Мусорщики

Глава 1

- Сами по себе вещи не имеют смысла, – сказал я, сцепив пальцы и расслабленно разглядывая проносящийся за ветровым стеклом пейзаж.

Юре эти мои слова не понравились.

Не понравились настолько, что он вдруг резко свернул на обочину – наш старый фургон, не одобрив маневр, жалобно скрипнул осью, – затормозил там, закинул руки на руль и уставился на меня с таким видом, какой бывает у человека, когда он чем-то разом и удивлен, и почти уже разозлен.

- Что это значит – «не имеют смысла»? У тебя что, опять какие-то закидоны? Очередной экзистенциальный кризис? Да знал бы ты, как мне это все надоело. – Ухватившись за ободок руля, он стиснул его в кулаке, пожевал губы, взглядом осунувшихся глаз обвел кабину фургона. Все здесь было привычное – от наклейки «Зенит» на потолке до загадочного ушастого пластмассового зверя-талисмана, привинченного над приборной доской. Зверя я нашел в одном из домов, что мы расчищали – конечно, откуда ему еще тут взяться. – Если тебе так плохо, если тебе так не нравится наша работа – бляха, да тебя никто не держит. Пусть садят кого-то другого, я только за. Кого-то, кто куда меньше мелет языком. Нет, знаешь что, – тут он осекся, – дело даже не в том, много ли ты мелешь – тут я, конечно, маху дал, ты же чаще молчишь, – а в том, как ты это делаешь. Да не молчи хоть сейчас, черти б тебя драли. Объясни мне. Мы выезжаем ни свет ни заря, у нас впереди хорошие деньги – может, хоть в этом месяце с долгами рассчитаемся! – и ты полдороги делаешь вид, будто умер, а потом вдруг говоришь, что вещи не имеют смысла? Да ты хоть знаешь, как это все угнетает со стороны? Что случилось с тобой опять?

Его рука прямо-таки побелела – так крепко он сжал руль, не ровен час оторвет. Я уставился на него с удивлением. Не помню, чтоб хоть раз его так пробирало. Непрошенная улыбка выползла на мое лицо – что-то смешное в этом всем очень даже было.

- И он улыбается, – бросил Юра, качая головой и постукивая пальцами по ободку руля. – Он говорит, никакого смысла нет – и улыбается. Дружище, да ты болен, без шуток. Тебе давно пора лечи…

- Ты меня не понял, – обрываю его я.

- Что? – Он аж поперхнулся.

- Я совсем не это имел в виду.

Кажется, я застал его врасплох. Теперь у него такой вид, будто его палкой легонько по затылку стукнули. Такой древней палкой для размешивания стирающегося белья в тазу или в барабане старой стиральной машины, которую я видел в одном расчищенном нами доме. Древней увесистой палкой.

- Ладно. – Он выпятил угрюмо челюсть, посмотрел на дорогу – мимо нас проехала, удаляясь от острова по направлению к большому миру, легковушка, – потом снова на меня. – Хорошо. Так что же ты тогда имел в виду? Скажешь?

«Стоит ли ему объяснять?» – подумал я, но сам уже начал:

- Мне тут утром мысль пришла одна в голову – наша работа сама по себе доказала, что у вещей в наше время нет смысла. Практического смысла, улавливаешь? Их слишком много собирается за жизнь, и люди, по-моему, совсем не думают, что рано или поздно они умрут, и все это никому не будет нужно. Все эти ковры, посуда, декор… не говорю уже о книгах, музыке, всяких вот таких вот ребятах из пластика. – Протянув руку, я постучал по носу трофейному длинноухому зверю на приборной доске. Помню, когда-то на его месте была фигуристая полуобнаженная пластмассовая красотка, но однажды фургон наш попал в аварию, и единственной жертвой стала она – миниатюрная, неправдоподобная по всем физическим параметрам куколка, обезглавленная острым обломком лобового стекла. Теперь на ее месте был этот мутант с лицом лисы и ушами слона, сделанный где-нибудь в Китае или Японии, или где-то еще, очень далеко отсюда. – Люди тешатся тем, что, возможно, их детям или внукам это все пригодится… но вот приходит час, и дети с внуками вызывают нас и просят – уберите, пожалуйста, весь этот хлам, который наш дорогой покойный зачем-то насобирал за жизнь. Знаешь, почему? – Я внимательно посмотрел на Юру. – Потому что и у них этого хлама полно. Они сами его собирают. И когда-нибудь кто-нибудь поступит так же и с их вещами. Не мы – так кто-нибудь еще. – Я миролюбиво развел руками. – Вот и все, что я хотел сказать. Вещи, сами по себе, перестали играть практическую роль – теперь они что-то вроде… – Тут я сбился с плавной мысли. – Не знаю, будто бы за жизнь ты какой-то паззл собираешь, который в итоге должен о тебе что-то сказать. Рисуешь собственный портрет из всяких штук, которые можно купить. Но ведь никто этот портрет не оценит по достоинству, когда тебя не станет. Никто, кроме, может быть, нас. – Тут мне пришел на ум один забавный факт. – А ты знаешь, что имущество фараонов хоронили вместе с ними? В древнем Египте верили, что оно им понадобится там, за…

- Знаю, – бросил Юра, заводя мотор вновь.

- Сейчас-то никто в такое не поверит, правда?

- Правда, – откликнулся он, выводя фургон обратно на дорогу.

Мне нечего было добавить. Мы молчали всю дорогу до острова. Лишь проезжая мост – ослепительно-новый, сверкающий безумным хромом в розоватых лучах подступающего утра, – он повернулся ко мне и сказал:

- У меня дома ничего лишнего нет. Понял? Стены, посуда и раскладушка. И телик. Я его иногда смотрю.

- Здорово, – откликнулся я мечтательно. – А у меня вот – самый настоящий склад.

Мы – мусорщики, никак иначе нас не назовешь. Мы приезжаем на своем просторном фургоне к этим огромным старым домам, построенным кем-то когда-то незнамо зачем, копаемся в вещах, которые никому уж не сослужат доброй службы, вывозим часть – на склад, а часть – на станцию дезинтеграции. Большие дома разбирать тяжелее всего, туда приходится ездить не раз и не два – чего только не найдешь в их полутемных закоулках. С квартирами куда проще, мы управляемся за один заход. Но хозяева квартир и платят меньше.

Наша контора гордо называется «Ностальгический поиск пропавших вещей». Так ее назвал брат Юры, и в смекалке ему не откажешь – звучит действительно внушительно. Мы и обслуживаем главным образом ностальгирующих, если подумать. В наиболее дешевые отделы – туда, где лежат книги, игры и музыка на уйме разных носителей, – стекается в основном молодежь. Не очень-то приятно на них смотреть. Не чувствующие за собой никакого места в настоящем, они с разинутыми глазами и ртами, из которых текут одуревшие слюнки, рвутся на наши склады и шатаются среди вещей, которые гораздо старше их самих. Что они здесь ищут? Новые знакомства с такими же, как они, отщепенцами времени? Чепуха – каждый из них столь надежно упакован в собственный затхлый мирок, что едва ли видит кого-то на расстоянии вытянутой руки. Так надежно и мы не пакуем, когда вывозим хрупкое. Значит, ищут они здесь некую самоидентификацию, самовыражение? Как по мне – тоже та еще чушь. Что может знать о восьмидесятых годах двадцатого века тот, кто был рожден полувеком позже? Только набор пересказанных старшим поколением мифов и легенд. Хорошо еще, если пересказанных – ведь эти люди, что не общаются друг с другом и не способны найти друг к другу даже самый короткий путь, могут прочесть, скажем, в Интернете, как оно там было, ни на секунду не заподозрив, что пишут это такие же, как и они сами, мифотворцы.

- У них у всех – свои головопушки, – заметил я как-то Юре.

- Что? – переспросил он недоверчиво.

Я объяснил ему, что есть такое слово «головопушка» – смешная калька с английского «head canon». То есть, если переводить правильно – «канон в голове», сугубо личное представление человека о чем-либо, будь то политика, музыка или какая-нибудь вымышленная вселенная. Просто в английском языке «canon» созвучно с «cannon», что переводится как «пушка», поэтому…

- Ты просто больной на голову, дружище, – оборвал меня Юра. Тогда-то, насколько помню, ему и повело слегка резьбу выдержки в первый раз. – И ты еще критикуешь всех этих инфантилов? Да ты точно такой же, как и они сами. Говоришь на птичьем языке и в каком-то своем мире живешь. Давай, иди к ним, обсуди, как хорошо было бы попасть куда-нибудь в Канаду нулевых годов, в тело шестнадцатилетней потаскухи-неформалки. – Он наградил меня недоброй сардонической улыбкой.

- У тебя какие-то проекции пошли, – сухо заметил я.

- Проекции? Ну вот опять ты за свое. Да я даже слова такого не знаю. – Конечно, он прекрасно понял, что я имею в виду, но почему-то тогда предпочел не подать виду. Часто он так со мной обращается. Выставляет перед собой непробиваемый щит, хотя мне просто хочется поговорить с кем-то, кто еще не распрощался в этом мире с рассудком. Одиночество воззрений – довольно-таки давящая штука, как ни крути.

Так или иначе, именно на ностальгирующих держался наш бизнес. Молодежь покупала по дешевке, зато – много всего. Их более прогрессивные современники, придерживающиеся высокотехнологичного антипотребительского образа жизни, не покупали у нас ничего, но это не делало их менее отталкивающими. А иногда к нам приходили чудаки-богачи и отваливали горы денег за какую-нибудь безвестную картину безвестного художника, или какой-нибудь чудом уцелевший шкаф определенной эпохи. И тогда мы выдыхали и распускали туго затянутые пояса.

Дом на острове, в теории, сулил нам настоящее богатство. На острове вообще бедные не селились. Оно и понятно. Дорогая земля, дорогие постройки, дорогостоящие подведенные с материка коммуникации. Впрочем, семья покойного не производила впечатление людей, что купаются в роскоши. На фоне их неброских, смиренно-простых одежд даже наши комбинезоны мягко-бирюзового цвета с сиреневыми должностными нашивками казались чем-то ярким и нетривиальным. Видимо, эти люди не стремились афишировать свое богатство, ну или тоже решили встать на популярную антипотребительскую колею. Когда Юра дежурным тоном поинтересовался у дочери умершего хозяина дома, какие именно предметы нам нужно в первую очередь удалить, она сказала:

- Выносите все. Мы этот дом продаем. – Она была простого вида женщиной, чуть полноватой, с выступающими зубами. Кончики вьющихся светлых волос закрутились вокруг дужек ее серых очков – ненароком, похоже. За ее спиной, в отдалении, виднелись двое мужчин (брат и муж?), надутого вида девушка-подросток (наверняка дочь – такие же зубы) и рыжий мальчуган лет семи, похожий на маленького императора Нерона. – Нам покупатель такое условие поставил – чтобы ничего внутри не было.

- Полная очистка может дня на три затянуться, – ввернул я, думая с легкой завистью о том, что деньги, которые некий покупатель отвесит за этот уединенный особнячок из черного сруба, притаившийся в самом сердце острова и смахивающий на сказочную избушку, позволили бы мне жить без бед, возможно, целую пятилетку. Юра смерил меня угрюмым взглядом и поправил:

- Четыре, не меньше.

- Я знаю. – Женщина мотнула головой, как какой-нибудь упрямый мул. – Я никуда не тороплюсь. Возитесь тут, сколько потребуется. Главное – чтобы весь этот хлам ушел.

Вот и она произнесла это слово: хлам. Среди наших клиентов оно дико популярное. Они почти все им пользуются, когда дело касается всего того добра, что нажили их мертвые родственники. Отцы, братья, сестры, дедушки, бабушки – все они были завалены хламом. Нет, иной раз лучше и впрямь не скажешь – попадались те еще Плюшкины, после которых мы с Юрой, мрачные и чумазые, катили прямиком на станцию дезинтеграции и смотрели, как горы невообразимого мусора испаряет и истачивает безумно пляшущий разуплотняющий луч насыщенно-алого цвета. Но бывало и так, что нам открывались довольно-таки ухоженные интерьеры, которые ушедший хозяин, возможно, еще вчера намывал – с тряпкой и губкой. Но все равно это был безнадежный хлам. Рояль, приятно пахнущий полиролью –хлам, ведь кто в наши дни играет на рояле? Аркадный автомат, переливающийся огоньками – хлам, потому что виртуальная реальность гораздо круче простенькой пиксельной игры с нехитрыми правилами. Горы виниловых пластинок, горы книг каких-то безвестных авторов и расцветшие буйным цветом растения в горшках – хлам, хлам, хлам. Потому что ничего с ним не сделаешь, никуда не пристроишь, а освободить помещение под что-то новое и более нужное надо как можно скорее. Нет времени на кропотливую точечную продажу. Выносите побыстрее, мы вам за это еще и заплатим. Иногда меня посещала абсурдная мысль, что «Ностальгическому поиску пропавших вещей» будет не лишним объединиться с агентством ритуальных услуг. Ведь тело хозяина – тоже хлам. Человеческий хлам, что отправится на человеческую помойку под названием «кладбище».

Неужели они не видят, что сами окружены хламом, что на место одного ввозят другой? Неужели мне самому не было очевидно, насколько захламляюсь я?

Нет, мне-то все было предельно очевидно, но я ничего не мог с собой поделать. Как ни прискорбно, вещи потихоньку заменяли мне друзей. Но я подходил к их собирательству не бездумно, подгребая под себя все, что попадалось на глаза, а с определенной наметкой. Выстраивал некий уникальный стиль. Выкладывал мистическую мандалу из книг, музыки, декора, техники, слепо надеясь, что когда-нибудь в этот маленький мир войдет кто-то извне – и оценит по достоинству. Покачает головой одобрительно, скажет – вот это я понимаю, необычный вкус! Надо думать, человек, собравший такую мозаику – очень интересный; вот бы с ним пообщаться – о том, о пятом и о десятом. Впрочем, чем старше я становился, тем яснее для меня делался образ этого «кого-то извне», кого я безответно ждал. Забавно, но этот кто-то был очень похож на меня – такой же угрюмый, обряженный в ярко-бирюзовый комбинезон мусорщика.

Я завидовал Юре. Если он не привирал насчет своего спартанского быта, то до такой, как у него, мудрости и зрелости, мне пока еще – как до Луны пешком. Возможно, что к ней я так и не приду.

Похожий снаружи на, как я уже сказал, сказочную избушку, внутри дом оказался предельно обычным. Достаточно чистый, без вековой пыли, что забивается тебе в глотку и душит. Лишенный затхлых запахов – значит, часто проветривался. Лишенный даже намека на всякого рода фриковость – никаких аркадных автоматов и мудреных настольных игр с кучей миниатюр, никаких полноразмерных фигур сексапильных героинь из давным-давно забытых видеоигр и мультсериалов, никаких тебе даже коллекций черепов – а попадалось-то нам, бывало, и такое. На самом деле, здесь было не так уж и много вещей на вынос. Мы вполне могли бы управиться дня за два – при условии, что не станем отлынивать.

Усевшись на кушетку и зажав в зубах сигарету, Юра просматривал виниловые пластинки, нашедшиеся в шкафчике под внушительного вида музыкальным центром. Виниловые пластинки – удивительная штука: они до одурения простые, и в этом их надежность. Никто уже не пользуется, скажем, компакт-дисками – эти сложные штуки изжили свое; никому не придет в голову записать звук на восковой цилиндр, потому что это тоже дико сложно и предельно недолговечно. А вот пластинки – где-то посередине. Они привлекают стариков и снобов классичностью, а подростков и эксцентриков – экзотичностью. Поэтому им и не страшно высокотехнологичное будущее, которое для всех нас наступило незаметно, вальяжно, с холеной ленцой. Им нипочем пробравшаяся во все уголки мира беспроводная связь, они не робеют перед дезинтегратором, им не страшны электромобили – они с ними в тайном родстве, как и все по-настоящему простое. Разве что кто-нибудь поцарапает – тогда да, тогда конец. Но ведь и дезинтегратор можно испортить, не сфокусировав предварительно луч – тогда он испарит сам себя и кого-нибудь нерадивого, кто оказался неподалеку.

Юра поднимал пластинки над головой, будто пытаясь осмотреть на просвет, покачивал головой и цедил сквозь зубы:

- Царапанная… и эта тоже… и эта…

Стукаясь друг о друга с печальным реверберирующим звуком, пластинки летели в Черный Чемодан Смерти – так мы за глаза называли контейнер для всего, что шло на дезинтеграцию. Дно уже было плотно выложено разного рода бумагами покойного. Будь я моложе – непременно зарылся бы в них, что-нибудь унес бы с собой тайком, чтобы пролистать на досуге – в поисках разного рода тайн, загадок и мрачных откровений. Но с опытом пришло равнодушие. Да и редко нам попадалось что-то ненормальное. Пяток альбомов с порнографическими фотографиями, пяток фетиш-залов, о которых родня покойного попросту не знала – вот и весь улов. Обычно все темное и подозрительное подчищали родственники, нам же доставалась скучная стекольно-пластиково-бумажная отрыжка повсеместного вещизма.

- Не курил бы, – заметил я Юре, исследуя только что освобожденный мною от всего лишнего письменный стол. Неплохой такой стол – все при нем, только в одном месте ножка чуть оцарапана. Можно подправить лаком и краской в тон – заметно не будет. Я такое уже не раз проделывал. – Вдруг хозяйка нагрянет – а тут дым коромыслом.

- Чушь не неси, – сухо бросил Юра, отправляя очередную пластинку в Чемодан. – По ней же видно – из таких, что не сунется, пока не позвоним. А когда сунется – выветрится.

- Может, мне твое курево не нравится, – не выдержал я, облокотившись о стол.

Он со своим привычным сердитым удивлением уставился на меня и усмехнулся.

- Ты – потерпишь, – нагло заявил он. – Пойди вон в соседнюю комнату, никто ж тебя не заставляет тут торчать. Там книжный шкаф есть. Как раз по твоей части.

Я пошел – воодушевленный не столько новостью о шкафе, сколько возможностью открыть окно и подышать свежим воздухом. Прямо о стекло терлись клиновидные листья растущих по всему острову сорных пальм. Я сорвал краешек одного и сунул в зубы. В детстве я, помнится, любил грызть тростинки. Вот и сейчас погрызу. Гораздо более полезно, чем все сигареты этого мира, пусть даже и с трижды улучшенными фильтрами.

Шкаф, как и ожидалось, разочаровал меня. Все тома, стоящие там, были однообразно переплетены под «личную библиотеку». То есть, хозяин дома всерьез озаботился тем, чтоб оторвать у всех типовых изданий обложки и заказать новые, кожаные, безвкусные, с каким-то замысловатым именным вензелем.

- Да кем ты себя возомнил, – пробормотал я недовольно, питая ко всем этим гибридным уродцам, что гордо выстроились передо мной в своей новой одежке из кожи, какое-то невыразимо-удрученное чувство. Все – одинаковые. Один стиль, один размер, не за что и глазу зацепиться. Никакой пестроты, однообразие – прекрасная черта современного интерьера. Хоть волком вой. Мне жуть как захотелось свалить всех этих несчастных, с которых содрали одну кожу и натянули новую, в Черный Чемодан Смерти и, сломив голову, отвезти на дезинтеграционную станцию, а там – оборвать их бессмысленный и жутко дорогой факт существования как можно скорее, без очереди. Чтобы на моих глазах всего этого коснулась алая благодать луча – и щедро одарила небытием.

Отщепенца нашел, конечно же, Юра.

Случилось это на второй день. Позади дома-избушки располагалась вольготно пришедшая в запустение рощица – там мы, выйдя на полуденный перекур, и обнаружили пересохший бассейн, ставший чем-то вроде природной мусорки. Кафель на дне весь растрескался. Видимо, когда-то хозяин дома ухаживал за этим местом, но потом стал слишком стар для плавания под открытым небом. Может, болезни приковали его к инвалидному креслу или кровати.

От бассейна в сторону убегала вполне заметная тропинка.

Юра пошел по ней зачем-то, хотя я окликнул его – спросил, куда это он направился. Пришлось идти следом. Кустарник хлестал по лицу, коренья, торчащие из земли, то и дело норовили подсечь. Пару раз я почти приложился лбом об низко склонившийся ствол сорной пальмы. Но вдруг все препоны отступили – и у меня невольно перехватило дыхание.

Не знаю, как правильней всего было назвать это место… но лагуна, пожалуй, пришло мне в голову первей всего. В спокойной воде, будто в потемневшем от времени зеркале, отражалась птица. Она неслась над берегом острова, не двигая крыльями, и, казалось, любовалась отражением своего плавного и величавого полета. Вдалеке, в лиловом смоге, плавали очертания материковых высоток. Из песка хребтом похороненного дракона вздымались пеньки волнореза, и по ним Юра прошел вперед – к маленькому островку-позади-острова, забавному кустистому придатку, который можно было обойти пешком, наверное, минут за пять, если не за две. Линия волнореза обрывалась как раз у его берега.

- Может, все-таки скажешь, что ты там забыл? – спросил я, осторожно пробуя мокрую древесину ногой. Скользко, но пройти можно. Раз Юра справился – и мне ничего не стоит.

- Из окна на третьем этаже его видно, – бросил он через плечо. – Из самой высокой спальни. Там одна штука впереди… – Он неопределенно махнул рукой, явно призывая не задавать вопросов и следовать за ним. Я вздохнул. Вообще-то, в иерархии «Ностальгического поиска» я повыше буду, и поэтому мне нельзя упускать его из виду. Он этим пользуется при случае – а в остальное время кажется, будто это я у него подчиненный, а он какая-нибудь большая шишка. Надо бы с этим кончать, да только как? Когда человек повзрослел и окостенел, его уж не выправишь.

Кусты и пальмовые завесы обступали центр крохотного островка, превращая его в некое подобие уединенной комнаты. Я нерешительно замер, уставившись на пару статуй, незнамо как попавших в этот укромный природный уголок. Своей дотошно-анатомической наготой, гипсовой белизной и пустотой глаз они более всего напоминали античные. Главу изваяния-мужчины украшало нечто вроде зубчатой короны. У женщины были причудливые ушные раковины, чем-то напоминавшие хвостовые плавники декоративных аквариумных рыб; то, что казалось простыми царапинами на шее, вблизи оказалось прочерченными искусным резцом жабрами. Руки статуй, протянутые друг к другу, образовывали нечто вроде арки – над расстеленным прямо на песке выцветшим клетчатым одеялом, в центре которого лежал наполовину провалившийся в небольшую песчаную дюну, наметенную ветром, человеческий скелет.

Судя по виду, лежал он здесь уже не первый год. Может, не первое десятилетие. Окинув взглядом островок, я только теперь заметил почти канувшие следы чьего-то скупого быта – поваленный ржавый остов холодильника, съеденные временем останки дизельного генератора, натянутую между стволами двух ближайших пальм-коротышей веревку с полуистлевшим бельем, скупую лежанку – продавленный пляжный шезлонг с лохмотьями полотенца на нем.

- И это ты увидел из окна? – недоверчиво спросил я.

- Нет, конечно. – Юра подошел к скелету, склонился над ним. Под разметенными, должно быть, гулявшим по острову ветром костями ладони покоилась стопка каких-то бумаг, обернутых в целлофановый пакет. – Только этих вот истуканов. Как думаешь, он здесь жил?

- Прочти, – кивнул я на бумаги. – Там ведь наверняка что-то написано.

- А ты у нас не глупый, – пробормотал Юра, осторожно разворачивая целлофан. Верхние листы повредила влага, и он достал парочку наугад с другого конца. Откашлялся – и зачитал: – «Приехал сюда только вчера с материка. Здесь я богат – невероятно богат. Подумать только – у меня тут целый дворец! Если взглянуть на тот берег – вон он, стоит, весь в окружении олеандровых рощ…»

Да, кажется, я понимал, о чем речь. Дворец – странное здание, будто возведенное из поставленных друг на дружку трех кубов из бутылочно-зеленого стекла, – ослепительно сиял. Его грани, точно призмы, преломляли свет стоящего в зените солнца, разбрасывали его лучи по всей округе. Насколько я знал, это была штаб-квартира береговой охраны острова. Виднелся отсюда и дом наших клиентов, все такой же бревенчатый и темный, тоже – весь в олеандре. Вполне возможно, что под дворцом подразумевался именно он. Кто знает.

- Есть еще что-то? – спросил я у Юры, не глядя на него.

- Ну… это дневник какой-то. Почерк, конечно, уродский – хрен чего прочтешь. – Он пролистал где-то до середины бумажной стопки. – А вот здесь так и вовсе чернила расплылись. О, – в его голосе мне послышалась отчетливая усмешка, – вот последний сохранившийся. Думаю, тебе такое понравится.

Он встал и протянул находку мне – хрупкую, желтую, как пергамент. В свое время это наверняка был недешевый офсет. Никакая другая бумага не протянула бы здесь, среди влаги, ветра и жары, столь долго.

На листе стояла неразборчивая дата, а под ней – что-то вроде стихотворения, у которого ни начала, ни конца не было:

и я обжил этот остров –

на нем все так не ко двору,

замерзнуть здесь просто,

и я застыну и умру,

когда-нибудь я здесь умру,

когда-нибудь

- Красиво, – сказал я без выражения, опуская листок на песок. Бриз подхватил его – и понес куда-то, подальше от нас, мусорщиков. – Но ничего не проясняет.

Повисла неловкая пауза. Мы стояли, созерцали волшебную островную панораму, курили. Я бы, может, и хотел что-то сказать, но верные слова никак не шли на ум.

И тогда, конечно же, нашелся Юра.

- Раз уж мы здесь, – сказал он и кивнул себе за спину – туда, где ржавели под ослепительно-голубыми небесами мертвый дизельный генератор и холодильник, где пара статуй охраняла чей-то вечный сон, – может, заодно и тут уберемся?

Я смерил его долгим, тяжелым взглядом. Похоже, на сей раз даже ему стало что-то ясно. Он как-то стушевался и выставил перед собой руки – ладонями ко мне:

- Нет, ну если что не так…

- Да нет, – бросил я, присев на корточки и зачерпнув в ладони песок. Он был теплый и до одурения чистый – совсем не такой, как на здешних пляжах, подозреваю. Цинизм Юры, может, и отталкивал в чем-то, но с другой стороны – был, возможно, единственной верной реакцией. Единственно уместной – хоть я бы за это ручаться и не стал. – Почему бы и нет. Раз уж здесь… почему бы и нет.

Уборка бревенчатого дома-избушки завершилась на третий день. Хозяйка сердечно поблагодарила нас и сбросила на наш общий цифровой счет сумму в полтора раза больше той, на какую мы рассчитывали. Что ж, значит, ослабим пояса на какое-то время.

Мы погрузили в фургон все остатки. Последнюю коробку занес я. Коробка была довольно большая и пахла морем. Все собранные кости уместились в нее без проблем. Какие-то наверняка так и остались лежать там, в песке, под сенью статуй – но, спрашивается, почему бы и нет. Есть вещи, на которые нет смысла как-то влиять.

На станции дезинтеграции нас уже ждали по разнарядке. На самом деле, подозрительные емкости, отправляемые под луч – коробки, чемоданы, большие сумки – обычно просвечивают, потому что кто-то наверняка захочет обратить в ничто труп. Но, во-первых, мы были зарекомендовавшими себя мусорщиками с лицензией, а во-вторых, на станции в этот день дежурил Губман – старый пескарь, которому было, похоже, абсолютно наплевать, что именно попадет под луч, ведь нас он пропускал вообще без всякого дознания, и Юра даже шутил как-то, что мы можем принести сюда голову начальника и положить в камеру дезинтеграции, и Губман только хмыкнет, почешет в затылке – и включит этот чертов луч, и голова начальника отправится в великое ничто.

Первыми на конвейер отправились Черные Чемоданы Смерти со всем тем, что мы выгребли из дома в последний день – всем тем, чему так и не нашли применения. Никто не купит. Никто не заинтересуется. Но это нормально. Всегда есть какие-то издержки, всегда и везде. Всегда стоит помнить об этом, окружая себя хламом.

Когда с рутинной частью было покончено, я посмотрел на Юру. Он пожал плечами и кивнул. В уголке рта у него тлела сигарета. Его-то ничем не проймешь. Наверное, и впрямь живет спартанцем. И до такой, как у него, мудрости и зрелости, мне пока еще – как до Луны пешком. Возможно, что к ней я так и не приду никогда.

Насыщенно-рубиновый луч пронзил пахнущую морем коробку с правого бока – и она атом за атомом стала исчезать из этого мира. Старик Губман дремал с открытыми глазами за пультом оператора. Юра, кивнув, пошел прочь из зала – заполнить накладную, просмотреть дальнейшие заказы…

Но я почему-то остался. Я стоял и смотрел до самого конца, ощущая внутри, где-то под сердцем, тупую, болезненную пустоту.