Моя крепость

Глава 1

Утренний ритуал занимал ровно четырнадцать секунд. Я засекла таймер на мониторе между двух рабочих звонков.

— Мама, здравствуй! Ты в порядке? Молодец. Вопросы, пожелания? Замечательно! Тогда целую. Будь-будь!

Черный пластиковый прямоугольник гас. За стеклом шумел миллионный город, где время имело четкую стоимость, разложенную по минутам, а за сотни километров отсюда, в деревне время стояло глухим, неподвижным омутом. Старая моя мама, маленькая, высохшая, ходила по широкому огороду в полинявшем халате и стареньком выцветшем платочке. Для меня её жизнь сводилась к отчетности. Жива? Топится печь? Есть ли хлеб? Для неё моя жизнь умещалась в эти четырнадцать секунд весёлой музыки из мобилы. Чудного спичечного коробка без проводов, к которому она так и не смогла привыкнуть.

— Доча, а я ныне сон видала. Во дворе скотиняка стоит: хвост лошадиный, а морда козлиная… К чему бы это?

— Мама, говори по делу, а не про козлиные морды. Я же объясняла. Тариф.

— Прости Христа ради, — сразу пугалась она, виновато замолкая.

По делу, боже мой, что могло быть по делу у восьмидесятилетней женщины в полувымершей деревне, где из жителей остались только три старухи да выпивохи? Главным в её жизни были вещи, для которых у городского человека нет ни слов, ни времени. Заболевшие кости, огород и груша прямо у ворот. Про эту грушу я слышала постоянно.

— Я ныне так ударилась, доча, — запричитала мама в трубку, и в ее голосе проскочила детская, беспомощная нотка.—Пошла ворота отворять, а там склизь. Запнулась о корень возле груши. Ты ж ее любишь, она сладкая, я вам вот компот варю…

— Мама, конкретнее! — отрезала я, перекладывая папки на столе. — При чем тут груша? Что болит? Ты ничего не сломала?

— Вроде не сломала… Прикладываю капустный лист, — сжалась она. — Ты не серчай.

Я отключила связь, поправила пиджак и пошла на совещание. В голове крутились отчеты и графики, а мама была там. С капустным листом на ноге. Ей не с кем было поговорить и ей не кому было пожаловаться, кроме старого пса, кошки да голоса из радиоприемника. Из него ласковый, чужой женский голос из какой-то рекламы спрашивал: «Болят ваши косточки?..» И мама, не чуя подвоха, тихонько отвечала как родному человеку: «Болят, моя доча… »

Около двух часов дня я случайно взяла со стола телефон и зашла в меню разговор. На дисплее высветилось двенадцать секунд, не положенные четырнадцать. И тут внутри груди что-то йокнуло. Я вспомнила грушу.

Володя, мой брат, еще три года назад хотел срубить то дерево к чертям, он говорил что оно мешало проезду, но мама тогда встала перед ним сухим щитом: «Не тронь!».

Мама годами спотыкалась о тот корень. Носила синяки, прикладывала капустные листья, но спасала дерево просто потому, что тридцать лет назад её маленькая дочь сказала что любит сладкий компот. Меня передернуло от холода и внутри что-то йокнуло. Пальцы сами набрали номер.

— Доча! Доча! Чего произошло?! Я всполохнулась… Ты не держи обиду, я знаю, что телефон дорогой, деньги большие… Я опять про эту грушу ляпнула, прости, моя доча…

Она тараторила, торопясь оправдаться, загладить свою вину за то, что отняла у меня дорогие секунды, за то, что посмела пожаловаться на боль.Я закрыла глаза и сквозь шумное шоссе я увидела её. С темными, натруженными руками, которые помнили каждую вытертую слезу, каждую пораненную коленку. Руками, которые перемыли горы посуды и ни разу, ни единого раза за всю жизнь не потребовали платы за свой бесконечный подвиг.

— Говори, мама… — выдохнула я.

— А?

— Говори, мама. Говори…

— Да я ж… — сказала она, не веря. — Я ж говорю… Ныне склизь во дворе. И кошка глупомордая под ноги суется. А корень этот от груши… Нам, старым, нынче все мешает. Я б ее ликвидировала, да ты ж ее любишь. Запарить ее да сушить, как бывалоча… Опять я не то плету? Прости… Слышишь меня, доча?

— Слышу, мамочка. Слышу. Говори.

— И про сон скажу… Скотиняка та, с козлиной мордой. Соседка говорит это к перемене погоды. К морозам, значит.

Я слушала. Я сидела в своем кожаном кресле посреди стеклянного офиса, смотрела на бегущие цифры таймера минута, три, пять, десять и впервые в жизни не желала, чтобы этот отсчет не останавливался. Пусть секунды превращаются в рубли, пусть сгорают тарифы и гигабайты. Все золото мира не стоило одного этого тихого, чуть хрипловатого окающего говора.

— Мам, — тихо перебила я её неспешный рассказ.

— Ась?

— Я в субботу приеду. Володя привезет топор, выкорчует корень. А грушу трогать не будем.

На том конце провода наступила короткая, оглушительная тишина. А потом мама вздохнула так глубоко будто с ее старых плеч свалился тяжелый мешок.

— Приезжай, доча. Я пирог затею с яблоками. Вы же с Володей любите подгоревшие корочки...

— Знаешь мам, на этой планете восемь миллиардов людей, а мне попалась идеальная мама. Каковы были шансы?

— Доча ты чего, — из трубки послышались робкие всхлипы.

— Да так, люблю тебя мам.

— Я тебя тоже доча.