки бордового цвета. Никогда такие Кааси на ней не видел. Девочка всегда носила черные. Пришло время выходить. Верховенская несла с собой пакет из которого выглядывал зонт и много других мелких вещей. Аня в большинстве времени сама проявляла инициативу, показывая путь, и избавив Кааси от мучительных разбирательств.

- Зачем зонт? Дождя же нет.

- Я на улице вчера слышала, что сегодня будет. Странно, что еще не начался. Впрочем, ладно.

Анна отвечала коротко, не особо желая разговаривать и ответом скорее заглушая любопытство спутника.

В автобусе проблем не возникло. Девочка купила билеты. Мельком Кааси заметил знакомое лицо в толпе людей в окне автобуса. Правда, не совсем помнил откуда его знает. Аня сидела на соседних рядах. Она то проваливалась в сон, и проснувшись, вздрагивала отчего-то, то пыталась перчаткой чертить на окне. Девочка улыбнулась и впала в забытие. Эта улыбка была какой-то необычной, не такой, которую Кааси видел раньше на детских устах. Искренней что ли? В таком случае выходит, что все это время девочка не улыбалась искренне, скрывала себя? Мысли пугали и отталкивали. Аня глядела на перчатки и в глазах ее что-то сверкнуло. Может они для нее что-то значат, как крестик для Ромы, поэтому она их не снимала? Или это для нее это было важной частью жизни, или вынужденной. Кааси потерялся в бесчисленных догадках.

Гость нового города глядел в окно и видел то пробегающий лес, то огромную реку, то уронившего зонт мальчишку. Начался дождь и мелкими каплями стал покрывать стекла. Наконец, автобус прибыл в город. Аня вышла первой, сразу раскрыв зонт. Кааси следом надел шарф на половину лица.

- Держите- сказала девочка, протянув свой зонт.

- Не надо.

- Надо… вы выше, я рядом буду, не промокну.

Кааси понял, что заниматься гордостью и глупым джентльменством здесь бесполезно.

- “Сам же корю, сам же грешу”.

Зонт был довольно широким, голубого цвета и удивительно целый. Лишь две спицы отсутствовали на месте. Девочка шла ровным шагом, не останавливаясь. Она привыкла смотреть вперед при ходьбе и не изменяла своим традициям. Аня, видимо, знала куда идти и шла уверенно, не сомневаясь в выбранном пути. Бог знает откуда девочка так хорошо знала путь. Неужто успела перерыть все карты города пока он спал?

- Ты знаешь куда идти?

- Я здесь жила некоторое время… а на улицы у меня память хорошая.

- Зачем тогда тут я?

- Я только проведу. Разговаривать вы будете.

- Ясно.

Девочка поправила волосы и стала оглядывать дома. На фоне дождя профиль был красивей, чем обычно. Вот ее золотистые локоны похожи на цвет проходящих вокруг зданий. Вот сапожки топают по асфальту, смешиваясь с грязью. Девочка мало показывала лицо, глядя то на машины вокруг, то описывая взглядом театры. Но когда Кааси ловил ее взгляд в нем было что-то тоскливое. Тоскливей, чем в обществе отшельников. Руки двигались мало, будто каждое их движение влекло страшные последствия.

Ребята подошли к невысокому дому. Девочка указала на дверь подъезда, сообщив, что будет ждать на улице. Парень безуспешно постучался в дверь бывшей квартиры матери Виктора. Он решил расспросить что-то у соседей, найдя в этом единственный выход. Кааси постучал в дверь и ему открыла молодая тетка с накрашенными губами.

- Здравствуйте, а вы не знаете, где сейчас проживает женщина с двумя детьми, которая проживала в квартире сорок?

Девушка удивленно посмотрела на Кааси и ответила:

- Здравствуйте, здравствуйте, молодой человек. В этом городе она проживает. Только вот детей у нее уже два года как нет. Обе дочери в пожаре погибли. Там погорели, там и пепел развеялся.

Кааси ужаснулся и глаза обрели траурный оттенок, смешанный с мелкими слезами.

- “Вот значит как…”- подумал он.

В груди что-то сжалось, а потом взорвалось, передавая боль в виски. Опять он услышал про детей, что страдают в этом мире, казалось, полностью настроившемся против них. А не жестоко ли бог располагает?

- А адрес… случаем не подскажете? – со стеснением спросил Кааси.

- Конечно, конечно! Отчего же не подсказать? Возле здания красного театра дом есть. Там и парикмахерская, и магазин одежд. Вот там она в пятом подъезде, в квартире номер пятьдесят семь проживает.

- Спасибо вам огромное- поблагодарил собиратель информации.

Кааси спускался уже ватными ногами, не особо воодушевившийся узнанной новостью и адресом.

- “Не зря говорят меньше знаешь, крепче спишь…”.

Аня ждала на улице, до сих пор продолжая держать зонт. Детдомовец объяснил про адрес и немного деталей разговора. Аня погрустнела, узнав о таких подробностях и стала указывать путь.

- Дети не должны страдать- прозвучала роковая фраза, заставившая Кааси вздрогнуть.

Редко по асфальту проплывали беспомощные против стихии улитки. У подъезда Аня опять хотела остаться, но Кааси настоял:

- Нечего под дождем стоять. Я и часа два разговаривать могу, не препирайся.

Девочка сдалась и сложила свой зонт. Стучать в дверь детдомовец долго не решался, думая, что сказать. Аня молча наблюдала, иногда разглядывая упавшую известку с потолка. Кааси постучал в дверь и долго никто не открывал. Парень хотел уже предпринять вторую попытку, но, к счастью, дверь открыли.

На пороге стояла женщина в не самом лучшем виде. Глаза давно впали в забытие, лицо покрылось мелкими морщинами. Одежда была приличной, ноги прислонились друг к другу, словно у солдата в строю. Руки подрагивали. Волосы немного побелели, давая вспомнить цепь страшных событий. Дыхание долгое, как у пловца, задержавшего его под водой. Женщина заговорила и речь ее была медленной, словно у старушки:

- Здравствуйте, вы что-то хотели?

Кааси ненадолго замер, разглядывая последствия жизненных терзаний на лице.

- Здравствуйте, вы ведь Варвара Степановна?

- Да. – ответила женщина, странно переменившись в лице.

Слова не лезли, ком застрял в горле, не позволяя спрашивать про Виктора.

- Так вы… Что-то хотели?

- Мы по поводу вашего сына.

Тут Варвара Степановна отшагнула назад и глаза ее стали испуганными, такими, что испугали и Кааси. Женщина упала на колени и стала смотреть в пол, рыская руками и что-то поняв. Она сложила руки в молитве и зарыдала. Кааси отступил назад и продолжал наблюдать. Он пересекся взглядом с Аней, которая была испугана не меньше женщины.

- Виктор, Виктор, господи, Витечка мой!

Варвара опускала и поднимала руки, словно Кааси был ее сыном. Она закрыла глаза, из которых тек поток слез. Под ними все покраснело. Женщина вдруг подбежала к Кааси и схватила его за плечи, встряхивая.

- Неужто и он погиб?! Ответьте же, что с ним?!

Мать отпрянула, опомнившись, и проговорила быстрее обычного:

- Заходите, заходите, скажите только все.

Кааси зашел осторожно, глядя на обувь. Девочка зашла следом, но перед этим долго раздумывала, не решаясь. Женщина резво подбежала к включателю в конце коридора и появился слепящий свет. Аня прищурила глаза. Кааси начал без прелюдий, решив не затягивать:

- Варвара Степановна, ваш сын жив и сейчас здоров, но, если вы не поможете, возможно, придем уже не мы, а полиция с печальными новостями.

Женщина с интересом вслушивалась в слова и чуть было не упала, но вовремя оперлась на стену.

- Аня, найди стул!

Кааси понял, что все стоило сказать в более мягкой форме. Но таков уж был его тип общения- говорить все в лоб. Аня нашла стул на кухне и помогла сесть женщине. Варвара все опускала взгляд полный человеческого страдания.

- Почему вы перестали писать сыну письма?

- Что же вы меня, до смерти довести хотите? Отвечайте!

- До смерти дьявол доводит, к вам ангелы сына пришли- непоколебимо отвечал Кааси.

Варвару Степановну, кажется, привел в чувство такой ответ. Она впервые трезво посмотрела на ребят.

- После гибели дочерей я потеряла смысл. Сын напоминает мне о прошлом, о том, что уже утеряно. Сначала я хотела писать ему, расспрашивать о жизни, но каждый раз плакала в подушку, словно маленькая девчонка, так и не решалась тормошить прошлое. Оно погибло и остались где-то в руинах судьбы вместе с сыном.

Кааси понимающе посмотрел на женщину, хотя и не понимал каково это- потерять двух дочерей. Он мог лишь смотреть издалека, или, как сейчас, видеть последствия разрушившегося материнского сердца. Хотя сердце не погибло, сердце еще живо, любит, помнит Виктора! А вот огонь в нем потух. Стоило лишь напомнить о сыне, как сердце вновь зажглось, проснулось, ведь не способна материнская любовь потухнуть полностью. Даже у самого очерствелого материнского сердца есть искра и эта искра способна вспыхнуть. У Варвары она тоже не потухала, просто спряталась за переступившим страхом воспоминаний, как спрятался премудрый пескарь при страхе смерти. И сейчас женщине предстояло решить, что для нее лучше: забыть обо всем, не мучаться, не вспоминать, или сохранить то, что осталось. При мыслях об этом выборе Кааси вспомнил вчерашний разговор с Кириллом, который давал ему выбор без выбора.

- Ваш бывший муж сейчас в алкогольной зависимости. Из-за этого Виктору приходится жить среди таких же бедных детей- Кааси перевел взгляд на Аню- как он. Ему приходится бояться, что его отпинают на улице, словно бездомную собаку, и больше никогда не найдут. Вы представляете себе тусклые лампочки в морге, своего сына, лежащего под простыней? Он вот представляет каждый день. Думаете каково это- вздрагивать при каждом шорохе и ждать своего конца. Таких детей тысячи, но каждый человек может уменьшить количество жаждущих крова, любви. Сейчас от вас зависит судьба сына, как бы это страшно не звучало. Одно слово- и мы уйдем. Одно слово- и вы навсегда можете перестать мучать себя прошлым. Но хотите ли вы этого? Спросите себя. Вам решать в какую сторону уйдут весы.

Варвара молчала, раздумывая о каждой детали последствий. У нее были деньги, квартира. Она могла приютить сына и сейчас от нее все зависело. Женщина заламывала пальцы и принимала решение. Тут она опустил руки и сказала:

- Я… согласна помочь сыну. Вы поставили меня перед таким выбором, где я решала судьбу человека. Я не могла поступить иначе.

- Могли- прозвучал краткий ответ.

Кааси молча кивнул и отступил в сторону.

- Позвольте я кое-куда схожу. Мне нужно многое обдумать. Я оставлю вас здесь и скоро вернусь, не беспокойтесь.

Женщина порылась в кошельке, найдя немного денег, и отправилась на улицу. Так торопилась, что и дверь забыла закрыть. Парень прикрыл ее и стал думать, чем заниматься, пока нет женщины. Аня ушла в соседнюю комнату, что-то осматривая. Та комната была закрыта плотными шторами, как в квартире и отшельников из-за чего внутри свет шел только с коридора. Кааси выключил и его, включив вместо него слабую настольную лампу. Ему было приятнее в более темной обстановке. Свет после долгого нахождения в квартире отшельников жег глаза. Парень остался в коридоре и оттуда видел, как уставшая девочка, сняв куртку, легла на узкий диван. Глаза и взгляд не видны, но почему-то Кааси показалось, что они устремлены на него. Он еще не настолько преисполнился в своих наблюдениях, чтобы определять положение взгляда по направлению головы. Девочка повернулась на другой бок, и, кажется, достав из кармана запасные перчатки, сменила старые на новые. Кааси впервые видел как она меняет перчатки, да и просто в присутствии кого-то показывает руки. Какой в этом был толк, если в другой комнате темнота, будто глаз вырвали?

Аня села на диване, когда ей надоело просто так лежать. Она сидела ровно, подчеркивая стройность и ровность спины. Так она наверно сидела и за партой в школе, когда в нее еще ходила.

- Как давно ты дружишь с Ромой? – прозвучал внезапный вопрос с уст Кааси.

Девочка вздрогнула и стала отвечать ровным голосом, казалось, таким подходящим для пения:

- Года два уже… Когда в школу еще ходила знакомы были.

- Он твой настоящий друг?

- А друзья бывают ненастоящими?.. Конечно настоящий.

Она говорила с улыбкой и даже тихим смехом или чем-то отдаленно на него похожим. Что-то сравнимое, когда человек немного плачет, всхлипывает и смеется. Со смехом, похожим на слезы от счастья. Кааси никогда не видел искреннюю улыбку Ани. Лишь в автобусе промелькнула такая же. Он вспомнил улыбку на фотографии. Там, где она одна, без отшельников. На ней она держалась за косичку, как всегда любила делать при разговорах. Словно она была завязана слабо и девочка не хотела, что резинка спала. Кааси представил, как Рома фотографировал ее, окрыленный красотой. Верно, он ее тогда и запечатлел.

- Говорят, мальчики способны видеть женщин прекрасней, чем они есть в жизни- озвучились мысли Кааси.

Он услышал смешок.

- Рома ведь тоже видит в тебе что-то, чего не видят ни другие, ни ты. Получается, ты способна его вдохновлять. Например, на написание картины при свете фонаря.

- Рома хороший.

- Думаешь, он тебя любит?

Девочка опустила голову и минуту не отвечала. Ее ответ прозвучал неожиданно:

- Может и любит.

- А если бы знала, что любит?

- Я всегда говорила, что любовь- странная штука. Особенно в нашем положении. Вот ты любишь, а твой любимец нет… и слово ведь такое странное подобрала. Любимец. Будто про собачку говорю. И зачем рисковать в любви, если шансов, что все будет счастливо и хорошо мало. Никогда не любила романы. Мы все слишком полюбили Ромео и Джульетту. А знаете почему? Да потому, что в сказки и верить легче. Не у каждой любви Шекспир в рукаве. Далеко не у каждой.

- Разве это повод разочаровываться?

- Кто сказал, что я разочаровываюсь? Просто я не люблю любить.

- А если бы знала, что все будет в любви счастливо?

- Вы меня не поняли или не хотите понимать. Я не готова любить.

- Потому, что боишься.

Ответа не последовало.

- Ты веришь в бога?

- Верю. Еще как верю. Рома показал мне, каково это. Он долго отговаривал меня, но я хочу отдать свою жизнь служению в церкви.

Кааси очаровался этой чистотой детского сердца, которое хотело мечтать, верить, словно агнец. При слабом свете ему даже показалось, что лицо девочки как-то озарилось. Будто она была святой.

- Готова ли ты к этому?

- Меня будто жизнь к этому и готовила. Сомнений никогда не было. Верней сначала были, а потом растворились. Я хочу молиться у алтаря, давать советы людям… - мечтательно пропела девочка.

- Думаешь, мама разрешит?

Голос Ани стал тише, слова медленнее. Она легла на бок, повернувшись лицом к спинке дивана.

- Не знаю.

У девочки таилась какая-то загадка, которую она пыталась скрыть, однако Кааси научился отчетливо видеть это.

- А если запретит все равно пойдешь?

- Мне и идти то некуда. Я никогда не могла найти себе определение на будущее. Другие девочки мечтают кем-то стать, а я смогла найти свое предназначение только в церкви. У каждого свой путь.

- А если пожалеешь?

- Не знаю…

- Какая твоя мама?

Девочка говорила все тише. Голос сходил на шепот, чаще стал прерываться. Она будто боялась этого разговора, но сказать об этом было еще страшней.

- Хорошая…

- Тогда почему ты не идешь к ней? Почему хоронишься у отшельников?

Девочка не знала, как парировать. Словно она пришла к неведомому тупику. Кааси услышал тихий всхлип. Он не решался подойти. Видел в этом какую-то злую ошибку. А Рома ведь предупреждал…

- Я не знаю какие у тебя проблемы, Аня. Не могу знать и того, что происходит в твоей жизни. Просто знай, что каждый из нас, каждый из отшельников готов друг другу помочь. Деньгами, поддержкой, неважно чем. Но кто тебе поможет, если даже не знают в чем?

- Они знают… все знают…

- Тебе хочется этой помощи?

- Не знаю…

- Ты хочешь жить? – прозвучал громкий, леденящий кожу вопрос.

Он ввел девочку в ступор. Она перестала как-либо двигаться, и то ли думала о чем-то, то ли вовсе уснула. В тишине он услышал ее дыхание. Ровное, не сбившееся, сохраняющее свой привычный ритм даже при волнении. Словно подражающее старанию девочки быть хорошей во всем. Откуда же взялось это старание? В красоте, которую она пыталась сохранить, заплетая свои волосы. В ее элегантной походке, стройной осанке. Будто слабость значила ошибку, а за ошибку…

- Хочу- прервал ответ мысли.

- В таком случае ради чего? – помедлив, спросил Кааси.

- Может быть ради того, чтобы отдать жизнь богу.

- А ты когда-то мечтала о чем-то помимо этого? Ведь, по твоим словам, именно Рома показал тебе веру в бога. А до этого всего хотела ли ты чего-то? Есть ли у тебя родные, которые могли бы помочь?

Аня стал проводить пальцами по дивану, создавая неприятный звук.

- Я не могу вам на это ответить.

- Они плохо обращаются с тобой?

На вопрос послышались лишь всхлипы. Кааси не понимал, зачем он продолжал допытывать девочку. Возможно, в погоне за ответами, он забрался слишком глубоко и хотел раскопать яму до конца. Детдомовец точно знал, что там не груда ненужных костей.

- Кто-то может тебе помочь? Ты ведь не можешь быть одна… А мама? Мама ведь хорошая. Почему она не поможет?

- Она меня любит. Хочет, чтобы потом я жила хорошо. Чтобы я была изящной во всем.

Парень искренне не понимал в чем тогда проблема. Она больна? Тогда почему если мама такая хорошая Аня ее не навещает? Даже если проблемы с деньгами…

- Твоя мама в другом городе?

- Нет. Она хочет, чтобы я была хорошей, но у нее другие методы воспитания…

- За такие методы ее осудит общество?

- За такие методы маму посадят в тюрьму.

Кааси от напряжения все переключал лампочку. Когда он услышал про тюрьму свет больше не включил.

- Я не понимаю…

- А зачем вам понимать? Есть вещи, которые лучше оставить за ширмой.

Голос девочки стал спокойнее, словно ей стало легче после этих слов.

- Ты хочешь вернуться назад?

- Не знаю… но если мне придется.

Аня не закончила фразу. Она не знала ответа.

- Если будет хорошо ты туда не вернешься?

- Скорее всего нет.

- Она оскорбляла тебя?

- Это не оскорбления. Это указание на ошибки.

- А била?

Ответа не последовало. Опять зловещая тишина появилась в квартире. Разговор завершился на некой невидимой точке. Девочка через минут десять прекратила лежать, и, отодвинув штору, стала смотреть в окно. При этом слабом свете он впервые увидел ее лицо после разговора. Слезы высохли, значит были, так как под глазами остались покраснения. Волосы немного растрепались, но девочка не стала их как обычно сглаживать. Она казалась сейчас какой-то другой. В глазах пропал былой страх перед чем-то.

Через несколько минут в квартиру вернулась Варвара Степановна. Она протянула немного денег со словами:

- Послезавтра я приеду в ваш город и смогу забрать сына. Пока держите эти деньги. Их хватит пусть на недолгое время, но на два дня точно.

Лицо Варвары выглядело неловким, ошеломленным после быстро развернувшейся арены событий.

- Спасибо вам огромное. Ваш сын точно этого никогда не забудет. Он будет ждать ваш автобус и вступит в него, как в новую жизнь.

Женщина улыбнулась этим словам и еще долго смотрела на дверь, куда ушли гости.

Девочка также шла впереди, но зонт давать не стала. Дождик был слабым и лишь немного мочил плащ Кааси.

- Извини, если доставил неудобство своим допытыванием.

- Все нормально, со мной все нормально.

- Твое лицо такое красивое- заметил Кааси, скорей чтоб увидеть реакцию.

Аня больше не смотрела вперед, не держала косичку при разговоре. Даже зонт она держала как-то криво из-за чего перчатка время от времени намокала. В автобусе девочка спала безмятежным сном. Правда, это продлилось недолго: гости прибыли в свой город.

Дождь стал моросить сильнее, капли стучали по крышам с шифером, где-то грянул гром. Ребята пошли ускоренно, почти одним и тем же темпом, не желая промокнуть. Вот и подъезд с родными лестницами принял отшельников. Перед дверью Кааси остановился, побоявшись. Он чувствовал что-то явно недоброе. Пугающее до дрожи. В голове пронеслась картинка из детства: как они с Максимом гуляли по крыше дома, боясь упасть.

- “Почему сейчас?”

Когда парень постучал, дверь долго никто не открывал. Осмелившимся оказался Ромка. Бледное, измучившееся лицо дало о себе знать. Аня что-то поняла и подошла к нему. Ее голос сменился на привычный, с некоторым состраданием:

- Что случилось, Рома?

Лицо застыло на одной эмоции, до этого перебирая тысячи. Мальчик весь дрожал то ли от холода, то ли от животного страха. Он пытался сказать хоть слово, но выходили лишь нечленораздельные звуки:

- Мак-к-к-к-к… П-п-п-п.

Кааси посмотрел глазами, полными такого же страха. Он отступил назад, едва не упав на застопорившуюся Аню.

- Максим погиб- раздалось тихое бормотание в роковой тишине.

Парен оттолкнул Рому легким толчком, насколько позволял помутневший разум. Он, не желая верить словам, ворвался в квартиру и пробрался к кровати Максима. У окон стояли Виктор с Кириллом с опущенными головами. Мальчик затих вместе со всем домом, который словно вместе с детьми находился в трауре. Кааси ничего не говорил и ощупывал холодные пальцы, что больше никогда не задвигаются. Глаза у Максима закрыты, на губах играла посмертная улыбка. Кааси тряс его, думая, что все это - большой розыгрыш. В глазах появились странные искры. Рома с Аней до сих пор стояли у дверей, наблюдая за детдомовцем. Он потерял единственную надежду на счастливую жизнь. Все смотрели на него, будто он был незабываемым зрелищем. Аня никак не реагировала. Ее чувства словно замерли сейчас. Кирилл с Витей не решались поднять глаза, держась за руки, будто желая лежать, как Петр и Феврония сейчас- в одном гробу. Не было больше смысла ни в чем. Ни в помощи детям, ни в продолжении жизни.

Кааси остался у кровати и не двигался. Его тело, мысли, сердце замерли. Он уснул с открытыми глазами, оставив свой бессловесный взгляд на открытых глазных яблоках Максима. Сзади происходили какие-то движения, дети пробегали по комнатам, а для Максима время, что раньше бежало с бешеной скоростью, наконец остановилось, давая передохнуть. И хотелось отдыхать так теперь вечность. Он был мертв, будучи живым. Дети не мешали ему в этом тихом трауре. Кааси ни разу не всхлипнул, не сделал чего-то страшного. Он просто застыл как статуя над бездыханным телом. В девять часов дом полностью затих. Лишь в два часа ночи из Аниной комнаты послышался отчаянный крик, по-видимому, копившийся все это время в маленьком сердечке, нарастая.

Он немного вывел Кааси из гипноза. Парень оглядел окружавшую его комнату. В углу мирно спал Рома, от крика Ани лишь повернувшийся на другой бок в крепком сне.

- “Как они могут спать сейчас, когда друг погиб?”

Парень вдруг встал и подбежал к недалеко находившемуся шкафчику с зеркалом. Там лежал маленький фонарь. Кааси взял его и стал раздумывать. Он положил прибор во внутренний карман плаща и взял тело мальчика на руки. Его было сложно нести из-за нелегкого веса. Брат так хотел, чтобы мальчик, как в детстве, обхватил его ладонями за шею. Но теперь он никогда умышленно не потрогает, не заговорит.

Носильщик, как в бреду, шел по улице. Тьма словно давала Кааси зрение, как у кошки. Он брел в сторону трапезной поляны, иногда оглядываясь по сторонам. Людей вокруг не появлялось, так как он шел через лес и продолжалась ночь. Лишь изредка по ветвям перелетала ночная сова. Недалеко от трапезной поляны парень положил тело Максима и, стремглав, полетел к церкви. Там находилась лопата с другими садовыми принадлежностями, которую он запомнил еще с первого визита. Кааси взял лопату с острым концом. Сознание не было прежним, словно сейчас потерявший близкого не управлял собой. Он прибежал к месту в лесу, где оставил Максима, и в месте, где не росло деревьев, начал копать землю. Лопата металась в руке, используя всю возможную силу. Адреналин явился сам собой. Через часа два Кааси вскопал яму, глубиной примерно в метр и длиной в два.

Кааси положил в нее мальчика и замер. Он закрыл ему глаза в последний раз, поцеловав в лоб. Детдомовец еще долго не закапывал тело, все пронося в голове удивительные отрезки жизни, будто готовый погибнуть вместе с Максимом. Закапывал переживший потерю близкого уже медленней, в каждую положенную горстку вкладывая любовь к брату. Вот так, без гроба, как закапывают солдат на войне. Словно мальчик был для Кааси чужим человеком. Когда подросток обернулся, на одном из срубленных стволов деревьев сидел Рома. Он смотрел непонятным, любопытным взглядом, чуть наклонив голову, словно котенок, увидевший хозяина спустя долгое время.

Детдомовец вдруг опустил лопату и засмеялся, схватившись за лицо. Это была истерика, реакция, которую Кааси держал в себе с самого начала, как Аня душераздирающий крик. Рома уже не боялся, он не оттолкнулся после страшной сцены. Просто смотрел тупыми глазами. Кааси повернулся, посмотрев ему в глаза, и спросил:

- Ха-ха-ха, почему вы ему не помогли?!

Мальчик опустил глаза, болтая ногами, хотя знал, что ни в чем не виновен.

- Он умер тихо. Во сне. Просто не проснулся.

Кааси подошел к Роме, словно собираясь ударить, но остановился, и снова посмеявшись, отошел. Та часть разума, что еще была жива, не позволяла причинить вред мальчику.

- Зачем… ты здесь? – успокоившись, спросила она.

Рома отодрал малюсенькую часть ствола, покручивая ее в руке, и что-то высматривая.

- Я проснулся и увидел, что ни вас, ни Максима нет. Выбежал на улицу, не найдя. Захотел обратиться в церковь: за помощью к отцу, и увидел около нее вас, крадущего лопату.

- И что же, судить будешь?

- Бог посудит.

Парень кивнул и, опустившись на бревно, погрузился в тяжкие раздумья. Он посмотрел на Рому как-то по-новому. Не как на неосознанного мальчика, будто смерть брата открыла глаза. Возле зарытой земли Кааси увидел выпавшую из кармана Максима маленькую матрешку. Она была из дома тети Нины, мальчик взял ее тогда, по-видимому, на память. Детдомовец поднял матрешку и открыл. Там лишь лежала маленькая записка. В детстве они складывали в матрешки самые искренние пожелания. Кааси раскрыл записку и замер. Парень долго пробегался глазами по уже известному тексту. Подросток закрыл матрешку и положил во внутренний карман плаща. Он посмотрел на Рому и сказал:

- Послезавтра приедет мама Виктора и заберет его.

Кааси значительно успокоился, стараясь трезво смотреть на мир. Смех или плач уже не накатывали- пришло принятие. Рома взглянул на Кааси, удивившись его осознанности. Он даже улыбнулся, вглядываясь в его лицо, радуясь то ли тому, что траурный человек пришел в себя, то ли радостной новости.

- А почему она все-таки так долго не писала?

- У нее погибли обе дочери.

Мальчик замолчал, покручивая в руках короткую ветку. Он перекрестился, а потом быстро прочитал какую-то молитву. Не забыл Рома и, встав на колени, поцеловать землю.

- Господи Иисусе Христе Боже наш, Владыко живота и смерти, Утешителю скорбящих!

- Думаешь, души умерших, там, на небесах, примут твою молитву за них?

- А вы представьте, что у каждого из умерших после молитвы за них сердце клокочет. А у тех, кто в аду, в котле огонь меньше становится.

- Бред же это все- усмехнулся Кааси- нет жизни после смерти.

- Даже если так. Вы хотели бы, чтобы за вас молились?

- На том свете мне уже будет плевать кто и где за меня молится.

- Говорят призраки, за которых не молятся, никогда покой не обретут.

Кааси, не желая больше слушать, передал мешочек с деньгами Варвары.

- Мать Вити просила передать.

Ткань показалась ему какой-то легкой.

- Этого же и на мясо не хватит- с сожалением сказал Рома.

Подросток удивленно посмотрел на мешочек и выругался. Всю дорогу, пока они с Аней шли до автобуса, Кааси держал мешочек в руках. Видимо, он не заметил порвавшегося дна. Большинство монет выпало в каком-то месте. Еще одно несчастье добавилось в копилку отшельников. Кааси все больше бледнел, слов не находилось. Он, смирившись, молча отправился в знакомую квартиру, попросив Рому положить лопату возле церкви. Тот кивнул, вглядываясь в ночное небо.

В квартире все еще спали, окутанные объятиями тревожного сна. Парень лег на кровать Максима и снова включил мысли о нем, до этого спавшие, также, как и дети сейчас. Был ли смысл продолжать что-то делать, вообще жить? В детдом Кааси больше не хотел возвращаться. Он мог помочь детям, погрязшим в бедах, но какой здесь смысл? Хоть они и не такие, как все банды, помогают друг другу. В их сердцах горел огонь, который помогал жить. У кого-то это огонь, разжигаемый желанием помочь друг другу сейчас. Рома вообще поставил это как цель жизни. У Ани это огонь веры в бога, желанием служить ему, словно у взрослой, осознанной монахини. Они все жили в большинстве не ради себя. Отшельники отличались от других банд не занимаясь вандализмом, старались быть веселыми.

Разве можно бросить их в беде, оставить на произвол судьбы? Почему не помочь детям доказать, что искренность, огонь в сердцах, способны помочь детям гораздо больше вандализма? Кирилл, что живет ради помощи другу, Виктор, желающий спасти дедушку от болезни, Аня, потерявшая себя, и желающая отдать жизнь вере. Рома, живущий в принципе ради помощи всем отшельникам и выбравший трудный путь ради этого. И, наконец, Максим, который хотел добра и Кааси, и всем остальным.

Отшельники заставили Кааси поверить в чудо своей искренностью, так почему он не поможет им обрести счастье и довести дела до конца?

Кааси твердо решил помочь им любой ценой. Несмотря на гибель Максима, которая подломила всех, нужно вселить в них надежду на чудо. Будучи больным помочь таким же! Здесь равны все, как солдаты на поле боя. У него был смысл продолжать жить ради этих маленьких, щуплых сердец. Они прошли рубикон и не могли остановиться просто так.

Виктор проснулся раньше всех, и еще долго не вставал, глядя на обветшалый потолок. Кирилла мальчик решил не будить, дав ему насладиться редким сном. Посмотрел он и на помотанного жизнью Кааси, скорее, чтобы просто убедиться, что он жив. Они задержали взгляд друг на друге и долго не опускали в поиске чего-то общего. Глаза словно окаменели, как у пугающих статуй. Кааси разрядил обстановку вопросом:

- Ты боишься отца? Как к нему относишься?

Виктор лег на кровать и вскоре заговорил:

- Не боюсь. Отец не такой плохой. Просто не все люди способны справиться с зависимостью.

- Это глупое оправдание и ты это знаешь. Он променял сына на бутылку.

Витя нетипично молчал про поездку, не задавая напутственных вопросов.

- Я привык жить в таком мире.

Кааси сорвался с кровати и чуть ли не закричал:

- Никто не должен привыкать, слышишь меня?!

Виктор отошел в сторону, перепугавшись и выставив руку. Кааси выдохнул и слабее проговорил, вспомнив слова Ани:

- Никто не должен привыкать к жестоким условиям… дети не должны страдать.

Мальчик вдруг взял детдомовца за руку и сказал:

- Никто и не страдает. Когда-то и к нам придет лучшая жизнь.

- В любом случае тебе нужно будет отказаться от отца и воссоединиться с матерью, чтобы получить эту жизнь уже послезавтра.

Счастливец расширил глаза и отпустил руку. Он повернулся спиной, как мать, заломив пальцы.

- Зачем мне причинять кому-то вред, садить в тюрьму ради собственного счастья. Может для папы эти бутылки- счастье. Стало быть, я лишаю его счастья ради своего собственного? Уж лучше быть в яме, чем закапывать в нее ближнего.

Кааси сел на пол и закрыл лицо руками. Потом он показал белые, как снег, зубы, и хихикнув спросил:

- Разве ты готов пожертвовать собой и своим здоровьем ради глупого отца? Вот балбес. Рано или поздно к твоему отцу все равно явятся и тогда тебя ст-танут искать, а его в-в любом случае упекут за решетку. Как бы ты не хотел, маленький герой, кому ты вообще тогда будешь нужен? Матери, обе дочери которой погибли, и она в любой момент может отказаться и от сына, или отшельникам, и так погрязающим в бедах? А еще и будешь опить в этих бедах Кирилла…

Мальчик замер и смог лишь прошептать:

- Сестренки…

А после побежал на улицу, охваченный дурманом. Кааси не успел даже ничего сказать, а уж тем более сделать.

- Все идет к чертям…

Идти за мальчиком бесполезно, оставалось лишь гадать: бросится он под машину или поедет проверять, правдива ли смерть сестер? На какие деньги? Это был официально худший день в жизни отшельников. Рома задерживался. Из комнаты вышла Аня с потрепанными волосами и видом, сильно отличавшимся от вчерашнего. Вся одежда помялась, глаза оставляли желать лучшего. Она заплетала волосы, время от времени невольно наклоняя голову. Девочка посмотрела и на Кааси с жеманным сочувствием. Она ушла в комнату, ничего не сказав. Может, вчерашний разговор на нее никак не повлиял? Кирилл вырвался из комнаты, сразу спросив:

- Где Витя?

Кааси, словно намеренно, ответил медленно и скорей отмахиваясь:

- Сбежал.

Мальчик схватился за голову.

- Куда? Где вообще Рома, и Максим, и Витя?

- Витя не знаю… просто убежал.

- Толку то от вас- крикнул Кирилл, натягивая сапоги.

Кааси, уставший, не имел желания вообще с кем-либо разговаривать. Он остался один, и снова рассмеялся, глядя вверх, словно смотря на бога и надсмехаясь над его бросками судьбы. Могло ли быть сейчас еще хуже? Хотелось спрятаться ото всех проблем, обнять Максима и смотреть с неба, как Рома молится за усопшего. Из комнаты вышла Аня, проговорив:

- Пойдемте со мной. Я хочу вам кое-что показать.

Казалось, это была не та девочка, что кричала ночью. Кааси, уставший от вопросов, молча надел плащ. На улице дождь хлестал крыши еще яростней, напористей. По пути Аня как бы невзначай задавала вопросы о прошедшей ночи. Ее больше всего беспокоила новость о невозвращении Ромы. Она опустила голову вместе с зонтом. Ей, кажется, даже нравилось, что вопросов не последовало. Ребята остановились возле музыкального училища. Девочка оставила Кааси в раздумьях на первом этаже, а сама отправилась на второй. Сегодня, видимо, для детей был выходной и в кабинетах лишь изредка раздавалась музыка.

Через минут двадцать Аня молча дала знак Кааси. Они вошли в темный кабинет с пианино и партами. Внутри никого не присутствовало. Девочка закрыла окна шторами и села за одну из парт. Кааси предпочел стоять, ничего не говоря.

- Я хотела вам сказать… Мне очень страшно.

Тут мученица опустила голову на парту и голос сразу стал прерывистым.

- Мне страшно, что с нами что-то случится. Я…я очень прошу помочь.

Кааси поднял до этого полусонные глаза и удивленно посмотрел на внезапно требовательную Аню.

- “Вот и докатился ты, Кааси, подушкой безопасности для них стал. Так верят в меня, думают, что я к ним как святой ангел пришел. Данко вот тоже людям помочь хотел и помог ведь, а ему никто не помог. Если героем хочешь быть, то помогай бескорыстно, никто к тебе с хлебом с солью может и не прийти, а ты должен. Какая глупость. Как их там, тех, кто других чувствует, называют? Эмпаты чертовы. Я разве им был когда-то? А хотел быть? Да и эмпат ли я? Если уж вздумал детям этим помогать, то помогай хоть с умом.

Бедные люди… мне то что на свою жизнь? Помру и хоть бы хны. А ведь и помереть с пользой можно. Мне ведь и награда не нужна, на весь мир всегда плевать было и получу ли я за это как бы неважно. Главное им помочь. Чего же это я про эмпатов вспомнил? Да потому, что чтобы этих детей понять и помочь, прочувствовать надо. Вот Аня- загадочный человек, и не чувствую я ее и понять не могу. Стало быть, не помощник? Но ведь каждому ребенку как-то помочь можно, и Аньке этой тоже. И толк от меня если спасти не могу. Надо пробовать. Может не просто так я здесь, а создан для того, чтоб им помочь? Время и покажет.”

- Вчера ты не хотела этой помощи.

- Вчера Максим еще жил. Я боюсь, что с нами случится то же самое. Боюсь полиции, боюсь банд… боюсь за Рому.

- “Вот дела. Вчера она закрыта была, а сегодня вдруг просит о помощи. Что же изменилось?”

Кааси долго не отвечал, вглядываясь в девичье лицо, будто хотел найти что-то новое.

- Почему ты хотела поговорить именно здесь?

Недалеко отчетливо послышался звук скрипки. Он раздражал и вовсе не очаровывал. Зловещие нотки пробрались в него, словно дьявол играл на поломанном инструменте, заставляя закрыть уши. Бас стал нравиться больше. Из двух зол, как говорится, выбирают наименьшее.

- Здесь спокойно… я вам не рассказывала, но всю жизнь, начиная с пяти лет до одиннадцати, играла на пианино. Меня здесь хорошо знают и часто пускают поиграть. Мама всегда хотела для меня лучшего будущего- девочка странно засмеялась, поправив волосы- она водила меня на танцы, вокал, в музыкальную школу, и если что-то не получалось…

Аня замолчала. Она еще долго вглядывалась на перчатки, осматриваясь по классу. Ей что-то мешало говорить. Будто это было запретно. Кааси выжидал, не торопя ребенка.

- Она хотела, чтобы в будущем я получила огромные перспективы. Не хотела, чтобы я ленилась. Не поймите неправильно, мама желала лучшей жизни, где я не буду лениться, много ошибаться.

Девочка не договаривала. Она повторяла одно и то же, словно заевшая пластинка: “Мама хотела лучшего, желала мне лучшей жизни, а за ошибки…”

- Она оскорбляла тебя, если ты ошибалась? Может просто указывала на ошибки?

Аня отвечала отрывисто, разводя руками:

- Нет, нет, вовсе нет…

Кааси не понимал. Он упускал какую-то мелкую деталь из-за плохого самочувствия, а она была важна в общем понимании. Но тут, взглянув на девочку заново, и опустив глаза, спросил шепотом:

- Била?

Скрипка замолкла. Ответа не последовало. Девочка посмотрела на детдомовца и вдруг по ее лицу медленно прокатилась слеза. Парень понял без слов. Не нужно объяснять ему теперь и страдания ребенка. Девочка, поднявшись со стула, отошла к шкафам, где не было окон. Входная дверь тоже отводила обзор. Там она и осталась стоять.

- А била… по ладоням?

Аня кивнула как-то отрешенно, принимая догадку. Парень сел за одну из парт и готов был, как Аня, упасть сюда головой, и больше не просыпаться. Отшельница начала снимать налипшие перчатки, и вдруг остановилась, спрашивая:

- Вы ведь обещаете, что никому не расскажете?

Детдомовец кивнул, однако сам уже готов был предстать перед властями, лишь бы только девочке помогли. Аня снимала перчатки, растопыривая сверху и снизу кисти, а также морщась. Эти движения, видимо, приносили неимоверную боль. Когда Кааси увидел, что было на руках, он вздрогнул.

На фалангах более отчетливо видны следы, от чего-то узкого и длинного, с покраснениями и поверхностными ранами, больше похожими на шрамы. Вся часть кисти, кроме пальцев, тоже покрыта ранами, только более глубокими, открытыми для инфекции.

Парень собирался уже схватиться за что-либо и наказать мать. В груди что-то сжалось, отдаваясь по всему телу при виде рук. Лишь не тыльная сторона кисти была без повреждений. Остальная часть сплошь изуродована, превращая руки в своеобразное поле боя, на котором дрались маленькие солдатики. Вот незатянувшиеся раны, как военные окопы. Линии, красные полосы, большие синяки: вся эта каша, собиравшаяся всю жизнь, разместилась на детской руке. Синяки походили на огромные следы от взрывных химикатов на военных полях. Руку девочки превратили в кровавую баню с засохшей и перепекшейся кровью. Как шахи позволяли превращать их земли в кровавые реки в средние века, девочка позволяла проводить на ее руке пытки.

Кааси лишь шептал, попутно глядя на ладони и выставив руки, будто увидел в девочке беса, все время проживавшего с ним и отшельниками.

- Дети не должны страдать…

Мысли про Максима, его смерть отключились автоматически. Кааси целиком и полностью перевел их на девочку.

- “Почему среди отшельников больше всего страдают те, у кого есть родные и близкие? Рома, что выбрал путь скитаний, отказавшись от церкви. Виктор, мать которого хочет забыть о нем и отец променял на бутылку. Аня, мама которой, нет, мамой язык не поворачивается назвать, мать которой заставила верить, что насилие- лишь указание на ошибки.”

Взрослые либо причиняли детям вред, либо от вреда спасать отказывались. Дети либо страдали от родителей, либо от морального отсутствия. Как могут отшельники, невинные ребячьи сердца, научиться терпеть недетские страдания? В детдоме нередко Кааси писал стихи, которые приносили удовольствие, один из них отпечатался в голове:

Мне страшно жить в паршивом мире,

Где дети раньше и поныне,

В плохом хлеву, пред гильотиной

Учились выживать.

Где детям яростно внушают

Про их бездарность и незнание

Элементарнейших вещей.

Таким вот взрослым дать взашей

Не помешало бы, поверьте,

Вместо того, чтоб в чудо верить,

Искать мечту, что не измерить,

Ребенок вынужден страдать.

Ты слышишь, взрослый, уж отныне,

Не в обществе, не наедине,

Я не хочу жить в страшном мире,

Где дите должен выживать.

Стих получился откровенно плохой, что понимал Кааси, но он писал скорей для себя, а не для публики. Парень не помнил при каком обстоятельстве было написано стихотворение, какое событие стало причиной появившихся на желтоватом листе слов. Но теперь они стали криком души.

- Сильно болит? – задал вопрос Кааси в глухую тишину.

- Привыкаешь…

- Все привыкают. Нельзя…

Кааси понял, что его слова ничего не значат: сейчас нужны масштабные действия, а фразы в пустоту стали сизифовым трудом.

Девочка вдруг подошла к фортепиано и нажала клавишу, прорезавшую тишину на одной из самых высоких октав. Она немного поморщилась от боли.

- Как ты училась на фортепиано с такой…

- Не так сильно болит. А если хотите узнать, как оправдывалась, наплетала про разносящуюся редкую болезнь.

Тут уже, осмелев, Аня всеми десятью пальцами коснулась клавиш. Боль оказалась уже не такой сильной. Она села на стул и захотела что-то попробовать сыграть, но детдомовец остановил:

- Не надо. Раны могут открыться, глупая.

Аня не услышала. Для успокоения ей нужна была какая-то легкая мелодия. Подушечки бегали по клавишам, играя “В лесу родилась елочка”. Глаза закрыты, лишь пальцы в движении. Аня исполняла медленно, иногда припевая, тихо, надрывистым голосом. Кааси тоже не остался в стороне, но пел еще тише, боясь то л напугать, то ли нарушить атмосферу.

- Ты так хорошо играешь…

Девочка никогда словесно не реагировала на комплименты, но подросток замечал, как она немного краснела и хмурилась при них.

- Ты хочешь счастья?

Музыкант, продолжая играть, ответила:

- Я уже счастлива.

Ответ показался странным.

- Ты говорила другое в начале… Просила о помощи. Дальше ты так жить не сможешь. На богослужение тоже пойти без опекуна не получится. Обрести счастье, которое правда можно назвать таким, можно лишь лишив твою мать родительских прав.

- Тогда я отправлюсь в детдом.

- А если нет?! Если я найду опекуна?

Клавиши стали звонче, давление на них поднималось вместе с голосом. Выступили совсем маленькие капельки крови от открывшихся ран.

- Мама не сделала ничего плохого. Она просто хотела лучшего будущего, показывая, что будет за ошибки.

- Ты же понимаешь, что если рано или поздно не найдешь попечителей- погибнешь.

Музыка стихла, заново погружая помещение в тишину.

- Пожалуйста, подумай над этим.

Аня невольно кивнула и больше играть на старом инструменте не стала. Кааси посмотрел на ее руку скорей с жалостью, чем укором.

- Я же говорил…

Он осмотрелся по кабинету, разыскивая что-то.

- Здесь должна быть аптечка- пробубнил Кааси.

К счастью, в одном из шкафов нашлась коробочка с таблетками и бинтами. Он шутливо приложил палец к губам, намекая на молчание.

- Позволь я перевяжу.

Аня села за учительский стол, лишь кротко кивнув. Она вытянула руки, обличая неестественные раны. Кааси все растягивал момент, разрезая бинт. Он не решался прикасаться к пальцам, боясь как-то надавить. Аня, заметив это, улыбнулась и сказала:

- Они не так сильно болят. Мне же уже не в первый раз перевязывают. Тут сложно сильно надавить.

Кааси убедили эти слова и он осторожно стал обматывать открывшиеся раны. Медик отметил, что они не так сильно открылись.

- А кто раньше перевязывал?

- Рома. Только два раза. В первый я упала на руку. Тогда раны сильно болели, но через три дня после тщательных перевязок и лечения все обошлось. Во второй они сами открылись, к счастью, лишь немного.

- Ты когда-то обращалась с ними к врачам?

- Нет. Если правда вскроется маме будет плохо… А врачи сразу решат, что здесь побои. Да что там врачи, любой дурак поймет. – грустно вздохнула девочка. - Сначала мама била слабо, потом все сильнее и сильнее, а затем я сбежала…

Кааси, перевязав раны, уже не видел в них обычные синяки, царапины. Это была открытая история детских страданий.

Аня осталась в музыкальном училище, сославшись на то, что скоро вернется. Кааси оставил ее в одиночестве, сильно утомленный, но удивительно бодрый после всех событий. Она хотела, чтобы ей помогли, хоть и часто в ней говорило второе эго, но обе личности хотели оставить маму в безопасности. Где найти попечителя, близкого к желаниям мученицы? В голове родилась единственная мысль, и Кааси, завязав шарф, направился в квартиру.

Дверь оказалась открытой. В комнате моталась тишина. Может показаться, что в квартире никого не было, но у одного из окон стоял Рома, постукивающий пальцами по стене. Услышав шаги сзади, он, не оборачиваясь, спросил:

- Где Аня?

Голос был спокоен, не вызывал настороженности.

- В музыкальной школе. Скоро вернется.

Рома произнес звук, похожий на понимание, и, прокрутившись на носочке на сто восемьдесят градусов, оказался лицом к лицу с Кааси.

- Она мне все рассказала. Ты лучший друг, на тебя вся надежда.

Рома фыркнул и начал обреченно объяснять, сглатывая слюну:

- Я пытался ей помочь и готов это сделать всегда, но никогда не знал как. Если она вам все рассказала, значит что-то сподвигло. Просто так на бы молчала до последнего, говорила намеками. Максим обо всем узнал после того, когда она пришла от своей матери. Меня тогда не было, девочка душевно растерзана, да и физически. Немного Аня рассказала ему, немного, немного я дополнил позже. Она метается меж двух огней то моля о помощи, то говоря о прекрасности жизни. Сломанная. Так я ее всегда называл. Аня хочет помощи и это видно по крайней мере в глазах, но без лишения матери родительских прав…

- Ничего не получится. Ты ведь знаешь, что она верит в бога?

- Знаю. Побольше меня. Я пытался ее отговорить.

- Зачем отговаривать? У меня есть идея. Ты глупо пытаешься оторвать ее от единственного спасительного круга, мол, если тебе не понравилось, то Ане и подавно. Но ты судишь глупо. Зачем отрекать от спасения? Сам же ее и топишь.

- Это не спасение, а бездна.

- А может ты просто хочешь, чтобы она проходила этот путь с тобой, а церковь вас разделит? Это эгоизм.

Рома повернулся, неловко шаркнув ногой.

- Вовсе нет. Ничего такого я не хочу.

- Если хочешь счастья для человека, отпусти. Тем более в твоем случае не полностью и не навсегда.

- Так что вы хотите предложить?

- Твой отец может приютить Аню- прозвучал четкий ответ.

Рома опять повернулся лицом, и, нахмурив брови, процедил:

- Это шутка такая?

- Нет. Это последний вариант.

Мальчик вздохнул, сев на пол.

- Я тоже, честно сказать, об этом думал. Все родственники отвернулись от девочки. Она попросила попросить помощи у тетки, но это лишь призрачная надежда, такая же, как и то, что отец согласится на удочерение. Как бы добр он не был…

- Хвататься нужно за все, что есть. Поговори с ней, вразуми. Я здесь бессилен. Ты ближе. Ты ей родней.

Рома слабо кивнул, глядя на дверь. Кааси пошел искать Витю с Кириллом, затерявшихся где-то на улицах туманного города. Странное дело: возле подъезда стояла милицейская машина, кого-то выжидая. Кааси закурил у стены дома, уже не обращая внимания на окружающий мир. Подошел мужчина в милицейской форме. В нем Кааси узнал неприятного собеседника, с которым он курил после разговора с батюшкой позавчера. Почувствовав неладное, парень поспешил удалиться, но басистый голос остановил:

- Что ж ты, Кааська, уходишь?

Детдомовец замер, вспоминая, что имени своего при разговоре не называл, а потом, не оглядываясь, ринулся бежать. Спереди возник еще один работник госслужб. Кааси хотел начать драться, даже подняв руку, но вовремя опомнился, увидев, что окружен. Его молча посадили в машину, не став ничего объяснять и предъявлять документы.

В участке, в кабинете сто шесть, было холодно. Парень не садился, облокотившись о шкаф с личными делами. Следователь, тот же загадочный мужчина, перебирал бумаги. Наконец, он, отложив их, начал разговор:

- Меня зовут- следователь подвинул свой стул, противно проскрипев- Алексей новиков. Долго ты, Кааська, скрываться думал? Тебя же сразу на второй день считай нашли.

Парень прокручивал события второго дня у отшельников и милицейских, которые с ним говорили.

- “Значит узнали, а почему тогда не задержали?”

- Тогда тебя не совсем узнали. Лишь отметили схожие черты, но взяли на заметку район, где тебя видели- ответил на мысленный вопрос Алексей- ох и отругали же мы их, что адрес не взяли. Но да ладно. Мы на следующий день районы патрулировали, каждый угол с постом был. Я тогда возле церкви оглядывался, авось детдомовец покаяться придет- сам посмеялся со своей шутки следователь, вызвав у Кааси лишь раздражение- Знаешь хоть, как узнал тебя? Пацан один в детдоме, совсем маленький, рассказал, что у тебя царапины на пальцах в определенном порядке, даже нарисовал. Вся человеческая удача к нам повернулась. Медаль ему за содействие дать надо.

Следователь встал, закурив сигарету.

- Мы тебе спасибо, Кааська, сказать должны- прогуливаясь по кабинету сказал Алексей- ты нас на целую ораву неблагополучных детей вывел, слушай, мальчик, я тебе даже похлопаю.

Мужчина, с сигаретой в зубах, сценически похлопал в ладоши. Громкий шум распространился по всему кабинету, словно соприкасался ладонями не только Новиков.

- Проследили за тобой, узнали, где проживаете вы. И на брата-беглеца своего ты нас вывел. Правда, кто же знает, кто остальные дети, но ничего, ничего-о-о, скоро сами все расскажут. Мы пока шуму поднимать не будем- нам в первую очередь ты нужен.

Мужчина почти вплотную подошел к Кааси и выпустил табачный дым, злорадствуя над ним. Потом он всплеснул руками и крикнул, восторгаясь:

- Шесть детей! Шесть, черт возьми, добыч. Это ж как рыбок в море словить, да еще каких! – Новиков повернулся к Кааси- так и будешь молчать? Ну ничего, ничего-о-о, другие люди с тобой разговаривать будут.

Парень поднял глаза на мужчину, торжествовавшего над своей маленькой победой. Детдомовец усмехнулся, скорее вяло, понимая, что побежден.

- Думаете спокойней вам будет, если всех по детским домам раскидаете? Спать хоть после такого сможете? Совесть замучает.

Новиков посмотрел в глаза протестанту, и, нахмурившись, заявил:

- Я честное дело совершаю.

- Конечно, убиваете детей в рамках закона.

Следователь выкинул сигарету, совсем испортившийся в настроении. Его было просто вывести из себя.

- Ты, поганец, слова то подбирай. Мы вас спасаем: как врачи пациентов.

Пришла очередь смеяться Кааси. Парень поднес пальцы к глазам, имитируя стирание слез от смеха. Следователь налил воды в бокал, и, подойдя к Кааси, потряс жидкость.

- Я вам добра желаю, только вам это признавать не хочется.

- А они хотели этого добра? Вы хоть раз спросили?

- Они понять не могут ценность этого добра. И ты, со своим побегом ради героизма, видать тоже – следователь отошел к окну, убрав одну руку за спину- насмотрелась страна героев, и детям среди них находиться ни к чему. Особенно если этот героизм здоровью вредит. Мы живем не в тех условиях, где детям стоит его проявлять. Для этого, мальчик мой, милиция и работает. Оберегать детей от глупого героизма одна из ее обязанностей. Мы живем в мире, где детский героизм не имеет смысла.

- Но мы также и живем в мире, где для детей героизм- еще больший соблазн, чем раньше. Стоит только вспомнить детей-героев великой отечественной войны. Валя Котик, Зина Портнова. Разве мы должны их забывать? И дети нашего времени вдохновляются образами героев-детей, либо без вдохновения хотят помочь близким. Что ж вы, предлагаете, погасить огонь жизни, желания помощи в детях? Тогда преступник вы.

- Не в том дело. Совсем ты, мальчонка, ослеп или оглох. Конечно, помнить героев мы должны, но сейчас дети живут в новых условиях, новой жизни, где им могут помочь другие взрослые, милиция, или их собственные родители. А мы лишь показываем, что бывает за отклонение от помощи.

- Благими намерениями вымощена дорога в ад. Поговорку такую слышали?

Мужчина тяжелыми шагами подошел к парню, глядя в лицо.

- Чего же ты хочешь? Чтобы я тебя отпустил?

- Дайте мне один день, и я покажу на что способны…

- Это невозможно.

Тут Кааси, обозлившись, начал гневно выступать:

- Товарищ следователь, знаете. Я пока в детдоме был сотни детей повидал, и лишь единицы- парень настиг следователя, говоря ему в лицо, и даже пугая мужчину- слышите меня, единицы видел, кто также искренен и мечтателен, как эти дети! Они научили меня буквально верить в чудо! Аня, которая искренне предана вере в бога. Рома, что хочет построить свою жизнь на помощи другим. Вы преступник, который тушит детский огонь в сердцах, который гораздо больше, ваших, взрослых! Хоть раз закройте тупое личное дело и посмотрите с другой, а не с удобной вам стороны. Я поклялся сам себе и … - Кааси замолчал, забыв слово- либо вы позволите мне помочь детям обрести счастье, либо обречете огонь каждого на гибель. Решайте, товарищ следователь, располагайте своей совестью, если она вообще есть.

Новиков сел, вздохнув. Его холодный взгляд то опускался на стол с бумагами, то на горящие глаза Кааси, в которых будто пылал весь огонь детей. Следователь взял ручку, опершись рукой о край деревянной столешницы.

- Ты сбежишь и…

- Нет. Я преследую лишь цели детей. Кааси здесь нет. Вы видите перед собой частички каждого из отшельников.

Следователь долго молчал, гуляя по кабинету и просматривая личные дела каких-то людей. Он не торопился отвечать, оттягивая момент. Интрига нарастала. Наконец, он, надев другие очки, и глядя в бумагу, сказал:

- Допустим я поверил в твою брешь. Покажи мне чудо. Я даю тебе один день. Попробуешь сбежать- накинем статью. Фролова! Ко мне в кабинет зайдите!

В двери появилась молоденькая женщина в милицейской форме.

- Выведите мальчишку из отделения.

Кааси не так как раньше посмотрел на мужчину. Тот в глаза не посмотрел, углубившись в работу, но они, казалось, были полны фразы “Не подведи”

Листва спадала. Различные желтые, красные листья попадали в лицо, точно снег. Кааси взял один из них, покрутив в пальцах. Он был похож на розочку, которую так любила вышивать Аня. Ветер подгонял тех, кто шел в противоположную сторону. Шарф, казалось раньше так надоевший, он больше не снимал. Сейчас не нужно было скрываться, но холод мешал без привычного элемента одежды. Температура, ближе к зимней, пронзалась через легкую одежду. Плащ спасал мало, будто специально настроившийся против парня.

В квартире Рома с Аней сидели рядом. Они вовсе похолодели и уже накрывались одеялами. Кааси плащ снимать не стал, сев рядом с ними. Рома читал девочке вырезки из библии.

- А вы знали, что Аня в ветхом завете известное имя? – между делом спросил Рома- она мать пророка Самуила.

- Ого, здорово! Вы хоть поели что-то?

Рома кивнул, протянув оставшуюся кашу. Они сейчас будто смирились и уже не искали Кирилла с Виктором, не плакали о Максиме. Все как-то само вернулось на круги своя.

- В библии вообще много известных имен. Каин, Авель, Исаак, Николай чудотворец- долго можно перечислять. Исаак, например, до конца был верен богу, и его когда его хотели принести в жертву ему он не сопротивлялся.

- И что, пожертвовал собой и погиб? – заинтересовался Кааси.

- Нет. Бог наградил его за преданность и в последний момент заменил на овцу.

Детдомовец посмеялся, дальше слушая удивительные рассказы из библии. Вечером мальчишки не вернулись и Рома уже хотел идти за ними, но его остановили Кааси и Аня. Спали оставшиеся отшельники беспокойно, раздумывая о произошедшем. Помощник искренне не понимал, как исправлять ситуацию и уже отчаялся в своих попытках что-либо исправить за все это время. Если он не мог помочь Кириллу и Вите, оставалось только протянуть руку оставшимся детям.

Поразительные сны снова настигли Кааси. Вот темный зал, где лишь у стены стояла свеча. Ноги сами повели к ней, будто видя там огонек спасения. Он взял блюдечко со свечой в руки и стал осматривать помещение. Вот на стенах висят картины с античными богами, редкие иконы. Лестница, ведущая наверх, обрывалась, уходя в пропасть.

Но вот свеча потухла. Снова кромешный мрак. Сбоку послышалось журчание воды и едва различимый хор детей, кричащих что-то одно. А впереди еще одна свеча, горящая возле стены. А на стене той картина с едва различимой надписью “Пытки Прометея”. Дальше Кааси стал осматривать помещение и там, где журчание воды слышалось, теперь пустота. И детей не слышно, и жидкости нет.

Снова свеча потухла, не дав ничего оглядеть. И сбоку журчание воды, и хор детей теперь слышно отчетливей:

- Ка-а-а

И свеча возле стены с картиной “Геракл освобождает Прометея”. Гомон голосов начал раздражать и Кааси уже бежал к журчащей воде со свечой. И увидел он там не детей, а лишь изуродованных людей, которые детьми притворялись, голос подстраивали. Огня боялись бесы, все воротились от него, не желали погибнуть. Побежал Кааси к лестнице и опять свеча потухла. А чудища приближались, зубами клацали, плоть отведать не прочь были.

Снова свечу зажег мученик, а круг сужался, не щадя. Услышал в огне Кааси голоса детей вдруг и они уже отчетливо кричали, звали его. И лица их в пламени стали видны. Прижали чудовища несущего огонь, а он стоял и слышал голоса их:

- Потуш-ши огонь, не противься.

Кааси в клетку посадили, а он все свечу держал, которая уже не гасла. Долго еще видел заключенный морды искореженные, кричащие одно и то же, но вот сон прервался.

Утром должна была приехать мама Виктора и Кааси не знал, как оправдывать пропажу сына. В часов восемь, за два часа до ее приезда, парень отправился в церковь к батюшке. Единственное, что оставалось, так это говорить с ним об отталкивающе звучащем удочерении Ани. Никанор не сразу принял гостя, занимавшийся молитвой у алтаря. В зале перешептывались люди, кто-то читал молитву, кто-то разговаривал с местными монахами.

Священник, наконец, соизволил провести Кааси к окнам для разговора.

- Видать сам бог нас сводит… Кааси, кажется, да?

- Верно, батюшка. Может я сейчас глупость ляпну, так знайте же, что-то глаголет сын моими устами. И теперь от его лица говорить я буду. Есть у меня, батюшка, подруга, Аней ее звать. И в семье у нее все плохо, отца нет, а мать сущий дьявол. Тиранией занимается, девочку бьет, до того запугала, что она ее хорошей считает.

Священник странно посмеялся голосом, походящим на дедушку мороза.

- Знавал я ее. Приходила с Ромой пару раз. Да и сам мальчонка говорил, что она вере предана.

- Вот только родственников у нее нет, а мать не то, что в церковь, в дом больше не впустит. Одни вы девочке помочь можете… Удочерить ее нужно.

Батюшка сложил руки в молитве, поглядывая на крест у стены и молящихся людей.

- Беда-а-а… так все безнадежно, думаешь, что только я помочь могу?

- В том и дело. А вы вот, батюшка, представьте, что этим удочерением не себе, а богу поможете.

- Это как же это? – усмехнулся мужчина.

- Вы вот ее удочерите – богу отдадите. Она будет верить в бога, молиться каждый день и всевышний новую послушницу обретет.

Батюшка странно молчал, не отвечая. Таилось в мыслях что-то.

- Поможете ли богу или нет, ваше решение, батюшка.

Кааси ушел к выходу, не дожидаясь ответа, но напоследок услышал:

- Зайди ко мне с Ромой через час. Там и обсудим.

Парень загорелся глазами, будто уже знал, что Никанор согласится. Он шел по тротуару, весело подпрыгивая и даже видя новые краски в мире. Мысль о матери Виктора, бедной Варваре, заставила взгрустнуть. Кааси шел уже к станции медленней, нередко всхлипывая, дав волю нахлынувшим эмоциям. Слезы появились как-то невольно. Кааси в один момент понял всю печальность, паршивость ситуации, свою беспомощность. Он еще долго шарфиком стирал слезы, пока они совсем не пропали. А потом на лице появилась улыбка. Может от воспоминания обо всех моментах с отшельниками. За собой Кааси заметил, что в их обществе стал больше улыбаться. Может, эта улыбка тоже жгла огонь в их сердцах? Тогда Кааси готов был улыбаться вечность.

У станции ждали Аня с Ромой. Заветный автобус задерживался. Ребята тоже улыбались, встречая женщину, хотя здесь явно не повод для улыбок. Наконец, на бордюре явилась женщина в красивом платьице и с сумкой на плече. Кааси выступил вперед и вместо того, чтоб что-то сказать лишь кивнул головой. Он не был готов заявить о пропаже сына. Если бы это пришлось сказать день назад, или хотя бы двумя часами раннее, Кааси был уверен, что смело все заявит, но вся героическая смелость улетучилась при виде счастливой женщины с восстановившимся только недавно материнским сердцем. Наконец, он заговорил, заикаясь, как покойный Максим:

- З-здравствуйте, Варвара Степановна, м-мы вынуждены сообщить вам печальную новость…

Но тут на тротуаре появились два силуэта. Кааси остановил речь, вглядываясь в них. Это были зареванные и необычно счастливые Кирилл с Виктором, бегущие к новой жизни. Витя влетел в женщину, обнимая ее и расцеловывая платье. Трагичная сцена сменилась на очаровательно добрую. Два близких человека вернулись друг к другу. Кирилл остался в стороне, совсем расплакавшийся. Рома старался скрыть слезы счастья, глядя на мать и сына и поглаживая по волосам уткнувшуюся ему в плечо Аню, плачущую навзрыд.

- “Значит, чудо все-таки существует.”- подумал Кааси, отступая в сторону для бегущего Виктора.

Прохожие наблюдали за этим абсурдом, подняв глаза в удивлении. К кому-то приезжали сестры, матери, друзья, но никто так не радовался как Виктор. Варвара Степановна поглаживала сына по голове, успокаивая:

- Все теперь будет хорошо.

В суматохе Кааси отвел Кирилла в сторону, задавая лишь один интересующий вопрос:

- А что ты будешь делать дальше? Ну, когда они уедут?

- Если- мальчик всхлипнул, утерев нос - я знаю, что Витя будет счастлив, мне другого и не надо. Буду помогать деду, навещать их.

Парень кивнул, раздумывая о счастливом финале. Он не думал, что будет дальше с ним, с глупым, сбежавшем из детдома оборванцем. Из-за смерти брата он был подавлен, но эмоция грусти по сравнению с радостью за детей – это ничто.

Кааси с Ромой направились к церкви под общий гогот. Брезжило солнце, холод теперь, несмотря на морозный день, почти не чувствовался. Мальчик с грустью протянул:

- Спички закончились… видимо не видать нам больше огня на трапезной поляне.

- Не тот огонь вам жить помогает.

Вот купол церкви, вселяющий надежду на чудо и теперь Кааси мог с другого ракурса взглянуть на него. Неужели все-таки господь помог детям, и они пережили испытания судьбы?

За одним из домов, где не было людей, вышло несколько подростков. Они задержали ребят, спрашивая:

- Деньги есть?

На отрицательный ответ трое из них вдруг схватили Ромку за руки, волоча по земле в сторону. Кааси же скрутили оставшиеся двое. Все было в трансе, и сколько бы парень не пытался реагировать, держали слишком крепко. Рому начали бить ногами по голове, длинным рукам, покрасневшим от боли ушам. Появилась кровь, пугающая больше всего.

Детдомовец ощутил желание помочь мальчику, такое горящее, но разве влияет желание на физическую мощь? Кааси вырывался, пытаясь убежать к бандитам, что-то сделать. Тут руки держащих ослабли, и, оттолкнув их ногами, спасенный стал искать выход из ситуации. Он нашел себя сам, во внутреннем кармане обнаружился карманный нож. Времени раздумывать не было и Кааси, не гадая о последствиях, резанул одного из бандитов, бьющих Рому ногами, по голове. Кровь в жилах застыла, подросток упал на колени, ничего не успев предпринять. Сбоку появилась милицейская машина. Остальные бандиты удалились, а Кааси стоял. Стоял и не двигался. Ноги стали ватными, кровь ударила в голову, создавая жуткую боль. Дальше все было, словно в бреду, запомнились лишь звук упавшего на камень ножа, Новиков с помощниками, окровавленное лицо Ромы, и замершая возле машин Аня, боязливый образ которой стал единственным возникшим в голове при воспоминании о ней.

Очнулся Кааси на стуле в знакомом кабинете. Резкий запах попал в ноздри. Это оказался нашатырь. Новиков, увидев слабо открытые глаза, похлопал в ладоши.

- Очнулся, значит, дружок. Эко тебя угораздило в такие приключения попасть.

Жертва бандитов огляделся сонными глазами, поняв, что в кабинете кроме него с Новиковым никого нет.

- Где… все? – прозвучал хриплый, точно после болезни, голос.

Следователь оторвался от бумаг, взглянув на Кааси.

- Тебе бы в твоем положении о себе думать. Что ж ты про брата своего не рассказал? И закопал ведь черт знает где. Любитель приключений недоделанный.

Он протянул ему, кажется, воду в своем бокале. Кааси, не разбирая, сделал глоток. Это оказалась газированная вода, создавшая бодрый эффект.

- Знаешь, Кааська, а ведь заинтересовал ты меня. Не знаю чудо это или нет, но детям то ты ведь некоторым помог. Я тебе за это хоть конфетки готов дать. Да у меня только с коньячком и есть.

- И когда же в детдом меня отправят?

- Не-е-т, брат, ты так легко не отделаешься. Тебя ждет год исправительных работ в колонии строгого режима.

Кааси, уже поняв всю тяжесть ситуации, посмотрел на следователя пьяными глазами.

- Но тебе повезло считай, повреждение у бандита не слишком сильное, поэтому срок твой до полугода сократят, да и я помогу в этом.

Детдомовец уже устал выслушивать речь Новикова, находясь в исхудалом состоянии.

- Ромка твой пока в лечебнице, за него не беспокойся. Жалеешь о сделанном?

Кааси поставил бокал на стол, рассматривая люстру.

- Нет.

Два дня его держали в своеобразном изоляторе. Скоро должны были начаться суды. Он все уговаривал Новикова лишь об одном- дать ему поговорить с Ромой. Наконец, следователь выпустил подростка со словами:

- У тебя будет десять минут, не больше. Недалеко от входа милиция. Она тебя подвезет и увезет.

Кааси вышел, высказав первое слово, полное благодарности мужчине:

- Спасибо вам, господин Новиков.

- Ты меня, Кааська, со своим огнем детским вовсе вымотал. Давно я таких интересных людей не видел, да и дел в общем то. Это я тебе спасибо сказать должен за то, что рутину всколыхнул.

Следователь откланялся, направляясь к своему кабинету.

Хрущевки с видом на детские площадки. Возле старого гаража остановилась машина милиции. Сегодня выпал первый снег. Он окутал здания в белую шапку. Хлопьев было мало, но хрустели они под ногами отлично. В гараж зашел Кааси, по привычке не поздоровавшись. Там стоял Ромка и время от времени выпускал пар. Увидев детдомовца, он заплакал. Тихо, казалось, беззвучно. Кааси еле зажег сигарету, поглядев на мальчика. Он выпросил свой плащ у Новикова, даже несмотря на морозный день. Здесь, с отшельниками, он стал частью жизни парня. На лице Ромы остались лишь мелкие царапины. Чудо медицины сделало свое.

- Что же ты, Ромка, плачешь? – спросил, наконец, Кааси.

- Папа обратно в квартиру жить переезжает. Бросил он церковь, решил мирской жизнью заняться, вовсе вым-мотался. Он, кхы-кхы, Аню, представляете, удочерить согласился.

Кааси устало улыбнулся, снова спрашивая:

- Что же ты плачешь все-таки?

Ответа сразу не последовало. Лишь мальчишеские слезы падали на пол.

- Несправедливо все это. Вы меня от бандитов пытались защитить, а тут вот что.Нельзя же так жестоко. Мне дядя Новиков все рассказал. И про то, как вы в отделении у него в первый раз были, все. Зачем наказывать за помощь?

Кааси подошел к мальчонке, потушив сигарету ногой на снегу. Он утер слезу Роме, сказав:

- Ты, Ромка, не плачь. Главное, что у тебя все счастливо. Что же ты, не рад? Ты Ане помог новый дом обрести, был с ними, пока я еще не приехал. Я хочу, чтобы ты кое-что пообещал.

Рома замолк, вглядываясь в лицо.

- Пообещай мне, что огонь в твоем сердце никогда не потухнет. Что ты и дальше будешь помогать людям.

Рома тоже выступил вперед с вопросом:

- Вы же вернетесь после всего?

- Попытаюсь.

Милицейские покричали Кааси, сообщая, что время вышло. Парень достал из кармана матрешку, ту самую, что Максим когда-то взял из дома тетушки, и передал Роме. Мальчик же, в свою очередь, отдал платочек, вышитый Аней специально для Кааси. Ныне заключенный направился к выходу из гаража, хрустя снегом. Ему снова послышался звук скрипки, но теперь совсем отдаленно. Почему-то Кааси представил Аню, передвигающую смычком, хотя та была пианисткой. Теперь, если бы пришлось выбирать между криком и басом, он бы не выбрал ничего. Если нет золотой середины, лучше уж и не выбирать. Снежные дома провожали Кааси в путь, солнце освещало каждый темный переулок. Представился и Кирилл, лежащий на коленях дедушки, и Витя с мамой, и семья Баклиных. Огонь детей согревал сердце и детдомовца на расстоянии, словно в чудесных сказках, хотя на деле это было правдой. Милицейские, взяв Кааси за руки, повели к машине. Рома открыл заветную матрешку. Там лежала единственная записка, написанная двумя почерками:

гать

Хочу помочь им и дальше.Максим и Кааси.

Был ноябрь. Снежинки падали на проходящие машины, людей, но они не способны охладить бессмертный огонь детских сердец.

О повести “Огонь”

“Пока огонь в сердцах горит” можем вспомнить мы хорошие строчки Пушкина, а они, как нельзя сильно характеризуют эту повесть. Из замечательного произведения “В дурном обществе” Владимира Короленко я взял некоторые описания бедных детей. В моей повести мало действий, и большая часть построена на диалогах и описаниях природы, людей, а также окружения главного героя- Кааси.

Детдомовец сначала предстает перед читателем скорей как отрицательный персонаж. При своем первом приходе он проявляет вспыльчивость, некоторое презрение к детям. Кааси- персонаж без выделения в прошлом. О его буднях в детдоме упоминается минимальное количество информации чаще всего просто бесполезной. “В детдоме он (Кааси) нередко взламывал ящики с яблоками” “В детдоме я так и не смог найти кого-то себе близкого”. Это можно сравнить с образом Чичикова в поэме “Мертвые души” Гоголя, биография жизни которого дается лишь в последних главах. Кааси же предстает чистым листом, мечтающем о жизни с братом в счастье, имея лишь одну цель. К другим он относится скептически, ища лишь выгоду.

Однако, через некоторое время проведенное с ними, Кааси понимает, что они такие же бедные люди, как и Максим, которых либо бросили, либо дали своевольно жить собственные родители. Кааси, словно губка, впитывает в себя переживания детей и от каждого берет что-то себе. От Ани он получает фразу: “Дети не должны страдать”, которая становится лозунгом его цели. Цель развивается после смерти Максима, передаваясь по наследству от брата к брату. Он хотел помочь детям- детдомовец продолжил его стремление. “Я поклялся себе и… - Кааси замолчал, словно забыв слово- либо вы позволите мне помочь детям обрести счастье, либо обрекете всех на гибель”. Кааси ставит Новикова перед выбором, как бы подстраиваясь под детей и ставит проверку на человечность, также как и с Варварой Степановной: “Вам решать в какую сторону уйдут весы”, и с Аней: “Если рано или поздно не найдешь попечителей- погибнешь”. Эту деталь с выборами без выборов он взял у Кирилла. У Ромы простосердечную доброту и это хорошо проявляется в финале, где он как бы доверяя мальчику передает свою с Максимом цель. Каким бы сломленным, иногда гневным он не был, Кааси готов проявить героизм ради детей и пожертвовать свободой, наплевав на закон. В конце концов Кааси постепенно становится слиятельным образом всех детей, пусть и не сразу. “Кааси здесь нет. Вы видите перед собой частички детей”.

Анна- один из самых сложных образов повести. Из-за ее сложного детства она терпит самые катастрофические психологические и физические проблемы.

Во-первых, девочка настолько сломалась, что приравнивает мать-тирана к нормальным людям, называя избиение “указанием на ошибки”. Комплименты она игнорирует, не отвечаю благодарностью, ни отрицая их.

Во-вторых, Аня пытается достигнуть хорошей осанки, прически, красоты даже в плохих условиях. Это можно приписать к тому, что ее заставляли быть хорошей во всем и даже идеальной раньше. “Она с каким-то усердием даже злостью расчесывала локоны волос. Казалось, что она готова их выдрать.”

При диалогах она постоянно гладит волосы, проявляет нервозность. Ее личность как бы делится надвое- одна молит о помощи, вторая молчит, называя нынешнюю жизнь нормальной. Кааси удается подорвать уверенность Ани в благополучности матери и стать ближе именно к первой личности. Ее неоднозначность выражается и в отношении к Роме, однако именно он в скрытой сцене доводит до конца дело Кааси.

Финал остается открытым, и мы так и не узнаем судьбу девочки, но можем предполагать, что ее стремление к вере, искренняя детская душа в конце концов придут к счастью.

Остальных мальчишек не так сильно раскрывают в ходе сюжета. Их главная мечта- помочь друг другу и тоже прийти к своеобразному счастью.

Рома желает помогать другим и дальше, именно поэтому в финале Кааси встречается именно с ним. Виктор- ребенок, что нуждается в помощи и поддержке друга. Кирилл- ярый помощник отшельников и желающий хорошей судьбы для Вити. Их образ, подробности как бы остаются неизвестными, но главные детали важны для понимания их целей, фундамента отшельников, важности дружбы.

Максим сбегает из дома тетушки, чтобы его не забрали. Он, попав к Роме, и позже подружившись со всеми налегке обретает желание помочь им. Он душа компании, негласный лидер, желающий хорошей жизни для отшельников. Однако в нем скрываются и проблемы некой гордости, неразглашения своих проблем.

Из второстепенных персонажей можно выделить Новикова, Никанора и Варвару Степановну.

Алексей- любитель новых правил, условий. Он желает, чтобы в нормальных, новых условиях дети жили в рамках закона, не проявляли глупого героизма, если он нарушает и двигает этот закон не в ту сторону. Новиков осуждает создаваемые детьми банды, говоря, что сейчас те времена, новые, где можно обратиться за помощью и зря не молчать. Новиков и оправдывает родителей при разговорах об упущении детей: “А на родителей кто влияет? Тяжесть времени, да и только”. Его нельзя назвать героем, но заинтересовавшись Кааси он несколько ломает привычные для себя рамки.

Варвара Степановна- человек, что не хочет жить прошлым. Она, после гибели дочерей, не хочет вспоминать о Викторе из-за горьких последствий. Она не судит себя за то, что не спасла детей, но и вспоминать о прошлой жизни не имеет смысла. Ее удается всколыхнуть лишь выбором. Она пересилила себя и как сильная женщина выбрала Виктора, пусть и напоминавшего о прошлом.

Никанор- образ человека, который дает своеволие сыну. Он отпускает его жить самовольно, самому выбирать свой путь, несмотря на то, что этот путь может повредить его здоровью. Священник сам по себе добрый человек, но слишком рискованно действует в отношении сына, давая много свободы. Однако он и готов дать ему денег, устроить в церкви. Никанор просто дает Роману выбрать самому свой путь.

“Огонь” – это прежде всего про детей с горящими сердцами, желающими помочь друг другу. Они мечтают о чем-то более высоком, необычном, и, возможно, являются некоторым примером для молодежи. Примером сильных, взрослых людей с детскими сердцами.

Шестьдесят секунд

Шестьдесят секунд.

Я всегда поражался детьми. Серьезно. Взглянешь на ребенка, и ничего с первого взгляда не приметишь в нем. Никогда бы не мог предположить, что в детях может таиться такой взрослый, трезвый, решительный ум.

В деревушке, на окраине стоял домик. Вроде и вовсе не примечательный, чего уж говорить: старые кровати, печь, да огородик за ним. И на доме том висела едва заметная, покосившаяся вывеска “Филлет Айболит”. Шуточное название, придуманное сыном хозяина еще в детстве мальчика. Мать с отцом отлично помнили тот момент.

Когда ребенку стукнуло лет пять, ему прочитали сказку про Айболита Корнея Чуковского. Тогда он и произнес название будущей лечебницы. До того родителям оно понравилось, что так и наименовали. “Филлет Айболит”.

Отца звали Филлет. Он был потомственным доктором. Развит и в профессиональной хирургии, и в обычной медицине. Рану, живот вылечить: все к нему. Вот только не сильно народ деревенский уважал его, редко люди ходили. Оно и видно, в соседней деревне вон какие технологии, доктора из других стран приезжают, вот им и лучше к заморским специалистам сходить, чем к доктору едва известному. Впрочем, не сильно Филлет обижался. Ему на семью хватало- большего и не надо.

Однако был отец и растерян часто. Как про медицину спросишь: все назубок знает. Отойдешь от темы, и мнется, не знает, что говорить. И по характеру простой, ничем не выделялся. Весь Филлет из себя простой, обычный доктор в обычной деревне.

Мать, Екатерина, тоже особо не выделялась. За огородом следила, в доме убиралась и жизнь спокойную вела. Иногда в местной газете публиковали ее незамысловатые стихи:

Когда взойдет малины куст,

Наступит тишина.

Там где-то там, на пустыре

Закончится война.

Стихи про войну всегда получались хуже, но почему-то это странное слово заело в голове и каждый день рождались военные строчки. Ахмет, старший брат Кати, воевал где-то там сейчас. Из недавнего письма только и было понятно, что они недавно закончили бой на пустыре и идут дальше. Борцы родины, защитники родной земли, но мама Сережи просто называла их дураками.

Сережа, совсем молодой мальчик лет двенадцати. В своей жизни он многое увидеть успел в доме отца. И людей с вывихнутыми ногами, и простых мальчишек, переевших неспелой черемухи. В них он видел радость, несмотря на физическую боль. И все они казались пустыми, неинтересными для Сережи- с ними ему сложно было найти общий язык. Интересовали мальчишку вовсе другие люди, он называл их душистики. Это он так душевно больных людей сокращал. Бывало, сидит с мамой на кухне Сережа и говорит: “К папе опять сегодня душистик приходил”. Правда, чаще всего отец советовал им одно и то же. Книги веселые почитать, да во дворе с ребятами поиграться. Не мог он их понять и перенаправлял нередко. Не по его профилю они были, а бедным и идти некуда.

А вот Сережка понимал. Он с такими и поразговаривать, и сдружиться не прочь. И хирургии, и медицине простой, отец сына тоже учил, но вяло, нехотя. Два раза в жизни давал простых пациентов, для которых не требовалось хирургическое вмешательство. Сергей не сердился, понимал, что отец ему хирургию и подавно ни разу в жизни не доверит. Он мишку своего разбирал: брал из отцовского кабинета скальпель и латал игрушке раны.

Однажды заходит он к отцу в кабинет и щипцы просит. Филлет натянул получше медицинские перчатки и спросил:

- Зачем? Потеряешь же, а у меня их и так мало.

Сережка уже было без спросу взял, но отец перехватил руку.

- А вот воровать не вздумай даже. Мало того, что он бедных медведей плюшевых мучает…

- Ты же на людях не позволяешь.

Хирург посмеялся, натянув спадавший с плеч халат, в котором он нередко даже спал.

- Еще бы я тебе на людях позволил.

Филлет закрыл дверь в лабораторию, оставив Сергея в одиночестве. Мальчик зашел на просторную кухню, где мама читала еще позавчерашнюю газету. Увидев отрывок из песни, она едва слышно запела:

Солнечный круг, небо вокруг

Это рисунок мальчишки.

Сын огляделся, находя кружку. Он налил чая и маме, хотя та и не просила. Присев с ней на диван, Сережа прочитал крупным шрифтом “Новости”.

- Что вы в этих газетах находите?

Мама сделала глоток ароматного чая.

- Читать не умеешь? Но-овости.

- Да-а-а? И что же изменилось за неделю? Земля форму поменяла?

Екатерина не ответила на колкость, перелистывая страницу. Вот опять история про душевно больного погибшего поэта. Сережа всегда читал эти истории с глубоким сожалением, мама же мельком пробегалась глазами, воспринимая это как рутину.

- Душистик погиб- погрустнел мальчик.

Домохозяйка посмеялась с этого замечания, над любимым словом Сережи. Настало время идти в школу. Светлая улица встретила мальчика. Вот соседский парень пробежал с телегой, в которой радостно кричала его сестра. Волосы девочки извивались, словно хвост жар птицы, и по цвету на него походили. Сережа вспомнил удивительную сказку, картинку на обложке. И ведь точно, эти волосы так напоминали фантастическую книгу из детства. Страницы новых поступивших сказок мальчик всегда открывал с интересом, детские книги считались роскошью и это тебе не страницы психологии или хирургии, которые мог позволить себе каждый. И раны героических персонажей сами появлялись в голове, облитые кровью под гнетом базальтового меча…

В школе всегда было скучно и уроки почти не удивляли. Вот Данька Асипов на первой парте корчит рожи одноклассникам. Ваня Решетников перебрасывает записки, лишь иногда уткнувшись носом в тетрадь. Здесь Сереже все казались глупыми, хотя он и дружил со многими. По-настоящему дружить ему нравилось только с Аллой Невзоровой- его соседкой по парте. Она душистик, с детства грустная, а иногда может неожиданно засмеяться, пугая даже привыкшего к этому Сережу. Родители рассказывали про врожденную психологическую болезнь. Впрочем, она проявлялась лишь в перепадах настроения.

Мальчик любил девочку за эту постоянную грусть. В этом невеселом лице он видел то, чего не замечали другие. Алла, как и мама Сережи, писала стихи, и хоть ее строчки выходили хуже, он любил творчество девочки больше. Не знал почему, просто оно больше привлекало внимания. Часто в словах душистика из стихов складывалось впечатление, что она кричит в них о помощи, словно поэт, призывающий к свободе.

Алла с Сережей под руку вышла к заднему двору школы. Здесь они обычно прощались, если дома у девочки намечались дела и возвращаться желательно было раньше. Она всегда шла впереди и по указанному пути Сережа понимал и располагал ближайшие полчаса. Ребята понимали друг друга без слов. Вот и сейчас Алла повернулась, проговорив:

- Мама хворает. Мне нужно…

- Зачем оправдываться? Я понимаю. Ты одна из немногих, кого я понимаю больше них самих.

Алла улыбнулась, перед уходом спросив:

- Сережа, а ты веришь, что душевно больного человека можно за минуту вылечить?

Мальчик вопросительно поднял брови.

- А я вот верю. Пойдем в парк завтра?

Сережа всегда смущался при этих предложениях от Аллы. Неестественно для него было с девочкой ходить куда-то.

- Пойдем конечно.

Аллочка засмеялась, приговаривая:

- Ну вот. А говорил, что нельзя.

Девочка, наскоро обняв Сережу, устремилась к выходу из школы. Тепло ее рук осталось на спине. Мальчик не любил объятия, но от душистика эти объятия принимались, как очищение их души, поэтому он не сопротивлялся. К Алле он привык: любил высматривать ее портфель в окне, голубые глаза на фоне прямого профиля.

Сергей вернулся домой ближе к трем часам, сразу сообщив отцу, что едет в соседнюю деревню к дяде Азапу.

Азап был специалистом в сфере хирургии и охотно взял мальчишку на обучение еще два года назад. Сначала Филлет ворчал, не хотел воспринимать специалиста, как достойного наставника сыну, однако потом перестал проводить лекции из-за безнадежности, только нередко мямлил недовольства. Вот и сейчас он высказал свои мысли из кабинета, причмокнув толстыми губами:

- Опять ты к своему Азапу едешь. Учиться, готовиться к школьным занятиям ему надо, а он к старику своему разъезжает.

- Он не старик! – послышался возглас Сережи.

- Да, да, конечно, всего то пятьдесят лет.

Мама как обычно прислушивалась к диалогу, подметая ворсинки на полу. Путешественник больше не захотел выслушивать ворчание и выбежал из дома, прихватив дорожную сумку. В автобусе он вспомнил про диалог с Аллой, ее счастливое лицо после согласия.

- “И вправду, как просто осчастливить человека, жаль не навсегда. Вот бы существовала таблетка, способная излечить любого. Хотя с ними интересно общаться, пока они грустные, обычные люди скучны. Пусть лучше так и остается.”

Другая деревня отличалась более высокими домами, большим количеством разных ларьков, других особенностей. Дом дяди Азапа был таким же высоким, желтые кирпичные стены выделяли красоту строения вместе с вывеской. Рамки окон белого цвета, очищенные от каждой налетающей пылинки. Не то, что у них в деревне. Вот очаровательно выкрашенная дверь с колоритной ручкой. На первом этаже дяди Азапа не оказалось, но, услышав звоночек, он крикнул сверху:

- Сережка, это ты?

- Да, дядя Азап!

- Иди ка сюда, подсоби старости.

Хирург переливал какие-то растворы из одной склянки в другую. Вот получился синий, походящий на море, видное издалека.

- Что же это вы, химией решили заняться?

- Не то слово, хе-хе. А ты вот знал, что она вкусная бывает?

Сережа вскинул брови, потряс в руках старехонькую склянку.

- Вы хотите сказать это пить можно?

Азап добавил каплю получившегося раствора в чай и дал мальчику.

- Теперь можно.

От обычного напитка пошел замечательный аромат. А стоило только сделать глоток- диву дашься. По всему телу распространялось необычное тепло, язык становился сладким. Ты словно выпивал что-то запретное, что должно подаваться лишь ангелам на небесах.

- Это чудо, дядя Азап.

- Нет, мальчик мой, это наука.

- А наука не может быть чудом?

- Ты прав. Еще как может. Ты вот знал, что время на поверхности земли и спутнике идет по-разному? Тоже наука. И с этой наукой человек способен сворачивать горы, рушить мосты, хотя-я, это понятие больше относится к разрыву с прошлым. Впрочем, не так важно. Суть же ты уловил? – задал скорей риторический вопрос хирург.

Азап начал перебирать книжки со странными названиями, правда, некоторыми известными Сереже. “Клиническая психология”, “Психологическое консультирование”. Одну из них он достал, открыв на странице с закладкой.

- Сегодня будет необычный урок- проговорил, прохаживаясь по лаборатории, Азап- ты ведь все уговаривал меня рассказать про роль психологии в хирургии.

Глаза мальчика загорелись в надежде, от радости он даже приобнял старика, будто ждал этого урока всю жизнь. Дядя Азап отстранил Сережу, поясняя дальше:

- Иногда пациент перед операцией может волноваться, начать отказываться от нее. В такие моменты надо уметь его успокоить, чаще всего за ограниченное время. Не убедишь в качественности операции, сбежит, испугавшись.

Сережа ждал лекции о психологии, ходе мыслей в таких ситуациях, но дядя Азап молчал, вникнув в текст книги. Он то ли искал нужный абзац, то ли вовсе затих. Ученик спросил, напугавшись тишины:

- И что же делать в таких ситуациях?

Наставник вспомнил про ожидающего, закрыл книгу.

- А вот ты мне сейчас и ответишь.

- То есть как это?

Азап лег на расположившуюся в центре комнаты кушетку, взял секундомер.

- Я твой пациент с осколком бутылки, застрявшим в ноге. Убеди меня, что операция пройдет успешно и моя нога не откажет. У тебя есть шестьдесят секунд. Время пошло.

Сережа, ошеломленный ситуацией, занервничал. Он забегал возле кушетки, спрашивая:

- Пациент, вам не сильно больно?

- Конечно мне больно! У меня осколок в ноге!

Мальчик достал воду, подойдя к дяде Азапу, готовясь уже обработать рану, несмотря на возражение.

- Не трожь! Не позволю!

Мальчика пациент оттолкнул, уже крича не своим голосом:

- Ишь чего себе позволяют! Лезут без спросу!

Пока Сережа поднимался, Азап спокойно заявил:

- Все, Сережа, увезли твоего пациента.

Мальчик подмел осколки упавшей склянки, готовый плакать.

- Эх. Сережа, и хирург, и психолог из тебя никакой.

- Хирург то почему?

- А кто рану без согласия обрабатывает?

- Меня не учили.

- А чего же тебя, в экстренных ситуациях, научат? Критическое мышление работать должно. Человека успокоить тоже хирургия. Не каждый к тебе в теплые ручки сразу пойдет.

- Давайте еще раз.

- Ну давай, хирург, покажи свои навыки.

Дядя Азап снова лег на кушетку, заведя секундомер.

- Пошел!

- Дорогой Азап Трофимович, пожалуйста, успокойтесь, я уверяю вас, что все пройдет успешно- спокойным, уверенным голосом начал Сережа.

- А вот не верю я, вдруг проснусь, а у меня ноги нет. Как же я дальше жить то буду?

- Ну живут же как-то люди- буркнул мальчик.

- Что-о-о? Так бы сразу и сказали, что за качество операции не ручаетесь. Хирург мне нашелся. Эй, Наденька! -крикнул в сторону Азап- везите меня в другое место.

Сережа уже подбежал к двери, закрыв вход руками.

- А вот это уже преступление. Увезли твоего пациента, Сергей, тут уже ничего не поделаешь. А начал то, кстати, хорошо. А вот то, что дальше заговорил, это ты, уж извиняй, дурак. Хирургия шуток не терпит. Психология, кстати, особенно.

- Нельзя за шестьдесят секунд человека убедить- возмутился шутник.

- За минуту человека можно спасти.

- В последний раз, дядя Азап, я не подведу- уверенно, сжав кулак, сказал Сережа.

- Хорошо. Теперь я пациент, которому нужна операция на сердце. Вероника Мартынова, пятьдесят три года. Давай, Сережа, начинай, убеди, что сердце не остановится. - обреченно, имитируя женский голос, сказал дядя Азап.

- Мы на другого пациента не договаривались. Так нечестно…

- Что говоришь, милок? Плохо слышу.

Мальчик вздохнул, подойдя к кушетке.

- Вероника Мартынова, мы вас уверяем, что…

- Уверяйте, уверяйте, у меня сердце уже как пятьдесят три года работает. Откуда я знаю, может вы его на органы заберете?

- А вы жить то хотите? Чтоб ваше сердце еще лет тридцать также работало?

- А будет? Хе-хе, слабо верю вам.

- А давайте я вам на библии поклянусь, что…

- Время вышло. Учишься на глазах, молодец, Сережка. Еще бы немного и…

- Да это невозможно!

- Все возможно, ученик, все. Нужно уметь подстраиваться под людей, их интересы, общую картину. В психологии же все еще сложнее. Тебе, кстати, что ближе, психология или хирургия? Пора бы выбрать что-то конкретное, а то так до конца жизни будешь метаться.

- И то, и то.

- Не-е-е, брат, так не работает. Ты уж выбирай, душистики твои или хирургия. На двух стульях не усидишь.

- А я вам покажу, что усижу.

- Мне то что. Тебя учить в радость, как бы ты в неизведанную яму не попал. Вот чего я боюсь.

- А вам то чего?

- Ты мне уже как родной, Сережа, вот и беспокоиться за твое будущее, как за свое начинаешь. Я завтра утром к тебе приеду, там и поговорим. Тебе домой пора.

Мальчик стоял сзади и смотрел на хирурга. Вот его руки, за столько лет работы, ставшие морщинистыми, халат, белый как снег, и чистившийся каждый день. Очки на прекрасном профиле с бегающими глазами. Темные волосы. Высокий рост, худое телосложение, из-за которого на груди выступали ребра.

- Ноги у меня уже не те, Сережка, ты пойми. Авось через пять лет и вовсе в коляске возить будешь. А может и помру, кто знает…

Сережа, от осознания услышанного возраста, странно прижался к хирургу, глядя на скорый закат. Красное зарево пробило небосвод, отражаясь в хрусталиках глаз старика. Дядя Азап мог стоять так часами, глядя на улицу, будто видел что-то незримое. Бывало, он замирал так по минут пятнадцать, пока Сережа делал письменное задание. И всегда, когда его одергивали за руку, смотрел прямо в глаза, как на незнакомца.

Ученик вошел в автобус, мысленно прощаясь с этой удивительной деревней, с домами, знакомыми людьми, тротуаром. Вот и родной дом с прихожей, вечно покрытой проливавшимися растворами отца. Он сидел на диване, просматривая ту же газету, что и мама утром. Хирург искоса взглянул на прибывшего Сережу, и, будто обидевшись, даже не сказал ничего.

- И чего вам в дяде Азапе не нравится? Опыт дарит мудрость с возрастом.

- А ему, видно, с возрастом только наглость пришла.

- Ты ему завидуешь?

Филлет, как обидевшийся ребенок, отложил газету и нахмурился.

- Что я, маленький, обижаться? Просто шарлатаны они все. Девизами горланят, бумажки из институтов показывают, а знаниями не блещут.

Отец, как всегда, не мог аргументировать свои упреки. Сережа то давно причину знал: у дяди Азапа больше клиентов было в два раза. Захочет разве завистник такому человеку ребенка отдавать?

Мама наоборот дядю Азапа полюбила. Вечно нахваливала, правда в присутствии мужа молчала. Оно и понятно: старичок ей когда-то цветы за воспитание сына подарил. Филлет тогда разозлился, едва не растоптал их. Ну как ребенок вовсе. Азап как-то сказал о нем: “В медицине алмаз, а с людьми никак”. С тех пор так Сережа его и кличил. Мысленно, конечно. А маму наоборот, нахваливал в ответ: “И в быту хозяйка, и для мужа нагайка”.

Сережа, конечно, смеялся с этих фраз-кличек, но мысленно понимал, что они правдивы. Екатерина папу всегда усмиряла, словно погремушка для младенца была. Благодаря ней мальчик избегал утомительных лекций на тему шарлатанства людей.

Мама лежала на диване, отдыхая. Она в который раз переслушивала песню на проигрывателе. И опять про войну, протлевшие деревья, кровавые окопы.

- И что же ты про “дураков” своих постоянно слушаешь?

Мама не ответила, потрогав руку подошедшего Сережи.

- Если бы ты про душистиков слушал, я бы ничего не сказала.

- Это одно…

Поэтесса глядела на потолок, снова видя в нем какие-то рожи, пятна. Сережа лег рядом, поцеловав маму в макушку. Тоже на потолок посмотрел- и чего она там рассматривает? Лампа не горит, насекомые не летают.

- Тебе плохо?

- Нет, Сережа, мне хорошо, с тобой, с вами всеми.

- Грустные песни пока хорошо не слушают. Ты эти строчки сотый раз внимаешь, попроси папу новые пластинки купить.

Мама не ответила, поднявшись с дивана и выпрямив спину. С ней всегда можно было поговорить- она не отказывала. Вот только разговоры эти казались сухими, не углубленными. С душистиками приятнее общаться. Сереже однажды Алла в плечо плакала, вот тогда он будто все страдания мира прочувствовал. Испугался даже, хотя эта была у нее обычная переменчивость настроения. Через минуту девочка уже хохотала, задрав голову к небу. Мальчик всегда на душистика с жалостью смотрел, она свою болезнь всю жизнь проклинала, доходило до того, что о смерти думала. Сережа, конечно, ее от таких мыслей одергивал, один раз даже пощечину слабую дал- настолько его самого это пугало. Однако она продолжала, маленький психолог уже не так противился, но не сказать ничего на озвучивание такого не мог. Говорят, бог людей такими создает, если же так, зачем? Одни люди здорово живут, радуются, другие без выбора испытания проходят. Несправедливость выходит. Так и рассуждал Сережа постоянно.

Был и еще один душистик, любимый мальчиком. Ванька Курдюк старше на год. Что же его делало больным? Он видел мир только в черно-белом цвете. Это астигматизм, как называл его папа, редкое врожденное заболевание. И оттого, что мир он черно-белым видел, душа серой была. Весь мир Ваня на черное и белое делил, ну, в смысле, людей по характерам. Вот Анька из его класса, она жалела мальчика, конфеты дарила, он ее белой называл. Его понять можно было, и Сережа за эту странность полюбил астигматика. Ваня не мог определить мальчика ни к белым, ни к черным. Странным считал, говорил, что Сережа в разные дни разнообразный. На других он цвет, как клеймо на всю жизнь вешал, а на Сережу не мог. Поэтому два странных человека друг к другу и привязались.

Сын хирурга лежал на диване, все не решаясь уснуть. Красное зарево не уходило, все поджидая, как дед мороз, пока Сережа уснет. Дом погрузился в тишину, лишь где-то в гостиной мама до сих пор переслушивала военную песню.

Утро встретило дом пеньем летних птиц. Вот окна осветились проступившим лучом солнца. Сережу разбудил Филлет, ворчливо заявляя, что пришел Азап. Мальчик вспомнил и про вчерашний вечер, и про выбор, сказанный стариком. Психология или хирургия?

Дядя Азап пришел к Сереже в комнату сам, присев на стуле. Мальчик повернул голову в сторону хирурга, глядя, почему-то, удивленными глазами.

- Ну что, над выбором подумал?

Сережа мотнул головой. Дядя Азап насупился, а потом грустно посмотрел на мальца.

- Хирургия и психология рука об руку лишь немного ходят. Если пытаться их как цельные механизмы соединить, ты не ошибись, а то сломаешь все. Хирургия не шутка. На двух фронтах не отстреляешься сразу. Что же ты, днем хирург, вечером психолог? Так ведь антибиотик шизофренику подашь, и все, считай пропал. Думай, Сережка, думай.

Дядя Азап ушел, оставив в одиночестве психурга. В комнату, как в очереди, зашел и папа Сергея. Мальчик бы не удивился, если бы ему нанесла визит и мама после Филлета. Хирург тоже присел на стул, долго молчав. Папа загадочно протянул:

- Ты своих души-истиков давай бросай. В плане психологии, конечно. При всей нелюбви к дяде Азапу здесь соглашусь, когда умную вещь человек говорит и не попрекословишь.

- Да что вы все с выборами своими?!- вспылил Сережа- захочу и их выберу. Захочу-хирургию. Я сам свою жизнь строю. Ты, батька, лучше бы помалкивал в таких вещах. Сам ведь ничего не знаешь…

Филлет буркнул что-то короткое и захлопнул дверь. Сережу с момента, когда он начал говорить о желании стать психологом, тормошили с выбором постоянно. Вот видать, и настал апогей, когда он все высказал.

В школу он шел уже мрачный, еще больше нежелающий думать о выборе. К счастью, его встормошил Ваня Курдюк. Он отвел психурга за лестницу и показал рисунок с домом, окруженным травой. Сережа как ни взглядывал на него, все не видел какой-то особенности, которая всегда была в рисунках Вани. Мальчик умел передавать атмосферу, серость построек, в чем находил плюс астигматизма. Всегда на его рисунки Сережа смотрел с интересом, завороженно проглядывая каждую мелкую деталь. В его новом рисунке все будто пропало, или Сережа не видел того самого, что замечал раньше.

- Что ты вчера делал?

- С подругой гулял… так весело было.

Мальчик понял. Хорошие рисунки получались лишь в серой атмосфере, буднях. Этот факт даже расстраивал. Сережа улыбнулся собственному познанию и удивительности душистиков, особенности которых, как древние пирамиды, было интересно исследовать всегда.

После школы мальчик, как и договаривался, с Аллой гулял по парку. Девочка ела купленное на кровные деньги мальчика мороженое и все молчала. Сегодня она грустная, такая, какой больше всего нравилась Сереже. В такие дни Алла говорила о необычном, своем состоянии сейчас.

Ребята сели на скамейке. Тихий парк пустел на глазах, пока дети не остались одни, словно прихожане желали оставить детей наедине с природой. Алла положила голову на колени Сережи, заставив вздрогнуть мальчика. Тактильность девочки всегда пугала как в первый раз. Так она выражала доверие, привязанность к дружбе с Сережей.

- А вот если бы тебе пришлось выбирать между двумя конфетами…

- Дай угадаю: психология или хирургия.

Девочка наизусть знала Сережу, и про этот выбор он тараторил уже года два. Ей не составило труда понять про какие конфеты идет речь.

- Психология. Тебе она очень идет. Не сравнивай шоколадную конфету с ирисом.

- А может мне ирис вкуснее. Я обе хочу. Ты же не просто так гулять позвала. Выкладывай.

Алла повертела головой, а потом заговорила в унисон с шумным ветром:

- Уже ничего.

- А у тебя, дай угадаю, опять надоевшая болезнь?

- Меня иногда даже расстраивает, что мы наизусть друг друга знаем, - обреченно вздохнула Аллочка.

- Угу. Ты сегодня даже не смеялась.

- Я пытаюсь контролировать. Вообще, в школе трудно показывать, и даже стыдно.

- Значит, можешь контролировать все-таки. А все талдычишь, что болезнь страшная, неуправляемая.

- Трудно.

Дети замолкли. Вот ветер пронес по земле бумажку. Этикетка бутылки. Снова все сводилось к молчанию, такому рутинному в этих диалогах. Но с Аллой и молчать приятно. Она глядит на пестреющий при свете лес, облака, похожие на розовых слонов.

- “Она вот сейчас лежит себе спокойно, мыслей нет. В каких мы разных, однако, живем. Я ей про выбор говорю, она мне про болезнь. А ведь у меня выбор куда обширней. Алле приходится контролировать свою особенность для нормальной жизни, а у меня то что? Мелочь. Страшнее всего, когда себя не контролируешь. Навыдумывал себе проблем. Фи, вот беда, выбор сделать. У девочки вообще выбора нет, и живет ведь как-то. А я на свои курьезности жалуюсь. Вот дурак!”.

- И зачем свет меня породил…?

Сережа стукнул по скамейке.

- Ты опять за свое? Как начнешь такое говорить- в дрожь бросает.

Мальчик погладил волосы Аллы, стараясь не смотреть ей в лицо. Он всегда содрогался при виде слез, боли, детских страданий. Даже при всей привязанности к девочке и времени с ней психург слишком сильно умел чувствовать. И не мог он привыкнуть ни к смеху, ни к плачу Аллы полностью. Иногда, глядя на ее лицо, слезы сменялись на кровавые потеки, глаза впадали внутрь, представлялся военный в шлеме с глубокими ранами. Вот его разбитый о землю нос, все реже дышащий, волосы Аллы сменялись на куски странных веревок.

Больная заплакала и Сережа, вместо того, чтобы успокаивать, лишь продолжал смотреть на лес.

- Когда земля примет слезы- душа очистится.

Всегда, когда девочка плакала, она выражала свои эмоции громко, не стесняясь. Держать слезы было бы еще трудней.

Душистик встала со скамейки, и направилась к турникам. Сережа взял за руку, но после проявления сопротивления, отпустил. Алла забралась на кирпичи, и, словно птичка на жердочке, села на перекладину. Сын хирурга не показывал беспокойства, но сердце так и сжималось.

- Слезай, упадешь же.

Слезы сменились на смех. Девочка намеренно отпускала потные руки и снова цеплялась. В один момент она не сдержалась, рука соскользнула и тело спиной упало на землю. Алла все продолжала хохотать. Сережа незамедлительно подбежал оказать первую помощь. Упавшая подала дрожавшую руку.

- Что болит?

Алла посмотрела в лицо со страдающими глазами и хихикнула. С позвонками, по ее словам, ничего не случилось.

- А ты помнишь поляну с красными цветами?

Воспоминания всегда приводили ее в чувство. Девочка замалкивала и еще долго не решалась говорить. Это был единственный своеобразный выключатель. Дальше прогулка вовсе проходила в тишине. Сережа вспоминал, как делал венок из красных цветов Алле, вызывал на ее лице искреннюю улыбку. Часто и не понять было- это улыбка от искреннего счастья или проявление болезни? Но когда Сережа видел ее рыдающей, он точно знал- это не болезнь, это личные терзания девочки от беспомощности перед ней.

- А все-таки. Сережа, ты хороший психолог. Когда мы вырастем, будешь мне консультации давать. – прозвучал до боли наивный голосок.

Алла обняла на прощание. Ее страдания казались такими недетскими. Разве должен ребенок жить, не управляя собой? И вопросы, которыми нередко задавалась девочка, были слишком взрослыми. Алла давала Сереже посмотреть на мир глазами душистика. При ее внезапных фразах психолог и сам мысленно отвечал на эти вопросы и ответы пугали. Каково это жить, терзаясь такими вопросами каждый день, сидеть за школьной партой и думать не об учебе, а о том, как отключить болезнь?

Вспомнил мальчик и момент, когда он с Аллой прогуливался возле дома с восхитительной мансардой. В окне появилась полосатая кошка с бантиком, повязанным на шее хозяевами. И тогда душистик задалась вопросом, которым Сережа мучался и по сей день: “Что находится внутри кошки?”.

Когда-то девочка задалась и вопросом: “Зачем люди воюют?”. Эти три слова сразу напомнили маму, называющую военных дураками. Она никогда не могла объяснить свою точку зрения, а вот мальчик, после вопроса Аллы, довел мысль до конца. Они ведь сами идут, никто не вынуждает, выбор есть. Стало быть, на смерть осознанно приходят. Но ведь ради страны, семьи! Что же их, дураками за любовь мама называет? А героя, ради любимой или родины жизнью пожертвовавшего тоже дураком назовут? И Тарас Бульба дурак? Все их героями зовут, а для мамы они вот кто. А если бы папа на войну ушел, или Сережа?

Дома мальчик скинул ранец, завалившись на удобную постель. Однако, почти сразу его позвал отец. Пришлось побороть всю лень. В кабинете Филлета сидел Ванька Курдюк с обнаженной голенью. Туда неглубоко попал осколок бутылки и отец тщательно готовился достать его. Он передал Сереже пинцет со словами:

- Твой первый пациент в хирургии.

Мальчик опешил от такой радости.

- Правда разрешаешь?

- Да. Покажи хоть чему научился у Азапа своего.

Филлет стал молча наблюдать, не давая подсказок. Маленький хирург натянул резиновые перчатки. Волнение накаляло бурлящую кровь. Вот он стал намачивать ватный диск, спрашивая:

- Сейчас будет жечь. Доверяешь мне?

Ванька кивнул. На минуту Сережа отвлекся, представляя, как видит кровь астигматик. Спросить боялся, а любопытство зашкаливало.

Вот хирург стал обрабатывать рану. Засохшая кровь попала на влажную вату. Он давил не сильно. Постоянно от привычки проверяя лицо Ваньки. Он то кривился, то морщился, однако кричать и плакать не стал. Это радовало.

Сергей стал вытаскивать осколок стерильным пинцетом, вызывая жуткую боль у пациента. Мальчик сжимал кулаки.

- Вдох, выдох- посоветовал Сережа.

Ваня последовал совету.

- Рисовал сегодня? – успокаивал вопросами хирург.

- Да-а. водонапорную башню. Потом обязательно покажу.

Мальчик необычно был спокоен и доверчив к другу. Он отдавал свое здоровье на его попечительство и не боялся ошибки. Такое доверие воодушевило Сережу, и он ускорил операцию, однако после тихого “Ай” опомнился.

- Медицина скорости не терпит- предупредил отец.

Хирург закончил операцию, вытащив осколок, но не тут то было. Из свежей раны хлынула кровь, а подготовленных бинтов или чистой тряпочки не было подготовлено. Сережа уже подбежал к шкафчику. Его опередил отец и подал бинты.

- Плюс ошибка.

Мальчик перевязал рану, сделав запоминающийся бантик, которому учил дядюшка Азап. Ваня от вида крови чуть было не потерял сознание. Сережа подал воды. Мальчик залпом осушил стакан, вытерев утиные губы.

- Каждый день сюда на перевязку- напомнил сын хирурга.

Курдюк кивнул, направляясь к выходу. Предложения полежать не одобрил. Сережа ждал слов отца, будто они решали судьбу. Тот словно нарочно молчал, убирая операционные инструменты и растворы. Его голос раздался неожиданно:

- Я ждал худшего, молодец, сынок.

Даже такая сухая похвала заставила взлететь на седьмое небо от счастья. Однако следующие слова подбили крылья:

- Но операций я тебе больше не дам.

- То есть как это?! – возмутился Сережа.

Филлет поднялся со стула и подошел к мальчику. Он погладил его по голове.

- Понимаешь, Сережа, в медицине каждая ошибка- человеческая жизнь. Ты их совершил две, стало быть, две души человеческие на тот свет унес.

- Если не будешь давать экспериментировать, проводить операции- я никогда не научусь. Я ждал не этого, понимаешь, папа, операцию я мог и с дядей Азапом сделать.

Сережа скрылся под непонимающим взглядом отца.

В дверь постучали. На пороге стоял Тришка Урванцев – частый ассистент и друг отца собственной персоной. Возраст около двадцати лет, запоминающиеся крупные брови смешной формы, лицо с бриллиантовой улыбкой. Он жил по соседству, работал плотником, делая, обрабатывая мебель для жителей города. От него всегда пахло стружкой, в волосах оставались ее мелкие частички. Руки покрылись мозолями, ранами. Одевался и ходил весь день в одной и той же специальной форме для работы. Даже халат надевал невольно.

Дядя Азап про него знал мало, поэтому Сережа фразу для Тришки придумал сам: “Под всех подстроюсь, подхалимство настрою”. Мальчик плотника не любил. Тришка подстраивался под всех, выглядел слащаво. И сына хирурга пытался усладить, но Сережа сразу это понял. Что другие принимали за доброту- он за подхалимство подсчитал.

Однако им удалось найти и общий язык. Правда, общались они редко и чаще всего вынужденно, но в разговорах вне хирургии Тришка показывал настоящего себя. Он рассказывал о своем прошлом, читал нотации. Такой плотник Сереже больше нравился. От надоедливого подлизы только тело оставалось. Конечно, душистиком Тришка не был, но манера речи и смелость поражали.

В медицине парень не достиг успехов. Как консультант- чудо, а полноценный хирург с ним и на одной ступени не находился. Да что там на ступени- на одной лестнице. Филлет его не ругал- понимал, что не быть Тришке хирургом.

- Здравствуйте, милые соседи- снял шляпу гость- по делу я к вам.

Отец улыбнулся при виде любимого консультанта. Екатерина тоже выглянула с кухни, не сумев сдержать улыбку.

- “Ишь лыбы натянули, ей богу, словно президента встречают.”

Тришка скромно кивнул Сереже в знак приветствия. Сегодня плотник грустный. Не было ясно, что послужило причиной тоски. Может это относилось к делу?

- Мне придется на дня два уехать из деревни- с порога начал Тришка- жаль, конечно, что я не смогу присутствовать на операциях. Но думаю вы справитесь, Филлет?

Хирург машинально кивнул. Неужели плотник грустил из-за уезда? Семья села за стол с потертой скатертью и пригласили отведать ужина юношу. Он охотно согласился, сославшись на голод с начала дня. Тришка не был обычен. Теперь Сережа это подметил точно. Он ел, не поднимая ни на кого глаза. Молчал, спрятав свою ехидную улыбку. После ужина юноша поднялся на чердак. Что-то непривычно тянуло к нему Сережу. Он решил воспользоваться моментом.

На запылившемся чердаке Тришка смотрел в окно. Лазурный свет освещал очаровательный профиль. Услышав звук, он машинально сказал в пустоту:

- Не сегодня.

Сережа слушать не стал. Он открыл деревянную дверь. Трогать парня не стал- просто возник возле него и посмотрел в окно. За стеклом майская птица прыгала по сучку. Она тоже посмотрела на ребят, мило повертела серой головкой. Далее птица улетела, оставив покачавшуюся ветку. Вспомнилась царица лебедь. Иллюстрация сказки наоборот, которой мальчик в жизни не видел, где царевич подстрелил не чародея, а лебедя. И вот она погибает в человеческом или птичьем образе, окропив море кровью.

- Неужели из-за уезда так беспокоишься?

- Не угадал.

- Какой же тогда повод расстраиваться у заядлого весельчака? – усмехнувшись, поинтересовался Сережа.

- Даже у таких бывают трудные моменты. Я расстался с девушкой.

Сережа положил руку на руку, словно сидел за партой, и, походя на бабульку, молвил:

- Все вам из-за мелочей грустить, молодежь. Почему так просто мне это рассказываешь? Разве я не способен проболтаться или…

- Не способен. – уверил Тришка, даже расстроив психолога- У тебя нет на то причин. И по поводу любви зря ты так сказал. Что же, душистики твои не испытывали таких проблем? Эх ты, вроде с ними работаешь, а влияние некоторых моментов на их жизнь не знаешь. Психолог нашелся. Вот хирург из тебя хороший, а смотритель людских душ нет. Маловероятно я такому бы доверился.

Сережа насупился, шагнув маленькой ножкой:

- Ничего не понимаешь. Просто ты необычный. Тебя сложно понять.

- О-о-о, знаешь сколько таких странных душистиков будет, и к каждому подход нужно найти.

- Я выучусь- запротестовал психург- и на хирурга выучусь.

- Эх ты-ы, две великие специальности решил осилить. Балбеса хоть одному, хоть другому поучай- одна песня будет.

Тришка махнул рукой и сквозь гнев Сережа увидел в нем и душистика.

- “Ведь он также страдает, как и все душистики. Подстраивается под всех, подлизывается, а на самом деле тоску чувствует… то есть душистик это необязательно про человека с подтвержденным диагнозом и сильной болезнью. Они бывают и такими. Тогда же картина мира вся переворачивается и таких душистиков на деле в разы больше. Не успеешь помочь- и вот у них диагноз.”

Плотник сел возле Сергея.

- Давай поговорим.

- Давай.

- Что ты собираешься делать, чтобы справиться с душевной болью?

- Поеду в соседнюю деревню. Попытаюсь поговорить с ней.

- Зачем же? – повысил голос психолог.

- Эх ты, таких простых вещей не знаешь. Чтобы вернуть.

- Говорят, если любишь, лучше отпустить.

- Не мой случай. У меня и так много близких людей потеряно, я не могу потерять еще одного.

- Может этим близким просто не нравится твое подхалимство к другим людям? С какой целью строить из себя кого-то? Это тоже самое, что я иду и к психологии, и к хирургии. Деление на две личности.

Сережа вздохнул от честного признания.

- Рано или поздно, постоянно переодеваясь, своей прежней формы больше не найдешь и потеряешь себя…

Тришка задумался над странными словами. Увидев в юноше душистика, мальчик смог лучше понять его. Ведь из таких маленьких проблем тоже, словно из ростка земли, может вырасти болезненный душистик. Просто сейчас он был ранним. Тришке нужен был человек, который укажет верный путь. А точно ли этот путь верный? Не станет ли Сережа фальшивым дирижером музыки двойной жизни Тришки? Не выберет ли он неверную октаву, не превысит ли тональность, вредящую жизни душистика? А станет ли вообще юноша слушать недопсихолога?

- И что же ты предлагаешь делать? – задал вечный вопрос парень, скрестив руки.

- Потрать два дня на которые отпросился, чтобы поехать в другую деревню. Посмотри новые места, сходи на речку. Природа- лучшее лекарство для душевно больных.

Сергей был рад заданному вопросу. Может Тришке не все равно на советы психолога и он последует им? Спрашивать неудобно. Время должно открыть глаза и неопытному мальчику, и потерявшему себя юноше.

Психург ушел с чердака. Мать удрученно поникла головой на кухне. Вот ее длинные пальцы с утренней газетой, глаза, словно у солдата, пережившего войну. И ведь точно, Екатерина будто переместила в себя сознание “дураков” о которых думала ежечасно. Небрежно заплетенные волосы, ситцевое голубое платье с белыми птицами, походящими на бессмертный символ блокады Ленинграда. Крестик на груди. Ботинки, при виде которых в голове всплывают сапоги солдат в крови, копной грязи. Мама словно переродилась в тех, кого судила и ее голосом будто управляли сотни солдат, погрязших в бедах. Они были где-то там, дальше пустыря, за сотни километров отсюда, но беспокойство за них такое, будто истекают перепекшейся кровью на глазах. И там каждый может погибнуть меньше, чем за шестьдесят секунд. Выстрел, вспышка, финал.

Насколько же ценна бывает, казалось бы, смешная минута времени. За этот промежуток можно и убить, и покалечить, и спасти, и вылечить человека. Смешно, а правда.

Сережа лег на скрипящую кровать, уставившись в потолок.

- “Психология или хирургия? Нет, я решительно не могу выбирать. Слишком взрослый выбор.

Если выберу психологию- все годы у дядюшки Азапа насмарку. И отец осудит, а наставник уж тем более рад не будет. А хирургию… тут и говорить нечего. Не видать мне больше душистиков, любимые книжки по психологии канут в лету. А если не выберу конкретное, будут усиленно тормошить с обоих сторон и через время потеряю все. Одно терять еще боязней. Не зря Алла этот выбор с двумя конфетами ассоциировала, вот только одинаковые они… за предательство на девятый круг ада отправляют, а у меня, видно, совесть на него за такое отправит.

Глупо из этого что-то выбирать. Уж лучше не определюсь и с двух сторон давление почувствую, чем мечом одну отсеку.

Это они говорят, что я ускоренно выбирать то-то должен, хотя сами никогда такого не делали. Может зря я в свое время с душистиками начал общаться? Нет, не зря! Ведь жить, имея риски и разносторонность гораздо лучше рутины! Ха, пусть давят со всех сторон, мне даже услада так жить! Я ведь счастливый человек…”

Солнце ушло за горизонт, сменившись луной. Вот сегодня светил полумесяц, будто от луны откусили одну часть. А Сережа тоже хотел стать полной луной, которая, пусть и светит недолго, божественно сияет и не боится никого. И звезды вокруг- это бесчисленные строки книжки по психологии и незабываемые фразы дяди Азапа на лекции по хирургии. Разве можно убрать половину этих звезд?

Цветочный аромат попал в ноздри. В дом на окраине деревни успела залететь полосатая, как тигр, оса. Она прожужжала возле спящего мальчика, заставив открыт глаза. Свет заливал часть комнаты, позволяя в некоторых местах видеть частички пыли, похожие на сверчков. Сережа перевернулся на другой бок, но само утро хотело видеть его не на постели. Оса присела на один из пальцев. Непонимающий мальчик с закрытыми глазами потряс рукой, сгоняя неизведанное. Надоедливое насекомое присело на щеку и тут уже Сережа, перепугавшись, поднял голову. Он словно во сне увидел мельтешащую перед глазами осу. Сын хирурга размахивал руками, накрывался одеялом, но насекомое, словно к цветку, прилипла к нему.

Он поднялся с кровати и открыл окно, натягивая постоянную майку. Насекомое вылетело в окно почти сразу, словно только и желало разбудить Сережу ради освобождения из четырех стен. Родителей дома не оказалось. Видимо, ушли по делам. Сережа заварил обожаемый сердцем чай, временно успокаивающий после тяжелых дней, и выглянул в окно.

Вот за полем из колосьев видна пасека. Напряжение при ее виде возросло и расслабиться уже не получилось. Вот видна сетка от шлема пчеловода. Он нанизывал мед на специальную палочку, название которой Сережа не знал. Пчелы, словно прирученные, не нападали на хозяина пасеки и лишь кружились вокруг, имитируя танец. Старый пчеловод улыбался при их виде. Потом он стал поливать цветы, хотя те в воде и не нуждались. Сейчас пасечник походил на самого доброго в мире человека, который просто хотел творить добро, не желая ничего взамен. Старея, мы все более душевно хотим стать детьми. Кто-то говорит, чтобы никогда не умирать, но на деле мы все хотим одного – заново ощутить это детство. Прочувствовать аромат бабушкиного пирога, пробежаться по траве босыми ногами после дождя, или же встретить рассвет, свесив ноги на краю обрыва.

Вот колоски развеваются на ветру, готовые улететь к небу. Что-то еще больше сжалось в сердце, шум нарастал, ветер дул все губительней. Колоски тоже могли напомнить о детстве- как мы брали стручок и разгрызали на кончике, давая пробраться на язык сладкому соку. Мы могли часами держать их во рту, сами не зная причины. Миллионы отрезков из детства могут всплыть в голове при таком простом слове. Прогулки на берегу реки, резвые игры во дворе, венок для девочки-подружки, пикник с продуктами, купленными на карманные деньги.

Сережа оглядел комнату и на шкафу увидел истерзанного плюшевого мишку. Игрушки никогда не воспринимались мальчиком также, как и остальными детьми. Он проводил на мишке операции и никогда не понимал, что такое играть с ним, обнимать во сне. Для него игрушка была добровольцем для экспериментов- не более. Уж так сложилось по интересам мальчика. Пух- просто наполнитель. Для сына хирурга игры никогда не были интересны, он углублен в науку, в которой нужна серьезность. Развлечения в психологии и хирургии не должны присутствовать. “Медицина шуток не терпит” – вспомнил Сережа слова дяди Азапа, отпечатавшиеся на всю жизнь еще в начале обучения.

Почему-то при виде растерзанного мишки напряжение и вовсе наросло, и Сережа заходил по дому. Он подошел к медведю, воскликнув:

- И чего ты на меня так жалобно смотришь? Ну поболит и пройдет.

Тиканье часов начало раздражать. Птицы на улице вовсе замолкли.

Тут в дом ворвался Тришка, везущий в телеге мальчика, истекающего кровью.

- Филлет! – крикнул Тришка с порога – Филлет, черт возьми!

Сережа в один момент обрел хладнокровие и уже не так боясь сцены, проговорил:

- Их нету. Ушли куда-то.

- У пацана наружное кровотечение, он с водонапорной башни грохнулся. Головой на телегу! Скоро хирург твой будет?!

- Не знаю.

Тришка издал отчаянный вопль, начиная постукивать пальцами в ожидании. Мальчик еле еще находился в сознании, вовсе не двигался, губы дергались. Сережа, видя эту кашу крови, открытую рану, даже не перепугался. Мальчик оглядел раненого, убедившись, что рана может стать смертельной. Пульс все реже отдавался по телу.

- Нужна операция. Срочная.

- Да знаю я. Хирург запропастился!

Сережа решительно посмотрел на руки, оглядел состояние пациента.

- Я проведу операцию.

Тришка, словно пьяный, взглянул на мальчика.

- У тебя не получится.

Сын хирурга бессловесно стал вытаскивать раненого из телеги. Плотник, уже не видя выхода, помог дотащить пациента до специальной койки.

- Халат надевай – скомандовал Сережа- ассистентом будешь.

Хирург осмотрел рану, краем глаза заметив попавшую в нее металлическую стружку. Пациент начал говорить:

- Спа… сите.

Единственное слово взбудоражило Тришку. Сережа же начал говорить тихо, спокойно, вспоминая уроки дядюшки Азапа и разговоры с Аллой:

- Сейчас вам введут анестезию. Не беспокойтесь, вам проведут операцию. Думайте о хорошем. О родителях, например. Мы ручаемся за качество лечения.

- Хо… ро… шо.

Раненный, верно, успел перепугаться уже десять раз при всем происходившем и лишь чудом еще оставался в сознании. Его страшный вид напомнил военного из книжки, изображенного в черно-белом цвете.

Сережа поставил укол, уняв дрожь в руках. Теория на уроках дяди Азапа закончилась быстро. Началась практика, ошибка в которой- жизнь, как говорил Филлет. Вспомнились и его слова про скорость, которая не должна превышать норму. Оперировать нужно было медленно, осторожно. Однако сейчас сын хирурга засомневался в словах отца.

- Пинцет и нож!

Тришка побежал к ящикам и принес нужные инструменты. Сергей, не раздумывая, убирал металлическую стружку. Кровь хлынула с новой силой.

- Забинтовать недостаточно. Нужно зашивать – вздохнул хирург- тащи нитки.

Ассистент работал хорошо и исполнял свою роль как подобало. Мальчик мало умел зашивать раны. Он едва помнил уроки дяди Азапа по зашиванию открытых ран. Однако, сейчас от его работы хирургии зависела жизнь и времени глупо медлить не было.

Иголка иногда подрагивала в руке. Нитки не слушались, еле проходя через кожу. Халат вовсе испачкался в крови вместе с перчатками. Тришка тоже не отставал, иногда зажимая рану с кровью. Работа проходила медленно, но кропотливое шитье оказалось качественным. Пульс все замедлялся и по расчетам должен был затихнуть через две минуты.

Сердце у Сережи стучало, казалось, забирая скорость у сердца пациента. В глазах начались помутнения, ловкие руки уже мало пытались что-либо сделать. Мальчик сдавался.

- Он умирает! – крикнул Тришка.

Но хирургу уже было наплевать. Он застыл на месте, тяжело дыша и пронося в голове уроки дяди Азапа. Ни одной подсказки не всплывало в усталой голове, положение оставалось безнадежным. Лицо мальчика напомнило зайца из сказки, лежащего в больном виде. Вот только этот пациент был в положении пострашнее. Но тут Сережа вспомнил слова, сказанные позавчера: “За шестьдесят секунд можно жизнь спасти”. Эти слова вселили огонек надежды. Оставалась минута.

Хирург бешено схватил иголку с никой и продолжал зашивать, воодушевившись фразой наставника. Сумасшедший адреналин слил в себе все уроки. Сережа стал зашивать не хуже любого профессионального хирурга. Время подчинилось ему, нитки сами проходили через кожу, кровь убавилась. Глаза мальчика расширились, властная рука, словно рисуя кровью картину, металась с иголкой.

Операция закончилась. Сергей, тяжело вздыхая, прислонился к груди. Пульс стал чаще. На губах заиграла улыбка. Лишь на секунду, но в этой улыбке было столько радости. Он спас человека!

Тришка замер на месте, так и оставив глаза на зашитой ране. Так и хотелось услышать его коронное: “Эх ты” сейчас. Нитки упали на пол. Пульс все не менялся, лишь иногда учащаясь. Дыхание пациента ровно слышалось в кабинете. Кровь лишь немного проступала на кончике раны. Сережа сел в углу, не снимая халат, и, уткнув голову в колени, слово Алла, засмеялся и заплакал.

О повести “Шестьдесят секунд”.

Вспомним замечательную “Сказку о потерянном времени” Евгения Шварца. Казалось бы, детский рассказ, но он учит нас пусть и банальному, но важному – ценить время.

Разберем повесть “Шестьдесят секунд” и узнаем, как к ней относится эта простая мораль. Повесть мысленно можно поделить на три микротемы: “Война”, “Душистики” и “Психология или хирургия?”. Казалось бы, три абсолютно разношерстные темы, но и здесь можно найти сходство. Все три объединяет вопрос “А что можно сделать за шестьдесят секунд?”. Здесь можно и найти ответы в каждой микротеме.

Военные действия здесь остаются на втором плане, но они, как и каждая из микротем, заставляют Сережу задуматься о насущных вопросах. Здесь сводится к важности времени на войне. “И каждый может погибнуть меньше, чем за шестьдесят секунд”. К микротеме войны можно отнести Екатерину, мать Сережи, и Ахмета, упоминавшегося при рассказе о матери.

Душистики являются важным двигателем для понимания характера Сережи, его привязанности к психологии. Алла и Ваня Курдюк знают настоящего мальчика, любят с ним общаться, и он, в свою очередь, привязывается к ним. К теме времени они относятся скорей косвенно. “Сережа, а ты веришь, что душевно больного человека можно за минуту вылечить?”. К микротеме душистиков относятся Алла и Ваня Курдюк.

К вопросу “Психология или хирургия?” стоит отнестись со вниманием. Он является ключевым раскрытием характера Сережи, относится к медицине. Однако вопрос больше относится к хирургии, нежели к психологии. “За минуту человека спасти можно”. Главными персонажами в этой микротеме являются дядя Азап и отец Сережи.

Тришка же делится надвое и относится и к теме душистиков, и к выбору вида медицины.

Как можно заметить, к каждой из микротем относится по два персонажа, выдвигающие свою точку зрения. Каждая из них помогает раскрыть характер Сережи. Тема войны составляет ассоциации, тема душистиков помогает понять важность психологии для мальчика, а вопрос выбора является главным для личности Сережи и его взрослости.

В финале мальчик спасает раненого на операционном столе, собрав все свои навыки. Он и вспоминает уроки дяди Азапа, и разговоры с душистиками. Этот героический поступок показывает собранность мальчика, его умение быть сильным ради спасения жизни.