Моя возлюбленная сакура
Глава первая
Закладка:
Кэйсукэ Уяма
Моя возлюбленная сакура
Каждый раз, когда вижу цветение сакуры, оживают воспоминания.
Не важно, сколько времени пройдет – я буду думать о тебе.
Мисаки, я так ничего тебе и не дал.
Не заметил боль, не спас от печали. Я оказался бессилен.
И не только.
Я обидел тебя.
Что ты чувствовала, когда провожала взглядом мою спину?
Сердце разрывается, когда я думаю об этом.
Но уже поздно раскаиваться.
Ведь мы с тобой больше не встретим весну.
Остается только пронести память о тебе через всю отведенную мне жизнь.
Поэтому, Мисаки, я буду вспоминать о тебе каждый раз, когда увижу цветущую сакуру.
Вспоминать о возлюбленной, которая, точь-в-точь как сакура, распустилась чудесным цветом лишь на короткий миг…
Весна
Ножницы, отщелкивая приятный ритм, наводили порядок на голове Харуто Асакуры.
Каждый раз, когда ловкие пальцы девушки за его спиной захватывали очередную прядку, сердце Харуто пропускало удар. Тело как будто расплавилось под жаркими летними лучами, а ладони вспотели. Харуто вытер их под накидкой для стрижки, внимательно наблюдая в зеркало, чтобы парикмахер не заметила.
Волнистые волосы – не черные, а каштановые. Кофточка в горизонтальную полоску. Личико круглое, как кошачья мордочка. Сосредоточиваясь, девушка чуть-чуть поднимала брови.
Мисаки Ариакэ. Так звали ту, в кого влюбился Харуто.
В салоне ненавязчиво играла битловская «I Will», и лицо у молодого человека горело, как пережаренное на угольках рисовое тесто.
В этот визит она снова казалась ему невозможной милашкой. Какие гены нужно собрать, чтобы получилась такая прелесть? Харуто хотел немедленно выразить родителям девушки свою благодарность.
И вдруг Мисаки встретилась с ним взглядом в отражении. Харуто чуть не взлетел с кресла на первой космической: «Вот же! Она заметила, как я пялюсь!»
Но Мисаки только удивленно склонила голову набок:
– Что-то не так?
Похоже, не заметила пылкого взгляда Харуто.
– Ничего, ха-ха-ха! – натянуто рассмеялся он.
«Спокойствие, только спокойствие! Сегодня я пришел в салон с великой целью. Все очень серьезно. Начинается главная битва моей жизни!»
Молодой человек бросил взгляд за окно. Там вилась узкая дорога, а за ней раскинулась сакура. Дерево чуть кренилось вправо. Пышные соцветия в ярких лучах весеннего солнца радовали глаз. Нежный ветер увлекал за собой пригоршни лепестков, и они взвивались высоко в небо – не вид, а готовая фотография. Однако даже столь умиротворяющий пейзаж в эту минуту лишь приводил сердце Харуто в еще большее смятение.
На этой неделе цветение достигло пика. Скоро сакура начнет опадать. Времени в обрез. Если приглашать вместе любоваться цветами, то только сегодня!
Тем временем трэк сменился на битловскую же «She Loves You».
«Меня даже музыка подбадривает. Джон, Пол и остальные ребята – спасибо!»
Стратегию он уже разработал. Сейчас они заговорят ни о чем, и Харуто плавно перейдет к сакуре. Например: «Какой у вас любимый десерт?» – «Пудинг, пожалуй». – «А у меня сакура-моти[1]. Кстати, о сакуре! Самый сезон, правда? Я вроде читал, что на этой неделе пик цветения. А на следующей уже дожди обещают… О! Может, сходим вместе полюбоваться цветами?»
Вот, именно так. Очень естественное и стильное приглашение. Ну всё, в бой… Нет! Стоп! Все-таки от сакура-моти к сакуре – не чересчур ли притянуто за уши? Чересчур. Лучше начать сразу с «сезона».
Харуто наскреб из самых дальних уголков сердца всю смелость, собрал ее в кулак и раскрыл рот, но перенервничал и не смог выдавить ни звука. Прядки волос падали на пол песчинками в часах, отмеряя утекающие секунды, и молодой человек ерзал, пытаясь что-то предпринять. Наконец Харуто зажмурился и выпалил:
– Са! Са! Са… се… се… се… се…
О нет! Язык не слушался и так и не дошел до «сакуры». Еще чуть-чуть – и Мисаки решит, что он эхом откликается на щелканье ножниц, как распоследний чудик. Срочно! Приглашай! Будь мужчиной, Харуто Асакура!
– Много в последнее время заказов? – опередила его Мисаки.
– А?! Э, да нет. – Харуто растерялся от неожиданности.
– Нет? Ну, все равно: восхищаюсь профессиональными фотографами! Особенно такими, которые стараются прокормить себя исключительно ремеслом. Вам, кажется, двадцать четыре?
– Ну, ну да…
– Ого! Всего год разницы! Ну все, вы меня вдохновили. А, кстати, над какими сюжетами сейчас работаете? О, весна же – наверняка снимаете сакуру?
«Сакура»?! Харуто ухватился за кодовое слово, резво обернулся и воскликнул:
– Самый сезон сакуры, правда? Может, сходим полюбоваться…
Щелк! – пронзительно скрипнули ножницы.
Мисаки застыла как вкопанная и побелела словно полотно.
«Что такое? Ой, вы случайно прядь неровно обрезали? Не обращайте внимания!»
Тут Харуто заметил, что лезвия обагрены свежей кровью.
– Ой! А откуда кровь?
В следующий миг женщина на соседнем кресле завизжала, как героиня фильма ужасов. Следом, будто по сигналу, подняли переполох сотрудники салона. Кто-то из них закричал: «Полотенце, срочно! Скорую!»
Харуто озадаченно склонил голову набок. Что происходит-то?
– Простите!.. – пропищала Мисаки. Молодой человек перевел на нее взгляд и увидел, что из глаз девушки катятся слезы.
«Да п-п-плакать-то зачем? Неужели она настолько не хочет любоваться со мной сакурой? Ох, сейчас сам расплачусь!»
– За что же вы извиняетесь? – осторожно спросил, натягивая улыбку, Харуто, и девушка дрожащей рукой указала на пол. Там лежала окровавленная мочка уха.
Ого, вот как. А чья это, интересно?
И тут вдруг Харуто понял, что его.
Он перевел взгляд на зеркало, увидел залитое кровью левое ухо и чуть не выпал из кресла.
– А-а-а-а-а-а! У-у-ухо-о-о!
А из колонок уже играло битловское «Help!»
Харуто и не думал, что все так обернется…
От бессилия он, лежа на носилках в карете скорой помощи, закрыл глаза. Перед мысленным взором тут же возникла Мисаки.
Они встретились в самый обычный день на исходе лета.
Прошли бейсбольные соревнования среди старшеклассников, Харуто окончательно заскучал и решил, что пора уже привести в порядок неприлично отросшие волосы. Отправился в Симо-Китадзаву. Тот дешевенький салончик, где ему всегда делали стрижку за две тысячи иен, оказался закрыт, так что пришлось искать другой. В Симо-Китадзаве Харуто бывал нечасто, но в тот раз он собрался завернуть в «Вилледж вангард» за сборником фотографий со смешными, похожими на онигири котами. Поэтому лениво решил, что если по пути попадется недорогая симпатичная парикмахерская, то туда он и зайдет – и с таким настроением оседлал
Закладка:
Дома Мисаки решила поискать в сети: «харуто асакура фотограф». Чтобы узнать, в каком стиле он вообще работает. Но ничего подходящего не нашла.
Странно! Разве не надо загружать в сеть хотя бы какое-нибудь портфолио, чтобы тебя могли найти клиенты?..
– Значит, Харуто Асакура? – вдруг раздался голос из-за спины.
Мисаки резко обернулась и увидела распаренного после ванны Такаси – он как раз вытирал голову, заглядывая ей через плечо в экран.
– Эй! Ты зачем без спросу смотришь?
Девушка сделала вид, будто сейчас бросит в него телефон, чтобы отстал, но брат не только не испугался, а еще и насмешливо спросил:
– Ты ж вроде просто повинную отрабатываешь? Зачем решила про него что-то искать?
– Да я так, чисто разведать…
– Ах! Разве-е-едать! А рожица-то очень довольная была, разведчица.
– Ой, отвали! Неправда! Ничего не довольная!
Мисаки скривилась и ретировалась в ванную.
Глядя на пар, который поднимался от воды, девушка задумалась: «А зачем он вообще позвал меня на свидание? Понравилась я ему, что ли? Или это я губу раскатала, и надо думать поменьше?»
Но все-таки свидание же. Почему-то Мисаки это немного вскружило голову.
Когда отправишь идеальное сообщение, даже хаппосю[8] кажется вкуснее. Харуто опрокинул алюминиевую банку, глотая содержимое.
Он считал, что письмо получилось, может быть, суховатое, но по-настоящему искреннее и джентльменское. Харуто уже три года ничего такого девушкам не писал, поэтому перед отправкой ему пришлось собрать в кулак немало смелости. Собирал он ее с полчаса. Даже стыдно, что в свои двадцать четыре года он так долго решался.
Однако стыд улетучился без следа, как только пришел ответ от Мисаки:
Хорошо. До встречи (._.)
Смайлик она прислала равнодушный, но – в глазах Харуто – такой миленький! Он раз за разом перечитывал короткое сообщение и чувствовал, что лицо у него расплылось, как кусочек масла.
Молодой человек достал из холодильника еще одно хаппосю, открыл окно и впустил в свою каморку на восемь татами[9] с кухней ночной весенний ветер. Ветер и холодный напиток хоть чуть-чуть остудили пылающее сердце Харуто.
Маленькими глоточками потягивая свежее хаппосю, он смотрел на скверик по другую сторону узкой улицы. Сакура трепетала на ветру. Лепестки опадали в свете фонарей.
– Зачем я только ей соврал?.. – На душу вновь навалилось раскаяние.
«Я же просто подрабатываю в видеосалоне. Тоже мне, возомнил себя профессиональным фотографом…»
Фотографом он когда-то мечтал стать.
Отец подарил ему на прощание «Никон» третьего поколения, и Харуто устремился в Токио, сжимая в руках фотоаппарат, как билет к мечте. В мегаполисе его окружили многоэтажки, над головой нависла громада Токийской телебашни, а от больших толп мутился разум. Но молодой человек был уверен, что именно тут сбудутся его мечты, потому дух его витал под самыми облаками.
Харуто переехал в столицу сразу после школы и устроился в фотостудию в Эбису. Набросал себе такую перспективу: проработает пару лет на побегушках, зато обзаведется полезными знакомствами. Он прекрасно понимал, что будет непросто. Но твердо верил: ему хватит таланта. Наивному юноше из глубинки в Нагано еще только предстояло познать суровую натуру Токио.
Жизнь в студии бурлила значительно активнее, чем представлял себе Харуто. Приходилось бегать в мыле, готовясь к съемкам, под постоянные крики начальства, а потом как можно скорее все демонтировать, чтобы подготовиться к следующим фотосессиям – на сон времени не хватало. Поначалу Харуто держался на упорстве и энтузиазме, но вскоре разочарование и усталость его сломили.
«Я что, попал в нелегальную контору? Каждый день подыхаю на работе, недосыпаю, а платят мало, только заставляют перерабатывать…»
В общем, и года не прошло, как Харуто оттуда сбежал. После увольнения он некоторое время ходил по конкурсам. Однако и там удача ему ни разу не улыбнулась, так что вскоре он даже подаваться перестал, а подаренный отцом «Никон» спрятал в дальний ящик.
Конечно, он жалел. Родители, занимаясь сельским хозяйством, оплатили ему и старшую школу, и депозит за квартиру, и благодарственный взнос[10]. А он не оправдал их ожидания.
«С другой стороны, – думал Харуто, – я же не бросил фотографию насовсем. Просто сделал перерыв. Мне надо отдохнуть. Прийти в себя, чтобы душа снова загорелась снимать».
Прошло четыре года, и фотоаппарат все так же дремал в шкафу в ожидании своего часа. Похвастаться, что сердце за это время закалилось на новые свершения, Харуто не мог. Он сам не заметил, как пустил корни в видеосалоне. Даже не отказался наотрез, когда его позвали в основной штат. Если честно, и колебался он не сильно. Нельзя же вечно ходить без постоянной работы, да и премию обещали.
И все-таки где-то еще теплились угольки его мечты стать фотографом. Однако Харуто только терзался легкими угрызениями совести и никак не мог сделать решительный шаг, а время шло и шло.
И тут он повстречал Мисаки.
Глядя на то, как она всю душу вкладывает в стрижки, Харуто невольно вспоминал себя. Того себя, который носился с языком на шее по студии, жалел потратить лишнюю минуту на сон. И к себе нынешнему он проникался презрением. И однажды Мисаки спросила:
– Господин Асакура, кем вы работаете?
Стоило, наверное, сказать правду про подработку в видеосалоне, но Харуто вдруг ужалила какая-то муха, и он глазом не моргнув ответил:
– Фотографом!
Ему просто было стыдно признаться, что он бесцельно болтается без постоянного контракта с работодателем.
– Потрясающе! – Глаза у Мисаки засверкали, и Харуто с болезненной ясностью осознал, что отрезал себе пути к отступлению. И все же не мог разоблачить себя перед ней. Ложь копилась, и с каждым вопросом о работе, с каждым завистливым восхищенным взглядом сердце молодого человека все сильнее сковывали угрызения совести. Из семечек сожаления проклюнулся росток, который постепенно распустился пышным цветом. Мысли Харуто все время вертелись в одном направлении: «Надо обязательно рассказать правду».
Молодой человек легонько коснулся перевязанного уха.
Вот на свидании и расскажет…
В день свидания небо над Токио лучилось ярким светом. Нежное солнышко согревало землю, а ласковый ветер будто пел. От весеннего тепла кожа под кофтой с длинным рукавом потела.
Над южным выходом со станции Синдзюку царило редкое умиротворение. Харуто шагал туда-сюда перед турникетами и изо всех сил пытался унять трепещущее сердце.
Как же быть? О чем разговаривать? Ночью накануне он прокрутил в голове не одну сотню воображаемых диалогов. Заказал экспресс-доставкой с «Амазона» книгу о том, как крутые парни ведут непринужденные
Закладка:
Когда принесли заказ и Мисаки увидела, какая красота у нее на тарелке, все волнение испарилось, зато разыгрался аппетит. Официант представил блюдо:
– Террин из фуа-гра с белым инжиром и лемонграссом.
Мисаки ничего не поняла и не запомнила. Но первый же кусочек блюда привел ее в дикий восторг, и она аж замычала от удовольствия.
Харуто широко заулыбался.
Потихоньку им выносили все новые блюда, а молодой человек тем временем рассказывал о работе. Он устроился у рекламного фотографа, некого Кёсукэ Саваи. Мисаки о таком никогда не слышала, но, судя по всему, человека в своих кругах хорошо знали.
– Здорово, что ты устроился в его компанию.
– Повезло. Увидел объявление в журнале, ну и решил: а что мне терять? И вдруг взяли. До сих пор не понимаю за что.
Харуто принялся с увлечением рассказывать, чем так хороши снимки, которыми прославился Саваи. Наверное, язык ему подразвязало еще и вино, но все же Мисаки отметила, что Харуто говорил значительно охотнее, чем в прошлый раз. Сразу понятно, что ему нравилась новая работа.
Отправив в рот кусочек белой спаржи под соусом голландез, девушка подумала: «Как старается». Кажется, она в нем все-таки немного ошиблась. И в конце концов в голове промелькнула мысль: «Он в самом деле так старается ради меня? Кажется, я слишком много о себе думаю! Наверное, он просто счастлив, что вернулся к фотографии».
И все же… она не удержалась от улыбки. Как хорошо, что к Харуто вернулся энтузиазм.
– Можно спросить?
От этого вопроса нож с вилкой в руках у Харуто застыли.
– Я, может, уже спрашивала, но все-таки: почему ты решил стать фотографом? Наверное, какой-то случай подтолкнул?
– Я бы не сказал, что «случай»… – Он вытер рот салфеткой и неловко улыбнулся. – Когда мы в детстве ездили куда-нибудь с семьей, отец всегда брал с собой фотоаппарат. И мне он казался волшебной коробочкой, потому что мог запечатлеть и небо, и облака, и храмы, и вообще, все что на глаза попадется.
– «Волшебной»!
– Потому что только волшебством можно вырезать из реальности пейзажи и улыбки – ну вроде как ножницами – и переносить их на фотографию.
Пожалуй, так. Мисаки, откусывая хлеб, кивнула.
– Люди ведь рано или поздно забудут даже то, что не хотят забывать, а время никак не повернешь вспять. Но фотографии сохраняют память навсегда. Поэтому мне захотелось такую работу, на которой я бы сохранял важные мгновения из жизни людей, – поделился Харуто, потирая кончик носа пальцем, обернутым в пластырь. У Мисаки сердце невольно пропустило удар. Их глаза встретились, и Харуто поспешно упер взгляд в скатерть.
– Слушай, а если ты не против… – Харуто заметно нервничал и мгновенно осушил бокал вина. – Может… посмотришь как-нибудь мои фотографии?
От смущения Мисаки принялась теребить рукав платья, пока подбирала слова, но тут Харуто сам рассмеялся:
– Простите! Шучу! То есть не шучу, но…
Он вдохнул, выдохнул. И дрожащим голосом продолжил:
– Мне еще надо многому научиться и хорошенько отточить свои навыки. Вот когда я сделаю такие фотографии, что сам буду доволен, тогда я буду очень рад, если вы их посмотрите. То есть если захотите, конечно же.
Мисаки энергично кивнула и выпалила:
– Если захочу – обязательно.
– Спасибо… А, и еще кое-что!
– А?! А на этот раз что? – не подумав, ляпнула девушка.
Харуто извинился и вытащил какую-то коробочку. И придвинул со словами:
– Прости, что с опозданием, но с днем рождения…
– Это подарок? – Мисаки так удивилась, что забыла закрыть рот.
– Хотелось выбрать что-нибудь практичное для работы, а потом я подумал: а вдруг тебе не понравится? В общем, если подойдет, то хорошо.
Девушка открыла коробочку и обнаружила внутри чехол для ножниц. От него тут же характерно пахнуло. Чехол из хорошей светло-розовой дубленой кожи.
– Какая прелесть! – Мисаки улыбнулась.
– Мне показалось, ваш цвет.
– То есть?
– Как лепестки сакуры… Вам очень идет.
От неожиданного комплимента щеки у девушки зарделись.
– То есть мы вместе ходили любоваться сакурой, вот, наверное, я и подумал! – Харуто, видимо, сам смутился от собственных слов и попытался, активно жестикулируя, придумать какое-то оправдание.
Тут уж Мисаки невольно рассмеялась:
– То есть я правда могу принять твой подарок?
– Ну конечно!
– Спасибо большое. Мой нынешний чехол уже совсем затерся, я как раз думала, не купить ли новый. Буду использовать с удовольствием.
– Рад, если правда понравился! – с облегчением выдохнул Харуто, откидываясь к спинке стула.
После блюд им принесли кофе, а затем и счет. Харуто, заглянув во вложенный в кожаный чехол чек, несколько напрягся. Наверняка ужин обошелся в круглую сумму. Глядя на интерьер и припоминая вкус блюд, Мисаки примерно прикинула, что удовольствие перевалило за тридцать тысяч иен.
Она не могла заставить молодого человека после замечательного подарка еще и раскошелиться на такую сумму, поэтому потянулась за деньгами, но Харуто резко воспротивился:
– Нет-нет, я сам!
Он так категорично отверг любые возражения, что Мисаки даже почувствовала себя виноватой.
Снаружи тем временем, как оказалось, полил дождь. Когда молодые люди с тоской поглядели на него из-под навеса над порогом, официант протянул им прозрачный зонтик. Харуто взглянул на попутчицу с каменным выражением лица и предложил пойти под руку. Мисаки робко согласилась.
Так что до станции они шли нога в ногу. Дорога, которая в прошлый раз показалась короткой, под одним зонтом тянулась намного дольше. Харуто тактично наклонил зонтик в ее сторону, чтобы у девушки не намокло плечо. Галантный жест наполнил Мисаки одновременно радостью и смущением. Девушка украдкой, чтобы молодой человек не заметил, заглянула ему в лицо. Пожалуй, прежде она не осознавала, что Харуто мужчина. Но он был выше ее ростом, на крепкой шее отчетливо выделялось адамово яблоко. И он, наверное, каждый день таскает тяжести? Потому что ноги в узких чиносах тоже показались ей теперь очень даже мускулистыми…
Харуто перевел взгляд на попутчицу, и та поспешно отвернулась. А чтобы скрыть смущение, выпалила:
– Давай я все-таки половину отдам. А то и подарок, и ужин – мне неловко.
– Нет-нет! Позволь тебя угостить! – возразил Харуто, помотав головой с энергичностью отряхивающейся собаки.
Но Мисаки нутром чувствовала, что платили ее попутчику не так уж и щедро. Расценок за фотографию она, конечно, не знала. Но все-таки чувствовала себя неловко и бросила виноватый взгляд на бумажный пакет с подарком. Нельзя же так…
– О! – Мисаки вдруг остановилась. –
Закладка:
Когда Аяно ушла, девушка вытащила из ящика розовый чехол для ножниц.
«Мне показалось, это прямо ваш цвет». – «То есть?» – «Как лепестки сакуры… Вам очень идет».
Девушка вспомнила его улыбку и поняла, что все еще любит Харуто. И осознала, как безнадежно соскучилась.
«Это ж надо…» – бросил он, когда девушка объявила о разрыве. И совершенно справедливо. Мисаки сама считала, что это ж еще додуматься надо. Она очень жестоко его бросила.
«Прости, Харуто…»
Девушка крепко прижала чехол к груди, чтобы улыбка любимого не ускользнула из ее памяти.
Со следующего дня Мисаки стала помогать на кухне. Резала овощи, нанизывала курицу на шпажки. В старшей школе ей часто поручали такие задачи. Когда родители погибли, брат бросил университет и унаследовал идзакаю. Он никогда раньше ничем подобным не занимался, потому на первых порах, пока дело не встало на рельсы, брат с сестрой вместе трудились, чтобы поддерживать кафе на плаву. Теперь, когда они снова вдвоем готовились к вечернему открытию, на Мисаки нахлынули теплые воспоминания о тех днях.
Мисаки работала не покладая рук. Только тогда она забывала о болезни. Поэтому девушка трудилась так упорно, что Такаси за нее беспокоился.
Она не хотела, чтобы ее видели постоянные клиенты, а потому помогала только до открытия и после закрытия. А ее отсутствие брат объяснил тем, что она «съехалась с парнем».
Когда идзакая открывалась, Мисаки уходила гулять. Густо красилась, сверху еще и надевала маску, и где-то час гуляла по округе, стараясь не привлекать к себе внимания. Камия велел ей двигаться каждый день, чтобы мышцы не атрофировались.
«Все в порядке, я пока держусь…» – успокаивала себя Мисаки и ревностно продолжала бродить по вечернему району. Она отчаянно боролась со стремительным приближением старости.
Незаметно пролетел сентябрь, а в октябре тело начало меняться.
Как-то утром, заглянув в зеркало, девушка вздрогнула. Она отчетливо увидела морщины, а кожа посерела. Мимические мышцы ослабли, и щеки стали обвисать.
Рука с зеркалом задрожала.
Девушка до боли ясно осознала, что стареет.
С того самого дня ее окончательно заклинило. Она закрашивала каждый седой волос и наносила макияж даже тщательнее, чем прежде. После ванны больше часа мазалась всякими кремами и занималась прочим уходом, как одержимая соблюдала самую полезную диету для кожи. Однако на следующем же осмотре в больнице отметили еще и снижение тонуса мышц и прогрессирующий иммунодефицит. С каждым новым анализом сердцем овладевали все большие страх и безысходность.
Как-то раз, ближе к вечеру, Мисаки таращилась в телевизор и вдруг подумала: «А у этих лица такие же, как вчера. И у Такаси, и у Аяно. Никто за день не изменился. Кроме меня. Мое время течет в десятки раз быстрее, чем их. За что мне все это…»
Ее так взбесили жизнерадостные улыбки ведущих, что девушка швырнула в них пультом.
– Что такое? – с беспокойством спросил Такаси, появляясь на пороге кухни: он как раз готовил обед.
Мисаки пришла в себя и улыбнулась:
– Нет-нет, ничего.
Она уже привыкла изображать на лице улыбку.
По мере того как дурнело лицо, слабели и мышцы. В последнее время помощь с готовкой и уборкой давалась ей тяжело. Если Мисаки работала стоя, то ноги и поясница вскоре начинали ныть. Мышечная масса уходила, и тело все с большим трудом поддерживало само себя. Но если бы призналась Такаси, то только огорчила бы его. Так что девушка пересиливала себя и работала как прежде. Не станет помогать – больше времени просидит в комнате лицом к лицу с болезнью. И еще яснее осознает, что стареет. Поэтому Мисаки нацепляла улыбку и радостно спрашивала:
– Такаси, может, еще с чем помочь?
Вот только закончились эти превозмогания тем, что однажды у Мисаки подскочила температура и она упала в обморок. Такаси встревожился не на шутку и хотел отвезти ее в больницу, но Мисаки только мотала головой и повторяла, что не хочет.
«Только не в больницу. Там я почувствую себя больной…»
– Все хорошо. Отосплюсь – и снова буду в порядке! – заупрямилась Мисаки и сбежала в постель.
Жар не проходил, и в полубреду девушка буравила глазами календарь, который висел на стене. Прошла первая неделя октября. И тут, глядя в стройные ряды чисел, она кое-что вспомнила.
«А ведь на следующей неделе годовщина смерти родителей».
К следующей неделе температура спала, и они с братом поехали на кладбище.
Такаси напрочь забыл про годовщину и рассмеялся, когда Мисаки ему напомнила: «А ведь и правда!»
Однако девушка быстро сообразила, что он только притворяется.
«Просто переживал, как я поеду на могилу. Потому что волей-неволей вспомнишь о смерти…»
Они купили у станции ритуальных цветов и отправились на кладбище. Давно вместе туда не выбирались. Пока Мисаки работала в парикмахерской, не могли подгадать время, чтобы оба были свободны. Наверняка родители, наблюдая за ними с небес, обрадовались, что дети наконец пришли вдвоем.
В ясном и высоком осеннем небе над ними степенно кружились черные коршуны. Тянул ветер, немного зябкий для одного только кардигана горчичного цвета. Мисаки потерла друг о друга ладони, чтобы согреть их, и Такаси, чистивший надгробие, обратил на это внимание и укрыл плечи сестры спортивкой.
Гости зажгли благовония и сложили руки в молитве.
«Папа, мама, я заболела. Говорят, лечения нет. Я очень быстро состарюсь. В последнее время у меня вся кожа в морщинах, сил ни на что не хватает. Мне кажется, я постепенно теряю контроль над телом. Знаю, что мои слова вас расстроят… Но один раз все-таки скажу. Папа, мама, почему же вы не дали мне здоровое тело? Я так не хотела болеть. Хотела прожить долгую здоровую жизнь… Простите. Знаю, что жестоко вас упрекать. Я неблагодарная дочь. Но ничего не могу с собой поделать: я так думаю. Я хотела бы родиться здоровой. Наверное, нельзя придумать более ужасных слов. Может быть, за жестокость и расплачиваюсь».
– Мисаки? – окликнул ее брат, и девушка открыла глаза. – Пошли домой.
Однако Мисаки не сдвинулась с места.
– Что с тобой?
– Через год я уже сама буду в могиле.
Такаси вымученно улыбнулся и пробормотал:
– Хватит глупости говорить.
– Какие еще глупости?
– Не думай об этом. Будешь болтать всякий бред – я на тебя рассержусь!
– Как тут не думать… – Голос у Мисаки еле заметно задрожал, и она сжала кулаки. – Понятное дело, буду думать! – зло крикнула девушка. Но тут же извинилась: – Прости.
«Я правда ужасная. Я
Закладка:
«Твоя кожа – памятник ежедневному упорному труду… Поэтому мне твои руки очень нравятся».
Харуто… Нет больше тех натруженных рук. Они покрылись уродливыми морщинами – смотреть на них противно…
В глазах скопились отчаянные слезы.
Если руки такие, то лицо и подавно. Но Мисаки не решалась заглянуть в зеркало. Вдруг там уродливая старуха? От одной мысли ее охватывал страх, который утаскивал душу в темную бездну. Спасаясь от него, Мисаки перевернулась на бок и повторила, как заклятие:
«Все хорошо. Хорошо! Не так я пока и состарилась».
С щеки съехала прядка. Краска давно сошла, обнажив почти совсем поседевшие волосы. Заклинание рассеялось.
– Покраситься бы…
Хватит с нее седины. Мисаки зажмурилась, чтобы сбежать.
Девушку госпитализировали около месяца назад. Иммунитет просел, и у нее началось воспаление легких. По совету доктора Камии ее решили пока что поместить в стационар. Поначалу – в общую палату, но ей достались назойливые соседки, которые постоянно раздвигали шторы и норовили сунуть мандарин или маринованную сливу. К тому же все время пялились и шептались, так что Мисаки и недели не выдержала. От стресса у нее разыгрался гастрит.
Поэтому Такаси оплатил для сестры частную палату. Но Мисаки и тут невольно подумала: «Опять из-за меня траты. Надо скорее выписываться».
Вот только здоровье не позволяло.
Как-то утром Мисаки проснулась и обнаружила, что правый глаз заволокло дымкой. Видимо, катаракта. Один из характерных симптомов синдрома перемотки. Голос еле слушался, мышцы слабели, а ноги истончились, точно веточки.
Мисаки выполняла все рекомендации доктора Камии по реабилитации. Ей приходилось бороться со страхом, чтобы показываться людям на глаза, но ведь иначе ее перестанут держать ноги! Поэтому она изо всех сил тренировалась. Врач в физкультурном зале подбадривал: «Давайте! Еще немного!» – и Мисаки каждый день работала, стараясь затеряться среди старичков. Она боролась со стыдом и отчаянием, напоминала себе, что будет ходить на собственных ногах, стискивала зубы и тренировалась через «не могу».
Но однажды ей все-таки выдали складную трость. Упражнения не помогали, и ноги больше не держали ее.
Мисаки весь вечер проплакала от унижения: «Я старею. Слабею с каждым днем».
И все же она нашла в себе силу воли вспомнить, что она не хочет поддаваться болезни.
Все болячки от слабости духа. Дашь слабину – и болезнь тут же тебя поглотит.
«Все хорошо. Я пока еще держусь. И выгляжу пока еще нормально…» – повторяла она себе, прижимая к груди чехол для ножниц, который когда-то подарил ей Харуто.
– Госпожа Ариакэ, я вам поесть принесла! – жизнерадостно сообщила медсестра, Икуми Исибаси. – Покушайте хорошенько!
С этими словами девушка поставила поднос на столик. Жаль только, что готовили в больнице невкусно. Желудок не урчал, даже когда в палату вносили еду.
– Я не особо голодная, – проворчала Мисаки, едва сдерживая тяжелый вздох.
– Так не годится! Надо набираться сил!
– Да хоть бы повкуснее кормили.
– Это точно. Наша больница в этом плане печально знаменита.
– Вас начальство за такие слова не взгреет?
– А вы никому не говорите, ладно? – Икуми приложила палец к губам. От ее улыбки у Мисаки стало полегче на душе. Из всех медсестер она больше всего подружилась именно с ней, со своей ровесницей. Ей нравилось, как они перешучивались. За болтовней с Икуми Мисаки хоть немного отвлекалась от давящей больничной атмосферы.
– Может, шторы открыть? Закат сегодня красивый, – предложила медсестра, направляясь к окну, но Мисаки тихо завопила:
– Не надо!
Девушка удивленно обернулась:
– Что такое?
– Оставьте как есть…
В стеклах – отражение. А вдруг на нее оттуда уставится старуха? Мисаки бросило в дрожь.
– Госпожа Исикава, – перевела тему Мисаки, – покраситься бы…
– М?
– Хочу покрасить волосы в черный цвет, – попросила она, стыдливо накручивая на палец седую прядь.
– А, поняла! Попробую что-нибудь придумать!
Мисаки не хотела видеть ничего, что напоминало бы ей о старости. Ни седину, ни морщинистые руки. Если хотя бы волосы покрасит, то немного успокоится.
В дверь постучались, и раздался голос Аяно:
– Мисаки?
Подруга зашла в палату. В костюме – видимо, приехала сразу с работы. Икуми поклонилась посетительнице и ушла. Как только закрылась дверь, Аяно с улыбкой спросила:
– Как температура?
– Намного лучше.
– Ура! А я с сувениром. Как заказывала! – И протянула белые перчатки.
В перчатках морщин не видно. Мисаки поблагодарила за подарок и поспешила его надеть. Показалось, что черные нарывы на сердце чуть отступили.
– И еще вот! – Аяно выставила на столик целый набор разных БАДов. Мисаки заказала их в интернете, а подруга донесла из дома. Плацента, полифенолы, каротиноиды – словом, все, что замедляло старение. Мисаки спустила на эту покупку почти все, что скопила за время работы в парикмахерской, но если препараты хоть немного отсрочат старость…
– Мне, правда, кажется, что необязательно их столько пить, – заметила Аяно, присаживаясь на табуретку и еле заметно улыбаясь.
Мисаки впилась в нее глазами:
– В каком смысле?
Аяно поняла, что ляпнула не то, и спешно извинилась. Поклонилась, взмахнув смоляными волосами.
– Не в том! Но зря я так сказала…
Мисаки понимала. Понимала, что Аяно против чрезмерных трат. Но почему-то все равно услышала в ее словах насмешку. Что, мол, пей – не пей, все равно не поможет. Хотя понимала, что подруга ничего такого не имела в виду… И все же когда так сказала Аяно – она-то ни грамма красоты со вчерашнего дня не растеряла – в душе против воли закипела злость. Никакими силами Мисаки не могла усмирить гнев. Потому сказала:
– Ты все равно не поймешь. Такая красавица и без единой морщинки.
В тот же миг она пожалела. Просто вспылила и не сдержалась.
Мисаки видела краем глаза, что Аяно очень расстроилась.
С тех пор как тело перестало слушаться, ее невыносимо бесила всякая мелочь. Смотреть на смазливых актрис, на спины обгоняющих медсестер. Каждый раз в груди разгорался яростный пожар.
«Вот бы у них у всех случилось горе. Пусть состарятся, как я», – думала Мисаки, злобно пялясь на них. Но в тот же миг раскаивалась, какая она мелочная.
«Это ж надо…»
Харуто правильно тогда сказал. Это ж надо было превратиться в такую дрянь.
По ночам больница затихала. Тишина будто звенела в ушах. Сердце успокаивалось. Мисаки мечтала, чтобы утро не наступило – тогда она больше не постареет ни на день.
Девушка беспрерывно гладила чехол для ножниц, как самое дорогое сокровище, и вспоминала Харуто. Пыталась о нем не думать, но все равно вспоминала.
И проверяла страничку фотостудии, в которой он работал.
Чем он сейчас занят? Может, засиделся допоздна на работе. Находит ли
Закладка:
Вода закипала мучительно долго, и, чтобы как-то отвлечься, Харуто тем временем сходил в туалет. В ванной он наконец заглянул в зеркало и как будто мертвеца там увидел. Лицо побледнело, словно из тела вытащили душу. Он зарос щетиной. И Харуто не знал, что глаза могут так опухать от слез.
Какой кошмар… Харуто задумчиво потер бороду, но тут на кухне щелкнул чайник. Вода вскипела. Осталось залить пластиковый стакан водой и подождать еще три минуты. По кухне расползся аппетитный запах соевого соуса, и желудок взвыл с новой силой. Харуто не дождался окончания времени, разломал одноразовые палочки и жадно набросился на лапшу. Удивительно, какая на свете бывает вкуснота. Харуто в упоении поглощал блюдо. Обжег язык о бульон, но голод не отступил.
«Удивительно… – Палочки застыли. – Даже в такое время хочется есть…»
Мисаки умерла, а Харуто, как дурак, ест готовую лапшу. Набивает брюхо, чтобы жить…
На глазах вновь выступили беспомощные слезы.
«Почему вообще существует голод?» – спросила Мисаки, когда они выбрались на море. Харуто удивился, чего это она, но девушка пояснила:
«Что бы у человека в жизни ни произошло, кушать всегда хочется».
Она уже боролась со страхом перед наступающей старостью. Но как она ни боялась, как ни грустила, есть все равно хотелось. Харуто не знал всей боли Мисаки. Не мог даже представить, до чего страшно стареть в десятки раз быстрее обычного человека. Но кое-что он осознал: желудок просит поесть даже в самые тяжелые времена. Такая глупость, казалось бы, но все-таки он немного лучше понял то, что она тогда хотела сказать. Пусть и слишком поздно…
Харуто, всхлипывая, продолжил есть лапшу.
Прошло еще две недели. Харуто ел и пил ровно столько, чтобы хватало сил на поддержание организма, а все остальное время лежал в постели и смотрел в пустоту. Ничего не хотелось, даже переворачиваться с боку на бок и то было трудно. В конечном счете плечи и поясница не выдержали: заломило кости, голову периодически стала стискивать боль. Вероятно, от недостатка движения. Но Харуто все равно не вставал. Вслушивался в ощущения в организме, и ему казалось, что он слышит, как одна за другой отмирают клетки. Каждый раз он думал: «С каждым часом я старею. С каждым днем я все старше, слабее и на шаг ближе к смерти. Если я чувствую даже такое медленное приближение конца, то как же тяжело пришлось Мисаки?»
Вдруг Харуто сел в постели. Сжал руки в кулаки, посмотрел на них и подумал:
«Тело и инстинкты велят мне жить. Боль – сигнал, что с организмом что-то не в порядке, голод – что недостаточно питательных веществ. Тело отчаянно борется со смертью. Мисаки наверняка каждый день мечтала пожить подольше».
Представив, как ее привязали к кресту неумолимого хода времени, молодой человек чуть не заплакал.
Впервые за несколько недель Харуто пошел в душ.
Когда разделся, увидел, как выступили ребра и как испортилась осанка. Он напомнил себе старую страшную марионетку.
Закончив мыться, молодой человек достал из ящика письмо Мисаки. Оно пролежало там все это время невскрытое. Харуто взялся за заклеенный клапан, но у него до сих пор недоставало духу прочесть последние слова девушки.
Пока он буравил глазами конверт, в дверь позвонили. «Реклама», – решил Харуто. Не обратил на гостей никакого внимания и упал на диван, но тут позвонили снова. Надо же, какие настырные. Звонок надрывался без конца. Посетителей, кажется, не смущало отсутствие реакции. Харуто сообразил, кто это.
– Да?.. – бессильно ответил он в трубку домофона.
– Слышь! Асакура! А ну открывай! Убью! – обрушился на его барабанные перепонки мощный голос Таканаси.
Пришлось открыть. Гость крикнул:
– Раз дома сидишь, так открывай сразу! – И раздраженно пнул дверь. Глянув на хозяина дома, он раздраженно вздохнул: – Ну и видок. Ну-ка подь сюда.
Таканаси схватил Харуто за рубашку и выволок наружу. Дотащил до ближайшего сквера, усадил на качели и сам пристроился на соседние. Парень сгорбился, как пожилая обезьяна, и тогда гость щелкнул языком:
– Что, все тухнешь?
«Ну где ж вам понять», – чуть было не съязвил Харуто, однако вовремя проглотил слова.
– Зачем вы пришли…
– Че? Да Саваи весь мозг сожрал, чтоб я тебя проведал. Переживает, что ты вот так бац – и бросил работу. Эх, меня-то зачем слать? Бесит.
– Простите… – отозвался Харуто таким слабым голосом, что даже Таканаси немного притих.
Мужчина от нечего делать закурил сигарету и зыркнул на собеседника:
– Ты что, бросаешь фотографию?
Харуто обессиленно кивнул:
– Я не имею права… – Он поднялся. – Простите, пойду.
Парень спиной чувствовал взгляд бывшего коллеги. Но все равно шел. Как вдруг:
– Не бросай…
Молодой человек остановился.
– Тебе нельзя бросать.
Харуто обернулся, и в него впились волевые глаза Таканаси.
– Ни у кого нет права. Потому что для творчества никакое право не нужно. Если еще хочешь снимать – то нельзя бросать. Пожалеешь.
Парень не нашелся, что ответить.
– Нельзя на всю жизнь зачахнуть оттого, что у тебя умерла девушка! Тяжко, понимаю! Любимого человека не стало! Но фотографы все равно продолжают работать!
Харуто дрожащим голосом пролепетал:
– Но…
– Никаких «но»! Работай! Во что бы то ни стало!
– Таканаси…
– Фотографируй, Асакура!
«Но я…»
– Фотографируй! – крикнул Таканаси с несвойственным его зловредной натуре отчаянием. В голосе мужчины даже сквозила доброта. От нее защипало в глазах. – И вообще, – буркнул коллега, запихивая руки в карманы, как будто скрывая смущение, – поди нормально извинись перед господином Саваи. Он за тебя волнуется.
С этими словами Таканаси ушел.
Оставшийся в одиночестве Харуто поднял глаза на небо, и оно показалось ему ослепительным. Подернутое легкой дымкой голубое небо. Облака, впитавшие солнечный свет, переливались всеми цветами радуги. Харуто так давно не чувствовал в мире света.
Еще долго слова Таканаси эхом разносились в его груди.
Несколько дней спустя Харуто дошел до офиса.
Решил, что Таканаси прав и надо как следует извиниться.
Молодой человек открыл дверь, но начальник пока не пришел.
«Значит, в другой раз», – решил Харуто и собрался уходить, но тут:
– Асакура? – Его окликнула Макото. Молодой человек пристыженно отвернулся, но девушка обрадовалась: – Как ты вовремя! Помоги немножко!
Она увлекла его за рукав.
– Но я…
– Да ладно тебе! Рук не хватает. Без
Спасибо за чтение
Вернуться к книге