Мой передвижной дом

Глава 1

Она не могла оторвать глаз от горящего дома. Тот занялся сначала сизым пламенем, потом перечеркнул коричнево-малиновым, а когда пламя достигло половины каркаса дома, тогда королевским золотистым цветом, полоснуло поперек кабины, подобием молнии в средине затянувшегося дыма, и дальше клубилось горячим черном чаде с шинами. Из дома доносился крик человека…

* * *

Олег Гавриш стоял на крутом глинопесчаном обрыве, обороченным основанием своим внутрь, подобием носа крейсера «Пенсакола», который упирался выеденным рылом в мерзлый грунт глины берега побледневшего зимнего моря. Здесь, в сникшем море - видно было издалека - в местах: шелестели снега, переваливаясь пластами, перетаскивая друг друга. Задерживаясь, подумывали, рассуждали словно, а потом лениво, шатнувшись, осторожно вновь двигались короткими рывками. Когда холерический ветер бросался на них со всем своим грозным вниманием, хватался с силой лизать, метаться и предлагал меланхоличному застывшему месту свою новеллу. Длинные зигзагообразные наметы волосистых сугробов не противоречили - замирали. У них ведь была одна лишь свобода, - глядеть в аллюминевое небо зимы мышиного цвета. А небо то вспыхивало и резкими глотаниями облаков, там прятало за своими спинами ярые акриловые краски глубокого морского дна верхнего мира. От возбужденно алого, до иссиня сапфирного горели фантастические расщелины. От них исходила какая-то чудная неземная радость, хохот, и там хранилась память дел прошлых лет, давних эмоций. Краски то гляделись вырваться, вылиться вниз, к людям, но... Но их не пускали ревнивые, седые тучи. Мерзлая, бьющаяся соленая вода, выплескивающая ледяные корки, бескрайнее сизое обещающее море. Вечное. Наметы старались сохранить стойкость, отвести внимание либо обратно к небу, либо к глухому туманному горизонту, отвлечься от затянувшейся судьбы. А там вдалеке, казалось, на одном и том же месте стояло одинокое рыболовецкое судно. И, вот, доползая, снега, до края своего настоящего существования по сухому льду, кряхтя и ахая, ссыпались вниз, в сизую воду, не хитро сопротивляясь напоследок. Обжигались ледяной водою, и не успевали ни о чем пожалеть, ни о чем вспомнить, подхватывались Другим, - ожидающим их, - русыми гребешками волн, каждая из которых была обязательно в пенящейся коронке. Каждая из которых была мать-королева. Ласково, словно детей своих, новорожденных, каждая похлопывала наметы по шоколаднице, и принимала в свою странную жизнь. Гавриш вообразил, что когда-то был кем-то одним из них. Приморская погода свистела крохотными кристаллическими блестками. Они лезли в рот, сыпались в нос,– замерзшая ли то влага моря, соль, или с неба что-то летело. Кристаллики не мечтали, ни обещали, не грустили. Они просто наполняли атмосферу, как планктон море. Жили, умирали, жили. Да, Гавриш когда-то, наверное, был кем-то из всего этого. Писатель нашел место, где удобно было спуститься к берегу с обрыва. Там в грунте, еще летом, чтобы удобно было сходить, отдыхающими были выбиты широкие ступени. Сейчас нужно было быть аккуратным: высоко поднимать ноги, чтобы добротно устремить в середину суглинистой ступени каблуки, не угодить в какое-нибудь птичье пятно, не наступить на ветку, иначе кубарем - вниз. Держаться тут было не за что. Да, спустившись, шагая уже по берегу, Гавриш обнаружил остатки летнего костра в виде разложенных разнородистых камней по кругу и деревянные спицы с концами вилок, служащие для установки в них вертела и котелка. Писатель пошёл к морю. Ступил на скользкую лепесчатую поверхность, внимательно вгляделся. Шагнул ещё. Ещё. Пытливость вела. Поплясывал, притоптывал, испытывая лёд на крепость. Подошва отскакивала, соскальзывала в сторону. Сколько же людей затонуло здесь, нежданно тебе, негаданно… В прошлых ясных летах в засасывающем иле, затаившимся теперь подо льдом. Гавриш отдавал отчёт, что никто и ничто в окружности сотен километров не имел понятия о настоящем местопребывании его. В окружности десяти – пятнадцати километров не было ни живой души вообще. И если б лед поддался... - помощь только самого себя. Полный год выдался удачным и Гавриш, получал гонорары за печатные издания. Часть денег вбухал в ремонт квартиры. Другую - в депозит. Третью же - самую большую - выделил на давнюю свою мечту, - купил прицепной трейлер, подержанный кемпинг - прицеп, «прицеп-дача», чтобы отправиться в маленькое путешествие. «Мунстерлэнд» 98 года, в приемлемом состоянии, - белый автодом с четырьмя спальными местами, холодильником, кухней, умывальником и туалетом. Фаркопом на джипе 85 года, он выехал на пустынный берег Азовского моря, находящийся между Юльевкой и Приморском. И вот тут, на высоком берегу, живописном месте, что с прошлого тёплого сезона приглянулось ему, как случалось побывать здесь, он мог созерцать в своём автодоме, тепле и уюте обезглавленный, высохший и лоснящийся берег зимнего моря. Видеть старательную жизнь обмёрзшей одеревенелой поверхности, бессильно бьющейся воды, бьющиеся вразнобой с самого рассвета в горизонт ноздристо-медового загустевшего Солнца. В автодоме, после прогулок, писатель намеревался писать новый роман. Полки над спальными местами прицепа «Мунстерлэнда» были забиты консервами, сушеным хлебом, одеялами, книгами, одеждой. Кровати оставались свободными для сна. Гавриш менял места для работы. В городской квартире привычкой он переходил посреди ночи из комнаты в комнату, бродил в тех, где не было жены, бубня что-то себе под нос. Останавливался, разводил руками, дабы не уткнуться в тёмную стену и попасть в дверь. Свет включать - беспокоить. Укладывался на новом месте, засыпал. Здесь же, в трейлере – пять шагов, и ты - в другом конце. Ночью в окно смотрелась светодиодная Луна. Огромной сырной головой она тоже втискивалась в жизнь, желала заглянуть каждому в лицо. А потом отворачивалась и светила лишь в обязанность. Сочинительство тащит, тащит, как те намёты, выдирая из социума, а заодно и отвлекая от того же одиночества. Гавриш бросал сочинительство, потом брался, бился, начинал сызнова. Вернуться к всеми принятой, нормальной гражданской жизни… Литература… муза… Но вот однажды взялось и получилось... Обустроенный принцип образа жизни, перспектива… Дыхание ночи дробит раздражающее всхрапывание жены. Удушливая атмосфера удушлива надышанностью комнаты двоих. Острота чувств. А любовь? А если остановиться? Отказаться. Не тратить сил. Жизнь, что - замрёт? Гавриш приостановился, прислушиваясь к ощущению унылого затянувшегося чувства лунной уединённости. Жизнь - сваха. Терпелива. Плати тем, чем платят все, и от свахи потянет огуречной свежестью, запахом той еще мечтающей юности. Она знает, как привлечь. А ведь, может быть, тот запах изначально был муравьиным запахом, инстинктом… Сваху эту нужно было сразу разглядеть. А теперь что? Только ты сам… На всякий запутанный маршрут размышлений, Гавриш брал сигарету, вспыхивал. Озарялись тонко сведённые брови. Вдыхал, отводил глаза, ощущал, как блаженством наполняются лёгкие. Удавалось отвлечься. От самого себя, от мыслей и сосредоточиться, например, на том, о чем думала Луна. Да, в эту поездку писатель уехал, не сказав ничего жене. Возможны, неприятности. «Впрочем, я ей говорил. Она должна помнить». Мобильник, новая карточка. Только на случай экстренного вызова. По другим поводам – отвлекаться никак! Не разбавляться на пустой трёп, обещания. Отвечать на вопросы с той «нормальной» стороны: как дела, когда вернёшься и прочее. Цель «А» настоящей поездки - в течение пары недель после затянувшихся в месяц новогодних праздников и начала бесплодного февраля - взять, наконец, себя в руки, начать роман. Веро? На взгляд Веро, Вероники, его жены - вся эта сомнительная работа сочинительства, писанина, которому служил Гавриш, все эти исчёрканные листки, каракулевым, витиеватым, остроносым почерком - оценки в несколько тысяч долларов никак не могут стоить. Она, ежедневно работающая, ночующая смены, не понимала, за что человеку, таскающемуся в мятых шёлковых штанах с полиамидовым портфелем и тубусом в руке, в котором обычно лежит бутылочка разбавленного вина, вдруг назначена такая сумма? В пользу геморроя? Это раздражало. Но муж есть муж, деньги - деньги. Она не затруднялась понять, как адски подсластены заработки месяцами безденежья, странных взглядов за спиной бабушек-соседок, уверенных в полусумеречном состоянии автора. Многочасового сидения за редакцией молчащих в ступор текстов, озарениям, воодушевлениям, кризисам, рвущим жестам бумагу, беседе со стенами комнат... Ее, Веронику, успокоило только конкретное положение, что муж-писатель сможет потратиться на нее, поиздержавшись на подарки и, пожалуй, поездкой в какую-нибудь западную страну. Гавришу еще не успелось представить какую именно страну, как «Верик» сияла и подскакивала, удерживая благоверного глазами. Едва сдерживала распластавшуюся в разных видах улыбку. И ещё она попросила денег. Вдруг. Для скромного обновления своего гардероба. Много денег... - Ты же хочешь, чтобы я у тебя была красивой? Он кивнул. «Что с женщины взять?» - Чего же ты дрожишь? – Спросила она, выставляя бархатный тапок вперёд себя, пока Гавриш-муж отсчитывал деньги. - Я ничего не дрожу, - ответствовал он, протягивая и правда, податливо подскакивающую пачку. Но она… Она уже не слушала его, не видела тщательно скрытое опустошении алчного писателишки. Она утопала в эротике завтрашнего шопинга. Поцеловала. Особенно звонко. И все же «сквалыжному» удалось умело распорядиться заработком, откладывая их в некоторый рост, стратегически, так сказать. Вот даже переездной домик «Мунстерлэнд», пожалуй, не задержится. Обновить обшивку, подварить, подкрасить, перепродать. Неизвестно ещё за которую сумму, неизвестно кому. Может быть, впихнуть аналогичному романтику, вытесать подобного рода путешествие? Но кто ещё знает, как окончится эта поездка? Контракт, обязательства… Все! Долой приключения! Фабула романа, уединение и ещё раз уединение, лунное, непреодолимое. Прочь телефоны, интернет. Писательство – задача "А"!

2

Уладил с делами, запер квартиру, оставил на тумбочке приблизительные координаты будущего местопребывания. «Мустерленду» не удалось попасть на избранное место сразу, пришлось покататься по склону, искать удобный заезд. Найдя требуемое место, прицепной дом - трейлер, писатель отсоединил от машины, отогнал джип в сторонку, с расчетом, чтобы из окна автодома машину можно было видеть. В ночную пору из трейлера лился свет на ее лак. Бархат чистых, тихих облаков, ломтями плыл, отражаясь в машине. Луна признательно горела в небе. Километрах в пятнадцати от своего зимнего местостояния находилась крохотная селушка, в которую хлеб завозился раз в неделю и то летом. В селушку ту наезжали родственники в сезон к поредевшим бодрящимся местным бабушкам. «Морские» старушки ждали веселую любовь чад, внуков. А те, не без выгоды копались в огородах, поливались, катились на море. Наполняли овощами - фруктами авоськи и … долой - по городам. Зимой «морские бабушки» под какой-нибудь телевизионный сериал месили ревматическими костяшками муку и пекли в старых печах хлеб. Несколько дней в городе перед отбытием, держалась тоскливая и холодная погода. Крутилось около ноля, а вот к середине лютого дало. Минус пятнадцать по ночам. Время. Дорога. Встречные грузовички на трассе. Дорогой думал: автодом достаточно ли утеплён? По словам бывшего хозяина - да. Печь двухколпаковая, добротная, способная работать и на мазуте, и на дровах. На нее вся надежда. Во второй половине дня, расположившись в трейлере, разложив вещи, перекусив перед тем, как сесть за письмо, Олег решил прогуляться, подышать. «Доброе местечко!» Олег отошел от дома около сотни шагов по берегу. Продолжать дальше путь лучше, если придерживаться видимой части земли. Берег брался уходить, сужаться и впереди уже просматривалась пойма, опасно прикрывшаяся снежным одеялом. Под одеялом тем - хлипкий лед. Стоило ли вообще идти именно в эту сторону? Но он продолжил. После заворачивающейся поймы, залысины, вписывающейся круто в берег, дальше виднелось совершенно обрушенное место. "Размыто прошлой осенью", - подумал Гавриш. Основание глинистого берега разбито, развалено, лежало разломанным куском халвы. Огромные туши - валуны ухабистых земляных тел, подтаявшие с боков, оголялись, заваленные сверху шапками снега. Гавриш постоял. Хотел, было развернуться назад и замер. В заснеженных развалинах обрушенных валунов увидел отчетливый глубокий человеческий след. Прошел вперед. «Так и есть! И оставлены не более часа…» Следы вели наверх. За спиной что-то треснуло… Воображение нарисовало: обернись, и увидишь, Кто, или Что интересуется тобой!? Оглядевшись и вернувшись немного назад, поразмыслив, писатель направился по следам. Ноги скользили, грозясь хозяину угодить между камней. Очертания форм их были весьма приблизительны. Только и гляди: внимательно подбирай места для продвижения. "Тот, может быть, кто здесь ходил, следил за мной?"

В следах чётко красовался отпечаток подошвы. Ходок не раз проваливался. Вмятины от его шага строго очерченными вдруг размывались в широкие проймы, когда тот, видимо, падал. "Спешил? Бежал?» Чем дальше, тем проймы, оставленные ходоком, - телом его, локтей, разбросанных в стороны, чаще обнаруживались. «Следил за мной, а потом бежал!» Судя по отпечаткам это, был крупный человек. Писатель шагал скорее, ощущая прилив адреналина, тыкал в завалы ногой и подобранной палкой. Иногда целые каскады сугробов, посеревшие изнутри, поблескивающие старой снежной пожелтевшей короной сверху потрескивали, будто желали поговорить хоть с кем в этой мёртвой тишине, обрамляемой прибоем моря. Фантастические столпы, окружавшие Гавриша, хозяйничали здесь, сторожами стояли в забитом глухом месте. Сужающее сознание атмосфера несколько угнетала, и приходило ощущение фантастичности всего происходящего. Следы неизвестного продолжали вести. Живые, подсказывали куда ступать. Гавриш пару раз все же угодил в прогалины. Поднимался, отряхивался и двигался дальше. «Может быть, того незнакомца напугало что-то?» Снова по спине холодком продалось платформой предупреждения. Остановился, оглянулся. Нет никого. Прислушался. Звонкий вой ветра колокольчиком бился где-то от стороны моря и пах свежо, но сюда, в затишье совсем не торопился. Писатель поднял шапку, вытер тугой пот. Грозовая чёрная туча нависла сверху, не двигаясь, наблюдая, видимо, что под ней происходит. Писатель откинул капюшон и снял шапку. Пар, от взмокшего тела заклубился и на миг застил дорогу. Взобравшись на самый верх, Гавриш увидел, что следы ходока остановились. Так, как и он сейчас сделал. Отряхнулся, как и он сейчас. На поверхности снега отпечаталась обширная бесформенная вмятина. Снял куртку или пальто, видимо, и отбросил в сторону. Что еще? Метрах в пяти, там, куда следы после данной процедуры уходили, писатель видел, как ходок стоял еще какое-то время на самом краю обрыва. «Да, отсюда он мог прекрасно видеть меня". «Да, не черт же это?» "Я считал слонов и в нечет и в чет, И все-таки я не уснул, И тут явился ко мне мой черт, И уселся верхом на стул..." – Так писал Галич. Гавриш двинулся дальше. По пути следов лежала мятая пустая детская коробка из-под сока, из которой ещё исходил запах. «Тэк-с» Гавриш остановился, вынул из кармана в трёх местах сломленную влажную сигарету. Выбрал из обломков самый практичный кусочек. Остальное отбросил. Запах табака жёгся в ладони. Пошарил в карманах зажигалку. Зачерпнул твердь льдистого снега, и этой крупой протёр губы. « Не уйдёшь. Что тебе надо было?" – Подумал. «Один роман в голове, а другой, вот, уже в жизни. Муторное несколько начальце…» Если раньше следы вели к лесополосе, но теперь, сильно вильнули, сделали острый угол, и дальше пошли прямой дорогой. "Вот что!" – Писатель понял, - отсюда хорошо просматривалась крыша его автодома. "Ах, вот что!" - Шептал писатель и прибавил шагу. «А если бандит, преступник? Тогда... Машина… Черт!» «Зато роман напишешь», - подначивало изнутри. «Если теперь не выпотрошат...» Следы ходока стали иметь еще более продолговатый вид. Черпачки их увеличились.

« Мчался!» Добравшись ближе, и выйдя уже на место своей настоящей стоянки, писатель наблюдал - следы Незнакомого остановились у машины, потом обошли ее, задержались у дверцы водительского места. Далее след подошел к багажнику, и, вот, даже пальцы остались на замке. Гавриш направился к автодому. Лестница была чиста. Писателем обнаруживалось, как незнакомец обошёл весь дом по кругу. Здесь постоял у окна, поднялся ногой на колесо - заглянуть внутрь. «Тэк-с». Гавриш подошёл ещё раз к ступеням, которые поднимали на вход в автодом. И различил на это раз четкую рельефную подошву огромного размера. Следы топтались на пороге, наступая сами на себя. "Стучался?" Но дверь была не тронута. И вокруг никого! Гавриш перевёл дух. Он вспомнил, что ключи оставил дома и не запер дверь, потому прогулка должна была быть короткой перед началом сочинения, а он… А в глубине-то одёжного шкафа там, прикрытым одеждой стояло старое австрийское ружье. И в нем - один боевой патрон!

«Вот дурак-то!» Гавриш толкнул дверь. Зрение притупилось, в висках стучало. В доме – никого. Кубарем глаза прокатились по всем углам. И вот уже, переполох где-то, стук или что? Из-за стенки вылезло широкое лицо незнакомца. - Хеллоу! – Сказал он. Не больше, не меньше. Это была грязное, серое, крупное лицо. Оно растянулось в улыбке, и морщины глубоко врезались в кожу. Человек показался весь. Это был, по всей видимости, нищий, бродяга. Разноцветный толстый свитер и толстовку поверх обтягивал замасленный воротник. Все это прикрывалось демисезонной синей курткой. Воротник на ней почти отсутствовал, а часть его надломанным флажком торчала сбоку. Лицо. Что за лицо? Резкая, на первый взгляд, строганина физиономии, испещренная неизвестными ходом характера морщин, распрыскивалась лучиками с въевшимся в нем мусором. Гиревой подбородок, широкие небритые скулы и огромные глаза, в которых какой-то укор и искренность одновременно. Всего так сразу не объять. Гавриш катал взглядом по физиономии гостя. «А лет около шестидесяти будет, а, может, меньше». - Вы кто? – наконец спросил Гавриш. В лике бомжа хитрым блеснуло. Да ведь и он ведь не переставал изучать хозяина. Он ответил: - Я? Я - твой гость.

4

- Здрасьте, - небрежно кинул Гавриш, ступая вперёд и обращая внимание, что ничем в незнакомце его слова не отозвались. «Опасность! - трепетало внутри, - Такие люди знают выдержку, а того, глядишь - и нож в спину! Даже не моргнут». - Вы дверью не ошиблись? – с иронией и с каким-то присвистом, задался писатель. В бомже что-то двинулось, и он ответил ровно: - А по кругу никаких дверей больше нет. Эта и была. - Ну, да, ну да…- промолвил Гавриш, находя, что в этом, пожалуй, имеется юмор. Шагах трёх друг от друга разошлись они. Писатель отвёл взгляд, придумывая вопрос. Брови расправил, дал свободный разлёт морщин во лбу. Ничего не придумал. "Да, странно все это". - Я, - пробасил бомж, отмыкая губы, - в общем-то, ненадолго. Гавриш туго откашлялся и подер пальцами лоб, раздумывая. «Сделать ли себе строгое выражение лица?» - Я-э-э, - продолжил бомж, уверенней, размягчившимся, полупьяным голосом бомж, - я э-этот… гражданин. Гавриш уставился на бомжа. "Этакий тембр артистический". - Что? Бомж ступил шаг вперёд. Гавриш побледнел. "Может, он того...?" Бомж так же ровно дал шаг назад. - Я гражданин сего государства и имею право, - заговорил сбивчиво, и подобострастно, копируя, видимо, кого-то. "Какие у него волосатые уши. Как у черта!" - Отметил, между тем, писатель. - Я право имею, - шлёпал бомж губами, - переночевать, э-э, хоть одну ночку у такого же гражданина, а? В его отверзнутых губах блеснула и лопнула слюна, и в глазах проявилась влажность. "Артист, подлец, точно артист! " - Сегодня ночь ожидается холодной. - Продолжал тот, бесповоротно глядя в изумлённо застывшее лицо писателя, который сам себе не понимал. - Облака снизу идут и вороны, кха-кха (он откашлялся, едва ли успевая поднять кулак ко рту) вьются. К ненастью. Верно. Пудово. Большой глаз бомжа не нарочно подмигнул. Гавриш почувствовал, как собственные уши отползли назад. Бомж это также отметил. - Так, как же. Позволите, что ли? - Приглушённо спросил бомж. Но взгляд его был твёрдым. Отказать ему было нельзя. В голове что-то мешало думать полноценно. "Пустить домой неизвестного, когда по кругу сотни километров - ничего? И эта нота требовательности... Наглость". Гавриш отрицательно помотал головой. Он помнил это. Но тут же – поменял свое мнение. Откуда-то с улицы Решимости, писатель подтвердил: - Что же... Надо так надо... И пошёл вперёд на бомжа на всех парусах. Бомж посторонился. Гавриш гордо, тряся нервно головой, прошествовал мимо. Он проделал все шаги от двери в конец автодома, не чувствуя себя и невесть зачем, и понял, что загнал сам себя в тупик. «А бес меня знает: зачем я так сделал?» «Нужно было вообще разобраться, рассудить, объясниться... Может, и отладил обстановку, отвадил гостя. Ночевать где?!» «Имеет право? И я имею право на собственность». Бомж в полуобороте смотрел на Гавриша, потом неловко, тяжело обернулся к хозяину лицом, туго ворочая шеей. И тут писатель в этой самодельной мышеловке ощутил всеми анализаторами сыро-собачий запах от пришедшего. Просто горло дерло и хотелось выкашляться. - Я вас очень не потревожу, - повторил бомж. - Вы только дайте мне кровать. Хоть ту, - Бомж кивнул за спину писателю, - хоть ту. – Он бросил жест подле себя на тахту с навалом книг. - Тебя как звать? – Спросил писатель, не останавливая происходящее, и твердя в себе, что это полубожье создание совсем может быть не так и страшно, как его, например, крепкий запах, и, что бояться не стоит. "Не многовато ли воображения к данному моменту - случаю?» " В лице даже некоторая дурковатость, простейшие наивные даже черты. Вот именно! - Успокаивался Гавриш, - дырка, а не человек. И движется так аляповато, скованно. Больной, наверное. Нет, ух, такой человек не навредит, думаю. А Богу Богово, - нужно быть милосердным". - Калабишка Виталий, – представился бомж и, подойдя к Гавришу, протянул руку. Тому ничего не оставалось, как отдать - свою. Первый взялся за неё и сжал крепко, жарко, объяв всей своей немытостью, поднял вторую руку и прикрыл все здравие с писателем в один большой пирожок. Гавриш не смог не поморщится, немедленно изъял руку. Этакое брезгливое состояние ему давно не приходилось испытывать. "Ну, а, вот тебе, дорогой мой, новые ощущения! Разнообразие! " Бомж тяжело отступил, услужливо кивнув, понимая, что совершил излишнее. Олег Гавриш потянулся к чайнику на столике у оконной стенки, чтобы сполоснуть руки. - Может ты, Виталий, - продолжил он разговор развернувшемуся ко все приглядывающемуся, - желаешь помыть руки? - Воду тратить не стану, - ответил бомж. - И что вы тут гуляли? - Что? – Калабишка на что-то отвлёкся, вопросительно посмотрел и обнаружил на своём мясистом лбу огромную морщину в виде креста. Страдальчески выговорил - А есть у тебя что-нибудь...? - То есть? - Есть бы ... я бы... Ни снежинки во рту. - Бомж растянул завядшую заросшую улыбку. Писатель подумал, ополоснул руки, расставив их в стороны, отряхнул, с самым независимым видом, потрясая, впрочем, всем своим телом, оглянулся по кругу. Как – будто сам впервые здесь находился. - А-а, да… - Толкнул себя. – Ну, конечно, можно и поесть. Продукты были рассованы по шкафчикам, полкам и холодильнику. И их, вообще-то, в обрез. Но милосердие – это вам не присядки приседать. Нагнулся, открыл шкаф и тупо долго смотрел на пакеты с кашами. «Еда регламентирована, вообще-то. Ехать домой, если что придётся? Или скупиться в селе? Да и денег-то... Один день – не жалко. Черт бы взял этого Калабишку!" - Тэк-с, пообедаем, конечно. И все же был хороший эпизод, - вонь от бомжа поутихла, особенно когда тот мало двигался. Под острым взглядом бомжа Калабишки, Гавриш вынул один из пакетов, повернулся к холодильнику и вынул два яйца, потом подумал, все выложил на стол и снова – к холодильнику – ещё два яйца. Поднялся к сковороде, чтобы вбить туда яичницу, опять опустился к шкафу. "Как-то все разрозненно, неожиданно... Чего я ищу? Сварить немного крупы, вбить яйца. Что ещё? Не давнего же приятеля я встретил, чтобы чествовать?" Калабишка спросил, а Гавриша, будто за руку взяли: - Эй, а там что? Калабишка уткнул шершавым носом в холодильник. - Что? – Поводил ушами писатель, стоя на карачках. Бомж улыбнулся. - Может, кусочек колбаски найдётся? На это Гавриш ничего не ответил. Молча, он пожарил яичницу. Вместо каши, кипящей в еще кастрюле, скорее намазал четыре бутерброда с селёдочным маслом и поставил греться чай. Сели, ели. Бомж чавкал громко, сосредоточенно. При том тяжело дышал, и ёрзал своим огромным, едва поместившееся телом на стуле. "Подумаешь, - рассуждал писатель, - четыре яйца – ерунда. А масла у меня – с головой. Да оно и подкисло уже. Да, точно. Каши, хоть отбавляй. Но, пожалуй, к вечеру придётся приготовить что-нибудь серьёзное».

На душе ломило, щемило и подёргивало. Вонь, исходящая от Калабишки не сопутствовала аппетиту. Писатель вспомнил книгу, читаемую им перед поездкой о том, что нужно радоваться всему, что приходит в нашу жизнь и что случайных встреч не бывает, и что нужно благодарить проявившееся все. Ради Христа и в благость, писатель стал благожелательно поглядывать на бомжа и улыбаться. Чмокая и стуча ложкой, тот соскребал кашу со дна. В происшествии данного действа, оба они подняли глаза друг на друга. Если лик писателя сейчас наполнялся чем-то светло-святым, то коричневое лицо бомжа стало выражать совершенное беспокойство по этому поводу. У него даже рот приоткрылся. И тут же Гавриша самого поразила молния, он вспомнил: он направил скользящий вид мимо Калабишкиного плеча в то место шкафа-пенала, где должно было быть спрятано ружье. Длинный шкаф, соседствующий с кроватью гостя, был приоткрыт. «Возможно, я просто забыл его плотно закрыть, - подумал писатель, - да нет, даже если и так, - ружье-то сразу и не увидеть». Глаза бомжа так же развернулись и прошлись по шкафу-пеналу. На этот раз его движения были куда проворнее, сытнее. Потом он вновь обратился к хозяину, притом пытаясь вычитать: «что?» Удовлетворившись, что ничего худого нет, Калабишка потянулся к чаю. - Так что же, кто же вы? Что за человек?– Спросил писатель, пожёвывая кашу. Калабишка, вращая носом, поднял кусок хлеба и запустил в дымящий рот, поднял кружку ко рту, и будто прикрываясь ею, глядел на писателя из-за неё внимательно и щурясь.

5

Глава 2

5

В ужин бомж глотал рытвенно. То было схоже чем-то на те глиняные валуны, по которым утром ходил Гавриш. Ковыряясь в приготовленной еде (а ему пришлось-таки сесть за стол и взяться за тарелку), он напряжённо думал, чем именно те камни, ассоциируются у него с горловиной придурковатого бомжа? Писатель убеждал себя, что завтра он избавиться от Калабишки, а теперь нужно было держаться, чтобы не стошнило. Калабишка отрыгнул, когда опустошил тарелку, сдержался эдак, но запах от перенасыщения в этакий радостный день издал колбасно-переваренный пах. А до колбаски дело дошло. Писателю перестал лезть и самый крохотный кусок. Слюна отказывалась работать в таких условиях. - Вы мне, извините, где спать даёте? - спросил Калабишка. - Да все там же. Пять часов проспали. Где же ещё? - Ах, да, простите! – Калабишка поднялся, вытер о себя руки. Писатель низко провёл бровями в сторону захламлённой запахами кровати. «Надо бы потом отвинтить все и выжечь каким-нибудь дымом», - подумал Гавриш. - И хорошо же живёт народ! – Произнёс Калабишка, укладываясь. – А, кажется, вы не богач... - Это – да! – Согласился писатель наугад, и подтвердил это качанием головы, не глядя на Калабишку. Интуитивно, кажется, он понимал, какой ответ будет наиболее выгоден. - Я бы на вашем месте такого вытворил, эх-х! - сказал бомж. - Например? – Гавриш вытер губы салфеткой. Сегодня он беспредельно и надолго насытился всего лишь двумя ложками картофеля и ломтиком колбасы. Новый "друг" съел все, что было приготовлено на двоих, и разве только из вежливости, оставил ещё один-таки кружочек копчёности с краю. «Этак я и хорошо, - уговаривал себя писатель, - точно и гарантированно похудею!» И ему вдруг пришла навязчивая мысль, что если бы он оставил бомжа ещё бы на пару дней, то, что такое диета вообще, можно было забыть. Бомж не вставая, пригнулся к вещам в ногах. - Эх-х! «А ведь сегодня я хотел преспокойно насладиться видом заснеженного ночного моря, а потом сесть писать! Да - писать!» Калабишка безуспешно спинал вещи в ком, не желая нормально раздеться и укрыться. И у него ничего толкового так и не вышло. Пришлось подняться и переложить верхнюю одежду на полку над кроватью. - Можно ли? – Спросил он, когда все сделал и получил ожидаемый ответ. - Ага. Гавриш отвернулся и глядел в окошко. Калабишка, Гавриш наблюдал в стекло, стоял на месте, не ложась и смотрел в сторону писателя и Гавриш вдруг увидел в оконном отражении, как у того снова что-то дерзкое сверкнуло в глазах. Когда же Гавриш обратился вниманием к нему, тот быстро убрал взгляд и стал ложиться безусловно. «Это невозможно! Он зарежет меня ночью!» - Если что, то есть будет холодно, я этими, своими куртками и укроюсь. Ого? – Спросил бомж. - Да, пожалуйста. - Вы в ночь плохо топите, наверное? - Экономно. - А сами не замёрзните-то? А то, того, поделиться могу. Писатель ничего не нашёл, как только откашляться. - Одно, да? - Что одно? - Одеяльце одно, да? - Одно, да. - Писателю бы по сценарию зачавшегося милосердия предложить второе, которое на самом деле существовало, ради Христа, но он рассудил, что если отдаст ещё что-нибудь – не хватит и леса выпаливать дрянной дух гостя. Калабишка засопел. - Все. Можете... – Произнёс он. Затылок его при этих словах подскакивал. - Что? - Свет гасить. - Да, это с улицы ещё свет. Но, если хотите, я свет выключу. Бомж неспешно перевернулся на тахте и с наглым освобождённым выдохом и не скрываемым удовлетворением глубоко расслабленно всхрапнул. Гавриш стал готовиться ко сну. Он думал, что именно сегодня топить нужно минимально, дабы Калабишка не начал распрягаться одеждой дальше. « Не то: пойдут более изощрённые запахи…» Писатель долго сидел на своей кровати и слушал собственный звон в ушах. Прошло ещё несколько минут в полной тишине и стало понятно - ничего в мире не изменится – хочешь, не хочешь, а надо ложиться и спать. «Раньше ляжешь, раньше все закончится!» «Сегодня, как исключение буду спать в одежде». Лёг, неуютно обстроившись, поджимая одеяло носками под себя. Как брошенный бетонный бордюр с краю укатанной дороги, лежал, подставив руки под голову. В теле какая-то тяжесть. Шея млеет, руки не могут расслабиться и придерживают голову почти на весу. «Это надо расслабиться». На ум пришла мысль, что в этой жизни все, как не заговаривай, кончается хоть как, и, как правило, кончается все хорошо, и вот от Калабишки завтра и след простынет. Пусть идёт себе полем в ближайшую селушку, ищет приют. «Наверное, он там и живёт? Врёт, что нет». – Думал Гавриш. Шея его потихоньку отходила, расслаблялась, руки отпускали, и глаза стали обволакивать какие-то чудноприятные думы, привычно-нежно-распрягнутые. И все это от одной лишь идеи – бомжа завтра не будет. Гавриш всхрапнул. Ему приснилась большая голова лошади желтовато рыжей масти, с облезлым хвостом, и распухшими боками. Кажется, эта была лошадь Д,артаньяна. Пришёл в себя, приподнял голову, ощутил приторный и давящий запах гостя. «Неужели все это со мной происходит? Вот народ! Умеет жить! Без дома, без мытья, без средств. Не грамотный, не умный, не умелый. С каким-то начальным образованием. Цепляется за жизнь! Вот человечище! Зачем? О, да, зачем? – Гавриша томила нега сна, но он сопротивлялся, - неужели я не смогу никогда простить и в пядь, простить… этому …что-то… грубое, пошлое, подлое ... этому человеку из народа… Великий народ, который поддерживается морально такими, как я, - художниками…» - Вы спите уже? – Прогремел гром в трейлере. Писатель распялил глаза. Он не сразу понял, в чем дело. - А?! – Хрипло вскрикнул. - Я хотел спросить: вы спите уже? – Повторил незнакомый голос. «Это сон ли? Или? Какой-то странный, - чёткий, раскатистый. Бомж перевернулся в кровати, которая стенала под тяжёлым мешковидным телом. Но этим не кончилось, - Калабишка спустил ноги вниз, сел и спросил: - Вы спите? - Да, нет же. - А где у вас туалет? - Чего? Туалет? - Да, санузел. И такое все. Писатель покашлял в связке с ответом: - Кхе-кхе, а как вы думаете-кхе, где он может быть? - На улице? Ну…, - бомж речь не закончил. Гавриш развернулся и посмотрел на него. Калабишка оценил взгляд. Молча, тяжело поднялся, стал одеваться, бурча что-то под нос. «Видно, тебе лучше обкакаться, нежели одеваться, - сделал вывод писатель, - да и обосрался бы уже. Уже все-равно…» Гавриш отвернулся лицом к стенке, где зияло волшебное окошко с выпавшим огромным тазом серебряной луны, приветствующим ночное море и все, все, все. Он обернулся назад на звук выходящего Калибишки. «Этак все бока перемнёшь самому себе, - так крутиться. И этот: убьёт же, не задумается», - автоматически рассуждал писатель и твёрдо решил эту ночь не сомкнуть глаз. Он видел, как бомж вышел, аккуратно поджимая за собой дверь, в которую тут же влилась живительная холодная свежая струйка сального морского воздуха. Того не было несколько минут, а Гавриша начала теперь занимать идея, - запереться в автодоме. Но от этого ведь ничего не измениться. А хуже будет. «Дом развалит наверняка!» - С сожалением принимал писатель. Калабишка вернулся, снова занося с собой хлопок чистого дикого морского дыхания, вкупе, разумеется, и с собственным феноменально-неповторимым запахом. Гавриш не хотел, и думать, чем там так долго занимался, глиняный вождь. Бомж долго и протяжно вздыхал, почти взвывал, зевал, тарахтя кроватью. Это чудо происходило несколько минут. - Я, знаете ли, - заговорил Калабишка, - прибыл сюда бизнесом заниматься. Металл, стекло, такое, пластик… «Ну, а чем же ещё?» - Думал писатель. - И знаете ли, дело пошло бы все так, как надо, только вот душа просит чего-то, не пойму... - Романтики? – откликнулся Гавриш вполголоса. - А это не смешно, кстати. Даже если и романтики. Так что же? Ведь нужно талант пускать куда-то. - Отчего вы взяли, что у вас талант? – Равнодушно вторил Гавриш спиной. - Ну, не талант даже если, то полноценное ощущение и право на одиночество, полное, абсолютное. - И это равно таланту, по-вашему? - Почти в уровень. - Странно, не знал, - писатель с удовольствием поворочался в укутанном тепле. «Не так и холодно должно быть будет, как я думал, а на одиночество и ответить нечего. Это такая этакая штука!» - Промолчал он в ответ. - Вот вы читаете книжки, а ведь они пропитаны этим самым одиночеством и это увлекает людей. А чем ещё? - Сейчас людей увлекает не то…, - поворочался ещё раз в кровати писатель. Тема будущего разговора ему казалась пустой и быстро исчерпываемой, и ничтожной, потому можно закончить собственным монологом. Скоро и надёжно. «А рассуждать тебе? Фигу! Упасть в наркотически - глубокий сон в этой мандовонии родного дома и проснуться с радостной перспективой нового дня. Нет, я, наверное, все-таки посплю». И писатель ничем так и не продолжил. - Вы не подумайте. Я хороший человек. Даже местные мальчишки меня уважают. А вы, знаете, почему? - Говорил неугомонный бомж. - Агась, - не затрудняясь, откликнулся зевающий писатель. - Все от чемодана! – Возникла загадочная формула бомжа, и Гавриш вдруг предположил на этом месте, что, пожалуй, не так уж скоро получит он полноценный отдых. - Какого ещё чемодана? А-а, того! – Вспомнил он ящик, занесённый в дом Калабишкой. – С документами и записками? - Да-да. Бомж замолчал, но вдруг вскрикнул: – Видите? Гавриш приподнял голову. Рука Калабишки торчала вверх при том, что он сам лежал головой к нему. - Чего видите? - А-а, видите, значит! Значит, не спите. Я вам покажу, хотите? Чемодан, что надо! Пожитки мои, конспекты… - Фу ты, конспекты! На кой мне ваши конспекты? – Злясь не на шутку, укладываясь удобнее возразил писатель. - А-а! Все хотят знать, что за вещица такая! А вот я вам скажу… - Произвёл Калабишка и на этом месте снова надолго замолк. Гавриш ждал, не понимая, чего он ждёт.

То слова его не соответствовали наглому похождению противного гостя, теперь ещё и мысли идиотские. «Может быть, - рассуждал Гавриш, - он думает - я сейчас с места соскочу, брошусь в колени, и буду молить: что де и где же ваш чёртов чемодан? Вот, схватил же мой интерес, подлюка! А ты, - обратился к себе писатель, - лучше молчи впредь, дура!» «Вот чудо-то!» - А в чемодане моем такие книги, бумаги… - Всхрапнул Калабишка и замолк снова. - Ведь я, знаете ли, пишу. «Ну-да, ну-да. Я тому был незримым свидетель… Пишет он! Круги по снегу пишет! Пожалуй, даже крупнее бери! Тьфу! И я это должен думать!» И все-таки Гавриш не удержался, спросил: - Чего вы там пишете? - Я пишу ведь и рассуждаю эдак, знаете ли... оригинально с идейцами. - Ну-ну, с иНдейцами, - писателю желалось осадить по бомжа какой-нибудь шуткой, но тот не заметил и тогда Гавриш закончил: - Ну и славненько! Оригинально, умно – это хорошо. Это человека развивает. - А оттого и хороший я человек, что умею мыслить. Правда, же? - Вам женской руки не хватает. Вот думаю что. – Предложил Гавриш, а сам подумал, - зачем я сказал, что думаю? Ничего я не думаю, я - сплю. Бомж молчал. Ни шороха. «Писатель ещё один отыскался!» - Засыпая думал Гавриш. - Женщины? – Наконец, произнёс Калабишка вдруг. – А с чего вы взяли? - Тьфу! Вы спать будете? – Глаза писателя воспалено расширились. Он глядел в стенку напротив, будто решив завести с ней диалог. - Нет, а почему женщины, вы сказали? - Да просто: у всех, у кого проблемы с женщинами, и начинают чудить. Бомж поднялся с кровати, опустил ноги вниз. Сел и глядел в сторону Гавриша перерывами, и перед собой. Гавриш это чувствовал, и упорно не сводил взгляд с одной точки стены. - Да, вы правы где-то. У меня, действительно, были проблемы с этими... Всякий свет должен играть по-своему, а они – по-своему... Женский глаз не допускает, чтобы какой-то свет да не играл. - Вы женоненавистник, да? - Нет-с. Не от том-с речь. Играет свет благодаря врожденной магии. Магии женщины. Но играет он ради них же. Ею всеполно запущен, и щелкнет ею же самой внутри себя. «Ну, это уже совсем интересно! Сказал, так сказал!» - Пошевелился писатель в кровати и поклялся ни слова больше не ронять, а точку в стенке забыть. - Женская рука, - тем не менее, продолжал бомж, - это всегда магия. Ничто так живо не расположится из вещей, как расположится с помощью нее. «И что же?» – Шуточно и молча интриговался Гавриш. - И что же, спросите вы? Гавриш было, закрыв глаза, отворил их. Точка в стене его уже точно не интересовала. - Вот у вас, наблюдаю я, - разговаривал Калабишка, - даже шторы какие-то бесцветные. Женский глаз не допустил бы. Ведь всякий свет должен играть из нее и на нее. Или, например, вот эта подставочка для чайника. Это подставочка разве? Ну, да. Вот только не место ей тут. Она вовсе лишняя тут. Она не тут должна быть. Она вообще не служит прямому значению. А у женщины она стояла бы ближе к плите в знак уважения к огню. То же самое с бутылкой. Там масло? А оно, заметьте, слишком далеко от продуктов. У вас все будто б на местах, но не на тех местах, к которым вы подойдете по мере надобности изготовления пищи, например. И так деле все… А у женщины все под ручкой то, се, из чего она готовит, представьте себе, магию. Остальное – почти разбросано. И ладно. Вот только мужчины этого не понимают. Что скажете? «Чухню какую гонит!» - Подумал писатель и плотнее поджал губы. - И в чем же разница? – Раззадорился в запале Калабишка, - я заметил вы тоже в курсе готовки? Бомж получил повторное молчание. - Ага! – Продолжал он диалог, ни чуть не смутившись, а даже повысив громкость. - Приходилось, что ж…,- задумчиво он продолжал. – И я, вот, умею готовить. Это целый ритуал! - А картошку зачем выжимаете? – Не сдержался Гавриш. - А-а! – радостно оживился бомж. - А, вы заметливый! Да это древний способ избавиться от энергии друидов. - Чего? - Ну, это… Да, как вам объяснить. Но вам… вам не понять. - Ну-да, ну-да. «Ляг и бредь дальше – не понять!», - мысленно приказал ему Гавриш. - Пока одна теряла интерес, другая – готовила снадобье, – говорил Калабишка, устраиваясь на лежачее свое место - Я, разумеется, не мог перебежать от одной к другой сразу. Нет, это невозможно существенно, то есть без огромных потерь. Но тут существует некий промежуток отторженного времени, я бы сказал даже отслоенного. Вот в этот промежуток нужно и успеть. - Я, - признался Гавриш, - что-то не пойму, в чем суть этой вашей речи? - А! В чем! Это вы меня спрашиваете – в чем? О женской непостоянности я говорю, о ее коварной предусмотрительности и последней капле своей крови говорю, с которой она отпустит от себя. Мало, что в жизни: итак уверенных в себе мало, в поступках своих же. А тут еще – «женское»! Которые со стороны огромно опрометчивы, случайны, стихийны, как бы, неуправляемы. А на самом деле, что? - Что? - Что? Гавриш подумал, что назло теперь станет повторять это «что», пока бомж не умрет. - Вы прям знаток какой-то, - он передумал и картинно, и беззаботно перекрутился пару раз в кровати. «Если бы он говорил в пол тона тише, можно бы, пожалуй, и заснуть!» - Но напрягаться не должно в этом направлении, – рассуждал Калабишка. - Бывало, вы, знаете ли… Я вот сегодня много ходил и много раз падал в снег. Я насквозь промок и вот только сейчас только высох... - А это при чем тут? – Задался Гавриш. – Если хотите - возьмите сверху плед, там выше, на следующей полке, бросьте на себя и спите. «Тьфу! Зачем я проговорился? Черт полосатый! А, впрочем, плед этот мне уже не пригодиться, я им печку заглушу на обратной дороге». Бомж же немедленно воспользовался предложением. Соскочил, нашёл, лёг, укрылся. « Пледу – хана! – Подумал писатель. - Ты, гляди ж, какое пиво! Какой искусник напускной лени изначально казался, а теперь только намекни – стрелой везде! Такому начни заносить хвосты, он на голову сядет». Прошло ещё несколько минут, пока слышалось шуршание освоенного пледа, и потом еще кряхтение, и укладывание тела. «Пусть убьёт! – Последним было Гавриша, - но я буду спать!»

Глава 3

Установилась тишина. Гавриш проснулся в ужасе от сна с той лошадиной головы. Не мог уснуть, и все глядел в пространное окно, где в небе колотились яркие звёздочки. «Ах, Эппи, - думал он, напоминая себе девочку из своего романа, - я снова жертвую чьей-то душой ради корысти...» Она прошла слишком далеко на лёд и там оступилась. Дальше. А дальше?» Вот одна из звёзд так часто заморгала вдруг. Он раскрыл глаза шире, и тут же эта звёздочка засветилась, как все, обычно. «Наверное, это я ей подмигивал. Сам не знаешь кому когда подмигиваешь. И так, и грех совершается, незамысловато, случайно». Поёжился. Уютно, тепло, спокойно стало. Калабишка смолк. И писателя также скоро одолел сон. Ему снилась девочка, далеко пробравшаяся на лёд. Почему море, так счастливо? Тонкая корка под ногами надломилась. Но девочка не бросилась спасать саму себя. Море пошатнулось. - Да-а, - сказала она, взглянув на писателя, - много крови они с меня выпили. - Что? – спросил Автор. - Слышишь ли ты меня, уважаемый писатель? - Обратилась она. Гавриш не понимал. Все звезды вдруг собрались вкупе и засветили, будто одна операционная лампа над телом, и по телу пробежал болезненный озноб. - Жизнь – коварна, - говорила она, останавливая сюжет, говорила каким-то не своим голосом. Гавриш молчал, он не мог понять, хотел понять. Ждал. - Ну? – Спросила Эппи и замолчала. - Ты должна жить. Почему ты не выбираешь меня описать свою жизнь? Эппи распахнула куртку. Лёд под ней давно уже ушёл в воду и она, Гавриш увидел, барахталась. Но этого было мало. Ей и ему. Лицо её было покойно. Гавриш встрепенулся и распечатал глаза. Над ним стояла фигура Калабишки. В темноте было видна только его огромная тень. Он тряс писателя за плечо. - Что вы бормочите все? Спать так спать, то вы храпите, как зверь какой, то извините, разговариваете. Спать не даёте совершенно! - Ну, да, ну, да, конечно, - Гавриш глядел на расплывающуюся фигуру бомжа. Ждал – уйдёт. Ясный свет, раззадорившейся ночи падал на щеку писателю, обжигал. Как хотелось спать! Он чувствовал это всем собою. И глаза покалывало от потребности спать, спать. Калабишка не уходил. Он преклонился над Гавришем и его лицо наполовину осветилось. - В чем дело? – Спросил пробуждающийся писатель. Голова бомжа дрогнула, лицо скрылось в темноте. Уложившись, он сказал: - Вы говорили что-то. Я думал, помощь нужна. - Ничего, пожалуйста, оставьте. Сами спите, и... Ах, это нежное покалывание сна... Кровать под Калабишкой взвизгнула. Но это ничего. - Что-то ещё? – Издалось оттуда. - Что же ещё? - Устало произнёс Гавриш. - Вы сказали «и... », а что "и"? Странные вы люди, писашки. - Дайте спать, ребята, пожалуйста. Мне итак лошадь приснилась. - Разбудили, а говорить не желаете. Вот, как оно! Лошадь! - … Калабишка Виталий, я – вас приютил, дал кровать, и... - бормотал засыпающий Гавриш, - а вы мне ... не даёте... не даете мне, - голос все хрип, все хрип. Калабишка молчал. Спустя минуту он что-то произнёс. Почти сквозь сон писатель слышал: - Да-с, много они с меня крови попили. - Что? – Лениво отозвался писатель. - Добробаба Ирина, Бляхина Наталья, Шмаль Анна, Гульс Ева, Хереш Вера, - услышал залп имен Гавриш и окончательно пробудиться. "Нет, так невозможно жить! С этим хреном не уснешь!» - Мне то лошадь снится, то девочка. Мне писать надо! Мне нужно выспаться. Закусывая губу, Гавриш вспоминал: «Бляхина – Гульс…» - Это все мои бабы. – Объяснился Калабишка. – Это те люди, каждая из которых отпивали последнюю мою каплю, оставшихся во мне сил каплю. Ночь буйно засверкала новыми своими тайными красками, будто бы все могли лицезреть ту двойную силу, что приобретает мир в тишине и темноте. И бархатное небо, колыбельно, убаюкивающе, ещё того, кто не спал утопало в зареве веселящихся звёзд, гипнотизировало. И девочка из романа, Эппи, и – лошадь с большой головой желтовато рыжей масти, с облезлым хвостом, распухшими боками. «Да, кажется, эта была лошадь Д,артаньяна. Это когда он первый раз появился в городе». - Ведь я раньше жил-то хорошо. – Бормотал Калабишка однотонно, невольно еще более способствуя дремоте. - Не богато, нет. Не было у меня ничего такого полного в достатке, но жил спокойно. Шевелился по стройкам, по найму, так сказать. Знаете ли, я тоже не стану работать, где попало, выбирал хороших людей. Это то же спокойствие. Бывал и за границей. Разок. Жизнь как – то вертелась. Молодая жизнь. И сейчас только понимаю, что был глуп, но и одновременно счастлив. А счастье - это же спокойствие. Оно чертыхается, баламутит, а все одно - спокойствие. Молодость, как сигаретный дым, - рвётся куда-то и пропадает. Остаётся одна привычка, - ещё раз увидеть эту сизую эфемерную дымку. Понимаете, о чем я? - А у вас часто бессонница? – Спросил Гавриш у звёзд в окне. - А – нет! – Мгновенно ответил Калибишка, - сегодня такое. Приютили, значит, накормили. Кровать с его стороны поскрипела. - Да, - невозмутимо продолжал нашёптывать бомж, - один за другим день тянется, да, как сигаретный дым. Да. Дамы? Вот проблемка-с. Их интерес выпоражнивать не только твой кошелёк, далеко не только. Им душу подавай. А что душа? Как тот сигаретный дым. Но они толк знают. Им даже качество того дыма интересно. А имеют ли они право? Зачем им ещё одна душа? Это, знаете ли – у них не такая... "Господи! - Летало вокруг Гавриша, - он озабоченный, что ли? Утихомириться ли? Убить его, трижды? Съела бы его та лошадь!" - Вся жизнь, - мудрствовал бомж, постепенно распяливаясь, - на иллюзиях держится, и женщины испытывают эту жизнь, как семечку, да-с , и разрушают, раскалывают. А зачем? Они хватают интуитивно на лету, манипулируют. А где? В мужском, мужском, непременно мужском сознании. Плюс производят и вселяют своих этаких призраков. Да-с это так. Гавриш лег на спину и переложил руки на грудь. Прикрыл глаза, на всякий случай. - А нам... Страшно даже взглянуть в ту их сторону. И заметьте такой вопрос, - голос бомжа вскинулся, взбодрился, - как вы этак только начинаете смотреть на свою пассию серьёзно, по-деловому так, и вообще вдруг задавать логичные вопросы, то... Вы видели куда она, женщина, девается от этих вопросов? Ей же бежать надо, бежать куда попало, стремглав, куда глаза глядят. Сняв розовые очки, вы отталкиваете от себя ее. И сие нужно было бы совершить давно уже и мгновенно. Но вот тут – то! Кровать Калабишки в высшей степени заскрипела и ухнула. Гавришу пришло на ум - не выпал ли он? - Вот тут-то, - вздохнул Калабишка,- и островочек, то неучтённое пространство времени и событий, некоторое, так сказать времячко, которое осталось буфером у серьёзного, логичного мужчины. Островок! Островок жизни! Сейшелы, Бора Бора. - Женщина из ребра в переводе - жизнь, - медленно пробормотал писатель зачем-то и пожалел бесценно тут же. - О! Какой там перевод! Ха-ха! Эти мелкие удовольствия от женщин - это перевод? Да еще в память ломом вбиты их слезливость. А вспомнить причину того расстройства - одна грязь, недоумение. «Не плохо сказано,» - механически подумал Гавриш. «Под рокот в принципе безобидных женоненавистных россказней непризнанного гостя можно и всхрапнуть. Пусть лепечет, лишь бы негромко». Гавриш слышал дальше: - Если разобраться - удовольствий на пальцах пересчитать от дам-с, но горстей столько нет - сколько они за эти свои яркие картинки просят. Каждая из них – лиса. «Не стану скрывать, не люблю обобщений, это всегда приводят к репликации ..," - зиждилось в дремлющем писателе. " Всего остального, всех тем..." - Не знаю я таких слов, - громко сказал бомж, - не знаю, но замечу, я ведь не со средним образованием, а как вы думаете, - у меня ведь неоконченное филологическое. Сон стянуло. "Что? Или это я во сне услышал?" - А вы думали, распущенность, слякоть? Нет-с. – Калабишка поворочался в кровати так, что дом затрясло. «В этом квадратном черт-человеке, однако, большая дрянь». – Подумал писатель. - А вы, кстати, кто? – Задался Калабишка в тишину. Гавриш молчал. - Вы слышите? – Дом тряхнуло порядочно. - Я? – Гавриш задумался. «Выложить правду-матку, вот так – с ходу? А чем это чревато, а? А чем?» - Писатель, - ответил Гавриш.

- Кто? – будка зашаталась так, что и голова писателя - вместе с нею. Бомж вертелся, как на вертеле. Перевернулся ещё и ещё раз, и ещё раз. - Тьфу ты! Так вы, точно писатель? И, наверное, и публикуетесь? – Спросил он необычно звонким, писклявым голосом. - Да, и публикуемся. Мы уже должны были…, - забывался Гавриш, - понять. Я вам рассказывал. - И что? Это кому-то надо? - Ну, почему же нет? - Смешное дело, - Калабишка посмеялся сдержанно. - Заниматься такой ерундой… Честное слово… Я не знал… - Все вы знали, - отметил Гавриш, - и чемодан потому сюда свой притащили. Писатель хотел было ещё противоречить, но его опередили, снова меняющимся голосом: - Вы – ценная, эх, находка для мегер. Я не завидую вам. А с другой стороны – вы, должно быть, из приобретения опыта все это творите? И хитрец, может быть? Вы, уважаемый, на шаткой дорожке стоите. - Виталий, - Гавриш назвал имя бомжа, - вы же не знаете, о чем я пишу. - О добре, зле, любви. Ковыряетесь, знаю о чем. - Ну-э, – зевнул писатель, думая, что, вывернуться он в любом случае не сложно, подавить эрудицией, тем же опытом. Однако, ничего так и не ответил. - Сотни лет ковыряетесь в добре и зле, а к выводу единому никак не придёте. Это же порочно, ошибочно. Слышите, ошибочен ваша путь-дорожка. Я вас предупреждаю. О чем раньше писали? Природа, медицина, страдания, война, пожары. А как мужик обабился, так и за любовь взялся. А знает ли он, что такое любовь? Призрак. Ну, а тема добра и зла в придачу пошло. Что скажете, не так ли, молодой человек? Гавриш промолчал. Калабишка будто и согласился, но долго ещё ворочался, и что-то бурчал себе под нос. Вскоре захрапел. Пробудившись утром, писатель обнаружил, что один. «Неужели? Какая прелесть!» Он подошёл к двери, открыл. Снег, окрылено падающий, пах зимним цветом. Следов отбывания бомжа не видно. Что значит? А то и значит, что ушёл давно. Так славно и ёмко на душе. Гавриш вздохнул полной грудью, и несколько снежинок тут же впились в нос. Раздул лёгкие и чихнул во все горло. На кровати, приютившегося на ночь гостя, писатель обнаружил записку. Она была коротка: «Прощайте вам…» Да, именно, в ней стояло многоточие, но оно значило лишь что-то только для автора. Гавриш ощутил тоскливое долговое волнение. Следует немедленно браться за работу. График подпорчен, и прийти в состояние сочинительства, стоило еще трат психологического, так сказать, характера. Но, пожалуй, для начала стоит позавтракать. И есть, вроде, не хочется. Подумал, выпил стакан воды залпом и стал одеваться. «Прогуляюсь теперь в другую сторону по бережку, полюбуюсь, а потом сразу и за роман», - решил он. Спустя четверть часа он спускался знакомым широким лестницам к берегу. Так снисходительна, легка погода сегодня. Праздник праздником. Все дышало, приветствовало, одиноко радующегося всему движимому, путешественника, и он, писатель, вдыхал благополучно благоухающий воздух полными лёгкими. «Ведь если задуматься, сколько прелести вокруг! Простое шуршание моря, осмысленно бьющееся волны об острые векторы льда, и мысли при том... Отлаженные и где-то глубоко правдивые. Хотелось ещё подумать о том, как хорошо быть свободным человеком. И одиночество в мелкие моменты щелкающих монет жизни человеческой украшают людей, раскрывает им правду о себе. Разве не так? «Я – просто человек, живущий в стезе природы. Сколько годков прошло полного отрешения нас от природы, и наоборот, чтобы мы испытали вдвоём, каждый из нас – некое объединение с окружающим светом!" Мало. Леность души на фоне блуждающего морского воздуха, стремглав бегущих облаков и мысли такие же ленивые. Мало. И правдиво, и скучно... «Прощайте! - Сказал мне мой гость. Что ж: прощайте и вам. И не поминайте лихом!» «И все же хорошо, - думал писатель, - от какой-то случайной помощи, предоставлении уюта чужому человеку, ощущать, как ты пригодился. Как стал, объявлен какой-то живой душе!» Грусть навалилась на Гариша. Ему вдруг захотелось вернуться к автодому, прицепить к машине и уехать отсюда. Но нужно было сначала совершить. Что? Роман... Писатель направился в противоположную сторону от давешнего пути. Он и думать не хотел о любых ассоциациях по поводу прошлых суток. «Да, это могло бы войти эпизодиком в какую-нибудь следующую мою работу», - полагал он. Он прошёл около сотни шагов и стал думать теперь о настоящей своей работе. Да. Не так просто. Сначала требовалось войти в некий творческий раж, поднять ауру сочинения. И он выбрал второе. Глава пятая. О реанимации девочки Эппи, которую вытащили без сознания, холодную, оступившейся в ледяную воду. Там. Она видела своё маленькое тельце, истерзанное покрывало на этом тельце, и треск рёбер от помощи спасателей-врачей нещадным давлением на грудь. Компрессия без пауз. Протекция ларингеальной маской… Они чрезмерно, пожалуй, старались, как на ее взгляд. Кушетка едва держалась. Шприц, адреналин. Нет, не вздохнуть. Ее принуждали, а ей нужно было ли? Она понимала, что не вернётся. Тепло, уютно, удивительно Там. И полуулыбка уже прорезалась на губах ее, освободительная… И все же... В последний раз она решила скоренько пронестись по тем местам, куда бы позволило ее теперешнее состояние, пока не понесло дальше, в никуда, вот тогда-то уж … И тут ей позволили увидеть себя из пройдённой жизни, до этой «Эпической». Такой вам набор налётом в подарок. Умершая женщина в постели. Стальная перегородка. «Это я?» Эппи глядела на себя, ту, когда она была взрослой женщиной. Боязненно, сквозь перегородку. Она видела, что ту тоже невозможно растормошить, спросить… То тело тоже замлело, и было полностью пустым. Это чувствовалось. А хотелось бы… Хотелось попросить у этой незнакомой женщины совсем немножко для себя - сил, чтобы рискнуть выбраться, выкарабкаться в своём, настоящем «Эпическом» существовании, обратно в жизнь Эппи. Хотя нужно ли? Но все же! Волшебница. Но та умершая женщина не имела ничего, ни капли, ни живой, ни мёртвой силы. Уже ничего. «Как так можно изжить жизнь до «ничего»? Разве это правильно? Уйти на самом последнем мгновении, не оставив о себе хоть щепотку! Может быть, так и нужно жить? А я и не знала». Эппи увидела, как дверь комнаты, в которой лежала покойница, отворилась, и в нее вошёл молодой человек. Он был моложе усопшей. Он остановился, ступив всего пару шагов вперёд. Эппи ясно ощутила и увидела нашедшие картины, как когда – то этот самый мужчина ей самой, той, умершей, признавался в любви. И только так она вспомнила, что, действительно, жила в том теле этой усопшей. Эппи ощутились жёсткие губы его, всегда чуть недобритая каёмка их, нос, ползающий в страсти по ней где-то по щеке. Он целовал бы теперь ее одеревенелые пальцы, - воображала она, - прощупывал их до косточек, любуясь ими сызнова. Это было … то было очень горячее чувство? Тогда из в прошло-прошлой жизни... Ещё она поняла, что с этим человеком, не исчерпав отношения, они должны были бы встретиться в этой, уже настоящей ее жизни. То есть, с Эппи… И тогда… «Ах, что я наделала!» Вернуться ли? "Эх, если бы пережить хоть разок… Подрасти и дождаться. Возвратиться. Стоит ли мужчина моего возвращения?" Она потеряла из виду старающихся над ее грудью врачей. "Я уже мертва? Это точно?» Ради ревности к жизни земной, Эппи приблизилась и глядела в парня большие карие глаза. Что в нем? Что в нем чудесного, чтобы любить, чтобы вернуться? Какая-то слишком большая голова, и брови слишком печально изогнуты. «Ах, хотя бы пальцем к нему прикоснуться!» «Нет, умирать надо с умом. Обязательно нужно оставить живой момент после Смерти. Втащить в неё силой секунду жизни, чтобы чувствовал хоть что-нибудь. ТОТ, кто перехватит жизнь дальше, следующий постоялец, будет благодарен. Может ли быть, что это будет ему не приятно?» И тогда бы следующему, за ним можно было решить точно, - стоит ли возвращаться ради этого, например, чудогубого парня, ради любви? «Как же мне теперь знать?» Парень, тем временем, почти успокоился, и стоял уже не таким напряжённым, подавленным, свободно спустив руки книзу, сцепившись одним пальцем руки за другой – другой. «Что же ваша любовь значила? Кто теперь поймёт? Пустота. Как о ней знать другим, последующим? И надо ли? Может так положено - прервать эту цепочку? Тайна. Кровь в кровь уже никто не пойдёт. Неужели это чувство жизнерадостной той любви - сугубо физиологическое и должно умереть вместе с телом? Что приставлено индивидуально? Что все же просится с лишением тела на последнее слово?» Эппи старалась прочувствовать живого парня. Через него она, будучи к этому способной при своей жизни, вдруг начала считывать, как эти люди, - усопшая и он, - клялись друг другу. Как однажды обмолвились, чтобы встретиться в следующей жизни. «Ах, кто так не забавлялся вдурь-вширь заранее, ещё далеко не в след Смерти? Мало ли кто такое обещал?» И она, усопшая, будучи тогда безвылазно больной, пообещала, что даст знак. Парень шагнул назад, отступая, осознавая, понимая, что все кончено для них –ее и его, что дело дальнейшее – не рук человеческих, не земного. Дело Ангелов. И теперь все слова, клятвы таяли, таяли, усмирялись. И если смотреть действительности в лицо… «Эта женщина, - думал парень, - лишь прах». И все же, он решил ещё немного постоять, в дань уважения покойницы, чтобы обличить ее нынешний вид в своей памяти. Крайний раз вглядеться в лицо умершей, дабы с нынешних черт ее что-то затащить в воспоминания будущие. «Да. Я помню, - она была жива, улыбалась. Сравнению подлежит, - вариант «до и после». «Прах! - Думал парень. – Как горько мы обманывали друг друга, обещали… Прах праху». Да. Ещё предстояло пережить стресс от потерянного человека, и он был готов к заключительному акту. Как странно существует человек, - в одной ипостаси. А ему теперь что? Ему нужно было думать дальше, строить планы, жить. Ведь он был ещё молодым. И искать пару… Но усопшая… - Мы друг другу в горе твоей болезни наобещали столько ... слишком много! - Проговорил шёпотом парень. Эппи замерла. Она видела, как слезы его иссохли, но искренняя скорбь ещё жила. Брови парня изогнулись еще жалостливей (не в свою ли честь?), ещё сильнее (в неподдельном страдании о ней?) Взгляд обострился и снова повлажнел. Но вот... Что же он делает? Он сделал шаг вперёд. Остановился. Характерная его нерешительность. Он сделал ещё шаг вперёд. Эппи не понимала: зачем это? Умершее тело позапрошлой ее жизни. «Что ты хочешь?» Парень нагнулся к мёртвой. Протянул руку к ее зажатому, соломенного цвета, кулачку. И вынул оттуда тонко сложенную, в полоску, записку, развернул ее, и прочёл: «Не бойся меня…» Это и был знак. Напоминание. Это именно она оставила ему после себя. Последнее движение перед смертью. В промежуток между гробом и опарышами. Это и была та последняя сила, которую она отдала, используя данный манёвр, заданный им друг другу в досрочном обещании, - дать знак, что Все остаётся, как было раньше. Любовь. И он никогда не сможет забыть... Эппи вздохнула. Да. Закашляла душа. Она поняла, что ей довольно подсмотренной энергии, переданной запиской. «Не бойся меня…» Она ощутила ледяные ноги свои, скованные жаркими руками врачей, удерживающей ее зачем-то мёртвой хваткой. Она почувствовала всю тягость, травму всех событий жизни, которую пришла продолжить получать при помощи навязчивых спасателей. Спаситель! И грудь нещадно заломило. Едва ли живой человек выдержит такое! Не выживет после подобных процедур! «Не бойся меня!» - Выкрикнула она жизни. И вздохнула полной грудью. Родилась заново. " Нет, это ещё не то, все же ещё не то, что могло бы быть, когда бы я отлетела радостно далеко отсюда…"

Глава 4

Гавриш шагал бодро. Глядел на расклинившиеся облака, которые, потеснившись, бежали прочь, отгоняемые солнцем на рассвете. Море веселилось, билось газированными сладкими волнами своими, мечтающими скоро добираться до берега без преград.

И тогда с утра до ночи будут накатывать шепчущие слова в растолчённый редкими ступнями местных купальщиков, разгорячённый песок.

Спокойно думать, мечтать, мечтать.

« Прощайте!» - Вспомнил Гавриш оставленную записку.

«Это же надо было где-то ручку найти! Не лазил ли мой друг по моим бумагам? Приду, проверю. Эх-х…»

Ветер хлынул в полураскрытый рот писателя, занося крупинки то ли пыли, то ли песка. Гавриш остановился, отплевался, вытер губы платком, направился дальше.

«Как – будто б сделал мне одолжение! Смотри, мушкетёр, какой! Эх-х! То, что сразу я не заметил в этом бездомном, так это несоразмерное честолюбие, нет-нет, даже чванство, уродливое самомнение. И живут же такие, и здравствуют!»

Вспомнился эпизод о торчащем ноже в руке Калабишки, и его глаза при том, - что они выражали, и то, как сам Гавриш испугался. И теперь за это писателю было стыдно. Он ещё поелозил этой картинкой в воображении, задумался о настоящем качестве неприятного той ситуации, горчинки какой-то, от которой избавиться не удастся.

« И все же, наверное, что-то человеческое в нем есть, а? Не утрачено. Определённо, - уговаривал себя писатель, - раз он сумел без лишних объяснений покинуть чужой мой дом. Может быть, так в жизни уже бывало с ним. Этакие истории. И эти его бабы, так сказать…

Человек воспитывает себя извне, с помощью окружающих людей. Если есть стыд, есть и совесть. А этот, приятель, на первом же повороте пристыжен был и унижен. Вот, и пускай учится вести себя порядочно. В жизни живи и учись, а не ленись! Так-то».

Писатель остановился, глубоко вздохнул, прикрывая глаза, оборачиваясь к морю. Сквозь реснички тянутся крапинки света, согревают.

«А им все одно, а вот человечку любому – нет. Не все одно. То, что согревает, то и любо».

Море шумело, словно хотело сказать что-то о себе, что оно здесь и сейчас. И сейчас и здесь является главным.

Гавришу представилось, что когда-то, когда-нибудь оно обязательно нашепчет ему что-то сугубо секретное...

Как кто-то или что-то нашёптывало ему тексты в голову, так и море когда-нибудь расскажет свою необыкновенную историю.

Ему захотелось поднять руки, махнуть ими высоко, приветствуя ясное счастливое сегодняшнее утро.

Никого рядом нет. И так – даже тоскливо как-то становилось.

Гавриш постоял, передумал предпринимать какие-либо действия, пошёл дальше по берегу, увлекаясь, радуясь тому, что светилась изнутри него, искрилось в цвет морской волны.

« Если бы бомж шёл нормальным путём, - размышлял он, - ориентируясь на людей, посредством их поддерживал бы своё воспитание, кто знает, кем бы он был теперь и где бы находился? Был бы чист, женат, в достатке. А так, тьфу, золотая рвань!»

«Вот почему, - пришла идея Гавришу, - он так сильно занялся мною, прицепился с самого начала. Чувствовал, что ему не хватает – укора, обиды. Куда б ему это девать? А тут я – слушатель, вниматель! Ну, да, ну, да!

Да я, собственно, ничем и не перегнул. Все видно было сначала. Мне просто интересно было знать…» - Последним чем-то посторонним метнулось в голове Гавриша, - той неприятной старой выделенной горчинкой, - но он не стал заострять на этом внимание.

«Попрошайка!»

На ум пришли слова Тургенева: «Воспалённые, слезливые глаза, посинелые губы, шершавые лохмотья, нечистые раны... О, как безобразно обглодала бедность это несчастное существо!

Он протягивал мне красную, опухшую, грязную руку. Он стонал, он мычал о помощи.

Я стал шарить у себя во всех карманах... Ни кошелька, ни часов, ни даже платка... Я ничего не взял с собою.

А нищий ждал... и протянутая его рука слабо колыхалась и вздрагивала.

Потерянный, смущённый, я крепко пожал эту грязную, трепетную руку...

— Не взыщи, брат; нет у меня ничего, брат».

«Не взыщи, брат, - соглашался Гавриш, - не взыщи. Мне сим заниматься – не ко времени, и не на руку. Свои дела, вот, разгрести б».

А с другой стороны :«Бедность не порок, а истина!» Тут Достоевский прав.

Впрочем, если дальше: « За нищету даже и не палкой выгоняют, а метлой выметают из компании человеческой, чтобы тем оскорбительнее было; и справедливо, ибо в нищете я первый сам готов оскорблять себя».

«Так-то так! Да, умно ж! Давненько нищая ваша братия распознана да расколота. Каким крепким не кажись, каким квадратным, широкогрудым не будь –прозрачен ты умному, цивилизованному человеку.

Вот прячешься по селухам да по морским берегам. К чему, интересно, еще та верёвка? – Вспомнил писатель, - и забрал ли он ее? Надо и это проверить."

«А если капнуть глубоко. Что есть бомж? Бомж бомжу – рознь. Нищий или просто бедный, который постепенно сваливается самостоятельно в нищету. Этот случай - именно скатывающегося. Грубо, глупо скатывающегося. И здесь, и вам: чванство, неряшливость в мыслях, и, главное - безвкусица – самое такое липкое! В элементарном созерцании мира… Тьфу! Каком созерцании? Им, безвкусным, не понятно, чему люди вообще могут радоваться ежедневно.

Вот такому утру, ощущению семьи, гармонии с миром, космосом. Невразумительно «скатывающимся» это.

Для них, что ресторан, что коробка картонная – одно и тоже. Босая команда! Тьфу! Бобыли и тунеядицы… Зачем живут? - Расходились мысли писателя, -

Чего это я думаю об этом? И чего это я раскричался? Мне это надо ли?»

Гавриш вновь остановился, оглянулся и на этот раз потянулся руками ввысь. Глядя на всю солнечную красоту блистающую кораллами вершин морских живых волн, доказывающие свою жизнь криками над ними чаек, статно опускающихся в усмирённую поверхность стихии.

В спине щёлкнуло. Писатель медленно, аккуратно опустил руки.

«Ох, тут мне только люмбаго не хватало!»

Он воздержался повторять подобное упражнение, идти спокойно дальше и размышлять. И на ум снова пошло на счёт Калабишки:

«Выйди в дорогу, чучело, в путь, в прямое обращение, нет же - не пройдёшь и полкилометра – свернёшь в тёмную чащу. Тьфу, натура!

Вот такие-с люди… их уже и небо не ослепляет живыми осадками, солнышком эдаким. Поддаёт, так сказать, подзатыльник, а нищий сумасброд молчит, как-будто привыкает. И продолжает тусовать по улицам, по помойкам. И все, я вам скажу, по необходимости.

А так… Все же как-то жаль чуть его. Да-с.

Хоть и не вписывается он в характер нормальной жизни, а так - жаль».

«Богатым дарует Бог серебро нищим ради» - Вспомнил он изречение, и перебил другим, приблизительно вспомнившимся, тем, что его недавно увлекло:

«А иже сироты и вдовы немощныя в веси той бяху, и всех обшиваше и всех нужных и больных всяцем добрым назираше, яко всем дивитися разуму ею и благоверию…»

«Короче: «всех, всех, всяце всех»

«Тьфу!»

Продолжал рассуждать:

« Образ жизни, если разобраться, ведь подобен. Наш брат, писатель, также из той дёрганной династии. И хоть мы и пишем задушевные вещицы, а беспристрастие, безучастие – главный ведь ориентир. И то же небо светящееся нас уже не так тревожит, и тоже – волны, солнце…, как нормального человека. К чему все это я?...

Разница внешняя с ним, Калибишкой, и мною – то, что я писатель действующий, так? Так. Самодисциплинированный. А он, Калабишка-бомж этот – безучастным как был, так и останется.

Тягу к письму не выжечь, согласен. Вот он и мечется, дружок, в пустоте собственной. Удивить – никого не удивишь. Нечем! Прежде ведь самому нужно уметь удивляться. Да-с. Такая философНя! ФилософНя!

Вот вам и трагическая двойственность! Разрывает Калабиху на части. Рвёт бомжа!»

- Писатель посмеялся собственной форме своей фразы.

« С одной стороны, видишь – свободолюбие, мечта, хоть рихтуй, а она, мечта-то, только отплюётся, а дальше жить продолжит, и мечтой и останется, да, но и завянет, бездейственная.

С другой стороны – разгильдяйство, и плюс пьянство. Выпить-то хотелось, заразе, глаза, ан-как, шарили по полочкам. Стеснялся на первый случай, зараза! Что же дальше могло случиться, ох, если бы он не ушёл! Страшно и подумать!

Да, мечта его - фук! Не конкретизирована, не обмаслена. Услыхал слово где-то снаружи, или в себе и завидками, и взялся. Стихийность – вот порок! Что ещё в душе возникнет, жди!

Да, о чем это я говорю? Кто? Какой писатель? Калабишка-тьфу-бомж? Он не рядом ни стоит даже к бандуристу какому-нибудь. Странник, бродяга. Эхма! Как бы от него какой-нибудь туберкулёз не подхватить!

Вот оно мне как все это сейчас-то раскрылось…» - Закончил мысль Гавриш и шагал некоторое время в полном отрешении, наслаждаясь похлопывающим ветром по плечам, обжигающим щеку солнцем.

«Есть душа во мне, есть», - думалось ему.

«Что он мог, что хотел мне рассказать ещё, Калабиха, когда пыжился ночью? Не попросил бы я его заглохнуть - все ночь рта не закрыл бы. Нарратив бы выложил. Вязал бы снопами по ходу. А мне зачем? А послушать – таки интересно, а? Мне ж того, по роду специальности нужно, а? Да, уж наслушался, довольно! Нет, душа сорвалась покинуть пустого оратора. Как с такими людишками быть? Не мешать мелкоте заниматься саморазвитием где-нибудь в сторонке. И пусть себе - в сторонке.

Развитого от них все-равно не услышишь. Все известно давно всем, а эти изобретатели, вишь, что-то своё норовят выдуть. Ан - нет!

Пусть сначала элементарное человеческое в себе самом откроют. Да, черт, мне думать об этом зачем! Я от этого ничего не поимею. Все! Я тут - не при чем».

Гавриш даже дыхание прервал, чтобы прекратить внутренний монолог о том, о сем, о пустом, навязчивом.

«И ушёл же, гад, не прощаясь, - тащились мысли писателя, - оставил за собой листок «прощайте, мол, вам». Многоточий наставил. Дурачок. Ну, точно притирок какой! И чего я думать о нем должен?

Эх, какой-нибудь пишущий в этой теме мастак, разукрасил бы героя и вышутил в целый роман. А я из скромности ещё гляжу, соразмеряю. У меня несколько эдак вроде иное направление, хотя… можно бы попробовать…

Ушёл, придурок, даже и не …»

Гавриш остановился. В его глазах возникло воспоминание, как напоминание. Как – будто будильник громко заорал от самого сердца желудочка.

Когда он выходил из дома ему попался на глаза за шторой непонятный кусок чего-то. Он визуализировал его сейчас.

Это был край фанерного чемодана бомжа?!

«Вот это да! О, черт!»

Гавриш даже подскочил. Он стал рыскать глазами по берегу, где бы подняться немедленно наверх. Бросился назад, вперёд, развернулся вновь, пошёл, все время глядя в буерак, где кто-нибудь бы когда-то выбил лестничку, поднимающую с берега. Пройдя и пробежав несколько десятка метров, он нашёл.

Подъем был узок.

Узкая витиеватая тропа с выступающими замёрзшими репяхами.

Взобравшись наверх, Гавриш шагал быстро.

«Немедленно выставить этот чемодан из дома! Немедленно!»

Но ещё несколько десятков метров пройдя, писатель издалека уже заметил фигуру Калабишки, сидящего возле его автодома.

Последний также увидел торопящегося писателя, и стал странно как-то себя вести.

То поднимался – усаживался на приглянувшееся место, то вдруг ходил туда-сюда беспокойно, сгорбившись и заложив руки за спину.

А, уже подходя ближе, Гавриш разобрал в лице бомжа некое сосредоточенно злое состояние, и руки того упирались в бока, по-хозяйницки как-то, выразительно.

Ничего хорошего не предвещало.

Писатель поубавил шаг, он ещё не был уверен точно, что, то, что ему вспомнилось чемоданом был именно чемодан. Откуда, наконец, ему бы взяться снова тому чемодану, если Калабишка его унёс?

«Занёс тайно, что ли? Ну, если так, то это уже его проблемы».

Несколько шагов оставалось к цели. «Сейчас начнётся!» - Отчеканил мозг писателя, и в горле заклокотало волнением.

Глава 5

- Ну, так как-с так-с, так-с как-с? – Забубонил бомж, вытаращив глаза,

выпятив нижнюю губу в возражении, встречая спешащего творца.

«Каких такс?» - Раздражённо взбродило в голове писательской.

Минуя Калабишку, все это время разворачивающегося к нему, как локатор торсом, писатель скоро поднялся по ступеням и сунул ключ в дверь.

Молчание.

Ничего напряжённого: хозяин просто вернулся в свой дом, а бомж - извне.

«И должен остаться извне. Кто он такой, чтобы перед ним распахивались все и вся?»

Но Калабишка тронулся за Гавришем тут же, как только приоткрылась дверь.

Гавриш обернулся.

- Чего - надо?

Бомж сразу не мог определиться. В кирпичом лице его даже больше, чем возражение, - злобное абсолютное.

В глазах скрипнуло колко, но потом, потом попыталось измениться.

« Снизить ли градус, решил, ага?»

Ноздри Калабишки взбухали, ремонстрировали.

«Мне, какое дело, если у вас этакая судьба?» - Рассуждал холодно писатель, делая решительный шаг в дом свой.

- Вам так нужны мои вещи? – Произнёс бомж, оставаясь на месте.

- Какие ещё вещи?

- Вещички. - Косая улыбка Калабишки рванула рот.

- Вы ушли, как мы и договаривались. Чего ещё?

- А дом… - Произнёс бомж, - ведь дома не так устойчивы, как вам кажется...

- То есть? Я не понял.

Кирпичное лицо бомжа поимело красками жизни. Нечто энергичное промчалось по нему голыми мокрыми пятками.

- Так-с. – Гавриш пересёк порог автодома назад, - ладно.

Площадка, на которой им обоим пришлось стоять - а уступать никто не желал - была очень малой.

"Эквилибрировать мне ещё тут, что ли? Ладно. Только бы расставить все точеньки». - Думал писатель.

- Вы пообещали, что уйдёте и ушли, - начал он. – Теперь вернулись. В чем дело-то?

- Я только чемодан забрать...

- Как он мог попасть сюда ваш чемодан снова? Какой чемодан, ничего не пойму я! – писатель, развернулся и вошёл в дом.

- Не знаю… - Бубнил Калабишка позади и при случае шествовал за хозяином.

«Не знаю, не знаю! Никакого чемодана нет! Не знаю, как выбросить этого чёртового гостя!»

Гавриш был совсем не против, чтобы Калабишка забрал все, что им забыто, зарыто, и даже дать ему ещё в придачу что-нибудь, чтобы только тот сгинул навсегда.

Калабишка проник в дом, между прочим, и встал возле порога в «Фета» заложив руки, выпялив живот. Эта стойка вообще не понравилась писателю, но он готов был потерпеть.

Калабишка оглядел все издалека, внимательно вглядываясь зачем-то и наверх, на потолок, на полки, на книги.

- Ну? – Задался Гавриш. – Что?

- Не спешите. – Медленно приплюсовал наглец писателю.

- Ваши вещи, то есть «чумадан» стоит вон там, за шторой, у входа. Это он? - Занялся писатель, заряжаясь сангвистически.

Калибишка немедленно отдёрнул штору – «там». Там ничего не было.

- Где? – Спросил он, производя взгляд миксерносмешанный, в ровных частях удивления, вопроса, серьёзного «справедливого» возмущения.

У Гавриша нервно подпрыгнуло плечо, но это, кажется, было не заметно?

" Если принять сейчас правила Калабишки, то, черт, куда понесёт! - Думал он. - А взять на себя нечто непомерное - это просто гибель. И ради чего гибель? За пропажу вещей какого-то бомжа?"

- Так, где же? – Спросил бомж и в его лице обосновалась непонятка. Миксер лицемерия намешивал какие угодно эмоции. Хитрости - хоть отбавляй!

- Вы, знаете, что? Не морочьте голову. Если, что ваше имеется – забирайте. Мне нужно работать, и...

- Писать?

- Писать или ещё что-то. Это моё дело.

- Вы не сможете писать.

- От чего же так? – «Хитринка» успешно перекочевала с лица бомжа на Гавриша.

Калибишка опустил глаза, поглядел под ноги оппоненту. Писательская ступня гулко потюкивала по полу.

«Нервничаю, да! И не могу, и не хочу скрывать этого!»

Бомж поднял взгляд и увидел - Гавриш озарился непонятно чем. А писатель и сам не знал – чем.

Бомж же принял нечто за чистую монету и только ещё более раскрепощался, распахнулся, расцвёл.

"Какая сволочь эти бедные людишки!" – Неслось в голове писателя.

- Вы не сможете писать, - говорил Калабишка, - потому что всего не знаете. Ваше письмо исчерпано. Или будет исчерпано в скором времени. А я думаю, оно уже и сейчас ничтожно. Я ведь знаю тайну соотношения сил.

- Каких сил, черт возьми! Каких ещё сил?! – Гавришу захотелось куда-нибудь отплюнуть в сторону, а лучше толкнуть Калабишку в грудь, или куда там ещё, чтобы тот кубарем слетел вниз, но …

«Однако здоров, бык!»

Гавриша хватило только на кивок головой.

- Главные силы, - продолжал бомж, - женское и мужское. Вы же просто испишетесь, а дальше что станете врать?

- Вы, - выставив вперёд руку и попеременно потряхивая ею нервно, - произносил Гавриш, - вы понимаете ли что-нибудь ли в работе, в моей работе ли, вообще, - в каких-нибудь работах? Что вы умеете? Живете, как живете…, - путался писатель, - К какому виду социума вы относитесь, а? В каком исписании в работе художника…, что вы можете понимать? Вы кто такой? – Закончил Гавриш и как на новь поднял брови на мужчину.

Калабишка поморгал ворсистыми ресницами, насупился бронемашиной "Варан".

- Я тот, - нашёлся он, - у кого вы взяли вещички.

- Тьфу ты! – Сухо, полуиронично сплюнул-таки писатель в сторону. – Да, что вы мелете этакое?

"Следующим шагом, - возникло у писателя, - перейдёт все уже в матюк… Или в драку – того гляди...»

Он задумался над этим, как на самом деле, все совсем непросто может закончится.

- Но и это не важно. - Не унимался бомж. - Я же говорю вам, прошу, выслушать меня и дать мне ещё на ночь приют.

- Ох, извините. Ох, не могу… - Гавриш, потрясая грудным выдохом посмеялся, категорически старался вложить в фразу именно то, что готовил ещё во время возвращения к автодому. Он подтвердил намерение своё жестом, - тут же отвернулся от гостя, чтобы не соприкасаться взглядами.

«Нет ли? – Спорилось в нем. – Да, нет! Разумеется, нет!"

Но витало что-то, зудело, что-то вперемежку гипнотической вонью, исходящей от бомжа Калабишки и собственных мыслей, гуманных, жалостливых, писательских-интересующихся…

Материальное чувство, что все пойдёт не так, как надо бы, если он не даст приют. «Одну ночь?»

Повисло сомнение.

- Ну! – Подтолкнул бомж.

Писатель обернулся. Бомж с удовольствием наблюдал вороньи скачки в настроении хозяина. Ещё только шажок, шажочек и карточный дом рухнет.

Гавриш понял это и пошёл таким путём:

- Вы конкретно от меня желаете что? Ведь вам не ночевка нужна?

- Чтобы вы выслушали меня. У меня ответственность перед вами, а у вас – передо мной.

- Нет! Ну, это совсем того, бред! Какая ещё ответственность у меня перед тобой?

- «Ab imo pectore», - произнёс бомж.

Какое-то время писатель глядел на него, ползая по сервелатным губам Калабишки, произведшим латинскую фразу. Смысл которой ему, в этаком стрессовом состоянии, был не известен. Ёрзал по низкому, изрезанному вдоль и поперёк против всех правил гравитации и физиогномики, лбу и щекам бомжа. Спотыкался о тёмные, запавшие глазницы раз, второй, третий. Серые чуть на выкате глаза Калабишки вдруг как-то изменились вроде.

"Не так он глуп, этот кент, как казался изначально".

И тем не менее писатель логически отказывался понимать, что тут происходит, и что это происходит именно с ним, происходит.

Гавриш обернулся в дом, где можно было бы присесть. Ноги не держали.

- От чистого сердца, - жарко произнёс Калабишка и рукой хлопнул в область сердца. Потом ещё прибавил незначительный кивок писателю. – От чистого! Прошу!

Гавриш присел на стул.

Даже стул под ним на своих дюралевых тонких ножках был крепче, чем ноги его, его внутреннее состояние.

Руку положил на столик, в лоб дал холодный пот.

"В такой прекрасный солнечный день – таки удивительнейшие события! Прекрасненько!"

- Мой чемодан здесь был, действительно, - тараторил бомж, - но он исчез!

Он выдержал паузу, заметил, как писателя слегка шатнуло, по лицу прокатилась нелепая усмешка, развинчивающая окончательно хозяина автодома, и тогда благополучно продолжил:

- Я его забрал, но вы же виноваты. Вы же виноваты?!

- Как ты его забрал, если он стоял тут? – Гавриш отвечал усталым уже голосом и глаза его отмерили место то, за шторой, где раньше стояло что-то, кажется злополучный чемодан бомжа.

- Я его забрал, да! – Утвердился бомж.

- Дом был заперт, а вы его забрали? Так, что ли получается? У вас ключ имеется, что ли?

Непроизвольно рука Гавриша поползла вниз, похлопала по своему карману. Ключ был.

Калабишка установил на хозяине своевольный, независимый вид.

- Не важно это, - заявил он, - важно то, как вы: откажете или примете мое предложение?

Гавриш пожал плечами.

«Тут явно что-то вообще не то, и в голове моей чёртов град! У меня всего один ключ».

- Вы делаете мне предложение, чтобы я впустил вас в дом? – Отвечал он, притом, что я вам секунду назад отказал?

- Это предложение очень, очень деловое. Я должен, обязан, просто обязан вас в кое-что посвятить.

- Ох, Господи! - Гавриш вдруг испытал щекотку из самой середины живота.

«То ли смеяться, то ли плакать? Хоть кричи! Но этим бомжа ведь не остановить?» Что-то завядшее, слабым звеном, внутри заставило коротко, нелепо разоблачиться, - посмеяться.

Калибашка тут же растянулся в соотносящейся, сочувственной улыбке.

- Садитесь! – Едва не выкрикнул писатель вперемежку с кашлем, понимая, что бомж все-равно вывернет наизнанку.

"Надо выслушать, выслушать его до конца! Взять тайм-аут потом. Обдумать…

Что-то должно, должно столкнуться лбами и разойтись.

Ладно, пускай себе», - постановил Гавриш.

Калабишка неспешно прокрался глазами в помещение, выискивая, куда б себе присесть. Не найдя ничего (стул один), он полувопросительно мельком лишь взглянул на писателя, чтобы тот хоть в йоту разрешил пройти нормально и усесться. И он, минуя хозяина, прошёл к кровати, где провёл прошлую ночь и там благополучно приземлился.

Гавриш встал, взял стульчик, переставил от входа. Сел, закрыл глаза и стал считать про себя.

Бомж глядел ровно перед собой, виноватясь.

- Я не знаю… - начал он, - эти размышления не сразу пришли ко мне.

Гавриш услышал, как скрипнула кровать под грузным телом бомжа.

«Ага. Зря-таки я дал фору, зря! Нельзя давать ни зги поблажек этим людям, ни зги! И себе - нельзя давать».

Писатель удивился тому, что перестал чувствовать вонь бомжа.

«Привык?»

- Ну, так и начнём? – Калабишка хлёстко ударил ладонями о колени (писатель при этом открыл глаза), и с какой-то снисходительной нравоучительностью поглядел на Гавриша.

Бомжа не устраивало, что на него смотрели как-то слишком безучастно, и, тем не менее, начал.

- А сказать я вам хотел следующие диковинки…

«Эти его уменьшительные существительные так раздражают! Убил бы!» - Думалось писателю. Он растопырил пальцы, поднял их картинно, подсунул под подбородок, собираясь внимать.

Калабишка какое-то время отмолчался, глядя все так же перед собой.

«Что в этой дурацкой голове опять застряло?»

Гавришу который раз стало интересным, чем закончится этот день.

«Или мне, право, написать роман под названием «Чёртов бомж»?

Калибишка глубоко вздохнул, видимо настраиваясь, продолжил:

- Я вам должен обязательно сказать то, что не досказал прошлой ночью, то есть у меня было такое состояние… Я не смог бы правильно точно сформулировать, а вот теперь … Ну, все – равно… - Бомж озадаченно поглядел на писателя.

Тот кивнул, падая подбородком вниз.

«Напрасно, напрасно не выгнал. Все бы уже давно закончилось».

Калабишка продолжил:

- Понимаете ли, если я не скажу какому-нибудь писателю, наподобие вас, то и жизнь моя дальше покатиться как-то не правильно…

«Ага. Вот сейчас она у тебя катится правильно!» - Вставил в паузу немую реплику Гавриш и подумал, что хорошо бы сдерживать себя на слова. Откинулся на спинку стула.

«Видимо разговор будет долгим, не так ли?»

- Эти женщины, которых я пережил. – Говорил бомж, - время утраченное, все такое. Мне кажется не зря. А вам?

Писателю ничего не оставалось, как снова, на всякий случай, прикрыть веки и толкнуть подбородком вниз.

«При чем тут я до этого сраного существования, - «не зря»?

- Я хотел поговорить о том, что существует в развитии мужчины некий отторжений им, то есть нами, мужчинами, участок. Так сказать, месяцы или годы перекошенного периода юношеского становления.

Девушкам это грозит лишь моментом. Может, с неделю застревали они, - Калабишка аккуратно покашлял в кулак. - Они без проблем развиваются в тот возрастной период, под стать природному ходу. Так как им есть, что демонстрировать, чем хвалиться. Фигура, ножки там, все такое, грудь, ну и все такое...

«И это я должен слушать!?» - Гавриш подумал, если бы он был слон, он бы закрыл уши, не касаясь даже их.

«А слоном бы и выгнал этого буйвола. Да!»

- И они, девушки, спешат, по сравнению с парнями, жить на всю, не пренебрегать тем временем взрыва идей, перекройки мировоззрения.

Почему нет? Внешний мир молодым женщинам, в отличии от парней, благоприятствует во всем: ухаживания, поклонники, фигура…

«Грудь…» - Додумал писатель.

- Они уверены больше в себе, чем парни. Перескочить сию яму учёбы, яму, куда угождают подавляющая масса мужчин, женщинам - раз плюнуть.

Они в тренде жизни всегда, от рождения. Парень же испытывает рывки. Ему хочется спрятаться, не глядеть на свой выросший подростковый нос, прыщи… На что равняться, чем любоваться? Собою?

У него ограниченный выбор. А выбор: таскаться за теми же девушками, напиваться до усмерти, курить… Лишь бы угадать в чем секрет этого того тренда, вкуса жизни, как звучала бы эта формула, с которой вступают все, все в большой мир, в котором придётся существовать, равняться. Девушке, ещё раз повторю, очень рано становится многое понятным.

Для парня лишь в крохотном, но бездонном, чёрном отрезке ямы справедливо замечено: «красота спасает мир». Но - не дальше! Вот в чем дело. Только в этот период дозволена сия слабость! Дальше - вред.

Чем большим количеством этих самых красивых людей – девушек он обладает, соблазнит, тем лучше. Так же он думает? Так же?

А душа-т болит. Не переставая. Комплекс недопонимания окружающего мира и соотношения себя к нему тревожит. И с трудом переваливаясь через яму, восстаёт он, как есть, - измятым, болезненно уверенным в чем-то, непостоянным. В то время, как девушка поёт и расцветает безусловно.

Словно бабочка рождается на свет через закрытое нежное существование периода всеобщего состояния гусениц, - рождается легко, плавно.

Отсюда, именно отсюда начинается в ней симбиоз сознательно-бессознательного. Отсюда берет начало их магия. Она обретает крылья.

Сама природа подделана так, что женщина проскальзывает Школу без провалов, обходит Яму. А парень завязает по уши...

- Вы уже говорили об этом. Я понял. – Отметил писатель, на короткое время открыв и прикрыв глаза.

- Ага. – Калибишка волновался. Дух его на секунду был сбит.

- Молодой мужчина, значит, пытается так же подняться на ноги, старается привязать к себе множество девушек и тем поддерживает свою психическую…

Да, я это говорил…

Но ведь я вам скажу другое: домашнее животное под присмотром извне развивается богаче, лучше, полноценней, без этаких провалов в сравнении с юношей.

Ему не к кому привязаться. Животного коллективизма не наблюдается. Каждый за себя. А за девушку - многие. Они и тусуют так всегда - кучками, обсуждая, пусть ненавидя друг друга, но и любя. А свойства этой любви... свойства этой любви… Я скажу дальше.

Темы, которыми одарены девушки безоплатно, голо - закрыты парням. Они шатаются наощупь. И знаете ли, любовь животных, если уж упомянули их, – это не любовь людей. Из них никто, ни самка, ни самец не испытывают подобных провалов.

Любовь людей строится на комплексах, несоответствии женской хитрости мужской слабости, выращенной ещё с того времени ЯМЫ, упущенной. Некоего пустого, казалось бы, пробега, о котором мужчина старается забыть, замять, пропустить итак.

Любовь животных – природно - истинна. Любовь людей – искажена, закомплексована, уродлива.

Мужчина навсегда оставлен в пару с палкой – калекой, клише ямы, на которую ему суждено опираться всю оставшуюся жизнь, если только он … не поймёт.

Колебаниями пронизан весь мир, да-с.

Какая-то наука говорит даже о том, что …

- Квантовая физика, - подсказал писатель.

- Вот, вот, вот, вот, - Калибашка ткнул в Гавриша пальцем коричневым, сосиской, - колебания и есть существование всего. И люди едва знают, что Бог всегда шествовал огромными шагами, размашистыми, радостными и беззаботными. Шагами, которыми он завещал мужчине продвигаться. Да! Теми же шагами. Но тот…

- Застрял в яме, правильно? – Помог Гавриш, - юноша наш застрял в Яме.

- Точно! Но вы, - пожурил пальцем бомж, - пожалуйста, не перебивайте меня.

«Извольте вам», - согласилось в Гаврише.

- И Он, то есть Наш Создатель, то есть, Бог, завещал, значит, своему двойнику – мужчине, сделанному по подобию Своему вот. Вы помните? - стимулировал мысль самому себе Калабишка.

- Вот только мужчина спотыкается, не поспевает. Он ещё тогда вначале застрял в той куче комплексов, юношеской яме, допущения отторжения самого себя. И забыл об этом, или старается забыть. А женщина же, напомню вам, шествует мелко, но уверенно, как задалось ещё с тех благоприятных, благополучных романтических пор. Не растерзанных сомнениями.

И знаете ли, ведь Ева, как была Евой, так и осталась.

Вы помните отношение Гоголя к женщинам? Он странно сторонился их...

Юность мужчину помнит, часто горько помнит, оставляя взрослого человека в покое, потому как все-равно ничего не добиться ей, то есть, бывшей юности, от материального своего объекта: сколько времени упущено.. Непозволительно!

Вот писатель наш, гений и сторонился женщин, понимал сие!

Женщина помнит свою былую славу, липко помнит красоту, поклонничков… И негодная старость, испепеляющая былую мощь, в отместку им справедлива ведь, а? Но только особенно это уже не так важно... Они, она в полную владеет магией. А это, значит,- всем, всем, всем! – Калабишка торжественно закончил фразу и хотел было так же, подобием писателю, откинуться назад, спиной, но за ним не было опоры. Он продолжал:

- Мужчина, таким образом, как мы докопались, отказываясь от осознания ЯМЫ, не подозревает, каким боком это ему выйдет позже. Да. Отказ от скорого, бодрого, огромного шага Бога! – Калабишка поднял указательный палец вверх.

- И знаете ли, почему чаще всего так мужчины поступают? Потому что иной и тот мужчина совсем не против ещё дальше забить на ту яму, завалить веточками, прикрыть, припрятать, замаскировать хотя бы.

Так как рядышком он под всеядным присмотром «всеуспевающей» дамы, торопящейся мелкими забавными шажками, любящей, типа того.

Проще, кажется, и безопаснее, нашему мужику, жить так и уютней.

Здесь происходит кардинальное и окончательное, и основательное заключение, закрепление неверного пути мужчины.

Чем старше он, тем более. А женщина чувствует и забивает свой кол в того, кого как бы послала судьба. В горб мужичку нашему, понимаете?

Мужчина изредка возвращается мыслью к тому широкому шагу, вдохновению, воодушевлению, напоминая себе, что он же - настоящий все-таки мужчина, король! Но успешное коммерческое создание под номинацией «женщина» ловко ласкает его в нужный, годящий момент.

Ребро вам в лицо и в душу – владей всем!

Вот, для начала, что я хотел бы передать вам. Но это - не все.

«Ну, понятно! - Подумал писатель. – Хотя идеи-таки забавны».

- Где я остановился-то? – Калабишка взволновался, - большой шаг, да, и…

Так вот, - собрался он с мыслями, - пока мужик эдак пытается подняться на ноги или просто задумывается, между тем (между тем!) все же шастает за пассией. Куда деваться? Раздвоиться, что ли? А Бог-то ещё дальше шагает впереди. Он уж, и гляди, и скрылся из виду.

Вот в чем проблема-то, - никто не видит Его и не может даже расслышать.

А кто в первую очередь должен? Мужчина!

Вы, не замечали ли чудной вещицы, дорогой мой товарищ, - так обратился к писателю бомж, - когда любой супер-страшненький, хоть вы, хоть и я, хоть и богач там, хоть бедняк, хоть бандит или философ, шагающие бодрым, размашистым шагом, наглым этаким шагом, непременно он вызывают у женщин чувство любви?

Они, бабы, отмахиваются от этого супер-страшненького или «однокошенного». Да, это, де, не логично. Но в груди-то женской жжёт. Не замечали ли? А мне кажется, этим пронизана вся бытовая сущностная жизнь.

Она, Ева, вдруг эдак впадает в некий транс зависимости от феноменального, непредвиденного, как для неё, поведения смелого (смелого!) мужчины. Поспевающего, хоть кое-как, хоть в пол оборота - за Господом! И что, спросите вы, ей остаётся делать? Догадайтесь? Любить! Любить, мой дорогой друг! Любить, как неизбежность!

Вот отсюда-то и стоит, как минимум, разделять себе, понимать две (две!) формы любви. Как минимум - две!

Гавриш поднял глаза на бомжа и отметил внутри: «Вот это теория! Ниче себе!»

- Одна, - продолжал Калабишка, - существует из необходимости, из параноидальной зависимости мужчины к женщине, ее «всеблагополучию», красоте, которая продолжает спасать мир, но уже дрянной мир, заметьте, так отличающегося от Иного, Юношеского, гоголевского видения того ещё молодого претенциозного человека, а другая, вам – по требованию, велению зова сердца эдакого, которое мужчина в облегчение запивает чем? Водкой и закуривает бикфордовым шнуром, то есть сигареточкой.

И как ему после всего этого еще что-то слышать, видеть? Бог же уходит все дальше, а? А мужик взамест слышит тоненький голосок жены… Да-с.

Все вам тут так.

Калабишка замолчал, закончив видимо.

Глядел распростёртыми глазами, на коих даже ресницы выровнялись, - глядел на писателя.

Гавриш полукивнул подбадривая, или понимая, или озадачиваясь. Но именно полукивок этот вдохновил говорить бомжа дальше. Полукивок – не лжив.

- Этакие события я лично сам на себе испытывал! – Заявил он, -

почему любая женщина способна вполоборота вчувствоваться, влюбиться в разболтанного шнырягу, даже если это не выгодно, не логично? Ведь любить вовсе не означает замужество, правда же?

Ей хочется, нет, ей требуется применить свои чары, физику свою на этом интересном попавшемся экземпляре. Заманить, успокоить жертву, вывести «негодяя» в люди, то есть куда? На привычную стезю общепринятого стиля жизни, а потом преспокойненько пользоваться им на своё усмотрение или удавить, другими словами. Не так ли?

И тот будет аналогично "преспокойненько" думать, что сие прекрасное, ангельское создание есть неповторимая, единственность любови, поддержка, и равновесие же! Ага! – Калабишка высоко поднял руку, бросил вниз, знакомо хлопнул ладонью по коленку. - Так-то-с!

И, вот, прежний «негодяй», баловень сердец, бабник, под общий смех публики плетётся за своей, так сказать, благоверной.

Что вы можете мне сказать на этот счет, а? Чем протестовать?

Гавриш открыл рот, но Калабишка не готов был слушать вовсе. Ему нужно было досказать:

- Вы писатель. Вы стремитесь быть знаменитым писателем. Чем больше с вас будет, чем больше народу знать, тем лучше. А задумывались ли вы… А, знаете ли, на чьих костях сие местопребывание пребывает? Ну, понимаете сейчас? На мужских костяхах! И такие распространённые, модные писатели есть кто? Дамские угодники. Вот я вам доложу что! Можете возразить.

Гавриш молчал, он забыл и что хотел бы сказать.

Но и Калабишка молчал так же.

- То есть, из ваших слов, - заговорил писатель на момент интересный ему, - любовь разделена? То есть, любовь к Богу и другая любовь, - женская навязываемая, есть разное, с ваших слов, так что ли?

- Именно, именно так! Я рад, рад очень, что вам это понятно. И любовь вторая - используема направо, налево, повсеместна и весьма, я доложу вам, пока успешна.

Успешна, да! Вот, где печечка! Отсюда надо плясать.

- Ага. – Подмял щеки писатель.

«И что же дальше?»

- Те же войны, продолжал бомж, - это стимуляторы, способ отрезвления мужчинами мужчин же! Они с непримиримой радостью готовы ринуться куда попало, во что попало вмяться, подменить грань лжесуществования, хоть на что, хоть на время, хоть в размен на жизнь саму, подлую ту привязанность к женщине. Отдастся хоть какой-нибудь, пусть самой безумнейшей идее. Бежать лишь бы вперёд, вперёд! Аналогичными крепкими, размашистыми шагами. К Богу, Отцу! Чтобы хоть издалека ещё видеть спину Своего Его!

Что говорить: народ целыми годами плетётся вслед одурманившего диктатора. А диктатором является формула любви номер два!

Одна лживая теория подменяется другой, одно неверное стремление к не той любви замещается другой и так далее, неверием друг другу, изменой, и так далее. Пустые ничтожные дела.

И, соответственно, получайте – кару Небесную Оттуда. Жертвы человеческие отсюда, и тех и других полов, да и детей заодно...

Говорят, Бог виновен, Он забыл, Он не видит... Нет, не так! Ещё раз повторюсь: Бог ушёл далеко вперёд. Он окликает нас постоянно, но мы роемся каждый в своей яме. Той Яме. Мы - мужчины.

И тут нас ждут, радостно приветствует армия разнородных Чудовищ, разношёрстных нимф, которых Создатель и Сам в глаза не видывал.

Вы не замечали, случаем, как женщина готовит варево, суп, например? Взбитая пенка, негодная зачерпывается самой большой ложкой именно в ваше присутствие. В ваше присутствие! В другое время женщина ее просто игнорирует, этот половник, не желает эту мерзкую, значит, пенку убирать полностью. А вот при вас, извольте поглядеть!

Ешь, мол, беспрекословно то, что я мастерски изготовила. Вся мразь с моей любовью и нежностью и старанием в этой дряной пенке убрана, так что не беспокойся!

Она ведь только делает вид (вид!), что избавляет вас от кубовой пенки. Как ещё в вашем воображении стоит образ готовящей обед женщины? Как? Лично для меня: она вечно выбирает эту синюшную пенку именно у вас на глазах, и дрянь какую-то бормочет ещё над кастрюлей с огромным, как кочерга сошником в руке.

Мужчины гонятся за Славой, успехом, достатком, а этого всего уже с рождения нам дано чрез край, сидит крепко в нас, внутри. И самый уродливый образ получается - при развитии перепоручительства женщине. Такая, знаете ли, вот

"SECOND-LOVE" получается.

- Вы, я погляжу, большой женоненавистник, - не преминул отметить Гавриш, – и считаете, что любить женщина может разгильдяя, алкоголика и курильщика?

- Нет-нет, смелого.

Калибишка замолчал, опустив голову, очевидно вспоминая своих «Добробаба, Бляхину, Шмаль, Гульс» и так далее.

Гавриш не мог в эту минуту оторвать участия бомжу.

Он прочувствовал неожиданно для себя искреннюю нотку жалости к этому исковерканному жизнью, не вычищенному, одинокому «смельчаку», сгорбившемуся, с его философией, - квадратному человечине.

«Что меня так задело? Надо бы разобраться». – Заказал себе писатель, задумавшись

Глава 6

Ночью Эппи приснилась огромная, лохматая собака. Ирландский волкодав. Голова длинная, со слабовыпуклыми лобными костями, едва заметной ложбинкой между глаз.

Эппи не могла и с места сдвинуться. Стояла, смотрела.

Сквозь проволочные волосы на глазах псины, невозможно было разобрать, - смотрит ли животное в ответ?

Перебрала лапами, махнула гривой, будто в приветствие и тут же легла.

Чёрный подшёрсток на пшеничном теле в некоторых местах оголился, и собака замерла.

Эппи понимала, что это сон, но все же не решалась на какой-нибудь поступок. А собака, кажется, ждала. Она ждала – девочка должна была сделать что-то. Ведь именно от ее поведения зависела судьба собаки.

И вот, Эппи сделала шаг и ощутила резкий запах.

Ирландец подбросил голову, глаза его открылись, и Эппи увидела какие у неё добрые серые глаза.

Псина залаяла. Эппи попятилась. Она узнала... Кто-то со стороны позвал ее трижды:

- Эппи, Эппи, Эппи…

Девочка проснулась. На часах: половина третьего ночи.

Эппи спустила ноги с кровати.

"Что это было? К чему это было?"

Решила спуститься вниз на кухню.

Там она открыла холодильник, достала сливки, налила в чашку, вскипятила воду. Пила, думала.

С тех пор, когда в ней проявилась способность видеть странные сны, различать людей, по-разному содержащих свое существование, ночь перестала быть цельной, она прерывалась в нескольких местах.

И около трёх всегда снилась что-то непонятное.

Эппи прополоскала чашку и поднялась к себе.

За окном - сентябрьский ветер. В большой тайне, пока никто не видел, он рвал листья с деревьев, расшатывая их кроны, пробуя на прочность.

Как слепой, боролся за своё полноценное существование, ветер бился о стволы деревьев, желая убедиться – не осталось ли ещё каких-нибудь семян, плодов, что-нибудь?

Эппи задёрнула штору и легла досыпать. Завтра в школу.

Сон продолжился.

Образы людей, которых она встречала прошлые сутки, выстроились к ней в очередь. Автоматически она, не зная, зачем это нужно, стала отделять их в три линии. Одни направились в ту, где все радостно приветствовали друг друга, и сразу разворачивались лицами. Она их видела чистыми, бодрыми.

Другие – хромающие нарочно или нет, нередко меченные какими-нибудь особенностями тела. Многочисленные родинки, выбитое клише на коже, самостоятельно набившие тату. Эти - толпились во втором ряду. Нет, они так же были радостны, но как-то сдержанно улыбались.

В третьем - собирались разные: высокие, низкие, потрёпанные, чистые, уродцы и красивые, но исключительно полноценные физически.

В их лицах содержалось какая-то чрезвычайная переменчивость. И выглядело это, как напряжение, готовое в любой момент разразиться, вылиться чем-то.

В последнюю очередь пошла и собака.

Эппи пыталась отозвать ее оттуда, но она уверенно направилась именно туда.

А когда обернулась к девочке мордой, то Эппи вновь увидела чьи-то знакомые глаза, но не могла, не могла вспомнить – откуда она их знала.

«Ладно! – Подумала, - Ну, все?»

Народ, пошевелился, переступая с ног на ноги, вразнобой кивнули.

"Все!"

«Тогда я буду, спать, разрешите?» - Попросила девочка.

И картинка с людьми услужливо стала таять.

Но вдруг ирландский волкодав сорвался с места и побежал, чтобы вырваться из фантастического мира сквозь пелену выдуманной границы, ворваться в настоящую жизнь ту, где была Эппи.

Перед самым закрытием эфемерной области, собака застряла головой в сфере закруглённой двери - граница Того и Этого. Представление и Действие.

Ирландец жалобно скулил, дергал ногами, крутил головой.

Но Эппи боялась подступиться и важное - не знала, что делать? Она лишь руки расплескала и смотрела, что же будет? У того мира свой божок. К тому миру физически невозможно было приблизиться ни на шаг.

Ей было жалко рвущегося волкодава. И, пожалуй, она должна была все же сделать что-то. Может быть, срочно погрузившись в самое дно сна, где тишь да гладь. А…

Ах, она знала, что делать! Вогкими руками натянула на голову одеяло и замерла - кто-то звал ее со стороны:

- Эппи, Эппи, Эппи!!!

Собака исчезла и все с ней.

Утром, едва, забросив в рот ложку обязательной овсянки, Эппи выскочила во двор, ритмично ударяя себя о колено портфелем.

- Машка! – Крикнула она вдогонку, быстро удаляющейся подруги. Та обернулась. Ноги в длинных носочках тряхнуло, будто перед скачком. И Эппи побежала.

- Я ждала тебя целых три минуты. Почему так долго? – Задалась подружка.

- Я проспала, извини.

- Ладно, идём. Я тоже чуть не проспала. Видишь, какие глаза у меня красные. И, ёлки, слушала новый клип - не запомнила название. Вернусь, определю. Вот, записала. Слышь?

Маша-подруга вытянула мобильный телефон и включила запись. И теперь они обе, пошатывая головами, придерживая позади себя школьные сумки, слушали, шли в ногу. Целый день занятий впереди!

На глаза попадались люди, озабоченные своими утренними делами. Им не было никакого дела до девочек. И девочкам – до них.

Вот только Эппи... Все что-то в ней считало, пытало, запоминало против ее воли: лица людей, торопливый шаг, степень грусти в лицах. Это все запоминалось, как всегда, автоматически.

- А это что там? – Машка остановилась и указала в угол школьного двора.

Там была драка. Почти рядом с парадным входом. Вот, еще никто не заметил! Сейчас учителя сбегутся!

- Пойдём. Нам чего бояться? – Эппи потащила Машку за руку.

- Это Нечаев, дурак, бьётся. Ничто его не может успокоить.

- Кто такой Нечаев?

- Юрка – хулиган.

- Мама у него добрейшая, а он… Наверное в отца пошёл.

- А отец?

- Погиб на войне.

- Ах, вот как…

Они, чуть сбавив шаг, прошли метрах в десяти от борьбы, которая взамест кулачного боя перешла в оттягивание шей драчунов – кто открутит кому получше. Эппи видела, как Нечаевская взлохмаченная голова с горящими красными ушами торчала из-под мышки оппонента, удачно прихватившего того.

- Ну! Идём! – крикнула Машка с крыльца. Эппи что-то задержало. Неизвестно что. За мальчиками тоже нужно было вести событийный дневник утреннего отчёта?

- Идём же! – Крикнула Машка в последний раз, психуя и уже отворачиваясь от подруги, но ее остановило в лице Эппи - изумление.

Юрка Нечаев к тому времени выпал из жёсткого кольца хватки врага и так же глядел на девочку.

Это были глаза того ирландца.

Эппи не могла поверить. Она никогда она не обращалась вниманием, не была знакома с этим разбойником Нечаевым.

Она вообще…

Она вообще видела его впервые. И глаза его, выходило, приснились ей раньше, чем она познакомилась с ним, пусть на расстоянии.

Из парада выскочили учителя и бросились к драчунам, отнюдь не оставившим схватку. Нечаев лишь отвлёкся на красивую девчонку. Губы потянула улыбка, а подбитая щека подёрнулась. Соперник воспользовался задержкой противника и дал со всей последней мощи тому в висок. Нечаев пошатнулся, замкнул глаза и свалился на бок.

- Идём же! – Тащила за руку Машка подругу. – Нам ещё достанется! Видишь, сколько народу понабежало! Идем!

Машке удалось затащить Эппи в фойе и отвести к огромному окну, прижать ее там и растрясти.

- Ты последнее время то ли переучилась… Что с тобой?

- Ничего-ничего. Хоть бы он выжил… - Эппи глядела куда-то в сторону.

- Кто? Юрик? – Рассмеялась Машка. – Да он всех переживёт. Тот такой… Дурак!

- Почему ты так говоришь?

- А ты и сама узнаешь.

- Я-то при чем? Я так…

- Он на тебя глаз положил, Юрик…

- Что?

- Вот то.

В мозгу Эппи решалось, тарахтело: в какую кучку отправить Нечаева? Этого неблагонадёжного? Очевидно, в третью?

«Ах, Машка, что ты говоришь? Кто на кого что положил?»

Но картинка того феерического мира вдруг стала перед глазами, разорвалась и оттуда ирландец – собака, с радостью ворвалась в настоящую жизнь, весело гавкая, бросаясь к Эппи в объятия.

Ее отшатнуло. Машка не успела, и отреагировать, как та уже сидела на полу.

- Да что с тобой, дорогая! – Машка тянула Эппи подняться, а сама оглядывалась вокруг.

«Многие ли видели?»

Эппи отряхнулась не без помощи подруги, которая хлестко в наказание, по-родительски, пару раз сильно ударила ее по заду.

Звенел звонок. Кто не успел, заскакивал в классы. Чтобы оттуда наблюдать, как одного из драчунов мальчишек крепко держат за руку, а второго, Юрку Нечаева, пришедшего в себя, тащат на руках куда-то в сторонку, к лавочке.

***

- По вашим рассуждениям - женщина во всем виновата, весь мир профукала? –

Гавриш спокойно спросил.

Калибишка молчал. Чувствовалось напряжение. Одна рука его схватилась кулаком.

Писатель решил довести до конца:

- Женщины, по–вашему ничего не понимают, а только вытворяют, выворачивают. Зачем, то есть, тогда они вообще есть?

- Я думаю без них, как без паспорта… - Проговорил бомж. – Я думаю, некоторые из них знают, куда их клонит лживое чувство – вторая их любовь, "SECOND-LOVE", но действуют все же в полезном направлении. Только таких мало.

- Встречались с ними?

- Была. Одна.

- Ну, вот – хорошо. Уже к чему-то пришли.

Калабишка вздохнул и сказал:

- Их можно различить по... сверхчувствительности, способности предсказывать. Они способны слышать Создателя, Его планы.

- Ух, ты!

- Да. Я хотел сказать, что люди выдумывают разные вариации на тему любви. И от этого сами же и страдают. Песни пишут, стихи, книжки, и - не перестают страдать.

Как на наркотик тянет прочесть какую-нибудь интрижку, фантазию, летающих эльфов и все такое...

- А вы, поверьте мне на слово - вы не знаете точно, и я не знаю, чего желают люди, что им завтра приспичит, и как под это все подстроиться? Весь профессионализм писателя - коту под хвост, если ему хоть на ноготь не догадаться, что ждёт от него читатель. Самому иной раз так... выкручиваешься. - Отметил Гавриш.

- Вот и подстраиваются, - тут же вступил Клабишка, - а реализм утерян. Нет, не докажете мне другого: любовь была и остаётся в первоначальном, первозданном, правильном виде. Она никуда не развивается, никуда не торопится. Она просто есть. Ее нужно только содержать, за ней присматривать.

- Ну, в общем, понятно, - Гавриш поднялся со стула.

«Теперь следует разобраться: кто, где будет кочевать будущие день, ночь», - размышлял писатель.

Калабишка сидел недвижимо, утопая в своих измышлениях, собравшись комом, сгорбившись. Поднял глаза на Гавриша, готового и сейчас на любой решительный шаг.

- У меня есть ещё некоторые истории, - Предложил бомж. – И о женственной части, искажающее литературу, гипнотизирующее сознание, есть. Я еще не договорил об истинном назначении литературы.

Олег Гавриш откашлялся стреляющим звуком, долгим взглядом смотрел на физическую ничтожность умника Калабишку.

"Он не понимает или не хочет понять?" - Думал Гавриш. - Мне все это не надо. Все это противно и бесполезна дискуссия".

"Может быть, его, бомжа, довести до психов, чтобы он сам не утерпел и бежал?

Возможно ли это? А по-другому, как?"- Спрашивал себя писатель и чувствовал, как под давешним неким смелым ручьём энергии тело, мысли вдруг стали расслабляться, расплываться, закрывая впереди все полезное.

"Не мыслями и рассуждениями надо действовать , не знаками и выражениями! Нужно растолкать залежалый лед!"

- Вы слышали о Васильевском маньяке? – Вдруг бросил Калабишка себе под ноги, и поднял ясные глаза на писателя.

Гавриш остолбенел. Вспененное море сил приостановилось. Медленно вытекал концентрат адреналина через какую-то пробоину суденышка, счастливо, кажется, возвращающегося домой.

- Так им был я! – Объявил Калабишка и исподлобья глядя, остановил зрачки на хозяине. И он же стал свидетелем, как лицо писателя сначала менялось в красках, потом пошло вполне определёнными полосами, потом полезли желваки по скулам, и нервно дёрнулся глаз.

«Вот вам ушкин кот!»

Гавриш действительно, не знал, как реагировать. Он вообще ни чего не понял.

Вновь ощутил склизкий, тонкий запах, исходящий от тела неблагонадежного подозрительного навязчивого типа.

Находясь здесь, в затворе собственного же дома, с перекрывающим выход бомжом, который в любой момент в два раза превысит фигуру сопротивления писателя, заградит путь и все такое - как же продвигаться дальше?

Как?

Чтобы сохранить хоть еще что-то, что содержалось бы без истерик, без необдуманных поступков.

Гавриш попятился, нащупывая позади себя стул и сел.

Руки его сложились на коленках подобно первокласснику перед знаменательным учителем, который давеча показал обязательную форму правильного сидения на своем уроке.

Раскрепоститься по мере можно и позже, положить этак локоть на стол, немножко не по правилам. В распяленные пальцы установить подбородок и слушать, думать даже о своем - можно. Позже.

Пока Гавриш ладил с собой, бомж преспокойно наблюдал с ним метаморфозы.

«Как я сразу не понял… - Неслось в уме Гавриша, - маньяк, психически больной человек! Все теории о женщинах, внеочередности - яма!»

Но я мужчина! Я способен постоять за себя, а?» - Тряслось погремушкой в голове писателя.

- Так, что? – Спросил бомж, выравнивая спину и другим рывком, выгибая торс с нарочито превосходящим вдохом. Сзади бомжа, с позвоночника что-то скрипнуло, треснуло, а из горла выдавился непонятный звук.

«Ах, если бы Бог дал и он сам себе что-нибудь сломал… - думал Гавриш о госте, – я бы переступил его и ушёл. За подмогой…»

- Но это другая история. Длинная и забавная… - Продолжил подросшим, уверенным тоном Калабишка.

Вновь ирония, улыбка, добродушие заняли, осветили его физиономию и что-то незамысловатое, простое, вполне безопасное опять параллельно всплыло в нем.

«ЧуднО».

- Но мне нужно договорить одно, а потом уж взяться за другое. – Калабишка усмехнулся сам своим словам.

«Да это чертяга жареный, припугивает меня и все тут! Выдумщик дьяволов или, правда, маньяк?»

«И как удаётся так эдак смазывать эмоции, миксировать, что я, профессор человеческих душ, завзятый игрок в пивных соревнованиях друзей, доказывая который раз, как отчётливо вижу человека насквозь по самым его первым шагам, попался на какой-то элементарий!»

- О чем вы? – Задался бомж.

- Что?

- Думаете о чем?

- Я слушаю. Видишь, присел. - Писатель, не скрывая, злобно-сомнительно сверлил бомжа.

Последний и не собирался держать сие, под нос пробубнил:

- Слушаете ли меня? Да что-то не известно: слушаете ли? И чего слушаете?

«Да, зря я не взял свой телефон со старой карточкой. Оттуда бы звонки интересовались мною. А между - можно было кликнуть о помощи, и в двух словах местность объяснить, эх!

Впрочем, на журнальном столике остались же координаты. А впрочем, зачем они в замкнутой квартире, кому они? Тьфу! Кто чем поможет, люди! Сам себя загнал, идиот! И разбирайся теперь сам!» - Так разрешилось писателю.

- Вы не о том думаете, достойнейший. – Посоветовал бомж, расселся поудобнее, порасхабистей. То, что давило, возможно, ему где-то что-то, он подправил.

«Плечи, однако, огромны у него, - Думал писатель, - боров! Стоит только ему поднять кулак, ветром и сдует».

"Нужно было не диетой себя морить, а откармливаться кашами и мясом в рост. Какие дурные замыслы приходят!"

- Вы можете мне - налить бы чашечку кофе? – Спросил бомж.

- Что? - Уши писателя змеями поползли наверх.

- Ну, чашунечьку, чашушечку! – Калабишка нарочито иронично собрал твердые морщины на лбу и губы уложил канализационной трубой, потом поднял руку и указательным и большим пальцами показал, какую именно «маленькую», крохотную - на столе.

«Он мною манипулирует и давно конечно!» - Выстрелил внутрь себе Гавриш.

Но поднялся, как в безысходности своего положения, пошел к чайнику.

"Да, что же я делаю!?"

"А если он правда маньяк, маньяк, маньяк!"

Фантазия картинками стала подсовывать: маньяку бы влить эдакое крысиное, накормить чем-нибудь таким, чтобы тот вырубился хоть на время. И бежать, бежать, бежать…»

Хуже всего то, что Калабишка совершенно не спешил, он любовался, наслаждался, не снимал своего долблённого изучения-внимания с поведения писателя. И будто пытал.

«Да, разворот сумасшедший! Дислокация серьезная».

Гавриш взял самую большую чашку и стал глядеть в ее дно.

- Вы не переживайте, - сказал Калабишка. - Эта история о маньяке поделена на двоих.

«Сумасшедшая история поделена на двоих! Прекрасно! - Произвольно неслось в голове. - Еще кто-нибудь второй явится!"

- Это так - история, рассказ. Я с вами поделюсь. И это правдивая история. - Бомж сделал ударение на "правдивая".

- Но вы при этом участвовали, да? – Спросил Гавриш энергичным тоном, показывая, что он и не думает сдаваться или уступать в чем-то. И даже если нальет чашку кофе, то это еще ничего не значит.

- Еще как! – Подтвердил бомж с радостью.

"Надежда шутила, так и шутит до сих пор".

Писатель залез пальцами в кружку, проскрипел кончиками пальцев по ее дну специально - не мыть ее под водой. Потом с самым независимым видом и замерзшими движениями, раскрывая шкафы, стал искать баночку с кофе. Руки его тряслись. Это его удивляло.

Баночка же с кофе же стояла на столе, на самом видном месте, и крышка ее блестела от солнечного света ярким, размазанным зайчиком, отражаясь и на стене.

- У меня-то и кофе, наверное, нет! – Солгал писатель, ощущая, как барабанит кровь в шее. Он не видел никакой моральной возможности рыться по полкам, рыскать черт знает ради кого, затекшими в отчаянии мыслями... Все - равно не там, все-равно не так. Все гадко, - вещи, понятия.

- Ладно. – Калабишка поднялся, подошел к писателю. Так легко, и так нечувствительны стали вдруг ноги Гавриша, будто их совсем не было. А по спине побежал холодный ручеек.

- Вот она возьмите, - Калабишка обнял полностью ладонью банку кофе и поднес к носу писателя. Тот не смог взять банку сразу, подождал, пока Калабишка отодвинет ее на более приличное, вразумительное расстояние. Тот так и сделал.

«Ведь я же мужчина, а?» - Неслась притупленно гордость.

Но как только рука Гавриша пошла к баночке с кофе, Калабишка убрал руку, и поставил баночку на стол, на прежнее место. Далее: развернулся и ушел сесть.

"Это издевательство или вызов, или черт знает что?!" - Выяснялось Гавришем в себе. сдерживать тремор рук было тяжелее всего. Колющая газированная кровь, намешанная с кислородом металась по жилам.

Быстро раскрыв банку с кофе, Гавриш, перевернул ее, не жалея, потряс содержимым над большой чашкой. Вывалилось довольно.

"Вот тебе чащушечка!"

Предстояло найти чайник. Он стоял на плите, но внимание писателя несколько раз пропрыгало мимо него.

Наконец, когда уж и чайник кипел, писатель залил кофе кипятком.

"Может вам еще и поднести?"

Калабишка лежал спиной, закинув руки за голову, и ногу - на ногу.

Запах кофе расслаивался ароматами по комнате, мешаясь с носками бомжа.

"Я ненавижу его! И убил бы его тридцать пятый раз!" - Ясно сформулировалось в писателе. И с проявленным выражением, сверля глазами вязанный грязный мешковатый носок Калабишки, он глядел и думал:

"И чтобы... да, наверное, ради этого, чтобы накалить свою ненависть к нему, босяку, нужно было потерпеть до накала!"

Гавриш полез в холодильник и вынул оставшиеся кусочки колбасы, не жалея.

Уложил их в блюдце, даже капнул на край горчицы и украсил это несколькими веточками замороженной зелени.

«Вот вам завтрак, господин мой!»

«Я сдохну тут не от отказа еды, не от ее отсутствия. От рук этого преступника, или от своих рук!» - Думал Гавриш, любуясь презентацией блюда, и не видя ее одновременно. Самому же ему кусок в горло не влез бы.

Калабишка развернулся посмотреть что там и где. Деловито неторопливо поворотился, присел покряхтывая, сунул ноги в ботинки, прошел, шаркая широкими шагами, в раскачку даже на таком крохотном расстоянии. Взял чашку за ручку, подумав, прихватил и блюдце, кратко, дешево улыбнулся Гавришу.

«Ну, это ничего еще, ничего. Еще нужно накалить...,» - писатель прислушивался к кипению внутри, - лишь бы…»

Бомж сел на место, поставил блюдце на кровать, рядом с собой. Принялся смаковать кофе.

Писатель завороженно смотрел на это занятие. Несколько раз Калибишка глубоко и удовлетворительно ахнул, выдувая изо рта пар напитка.

Во рту писателя что-то таяло, прогорало, как в топке.

Справившись с едой, уничтожив колбаску, бомж потряс блюдцем над кроватью, силой стряхивая крошки, а потом их же стер с одеяла. Зачем-то провел пальцем внутри пустой кружки, поднялся и отнес посуду на стол. Писатель посторонился.

"Если этот черт вздумает не мыть за собой, значит, я умру здесь и сейчас!"

Калабишка словно услышал, писатель ему еще нужен был?

Он сполоснул посуду, отер большие грязно-серые руки о полотенце, что висело на крючке, нагловато вызывающе цокнул языком. А чуть посторонив Гавриша, фыркнул водой себе на лицо.

Потом бомж рыхло откашлялся, сделал кадыком рык, и продолжил, стоя рядом с писателем:

- Ну, а на счет литературы, вот, я вам доложу...

«Характер человека по-настоящему можно узнать, когда он возвысится”, - вспомнились слова Ремарка Гавришу.

- Хотя, нет, немного по давешнему прокатимся. - Продолжал Калибишка, уходя на свое место, к кровати.

- Итак-с, мужчина, э-э, семенит, поспевает, так сказать, за женой, чтобы забыться, уснуть в мягких сиськах, позвольте мне так сказать, ха-ха, и , э-э, повторить себе в ночь заклинание: «Да, я счастлив! Я счастлив с ней!»

И вот, что хочу отметить вам здесь, - от несправедливого и неразумного существования, мужчины растят свои корни и извращения идут отсюда. В беспомощности своей мужчины обращаются один к другому и ах! Это есть кто? Гоменисты или как их там. Не важно. Феминизм – тоже есть зло. Это уродливая внучка матриархата, облезлой волчицы, имя которой начертано в древних трактатах.

- Вы знаете древние трактаты? - Задался писатель сбитым голосом, и перечислил, что пришло на ум, - "Луньюй", Мо-цзы"...

Калабишка только голос повысил, пропуская мимо ушей "трактаты", перекрикивая Гавриша:

- А Ева, а? Ева, как я уже заметил, как была Евой, так и осталась.

Почему, думаете, анекдот по поводу вечного валяния мужчины на диване имеется? Потому, что он до сих пор в этом... в шоке от происходящего, да-с!

Гавриш думал, что, пожалуй, окна слишком малы на случай, если затеется драка и ему не выскользнуть.

- Объединения мужчин, - продолжал бомж, тем временем, - объединения женщин внешне выглядят так, - первые - несмело топчутся кучками, а вторые – сговорившись, время, от времени собираются и хохочут над первыми. Вот вам раздел. Справедливость лжи! И им, то есть, женщинам отнюдь не соромно самих себя. Мужской разговор – это деловитость. Женская беседа – изворотливость.

Мужчина может и должен во всем соблюдать такт, расстановку, как бы не резалось с собственным вымыслом и даже характером. Слово - дело! - Калабишка махнул рукой ребром.

- Мужчина обязан нащупать ТОТ шаг, которым шел Бог. Которым и дальше идет Бог! Обязан ежесуточно, ежесекундно бдить! А ты, вы еще и писатель! – Закончил Калабишка вкрадчиво и уставился на слушателя.

Гавриш серо, кратко приподнял уголки губ, дабы приторно улыбнуться.

- Я могу вам в десятку ответить, - продолжал бомж, складывая руки на коленках,– толковой или бестолковой женщины у вас в повестях нет. Это заметно. Вы такой же, как я, мужчина, но не до края, понимаете? Особенность в том ваша, что вы угождаете и переугождаете им, толковым и бестолковым, романсами, а с другой стороны, тешите себя некими неясными, пречудными представлениями, разогретым воображением вашим. И тут сам черт не поймет, где искать толковую, а где бестолковую.

Дамы, в большинстве своем, не любят этакие зигзаги. Отказываются работать с подобным материалом все. Вот вам и так не так, и эдак не так. Однако чем-то вы держите свою популярность. Это такой этакий секретишко! А?

Калабишка наткнулся на умышленно равнодушный вид писателя, переплетшего перед собой руки.

- У меня - так же нет ни толковой, ни бестолковой мысли, но все они, по крайней мере, ре-а-льные!

Мой случай обременительный случай для пустых фантазий. А секретишко в том, что если есть феномен - интерес в жизни, так он находится и в среде дам. И этим надо пользоваться, понимаете? Прореха сия - "ведьма ведьм", в жизни интересом их же и поддерживается. Мелодрамы - слабое звено. Они только вначале действуют, а потом притираются и извращается смысл их. И пошли уж угождать дамам! Вы это хоть чувствуете?

Гавриш издал звук наподобие громкого вздоха. Калабишка помолчал и продолжал:

- Ну, а раз уж я задел эту тему, извольте, скажу.

Итак: «ведьма ведьм»!

Гавриш глубоко вздохнул еще раз, и как в тумане, находясь, почти ничего не слышал.

- Женщины не любят предсказательниц, ведуней, и это при том, что каждая ею является. Но открытая по-нужному, по-правильному, но каждая! Открытая ведмачка, другими словами - женщина способная предугадать, конечно - находка для мужчины. А если таковая под рукой да и к женскому позору постоянно вытягивает благоверного из какой-нибудь провальной ямы! А! Это же толчок! Штопает, зализывает раны своего мужчины, ежесуточно лечит травму, поломки мужской, э-э, психики, оставшиеся еще с того времени, до извращенного, когда по-настоящему он, мужчина шел след в след за Богом. И это есть гениальная женщина, понимаете? А для своих, клана других и большинства того же рода - женщин, эта - изгой!

За каждым успешным мужчиной стоит сильная женщина. Слышали вы когда-нибудь такое словообразование? Так вот она и есть – правильная, ведьма ведьм.

Калабишка улыбался.

Очередная глава прокалин рассуждений бомжа.

У Гавриша мелькнула идея: "А не шизофреник ли этот Калабиш?"

Зрачки писателя расширились, а бомж только рад был. Ему казалось, (да, наверное, казалось!) что речь его понравилась избранному интеллигенту.

- "Правильные", как мы условились обозначить, "ведьмы ведьм" - Продолжал бомж, изредка манипулируя указательным пальцем кверху, - отсылаются постоянно к провалам и зафиксированной ахиллесовой пяте своего благоверного, и подтягивают на большой, уверенный шаг, на потерянный шаг, их - на божий шаг.

Он же, мужчина, если невозможный дурак, то обменяет такую золотую женщину на вариант обычной, бытовой. И тут извращения, измены ему на путь. Вот, где змея спряталась, чувствуете?

Калабишка откашлялся и проглотил содержимое, продолжил:

- Мужчина умный, где-то не понимая, наткнувшись с первого раза не на ту, займется искать другую, то есть подлинную "ведьму ведьм", золушку. Пусть на это потратится масса времени, сил, и что угодно. В общем, здесь понятно. А теперь к литературе…

Гавриш в это время уже думал о том, что определенно нет ни каких шансов даже начать роман, не то, чтобы выполнить заданный им план построчно, посуточно.

«Тут еще бы живым остаться!»

- Романы в большинстве, в девяносто процентов, читают кто? - Оглашал Калабишка, - женщины. Так-с? И, следовательно, чтобы быть преуспевающим вестником в этой сфере нужно, что? Удовлетворять подавляющему большинству, так? Потому вы и подобные вам, берутся за муть разную, вроде описаний отношений, любви один к другому и все вокруг одного мечете икришку свою.

А не противно, а? А все, скажу вам, все в угоду второму сорту, "негодным", потому что первосортные "ведьмы ведьм"(правильные) заняты реальной жизнью, - подтягивают мужчин в мужское, а не в бабье! А - соль какая!

И последнее, что хочу вам предоставить: подлинный писатель из вашего брата должен успокоиться прежде, чем браться за работу. Лжи здесь - топь. Отмежеваться нужно, уловить состояние мира, живого мира, понять ТО отчужденное человеком от человеческого, которое произошло очень давно. Очень давно.

Может быть, бесконечно давно. Вернуть его, всех назад в природу, в стихию Бога – вот задачка!

В это время сам он, избранник чести, вполне возможно станет гоним, чужд обществу, и общество чуждо ему, соответственно, которые все до сих пор удовлетворяли друг друга.

Названному избранному писателю придется грести горстями пепел собственного праха, и продолжать гореть в самом себе, невыразимых муках, месяцами или годами. И лишь единицы, в унисон чувствующие настоящее,и не предающие его, смогут, наконец, достичь истины! Пониаете ли, истины!

А другие - понять и принять того "изгоя" и поднести ему лавры, ну и отдать заслуженные пяток монет.

Я .., – Калабишка сделал паузу в своей тираде и сосредоточился на слушателе. Гавриш заметил, как глаза рассказчика вдруг обесцветились, повлажнели. И он закончил так:

- Я ... был сломан в самом начале...

Глава 7

Писатель не мог долго удерживаться на дрожащих, шагающих по сантиметру его беспокойства глаз бомжа. Они вышли на прогулку. Гавриш отвёл внимание в сторону, за плечо Калабишки, где шумело, раскрасневшееся море в зареве повисшего над ним багряного солнца, растапливающего сверкающие в мёртвой чешуе корки льда. «Несчастье может обрушиться на моряка и в бурю, и в штиль, но море посылает его вовсе не из ненависти или презрения. Море не ведает ни ярости, ни гнева. Оно никогда не протянет вам дружеской руки помощи. Оно просто существует — огромное, могучее…», - вспомнились слова Каллахена. - Нет, я ее не убил. – Ответил бомж, наконец, переминаясь с ноги на ногу. - Она меня убила. Оба направились дальше. Калабишка продолжил: - Прилежно утром летом, летом моя девочка, юная, приводила родительскую кормилицу на одно и тоже место, лишь постепенно меняя круг ее рациона, перевязывая верёвку с одного дерева, к другому. И так: изо дня в день, с утра до полудня. А во второй половине – уводила. За лещиной лежали два старых почерневших ведра, в которые набиралась вода из ручья, что струился рядом, в овраге. И поилось животное. Одно ведро было дырявым, и из него точилась тоненько струйка. Это ведро подгоняло девушку бежать скорее, чтобы не растерять всю воду. И именно его она первым подставляла к жаждущей корове, которая тут же опускала в него свою скуластую морду. Я жадно следил до последнего за резвым бегом туда и назад юной леди, улавливая, как бодро подскакивает ее молодое тело, минуя кочки. Иногда она останавливалась, тёрла ногу, напоровшись, на высокорослый куст, потом бежала дальше. И я ощущал, как пахло от неё, когда она тёрла ногу – кисловатым запахом полевого хвоща… Когда моя знакомая спускалась к ручью, я подбирался к ее настилке и видел – все оставалось по-прежнему: мобильный телефон, ситцевый платочек в яркую медную точку, книжка. Книжка содержала какую-то романтическую историю о двух влюблённых, и от неё так же источался запах кожи девушки, дыханием будущей незнакомой весны. Я держал книжонку в руках и думал странные вещи. Мне казалось, будь бы я владельцем этой книжки с замасленными, потрёпанными краями страниц, я был бы женат на хозяйке этой книги, заочно. Я вполне мог бы смирился с тем, что моя молодая супруга, будто б надолго, на десятилетия, уезжала от меня далеко, избранного ею, в далёкие места. И лишь однажды мы встречались… И только мне этого и было бы довольно, через край. И щупленькая книжонка счастлива была бы не менее оттого, чтобы я так же держал ее в своих крепких руках, прижимая, думая, зная, чувствуя, как глаза этой девушки бежали по бриллиантовым строчкам. Ведь я никогда по-другому не мог бы быть с ней. Но чувствовать и слышать в реальности мне приходилось только то, как начинали взвизгивать и скрипеть сухими связками ведра, переносимые ею, поднимаемые из оврага. Мне нужно было спешить. Я бросал книгу, ретировался в укрытие. Предоставив животному питье, оставив корову, она бросалась в тень мягкой, волосастой, широколистной травы и читала там, или дремала, или болтала по телефону с кем-то. Ее белые стройные ноги то и дело подскакивали вверх в зависимости от настроения, от настроения и того, с кем велась беседа. А иногда обе они вытягивались стрункой, задирая платье донельзя, и обе долго, оголёнными так стояли. Она, кажется, сама любовалась ими. Что нужно было мне? Думать свои думы, свои задачи, а не об этой девушке. Нет? Наслаждаться ее присутствием? Ее молодой жизнью? Да, размышлять о ее молодости, будущности, о том, как она выйдет замуж, будет счастлива… Зачем мне это? Но она наверняка была совсем не той из женщин, которых я знавал. Бескорыстная. Так думал я. И когда муж в бессилии, утомлении, распластавшись под грузом своих рабочих проблем поглядит на свою жену, она подойдёт, обнимет его нежно и станет спрашивать обо всем… Что, мол, почему? И вот, теперь, наверное, так часто, так мило и долго беседует с женихом по телефону, звонко смеётся… Моя набитая обида на женщин говорила мне голосом моего одиночества, что я во всю жизнь жестоко ошибался. Что в мире, на самом деле, имеются отличные, не поддающиеся никаким теориям девушки, женщины. Их просто нужно искать, чтобы потом любоваться. И вместе с тем - любоваться собой. «Ах, как это, наверное, здорово!», - Думал я и прожёвывал комли травы, выдёргиваемые мною тут же, рядом с собой. Я думал и о том, что главной причиной моего жизненного одиночества - это постоянное желание уединяться. Какая-то ненормальная тяга. Не ориентируясь на внимание других. Меня всегда выкашивало из общего строя, уводило куда-то в чёртову сторону, в затишек… А люди - что? Им это надо? Вслед глядели. Да и недолго. Мне захотелось поговорить с этой девушкой. Мне показалось, она способна разрушить старую, итак полуразваленную крепость. Когда-то построенную из великолепно прокалённого кирпича. Но если поддеть лишь плечиком, - вся эта громоздкость рухнула бы. И эта девушка… На меня что-то находило, я поднимался на ноги во весь рост, видя издалека, метрах десяти, - ее всю. Просторный сарафанчик, крохотные карамелевые ступни с ровными пальчиками, расширяющимися и поддакиваемые, проветриваемые протяжным ветром, шныряющим в макушках трав. Ублажить свою обиду, растерянность на все, на все… Можно ли было срочным психологическим наскоком? Если бы она знала, что ничего плохого я не хочу, только поговорить… И когда я приближусь к ней, присяду на корточки рядом, лишь мгновением позволю себе, в последний раз облюбовать ее всю, и тут же убивая этот интерес навсегда… Перекинулся бы с ней несколькими словами… На меня находило это такой мёртвой дурной хваткой, что я обдумывал, что я скажу в первую очередь. Если бы она знала, как нещадно во мне все перемещалось, клокотало, пыхтело, как из старого паровоза… Принуждало верить… Да услышит ли? Испугается ведь… Все мы в этой жизни воспитываемся. В основном, будучи предоставленными самим себе, берёмся этакой весомой лопатой перекапывать свой огород, в котором посадила нас жизнь, и в котором невесть, что уже наращено с малых лет... И где-то, обязательно есть, где-то в сторонке, место, выполотое налысо широким ржавым клинком мотыги, предусмотрительно с самого начала... Там - отчищенное от напутствий, рекомендаций, зависти, зависимостей и есть - одиночество. Часто надолго мы там приседаем, на годы, с грустью и отвращением наблюдая рост толстенных сорняков. Видим какие дикие травы населяют наше место. И жизненное пространство остаётся лишь одиночество... И от него, чудно, мы всю жизнь стремимся избавиться. - Странное восприятие одиночества. – Заметил писатель. - Нет, не странное. Дальше поймёте. Итак, я прокручивал себе все это. Как бетонный смеситель колбасит мокрый щебень. Посмеиваясь, не без этого, наплыву небывалых мыслей. То приседал, то вскакивал, то делал вперёд шаг вперёд, то бросался назад в своё укрытие, кувыркаясь там. А потом представлял себе, как моё поведение выглядело бы со стороны. И рвалось нестерпимо хохотать громко на всю поляну. Сумасшествие! Тогда я зажимал себе крепко-накрепко рот и прикусывал губу, откуда наваждениями шли эмоции. Однажды, моя девушка поднялась, огляделась, установилась именно в место моей дислокации. Стояла несколько минут, присматривалась. Она могла очень просто - пройти чуть-чуть в глубь леса и там обнаружить меня, корчащегося в ветках. Насколько мог я отползти. Девушка то глядела, то обращалась к своему мобильному, выщёлкивая пальцами в нем звуки. Капитель приглушенных тонких нажимов клавиш был хорошо различим мне. И тогда становилось не до смеху. Ведь она могла вызвать кого угодно. И мечта, эфемерия моя – на все четыре стороны... Навсегда… Как не было ее, так и нет. Тогда тоска, грусть, смех пирогом застревали в моей глотке. Я лежал и отирал слезы от дурного давешнего состояния.

***

- Итак, я прокручивал себе все это, наедине, посмеиваясь. Я видел, как девушка села на место, оставляя мне свободу действий. А действий совершать никаких я не хотел. Я обедал, когда увидел, что юная леди пошла отвязывать корову и вести ее в посёлок. Пригнувшись, чтобы совершенно скрыться в траве, я едва не подавился коржом, который намешан был во рту. Закашлялся давясь. Дрянные сухари... Как они мне надоели! То желудок болел, то воду кипятить - не накипятишься. «Отправиться бы мне с этой девочкой в местный магазин», - придумалось мне, и с этими словами только больше поперхнулся. Кашель держал изо всех сил. Корж прыскал во все стороны... Наконец, справившись, я лёг на бок и глубоко дышал, пытаясь успокоиться. Так вот. Она ушла и я занялся собой. Напивался водой, полоскал рот. Потом взялся пересмотреть продукты и понял, что идти в магазин просто необходимо. Подумал, побродил и отложил поход на завтрашний день. Заодно тщательно стал продумывать план, как мне внезапно встретиться на пути девушки, и как с ней пойти в посёлок. Так сказать, за компанию. Там и поговорим. А о себе так: вот, мол, забрёл в лес, искал сторожку, заблудился, и прошу показать дорогу в посёлок. Главное здесь завязать беседу. Не такой уж я страшный, чтобы со мной нельзя завязать беседу, а? Ну, а потом скупиться в магазине и, пожалуйста, покинуть этот лес навсегда. «Может быть, - думал я, - в моей башке что-то перевертится, может быть, я изменюсь к людям, устроюсь на работу, возьмусь этак за нормальную жизнь, как это ещё называется»? До самой ночи я обдумывал встречу, представлял темы, о чем можно поговорить с той девушкой. Представлял, как чудно все изменится к хорошему. Эх, падет старая крепость, рушится гнилая кровля… Я выбрил бороду начисто. Выгладил лицо. Ночью капал дождь сквозь щели моего шалаша. Я спал на одном боку. Замерев я чувствовал, как проползла лесная змея с ярым меандровым рисунком на спине, блестящим при луне, как протащилась она по моим ботинкам, скользя и скрипя брюхом. Гадюка есть гадюка. Жилье, значит где-то рядом ее, - подумал я. Утром чувствовал себя разбитым. Но слово - это слово. Отсрочек не жди. Нужно было действовать. Я не исключал варианта, что девушка меня испугается. Одна в лесу и вдруг незнакомый человек… понятное дело. Я тогда пересмотрел план и решил встретить ее ближе к посёлку. Чтобы она чувствовала себя в большей безопасности. Все раннее утро я повторял заученные фразы, с которыми вступлю в разговор, и между тем, ловил сырые ювенальные капли, ритмично падающие с крыши моего жилища прямо мне в рот. Шелест платья, глаза. Какие могут быть ее глаза? Слышать ноты ее голоса, предполагать, о чем она думает... Эх! Нащупать, так сказать, в человеке главное. Я мог бы, мог бы по-другому все, но... Что мне стоило ее напугать? Нет, я хотел слышать мирный перелив голоса… сомневался: оставить все на послезавтра? Позволить себе ещё раз увидеть разоблачённой ее в дневном одиночестве? С книгой, телефоном... Полуобнаженной... Ее точка опоры в этой жизни - не моя точка... Я хотел бы знать и любоваться. «Нет-нет», - настраивал я себя. Собирал в сумку неприглядные вещи, переодевался в новое, чистое. Все утро, все то утро я прождал, мечтая, рассуждая и переживая. А она, пожалуйста, не появилась. Ни ее, ни этой коровы. Может быть, думал я, вчера я ещё прогорел и девушка что-то заподозрила? Поняла, почувствовала, что не одна в лесу? Но и мне тогда что тут мылиться ? Поднялся, отряхнулся, пошёл сам за продуктами в село. А день так уж перевалил за час, да солнце изрядно подвинулось. «Нимфа моей жизни, я больше никогда тебя не увижу",- думал я. Жаль, конечно. Умчала в свой институт… Люди - мотыльки, махнут пыльными крылышками и - в форточку, навсегда. А ты думай. Итак, вступив на край села, определил направление и издалека увидел металлический короб ларька с распахнутым зарешеченным окошком. его раньше не было здесь. Недавно поставили. Местный продуктовый, наверняка - решил я. Ну, и направился. Тщательно вытер подошвы обуви перед входом, толкнул дверь. Ларёк был напичкан продуктами. Все неряшливо навалено кучками на полках. Я б эдак каждую снедь сориентировал по местам. Пакеты с кашами расставил, - одна к другой, стопочкой - смеси и все такое, бутылочки с соусами наклейками наружу повернул бы. - Здрастье, - сказала полная продавщица с маленьким носом, со сбитой чёлкой под набекрень повёрнутым козырьком кепки. - Добрый…- ответил я и стал перечислять то, что мне нужно было. Продавщица не отводила глаз от меня как-то странно и почти не слушала, мне так показалось, или слушала каким-то другим местом, или думала о чем-то своем? Меня даже поразил ее сосредоточенный взгляд. Мой нос принялся водить выше ее головы, чтобы тюкнуть повторно то, что мне нужно из продуктов. - И хлеб, - закончил я. - Вы не здешний? – Спросила она, шевельнув пальцами-колбасками, уставленными на стойке. Нос ее крохотный обострился и побелел. - Проездом, - ответил я.- А что? - Откуда же это? - Да, так... - На машине? - На машине? Да. - А машина ваша где? – не унималась она. Не понятно. Я подумал: "Иди ты к черту!" - Так где же? - переспросила она. - Что? - Машина. - Там. - Я недовольно поморщился, не стесняясь своего истинного настроения. - Там да? - Продавщица прокатилась по моим рукам. "Может, хватит изучать?" - Подумал я и не менее нагло уперся в ее зрачки. - Так, ну, я сказал вам что. Ещё масла граммов сто, и хлебца... - Обратился я, убирая свой взгляд. Продавщица, развернулась ко мне широкой спиной и ровно, глядела туда, куда я указывал. - Пакет? – Сказала она в сторону полок. - Что? - Пакет. - Нет, я и так. - Далеко идти? – Говорила она, все ещё находясь ко мне спиной. - Ну, я это... - К машине, значит, ага, - пробубнила продавщица как-будто сама себе. Она повернулась к прилавку и стала щелкать счетами. И вдруг. Да, это случилось. Я не так стоял или наклонился. Из моей куртки вывалился край большой кухарской вилки из мангального набора. Я ее всегда с собой брал. от собак отбиваться. И теперь рогатина вывалилась, блестящая стальная. Глаза тётки - продавщицы медленно сползли и уперлись в вилку. Лицо ее выросло в раза три. Глаза что не треснули. Ее, дуру, будто подбросили, она замотала перед собой своими колбасками, распялила свой рот. Заорала, что уши заложило и бросилась вон. Под ней рассыпались какие-то хрустящие пакеты. Тьфу ты! Я остолбенел. Все вроде было нормально. Перед выходом из лесу я долго смотрелся в ручей. Трусил штаны, ботинки натер щёткой. А вилка, ну и что? Ах, эта дряная вилка... Я услышал, как за ларьком, со стороны, куда выскочила продавщица, завелась суматоха. Пошёл на выход. Прицепился через порог и пулей выскочил наружу. Выскочил, а тут тебе - сумасшедшая. и, знаете ли что? С ломом в руке. То есть кардинально изменилось ко мне отношение, по неизвестной мне причине. Лицо ее итак неприятное побурело, подскакивал глаз. Она замахнулась. Я рванул. А что еще? Рванул со всех ног. Я побежал по главной дороге в центр посёлка, не в лес же сразу! Продавщица преследовала. Что творится на белом свете! Раньше такого не было. Может быть, тут все с ума посходили? Сколько из какой-то вилки суматохи вышло! Оглянулся, отдышался. Продавщица изрядно отстала, но голос ее слышен был на всю улицу. Я бросился через огороды, и снова на дорогу. Усадьбы, одна к одной ладно прилегали друг к другу и каждому - свой участок. Пробиться некуда. Я увидел вдали отдельно стоящее здание и понял, что то сельсовет и направился к нему. «Хоть тут меня должны понять, оградить от сумасшедшей! - Думал я. - Или она при мне спятила?" Я и не предполагал, что что-то круче сей радостной серёдки дня может произойти, и что жаловаться мне совсем не придётся, вот бежать дальше... Я влетел в пустой коридор сельсовета и упал на один из металлических стульцев в дерматиновое сидалище. Вытирая пот трясущимися руками, не понимая, как меня можно было довести до такого состояния, я вынул вилку из пиджака, положил ее на стол, располагающегося все тут же, рядом. Махнул рукой по лбу, по щеке и обнаружил, что одна из них была несколько более шершавей, чем другая, то есть, значит, менее побритой. «Но нельзя же из-за этого бросаться на мирного гражданина! И на лице моем не написано, где я перебиваюсь, ночую. И машина имеется ли у меня? На лице это не прописано никак!» Мне даже стало не то, что обидно – вкруть обидно. Юридически не оправдано поведение продавщицы. Как такую могли поставить в магазин, не понятно! «Может быть, - прошла мне ещё раз идея, - тут все такие?» Но лицо той юной леди, которая каждая утро шла из этого посёлка, возникло передо мной. И идея отпала. Я сидел, откинув голову назад. Мокрый затылок основанием уперся в сырую холодную крашенную стенку. Не знаю, сколько бы я так просидел. И как бы я встретил мою продавщицу, голос которой уже гремел по улице. Я не понимал, отказывался понимать… Она просто рыскала, просто преследовала меня, чтобы достать, чего-то добиться… Механически я глядел на доску объявлений и тут челюсть моя отпала. Передо мной большим эскизом был выведен фоторобот. Фоторобот Васильевского маньяка. И, черт дери, он был похож на меня, если не в ста процентах, так - на семьдесят! Вот, где собака зарылась... вот о чем я вам говорил. Вот где наши дорожки с тем преступничком скрестились! Понимаете, случайность... От улицы, за дверью сельсовета, в холодке находясь, и остыв совершенно, я слышал не только крик знакомой вам продавщицы, там уже - аккорд голосов1 Я ощутил, как лицо моё исказилось, как ноги подскочили, что судорогой потянуло. Про боль в ноге, я забыл. Вскочив, схватив дьяволову вилку, я бросился в первый попавшийся мне на глаза кабинет.