Мост через реку

Глава 1

Часть 1

Они опаздывали. В динамике водителя мерно попискивал автомат, отсчитывая секунды до просрочки норматива. Вера смотрела на экран планшета, вставленный в спинку переднего сиденья. Трек вызова горел алым. Виктор, стажёр, сидевший рядом, невозмутимо изучал ногти.

— Надо было быстрее, — буркнул он, не поднимая глаз.

Вера промолчала. Она уже объясняла ему на прошлом адресе, что нельзя просто так захлопнуть дверь перед носом у мамаши, у которой ребёнок в тридцативосьмиградусном бреду. Виктор сделал всё по регламенту: уколол, ввёл препарат, продиктовал дозировку. Точка. То, что мать от страха не могла запомнить, куда тыкать шприц-тюбиком, его не касалось. «Закрыто», — сказал он тогда, и система послушно выплюнула новый маршрут. А Вера ещё долго снова и снова объясняла женщине, что ей надо будет сделать.

— Я тебе не один раз говорила не закрывать наряд раньше времени, — ответила Вера стажёру. — Я принимаю решение.

— По регламенту мы всё сделали, — возразил Виктор, — чем больше нарядов выполним, тем больше будет премия.

— Не в премии дело, — вздохнула она, — это живые люди, а не машины, и мы — врачи, а не автосервис. Когда же ты это наконец поймёшь? Как ты вообще смог закончить мединститут?

— С отличием, — напомнил Виктор.

Виктор Веру раздражал. Да, как врач он был хорош — точно ставил диагноз, помнил действие препаратов и все побочные эффекты. Но относился к людям как к источнику заработка, не по-человечески. И вот теперь из-за задержки, они неслись по городу, сжигая последние секунды.

Пётр, их водитель, включил сирену. Её вой резанул по стеклянным фасадам домов, где жили граждане. Но сейчас они сворачивали в тень, чтобы срезать путь. Дома здесь сразу стали ниже, грязнее, окна — заварены решётками или забиты фанерой. Воздух, только что озонированный и отфильтрованный, сменился запахом сырой золы, дешёвой синтетики и застоявшейся мочи. Шестой сектор. Зона отчуждения для деклассов.

— Сирена по уставу, — сказал Пётр, хотя его никто не спрашивал. Он вцепился в руль, лавируя между кучами мусора. Узкая улочка, даже не улица — щель между серыми коробками, была забита хламом. Пешеходной зоны тут не существовало в принципе.

— Пётр, не сбавляй, — насторожилась Вера.

Но сбавлять пришлось. Впереди, перегородив проезд, стояла группа людей. Они не двигались. Просто смотрели на "мигалку" сквозь сизый воздух. Броневик Протектората или даже простой полицейский внедорожник с отбойником проехал бы здесь, даже не сбросив скорость. Медслужба — другое дело. Деклассы знали это так же хорошо, как и то, что сегодня на обед выдают соевую пасту.

Машина остановилась. Их окружили мгновенно. Лица, серые от недоедания и вечного смога, прижались к стёклам. Кто-то просто разглядывал автомобиль, кто-то царапал стекло ногтем. Вера увидела в толпе мальчишку лет десяти с пустыми, как у рыбы, глазами.

Прямо перед дверью Петра возникла женщина. Худая, с растрёпанными седыми волосами, в бесформенном балахоне. Она не кричала, не била по машине. Она просто сложила руки, как в молитве, и начала жестикулировать, прижимая ладони к груди и указывая куда-то вглубь двора-колодца.

— Вера, не открывай, — резко сказал Виктор. Его лицо, всегда бесстрастное, исказила гримаса брезгливого страха. — Они не наши пациенты. У них своя соцмедицина. Мы уйдём в минус по времени, и нам вставят штраф.

Вера смотрела на женщину. Та уже не жестикулировала. Она просто стояла, и по её щекам текли слёзы, прочерчивая светлые дорожки на грязной коже. Это были не слёзы истерики. Это было отчаяние на грани.

— Пётр, — тихо, но твёрдо сказала Вера. — Будь готов ехать по моей команде.

Она приоткрыла стекло на ширину пальца. В салон тут же ворвался спёртый, тяжёлый воздух.

— Гражданка, прекратите. Вызовите свою социальную службу, номер 04-77, — механически оттарабанила Вера.

— Нету! Нету службы! — затараторила женщина, суя руки в щель. — Там Лидка! Лидка помирает! Совсем помирает! Сделайте что-нибудь! Ради богов!

— У нас нет полномочий, — начал было Виктор из-за спины Веры, но та жестом его остановила. Она уже приняла решение.

Щёлкнул замок, и дверь открылась.

— Вера! — Виктор даже подавился воздухом. — Ты с ума сошла? Это нарушение! Это...

— Останься в машине, — оборвала его Вера.

Она надела на лицо пластиковую маску-респиратор — пахло здесь действительно отвратительно — взяла с полки универсальный чемоданчик-укладку и шагнула в толпу. Толпа подалась назад. Агрессии не было. Было только напряжённое, голодное любопытство. Они смотрели на её белоснежный комбинезон, на маску, на неё в целом, как на существо с другой планеты.

— Веди, — кивнула Вера женщине.

Внутри дома было ещё хуже. Лестница пропиталась кислым запахом испражнений, стены в чёрной плесени. Женщина привела её в комнату на третьем этаже. Дверь отсутствовала, вместо неё висело грязное одеяло.

В углу на матрасе, который когда-то был синим, лежала женщина. Лет сорока, худая до прозрачности. Она не кричала, не металась. Издавала только тихий, ритмичный стон, и всё её тело сотрясала крупная дрожь, переходящая в судороги.

Вера опустилась на колени, не чувствуя, как грязь с пола пропитывает её штанину. Она натянула перчатки, откинула одеяло. Кожа пациентки была бело-розовой, неестественной, покрытой крупными каплями липкого пота. Вера нащупала пульс на шее.

Пульс был. Но какой-то бешеный, неровный, то исчезал, то бился часто и слабо. Нитевидный. Вера бросила взгляд на предплечья — старые шрамы, синяки. Возможно, инфекция, возможно, сердце просто не выдержало многолетней интоксикации и голода. Она понимала, что даже если бы прямо здесь стоял автомобиль с бригадой реаниматологов, шансов бы не было. Инфекция сожрала орган изнутри.

— Помоги... — еле слышно выдохнула женщина, не открывая глаз. Её дыхание было частым и поверхностным.

Вера действовала быстро. Достала ампулу с прозрачной жидкостью. Пронедолин? Нет. Что-то более сильное. Препарат из красного контейнера, для купирования острых состояний, когда спасать уже некого, а облегчить страдания — единственное, что остаётся. Зарядила инъектор. Нашла на шее едва трепыхающуюся вену. Вжала спуск.

Секунды тянулись бесконечно. Женщина вздрогнула, судорога прошла по телу последний раз, сильнее предыдущих, а затем тело обмякло. Дрожь прекратилась. Дыхание стало реже, глубже. Женщина приоткрыла глаза. В них на мгновение появилась ясность. Она посмотрела на Веру, и в этом взгляде не было благодарности или страха. Было только мимолётное облегчение. А потом глаза остекленели.

Женщина умерла. Вера медленно выдохнула, убрала инъектор в чемоданчик.

— Лидка! — Женщина, которая привела её, бросилась к матрасу, схватила умершую за руку. — Лидочка! Очнись!

Она потрясла её, заглянула в лицо и тут же разразилась диким, навзрыд, воем. Этот вой был таким громким и страшным, что, казалось, пронзил стены. Вера поднялась. Ноги её не слушались.

— Мне нужно идти, — тихо сказала она.

Виктор стоял на пороге, бледный, как стена. Он всё-таки вышел из машины.

— Ты... ты что наделала? — прошептал он. — Пойдём скорее. Скорее, пока...

Они выбежали во двор. Вой женщины нёсся за ними, как сигнал тревоги. И толпа на улице это услышала. Головы повернулись в их сторону. В воздухе повисло напряжение.

— Садитесь быстрее! — крикнул Пётр из кабины, заводя мотор.

Они были уже в десяти метрах от машины, когда в окне второго этажа показалась голова той, рыдающей женщины. Её лицо, искажённое горем и злобой, перекосилось.

— УБИЛИ! — заорала она так, что у Веры заложило уши. — ОНИ ЕЁ УБИЛИ! УКОЛ СДЕЛАЛИ, И ОНА ПОМЕРЛА!

Толпа качнулась. Вера замерла. В один миг люди, которые минуту назад смотрели с пустым любопытством, сжались в кулак. В руках откуда-то взялись палки, куски арматуры. Вера почувствовала резкий, едкий запах краски.

— В машину! — заорал Виктор, хватая Веру за рукав.

Взревела сирена. Пётр бросил машину прямо на толпу, надеясь расчистить путь. Люди шарахнулись, но лишь для того, чтобы дать дорогу машине, а не врачам. В образовавшуюся щель Виктор и Вера нырнули, как в спасительный тоннель.

Вера, обернувшись на бегу, увидела, как машина замерла. Пётр не решился давить людей. Он гудел сиреной, кричал что-то в закрытое окно. А потом на корпус обрушился первый удар арматуры. Глухой, страшный звук. За ним второй, третий. Звон разбитого стекла брызнул фонтаном. Толпа налетела на белую машину, как муравьи на жука.

— Бежим! — Виктор тащил её вперёд.

Она споткнулась, упала, ободрала ладони о бетон, но вскочила. Сзади слышались удары, крики, гул ярости. Вернуться, спасти Петра? Это было самоубийство. Из окон на них смотрели равнодушные лица деклассов, наблюдавшие за драмой, как за бесплатным кино.

Впереди, в конце улочки, уже виднелся тусклый свет чистоты, широкий проспект и летящие по нему ровные ряды машин. Там был мир граждан. Там было безопасно. Вера бежала, и в ушах её стоял не звон разбитого стекла, а предсмертный вздох женщины на грязном матрасе и дикий, полный боли и ненависти крик: «Убили!»

Часть 2

Они вывалились из переулка на площадь, и Вера на мгновение зажмурилась — так резок был переход. Там, за спиной, остался мир серой плесени, вони и безысходности. Здесь же сияло. Площадь Красных Товарищей была вылизана до стерильности. Гранитные плиты блестели, отражая строгие фасады домов с идеально ровными рядами окон. По бульвару, расчерченному ровными линиями газонов, не спеша прогуливались люди в опрятной, аккуратной одежде. Воздух пах скошенной травой и свежестью от работающих атмосферных фильтров. Ни соринки, ни бумажки, ни тени беспорядка.

На той стороне, в конце Бульвара Славы, уходящего прямой стрелой к горизонту, виднелись новые кварталы. Белые башни из стекла и бетона, где в одной из них на двадцатом этаже была её квартира. Её и мамы. Там было безопасно. Там пахло уютом.

Вера перевела дыхание и только сейчас почувствовала, как сильно дрожат колени. Адреналин схлынул, оставляя после себя противную слабость.

— Совсем стыд потеряли! — прошипели сбоку.

Вера обернулась. Мимо, огибая их по широкой дуге, словно они были прокажёнными, прошла женщина в строгом сером платье до колена. На лице её была написана такая брезгливость, будто она наступила в фекалии. — Я сейчас полицию вызову! Бродят тут всякие...

Женщина ускорила шаг и скрылась за углом.

Вера недоумённо посмотрела на Виктора. Тот смотрел не на неё, а куда-то ей за спину. Лицо его побледнело ещё сильнее.

— Твоя спина, — выдохнул он. — Снимай китель. Снимай скорее!

Вера, ничего не понимая, быстро расстегнула пуговицы и стянула белый форменный китель с красной полосой скорой помощи на рукаве. Повертела в руках. Спина...

Красной, ещё не до конца просохшей краской на белой ткани был намалёван грубый квадрат. А внутри — кривой, косой крест. Символ. Она видела такие граффити на стенах в информационных сводках. «Четырежды сорок» — так называли себя радикалы из деклассов, те, кто иногда прорывался в гражданские районы, чтобы малевать свои знаки на стенах учреждений или разбивать камеры слежения. Хулиганьё. Саботажники.

А теперь эта метка была у неё на спине.

— Господи... — прошептала Вера.

Она посмотрела на себя. Низ комбинезона был тёмным от грязи с пола в той комнате, брюки пропитались грязной водой. От стерильного вида гражданки не осталось и следа.

Она быстро, дрожащими руками, вывернула китель наизнанку. Подкладка была серая, невзрачная. На ней, конечно, не было нашивок, но и позорной метки — тоже. Она натянула китель обратно. Выглядело чудовищно — мешковато, странно, неправильно. Но квадрат с крестом был спрятан.

— Надо сообщить диспетчеру, — спохватилась она, хватаясь за коммуникатор. Он был цел. — Форс-мажор, нападение, машина...

— Уже написал, — перебил Виктор, доставая свой планшет. Экран горел красным. — Что бы ты без меня делала? Я отправил сигнал, как только мы выбежали. Все наряды на сегодня сняты. И... — он поморщился. — Штраф. Нам обоим. А я так рассчитывал в этом месяце на премию!

— Не важно, — Вера махнула рукой. Голос её сел. — Пойдём. Тут недалеко, за перекрёстком моя квартира. Надо... надо прийти в себя. Умыться хотя бы.

Виктор кивнул. Они пошли через площадь к пешеходному переходу. Идти по чистому граниту в грязной, вывернутой наизнанку форме было физически больно. Казалось, каждый прохожий смотрит на них, каждый взгляд — это укол.

На углу, у перехода, стояла полицейская машина. Бежевый, песочный броневичок с гербом города на двери. Рядом, опершись на капот, стоял полицейский в такой же бежевой униформе и фуражке с лакированным козырьком. Он смотрел прямо на них. С любопытством. Нехорошим таким любопытством.

— Только не дёргайся, — едва шевеля губами, прошептал Виктор. — Не хватало только попасть в их протоколы. Иди спокойно. Мы просто идём по делам. Мы медики. В конце концов, мы нормальные граждане.

— А если та женщина правда вызвала? — выдохнула Вера, чувствуя, как сердце снова уходит в пятки.

Они подошли к переходу. Загорелся зелёный. Но едва они ступили на «зебру», как сзади раздалось резкое, крякающее «КВАК» полицейской сирены — короткий, но властный звук, от которого подкашивались ноги.

— Стоять! — голос у полицейского был усилен динамиком, отчего казался металлическим и очень громким.

Они замерли.

Полицейский не спеша отлепился от машины и подошёл к ним. Тяжёлые сапоги чеканили шаг, на поясе — парализатор и дубинка. Лицо молодое, но глаза цепкие, сканирующие.

— Документы, — коротко бросил он, не глядя на них, а разглядывая вывернутый китель Веры.

Вера полезла в карман, протянула пластиковую карточку. Виктор сделал то же самое.

Полицейский поднёс их к своему сканеру, экран пискнул, принимая данные. Он изучал информацию пару секунд, потом перевёл взгляд на Веру, с головы до ног.

— Гражданка Вера Михайловна Шилова, — прочитал он с экрана. — Объясните мне, пожалуйста, почему вы, в рабочее время, в таком непотребном виде, гуляете по городу, пугая добропорядочных граждан? — Он хмыкнул. — На вас только что жалоба поступила, между прочим. «Подозрительные личности в грязной одежде, похожие на деклассов».

— Мы не «гуляем», — Вера постаралась, чтобы голос звучал ровно. У неё это плохо получилось. — У нас машина сломалась. Мы идём на вызов. Тут недалеко.

— Сломалась? — бровь полицейского поползла вверх. Он оглядел пустую дорогу. — И где же она? Я что-то не вижу сломанных машин медслужбы в радиусе видимости. И куда именно вы идёте? По какому адресу у вас вызов?

— Мы... мы идём за оборудованием, — вмешался Виктор. — Вера Михайловна тут живёт неподалёку. У неё дома дублёр аптечки, нужно забрать. А форма... мы упали, когда машина заглохла. Техническая неполадка.

Полицейский перевёл взгляд на Виктора. Тот смотрел прямо, но Вера видела, как на его скулах ходят желваки, а в глазах светится испуг.

— А вы, гражданин Виктор Сергеевич Березин? Стажёр медслужбы, — он снова сверился с экраном. — Что ж вы, доктор, за своей наставницей уследили, что она в таком виде по городу ходит? Деклассов изображает?

— Мы не изображаем, — отрезал Виктор наглее, чем следовало, и тут же осунулся. — Мы выполняем свои трудовые обязанности в меру возможностей. Нам спешит надо. Пациент может умереть, если вы нас задержите.

Полицейский прищурился. Пауза затянулась. Он снова оглядел Веру — особенно её забрызганные грязью брюки.

— А краска на спине, гражданка Шилова? — неожиданно спросил он. — Только не говорите, что вы упали в лужу с краской.

Вера похолодела. Китель был вывернут, но краска, видимо, проступила насквозь или оставила пятна на воротнике. Она открыла рот, но Виктор опередил её:

— Ремонт был в доме по предыдущему вызову. Прислонилась.

Полицейский смотрел на них ещё долгих пять секунд. Потом усмехнулся, но как-то нехорошо, одними губами.

— Ладно, идите. Но если я ещё раз вас увижу в таком виде — оформлю протокол за нарушение общественного порядка и саботаж профессиональной деятельности. — Он протянул им карточки. — И форму приведите в порядок, граждане. Вы же представители государства. Стыдно смотреть.

Он развернулся и пошёл к машине, бросив напоследок через плечо:

— Свободны.

Вера и Виктор, стараясь не бежать, пересекли переход и свернули на Бульвар Славы.

— Он не поверил, — прошептала Вера.

— Конечно, не поверил. — Виктор вытер пот со лба. — Но в протоколах копаться ему лень. Проще припугнуть. Главное — мы ушли.

— Ты хорошо врёшь, — заметила она.

— Жизнь научила, — уже более нагло, как обычно, ответил Виктор.

Вера посмотрела на свои грязные руки. Где-то там, в шестом секторе, остался Пётр. Осталась разгромленная машина. И труп женщины, которой она помогла умереть.

— Ладно, пойдём, — только и сказала она.

Часть 3

Как только подстриженные кусты скрыли их от взгляда полицейского, Виктор ускорил шаг, словно за ним гнались. Вера пыталась поспеть, но ноги будто налились свинцом. Ватные, непослушные, они отказывались идти быстро. Шок всё ещё держал её в своих липких объятиях, и каждый шаг давался с трудом.

Бульвар Славы тянулся ровной стрелой. По левой стороне стройными рядами, словно солдаты на параде, выстроились кусты, подстриженные под идеальные параллелепипеды — зелёные кирпичи, вставленные в землю. Ни одного лишнего листочка, ни одной ветки наружу. По правой стороне росли высокие ели. Их тёмные лапы нависали над широкой выложенной плиткой дорожкой. А между елями, через равные промежутки, стояли столбы освещения с глазастыми камерами, которые равнодушно провожали каждого прохожего.

Вера поймала себя на том, что идёт, вжав голову в плечи, словно камеры могли прочитать её мысли и узнать о том, что случилось в шестом секторе.

Они дошли до конца бульвара. Дальше город обрывался. Новый район ещё достраивали, и за последними домами зиял пустырь, утыканный строительной техникой. Но именно здесь, в этом тупике, где власть города была ещё не до конца наведена, теплилась своя, странная жизнь.

Тут был стихийный рынок. На ящиках, перевёрнутых коробках и просто на расстеленных газетах сидели пожилые люди. Граждане пенсионного возраста, те, кто уже не работает, но ещё сохранил статус. Они продавали ненужное: старый чайник с отбитой эмалью, поношенные ботинки, стопку журналов годов так пятилетней давности, допотопный электронный будильник с мутным экраном. Торговля шла вяло, но Вера знала, что это единственное место, где можно достать что-то, не предусмотренное государственным обеспечением. Деклассов здесь не было — вход в гражданские зоны им был заказан, но, говорят, вещи, сделанные ими, иногда мелькали на прилавках — одежда, безделушки, деревянная утварь.

— Сюда, — кивнула Вера на сорокаэтажную башню, стоявшую чуть поодаль от рынка. — Я здесь живу.

Они уже почти дошли до подъезда, когда тишину бульвара разрезал низкий, мощный рокот двигателей.

Два чёрных внедорожника, огромные, как носороги, вывернули откуда-то со стороны стройки и, не спеша, встали прямо на пешеходной дорожке, перегородив путь. Ни мигалок, ни опознавательных знаков. Только тонированные стёкла, в которых отражались подстриженные кусты.

Протекторы. В сердце Веры похолодело. Виктор побелел так, что стал одного цвета с медицинским кителем.

— Не останавливайся, — прошептал он одними губами. — Просто иди в подъезд. Что же за день такой...

Они ускорили шаг, насколько позволяли ватные ноги Веры. До стеклянных дверей парадной оставалось метров пять, когда сзади раздался спокойный, даже вежливый голос:

— Вера Михайловна. Задержитесь, пожалуйста.

Голос звучал с какой-то внутренней уверенностью. От него не убежишь. Вера замерла. Виктор дёрнулся, будто хотел нырнуть в дверь, но тоже остановился. К ним шёл мужчина. Среднего роста, коренастый, сбитый так плотно, что казался квадратным. Короткая стрижка, круглое лицо, почти без шеи — голова словно сразу переходила в мощные плечи, обтянутые дорогой тканью чёрного костюма. Не красавец, но в нём чувствовалась сила, которую не спрячешь за вежливой улыбкой.

Он подошёл ближе, и Вера заметила, что глаза у него не злые. Усталые, цепкие, изучающие, но без той тупой агрессии, что была у полицейского.

— Александр, — представился он коротко. — Управление Протектората.

Он перевёл взгляд на Виктора, и того словно ощупали с головы до ног.

— А вы, Виктор Сергеевич, будьте добры, отойдите пока. Нам с Верой Михайловной нужно парой слов перекинуться.

Виктор посмотрел на Веру. В его глазах плескался страх и вопрос: «Что делать?». Она чуть заметно кивнула: отойди. Виктор сделал несколько шагов к подъезду, но не скрылся, застыл на полпути.

Александр проводил его взглядом и снова повернулся к Вере. Улыбнулся уголками губ.

— Не пугайтесь так. Если б мы хотели вас напугать, мы б не улыбались. Правда? — Он говорил тихо, доверительно, словно старому знакомому. — Слушайте, Вера, тут такое дело. Нам надо бы съездить в управление, побеседовать. Но сперва не в официальном порядке, а так... ознакомительно. — Он сделал паузу. — Давайте сперва заедем куда-нибудь, кофе выпьем, поговорим по-человечески. Как вам идея?

Вера растерялась. Протектор, предлагающий кофе? Это ломало все шаблоны. В сводках и фильмах они всегда были безликими карателями в чёрном, а тут — живой человек, говорящий «по-человечески».

— Я... — голос её дрогнул. — Я не могу отказаться?

— Можете, — Александр пожал плечами. — Только тогда мы здесь, у подъезда, и поговорим. А людям интересно будет. Да и соседям вашим. — Он кивнул на старушек, спешно собиравших своё барахло и интересом подглядывающих в их сторону.

Шантаж? Предупреждение? Вера не знала. Но поняла одно: отказаться нельзя.

— Ладно, — выдохнула она. — Только... мне бы переодеться. Я в таком виде...

Александр окинул её взглядом, в котором мелькнуло понимание. Вывернутый китель, грязные брюки.

— Да, вид у вас, мягко говоря, непарадный. — Он усмехнулся. — Идите, переодевайтесь. Я подожду здесь. Только недолго, хорошо? — В его голосе не было угрозы, но Вера поняла: задерживаться нельзя.

Она кивнула и, спотыкаясь, побежала к подъезду. Виктор рванул за ней. В лифт они вошли молча. Только когда двери закрылись и кабина поползла вверх, Виктор выдохнул:

— Что он сказал? Чего хотят?

— Не знаю, — Вера смотрела на мелькающие цифры этажей. — Говорит, поговорить надо. В неформальной обстановке.

— Тебя заберут? — глухо спросил Виктор. — Меня тоже?

— Не знаю, — повторила она. — Он странный. Не такой, как я думала.

— Они все странные, пока не наденут наручники, — буркнул Виктор.

Лифт остановился. Дверь в квартиру открылась с привычным щелчком. В прихожей было пусто, чисто, пахло моющим средством. Матери не было. На кухне горел свет, на столе стояла чашка с недопитым чаем — мама, видимо, ушла в магазин, недавно. Вечно она так — внезапно забывает, что хотела и загорается новой идеей.

— Проходи на кухню, — бросила Вера Виктору. — Чайник горячий, налей себе. Я быстро.

Она вбежала в свою комнату и открыла шкаф. Форма, форма, форма. Несколько комплектов выданной за несколько лет медицинской одежды. Домашний костюм — серые штаны и серая фуфайка. Стопка простой одежды — кофты, брюки. И платье. Одно. Тёмно-синее, простого покроя, купленное два года назад на празднование Дня Труда. Надевала его два раза.

Платье сейчас было бы насмешкой. Слишком празднично, слишком... по-девчачьи. А идти к протектору в простом, домашнем — значит показать неуважение. Взгляд упал на нижнюю полку. Там, свёрнутая плотным квадратом, лежала чёрная форма. Выдали когда-то на практике в морге, когда она подрабатывала санитаркой во время учёбы. Чёрный комбинезон, строгий, без единого светлого пятна. Вера выдохнула и вытащила его. Надела. Чёрный цвет скрывал всё, делал её незаметной, сливающейся с тенью. В самый раз для разговора с теми, кто живёт в тени.

Она вернулась на кухню. Виктор сидел за столом, грея ладони о кружку с чаем. Увидев её в чёрном, он вздрогнул.

— Ты чего как на похороны?

— Может, и на похороны, — Вера криво усмехнулась. — Свои.

— Не смешно, — заметил Виктор, — со мной что будет? Он про меня что-то говорил?

— Не говорил, — отмахнулась Вера, — успокойся, в любом случае мне отвечать.

Она подошла к плите, налила себе воды, но пить не стала. Смотрела в окно на серое небо.

— Выпей чаю, — предложил Виктор. — Легче станет.

— Некогда. Он ждёт.

Она поставила кружку. Виктор тоже поднялся.

— Я пойду, наверное. Домой.

— Подожди, — Вера остановила его. — Посиди пока здесь. Вдруг мама придёт? Или пока они не уедут. Не выходи, мало ли.

— Нет, — Виктор покачал головой. — Я лучше домой. В своей норе как-то спокойнее. Если что — ты знаешь, где меня искать.

Они вышли в коридор. Вера нажала кнопку лифта. Двери открылись, но вместо того чтобы спуститься вниз, Вера нажала кнопку самого верхнего этажа.

— Ты куда? — удивился Виктор.

— Хочу тебе кое-что показать. Пока есть время. Пойдём.

Лифт пополз вверх. Виктор смотрел на Веру с недоумением, но молчал. Двери открылись на последнем, сороковом этаже. Вера вышла и свернула к узкой, почти вертикальной лестнице, ведущей ещё выше — на технический этаж.

— Осторожно, тут круто, — бросила она через плечо.

Они поднялись. Тяжёлая металлическая дверь в тёмном коридоре со скрипом поддалась, и они вышли на балкон.

— Нам вообще можно тут находиться? — Осведомился Виктор, но Вера не ответила.

Ветер ударил в лицо — холодный, резкий, пахнущий водой и талым снегом. Балкон был узким, захламлённым: обрывки бумаги, пропитанные чем-то пахучим, ржавые детали, и везде — белые разводы помёта птиц, которые единственные властвовали тут безраздельно. Внизу, прямо под ногами, раскинулась стройка — котлованы, краны, бетонные блоки следующего корпуса.

— Смотри, — Вера взяла Виктора за рукав и повернула направо. — Смотри туда.

Виктор посмотрел и ахнул. Дом стоял на высоком, обрывистом берегу. Внизу, далеко-далеко, открывалась река. Не канал, не технический водоём, а настоящая, живая река, широкая, вольная, не зажатая в гранит. По её тёмно-серой поверхности медленно плыли последние льдины — грязно-белые, ноздреватые, похожие на осколки разбитого стекла. Они искрились тысячами холодных огней. Солнце, которое внизу, в городе, казалось тусклым и плоским, здесь висело над горизонтом оранжевым шаром, и его лучи скользили по воде, зажигая на ней живые, дрожащие дорожки.

А за рекой, на другом берегу, до самого неба поднимался лес. Весенний, голый, но от этого не менее прекрасный. Тысячи стволов — тонких и толстых, прямых и кривых — теснились на холмах. Кружево ветвей, ещё без листвы, рисовало сложный, причудливый узор. Кое-где, среди этой графической серости, вспыхивали тёмно-зелёные пятна елей — единственное цветное пятно в этом мире чёрного и белого. Воздух над лесом дрожал, струился, и казалось, что лес дышит, живёт своей, тайной жизнью, недоступной городу.

Вдалеке виднелся мост. Он был перекинут через реку между городом и лесом. Старый бетон, кривая линия ржавых ограждений. Однажды Вера пыталась найти вход на него, но не нашла. Иногда ей очень хотелось попасть на ту сторону — в лес, в эту влажную дикость, потрогать листья, ощутить прикосновение воды. Но кто-то же построил мост? Зачем-то он был нужен, в какой-то прошлой жизни, другим людям.

— Откуда... — Виктор не мог подобрать слов. Он просто смотрел, открыв рот. — Я не знал... я думал. Её нигде не видно. На карте нет. В городе же нет реки?

— Есть, — тихо сказала Вера. — Просто её закрыли. Видишь, на нашем доме с той стороны нет окон? Глухая стена по всем этажам. И бетонная стена внизу — выше человеческого роста. Чтобы никто не видел. Чтобы не отвлекало. Только отсюда и видно.

— Но зачем? — Виктор перевёл на неё недоумённый взгляд. — Зачем тут лес? Кто в здравом уме захочет в него пойти? Это... это как-то неестественно, мерзко, грязно.

— Да, — кивнула Вера, — но, я думаю, это красиво. Свободно. Но отвлекает от работы. Мешает сосредоточиться на долге. Так сказано в регламенте благоустройства.

Виктор молчал. Он смотрел на лес, на реку, на льдины, и в глазах его стояло что-то, чего Вера никогда раньше не видела. То ли восторг, то ли отвращение.

В кармане у Веры завибрировал коммуникатор. Экран засветился — мама.

— Верочка! — голос матери был взволнованным, почти испуганным. — Ты где? Я внизу, тебя тут люди ждут. Они сказали, что ты скоро спустишься. Ты что натворила?

— Мам, всё нормально, — Вера старалась говорить спокойно. — Я сейчас спущусь.

— Верочка, ради бога, делай всё, что он скажет, — затараторила мать приглушённым шёпотом. — Этот молодой человек, Александр. Мне кажется, он из Протектората. Он... он вежливый, но я таких знаю. Делай всё, что скажет, не перечь, слышишь?

— Слышу, мам. Всё будет хорошо. Я скоро.

Она отключила связь и посмотрела на Виктора. Тот всё ещё смотрел на реку.

— Надо идти, — сказала Вера.

Виктор кивнул и на его лице снова появилась обычная маска надменности и безразличия. Они спустились по узкой лестнице обратно, вызвали лифт, и через минуту уже выходили из подъезда.

Мать Веры, маленькая сухонькая женщина в сером пальто, стояла чуть поодаль, рядом с Александром. Она смотрела на дочь с такой тревогой, что у Веры сжалось сердце. Александр вежливо кивнул матери и перевёл взгляд на Веру. Виктора он словно не замечал.

— Переоделись? Отлично. Чёрный вам идёт, — сказал он буднично. — Поехали.

Он взял Веру под локоть — не больно, но уверенно — и повёл к внедорожнику. Задняя дверь открылась сама собой, внутри было темно и пахло кожей. Вера обернулась. Мать стояла, прижав руки к груди. Виктор застыл изваянием. На блошином рынке старушки забыли про свои ящики и смотрели на неё. Она шагнула в темноту салона. Дверь захлопнулась с мягким, неотвратимым звуком.

Внедорожник тронулся, и Вера в последний раз увидела в зеркале заднего вида мать, ставшую маленькой и беззащитной на фоне огромного дома. Потом машина свернула, и всё исчезло. Она ехала в неизвестность, и только образ реки и леса всё ещё стоял перед глазами — яркий, живой, невозможный в этом городе.

Часть 4

Автомобиль рванул с места так, что Веру утопило в кожаном сиденье. Через тонированные стёкла город казался ещё более серым и плоским, чем обычно. Александр сидел рядом и молча смотрел на дорогу. Водителя Вера почти не видела — только широкие плечи и короткий ёжик волос за прозрачной перегородкой.

Машина летела по бульвару, на площади Красных Товарищей лихо свернула налево, на проспект. Светофоры мелькали один за другим, и все — красные. Внедорожник не сбавлял хода. Где-то сбоку кто-то возмущённо засигналил, но звук растаял позади.

На третьем перекрёстке они свернули в узкую улочку, потом нырнули в какой-то переулок, где стены домов почти смыкались над головой. Водитель притормозил, и внедорожник мягко остановился.

Александр вышел первым, обошёл машину и открыл дверь со стороны Веры. Помог выбраться, слегка коснувшись её локтя. Жест был почти рыцарским, и это сбивало с толку ещё сильнее, чем сам факт задержания, как она сама для себя это расценила.

В переулке было тихо и сыро. Фасады административных зданий — серый камень, узкие окна с коваными решётками, никаких вывесок, только номера. И вдруг, почти под ногами, тускло зажглась неоновая надпись: «Кафе Светлячок». Стрелка вниз указывала на полуподвальную дверь, обитую тёмным деревом.

— Прошу, — пригласил Александр.

Внутри было темно. Вере понадобилось несколько секунд, чтобы глаза привыкли. Полумрак, мягкий свет от настенных бра в виде старинных фонарей, и дерево. Много дерева. Стены, панели, столы, стулья — всё из настоящего дерева, тёплого, пахнущего смолой и временем. Вера никогда не видела столько дерева в одном месте. В городе мебель делали из прессованных опилок или пластика.

— Сюда, — Александр провёл её в дальний угол, за столик, скрытый от входа резной перегородкой.

Они сели. В кресле было мягко, почти уютно. Вера сжалась, ожидая подвоха.

Подошёл официант — молодой человек в строгом чёрном костюме, с лицом, лишённым всякого выражения. Александр взял меню и, даже не раскрывая, посмотрел на Веру.

— Может, съедите что-нибудь? Кухня здесь приличная. Рекомендую бефстроганов.

— Нет, — Вера мотнула головой. Мысль о еде казалась дикой. Желудок сжался в тугой комок. — Я не хочу.

— Кофе? — Александр приподнял бровь.

— Чай, — выдохнула Вера. — Если можно.

— Зелёный? Чёрный? С бергамотом? — официант говорил тихо, но чётко.

— Чёрный. Без всего.

Александр едва заметно кивнул официанту, даже не глядя на него. Тот исчез так же бесшумно, как появился.

Повисла пауза. Вера рассматривала свои руки, сцепленные на столешнице. Пальцы всё ещё подрагивали.

— Вера, — Александр наклонился вперёд, опираясь локтями на стол. — Пока нам несут чай, скажите: что именно вы вкололи той женщине?

Вера подняла глаза. Вопрос прозвучал буднично, но от него почему-то похолодело внутри.

— Обезболивающее, — ответила она тихо. — Просто обезболивающее. Для снятия спазмов.

Александр смотрел на неё внимательно, не мигая.

— Я её не убивала! — вырвалось у Веры громче, чем она хотела. — Она умирала, я же видела. Сердце отказывало, инфекция, может, ещё что-то. Я просто убрала боль. Чтобы она ушла спокойно.

— Я знаю, — Александр кивнул. Голос его оставался ровным, даже мягким. — Я не обвиняю, Вера. Просто хочу уточнить детали. Чтобы понимать, что говорить там. — Он кивнул куда-то в сторону, вероятно, имея в виду Управление.

Вера выдохнула. Потом добавила, уже спокойнее:

— Я знаю, что не должна была использовать препараты больницы. Особенно для... не для граждан. — Она запнулась, но продолжила: — Но это недорогое лекарство. Самое простое. Его стоимость вычтут из моей зарплаты. Пусть.

Александр чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. В этот момент официант вернулся с подносом. Две крошечные чашки с дымящимся чаем и... пирожное. Маленькое, изящное, с шоколадной розочкой на верхушке. Официант поставил его прямо перед Верой. У неё перехватило дыхание.

«Шоколадная роза». Её любимое пирожное. В детстве, в школе, её семья могла позволить такое только по большим праздникам. И один раз, в седьмом классе, мальчишка, новенький, который проучился у них всего месяц, угостил её точно таким же. Она даже забыла его имя, но вкус помнила до сих пор.

Вера подняла глаза на Александра. Тот спокойно помешивал чай, глядя в сторону. Горячая жидкость обожгла горло, разлилась теплом внутри. И вдруг Вера почувствовала, как напряжение начинает понемногу отпускать. Ноги перестали дрожать, дыхание выровнялось.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Не за что, — Александр отставил чашку. — Теперь к делу. Когда мы приедем в Управление, всё, что вы скажете, запишут. Проанализируют. И каждое ваше слово может стать либо вашим спасением, либо вашим приговором. Поэтому слушайте внимательно. Он наклонился ближе, понизив голос:

— Расскажете всё максимально лаконично. Только факты. Без эмоций, без попыток оправдаться, без подробностей, которые не имеют значения. Зашли, увидели умирающую, сделали укол по медпротоколу, она умерла, вы ушли. И обязательно напомните сотруднику, который будет вас допрашивать, про пункт четырнадцать устава медицинской службы. Тот, что разрешает оказывать помощь при непосредственной угрозе жизни, даже вне зоны ответственности. Вы его помните?

— Помню, — кивнула Вера. — Учили.

— Вот и отлично.

Вера помолчала, собираясь с духом, потом спросила:

— А почему вы мне это говорите? — она подозрительно сощурилась. — Зачем вам меня инструктировать? Это какой-то тест? Проверка?

Александр откинулся на спинку стула, усмехнулся.

— Здесь нет камер, Вера. Можете не оглядываться. Я просто помогаю. Вы хороший молодой специалист, таких мало. Государство в вас вложилось — обучение, практика, жильё. Глупо терять ценного работника из-за мелкого инцидента. Не переживайте.

— Мелкого? — Вера не сдержала горькой усмешки. — Там женщина умерла. Машину разбили. Пётр... — она запнулась. — Кстати, вы знаете, что с Петром? С нашим водителем?

Александр кивнул, словно ждал этого вопроса.

— Знаю. С ним всё в порядке, насколько это возможно. Серьёзных травм нет — пара синяков, сотрясение лёгкой степени. Сейчас он в больнице, его заштопали и завтра-послезавтра отдохнёт дома. Неделя больничного, не больше.

Вера выдохнула с облегчением. Хоть что-то хорошее за этот день.

— А машина? — спросила она.

— А вот машина — под списание, — Александр развёл руками. — Её так отделали, что проще новую взять, чем эту восстанавливать. Но это уже проблемы автопарка, не ваши.

Вера помолчала, потом решилась задать ещё один вопрос:

— А те люди? В шестом секторе? Которые напали... что с ними будет?

Александр посмотрел на неё долгим взглядом. В полумраке кафе его глаза казались совсем тёмными.

— Лучше вам об этом не думать, Вера, — сказал он тихо, но весомо. — Это не вашего уровня забота. Есть те, кто разбирается с такими вещами. Поверьте, вы не хотите знать детали.

Вера отвела взгляд. Она поняла: спрашивать больше не стоит.

— Допивайте чай, — Александр кивнул на пирожное. — И пирожное съешьте. Завтра будет тяжёлый день. Вернее, уже сегодня.

Вера послушно откусила кусочек. Шоколад таял на языке, напоминая о детстве, о чём-то далёком и беззаботном, чего уже не вернуть.

Спустя полчаса они вышли из кафе. Ночь стала ещё темнее, фонари горели тускло, и переулок казался декорацией к фильму. Александр снова помог ей сесть в машину, и внедорожник бесшумно тронулся.

Управление Протектората было обычным серым зданием без вывесок, в нескольких кварталах от кафе. Внутри пахло стерильной чистотой и ещё чем-то неуловимым, от чего по коже бежали мурашки. Александр провёл её по длинному коридору, сдал с рук на руки человеку в таком же чёрном костюме, кивнул на прощание и исчез за поворотом.

Допрос длился недолго. Кабинет без окон, яркий свет, стол, стул для неё, стул для допрашивающего — мужчины средних лет с усталыми глазами. Он задавал вопросы сухо, по списку. Вера отвечала кратко, как учил Александр.

— Препарат?

— Синтоанальгетик, спазмолитик, — чётко ответила Вера. — Дозировка стандартная, согласно протоколу оказания первой помощи при терминальных состояниях.

— Женщина была в сознании?

— Агональное состояние. Пульс нитевидный, дыхание поверхностное. Спасительная терапия была невозможна.

Допрашивающий сверлил её глазами. Вера выдержала взгляд.

— Вы находились вне зоны ответственности. Деклассы не ваши пациенты.

— Угроза жизни была непосредственной, — твёрдо сказала Вера. — Я действовала согласно пункту четырнадцать устава медицинской службы. Пункт разрешает оказание помощи при непосредственной угрозе жизни вне зависимости от статуса пациента и зоны обслуживания.

Допрашивающий на мгновение замер, глянул в планшет, потом на неё. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Хорошо, гражданка Шилова. Протокол будет оформлен.

Она приложила палец к сканеру, подтверждая свою личность. Экран пискнул, документ ушёл в систему.

— Свободны.

Когда её вывели обратно в коридор, там уже стоял Александр. Прислонившись к стене, он листал что-то на коммуникаторе. Увидев Веру, убрал устройство в карман.

— Ну вот. Видите? Ничего страшного. — Он улыбнулся. — Поехали, отвезу вас домой.

В машине Вера смотрела в тёмное окно. Город проплывал мимо — огни, эстакады, пустые улицы. Часы показывали далеко за полночь. Где-то там, в шестом секторе, возможно, сейчас происходит что-то, о чём лучше не знать. А здесь, в центре, было тихо и пусто. Она достала коммуникатор, нашла заявку на дежурство. Палец завис над кнопкой.

— Зачем? — тихо спросил Александр, не глядя на неё. — Зачем вам дежурить в выходной? Отдохнули бы.

— Не люблю бездельничать, — ответила Вера. — И потом, за переработку не наказывают. А штраф нам с Виктором выписали приличный. Надо отрабатывать.

Она нажала «отправить». Через минуту пришёл ответ: «Заявка одобрена».

— Упрямая, — Александр хмыкнул. — Это хорошо. Упрямые выживают.

Он высадил её у того же подъезда, где забрал несколько часов назад. Чёрный внедорожник растворился в ночи, даже звук мотора растаял почти мгновенно.

Вера вошла в подъезд. Лифт поднял её на двадцатый. Дверь открыла мать — не спала, конечно. Сидела в прихожей, в пальто, готовая бежать куда угодно.

— Верочка! — она бросилась к дочери, обняла, прижала к себе. — Жива... Боги, жива...

— Мам, всё хорошо, — Вера обняла её в ответ. Усталость навалилась такой тяжестью, что говорить было трудно. — Правда. Поговорили, протокол подписала, и всё. Завтра на дежурство.

— На дежурство? — мать отстранилась, вглядываясь в её лицо. — Может, не надо? Отдохни...

— Надо, мам. Штраф. И потом, не хочу сидеть и думать обо всём этом. Лучше работать.

Мать вздохнула, но спорить не стала. Только благословила Веру в спину, когда та пошла в свою комнату.

Вера разделась, упала на кровать, даже не умываясь. Сознание погасло, как лампочка, едва голова коснулась подушки. И в последнюю секунду, перед тем как провалиться в сон, она снова увидела реку. Льдины, солнце на воде, лес на том берегу.

А потом — темнота.

Часть 5

Утром Вера проснулась разбитая. Тело было тяжёлым, будто налитым свинцом, а в голове ворочались обрывки снов — грязные трущобы, Виктор, женский крик «убили!». Она открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь понять, где находится и какой сегодня день.

Суббота. Дежурство.

Часы показывали начало шестого. Спала она от силы часа четыре. Вера заставила себя подняться. Ноги были ватными, в висках стучало. Завтракать не хотелось совершенно — организм ещё не проснулся, желудок сжимался в тугой комок при одной мысли о еде. «Перекушу где-нибудь днём, — решила она. — Попрошу водителя заехать в столовую».

Она открыла шкаф и поморщилась. Белая форма, та, что была на ней вчера, валялась в углу грязным комом. Китель вообще был безнадёжен — красный квадрат с крестом проступил сквозь ткань, низ брюк весь в грязи. Стирать бесполезно, краска намертво въелась в волокна. Придётся ходить в старом комплекте, пока не выдадут новый. Или покупать за свои — а это минус из зарплаты, и без того урезанной штрафом. Вера натянула старую форму. Она была чуть поношенной, с выцветшими нашивками, но чистой. Посмотрела на себя в зеркало — лицо бледное, под глазами тени. «Сойдёт».

Мать ещё спала. Вера тихо вышла из квартиры, спустилась в лифте и оказалась на улице. Утро было серым, привычно-безликим. Фонари ещё горели, но небо уже светлело. Вера встала у подъезда, вглядываясь в даль бульвара, откуда должна была приехать машина. Обычно её забирал Пётр, потом они ехали за Виктором. Но сегодня Пётр в больнице, Виктор, наверное, отсыпается после вчерашнего. Сегодня будет дежурная сборная бригада — новый водитель, новый помощник. Чужие люди.

Вера зевнула, прикрыв рот ладонью, и тут заметила движение сбоку. К ней приближалась пожилая женщина. Одета аккуратно, но одежда старая, сильно поношенная — такие вещи обычно продавали на блошином рынке у её дома. Лицо женщины было спокойным, даже каким-то отстранённым. Она подошла вплотную и протянула Вере сложенный вчетверо листок бумаги.

— Извините, пожалуйста, прочтите, — сказала женщина тихим, ровным голосом.

Вера машинально взяла бумажку. Она подумала, что женщина, возможно, плохо видит или у неё барахлят импланты — бывает у пожилых, когда зрение начинает сбоить. Вера глянула на листок, собираясь прочитать вслух, но текст на бумаге заставил её замереть.

Она подняла глаза, чтобы спросить, что это значит, но женщины рядом уже не было. Вера огляделась. Пустой бульвар, редкие прохожие вдалеке, подъезд, из которого она только что вышла. Женщина исчезла, словно растворилась в утреннем воздухе. За те несколько секунд, что Вера смотрела в бумажку, старушка никак не могла уйти далеко — но её не было.

Странное чувство кольнуло где-то под ложечкой. Вера сунула записку в карман штанов — в старой форме не было нагрудного кармана, как в новом кителе — и тут же к подъезду подкатила белая машина медслужбы, с небольшими вмятинами на боку — рабочая лошадка, видавшая виды.

Задняя дверь открылась, и оттуда выглянула женщина лет тридцати с сонным, но доброжелательным лицом.

— Вера? Я Марина, медсестра. Садись, не мёрзни.

Вера забралась внутрь. В машине пахло лекарствами и стерилизатором. За рулём сидел мужчина в форменной куртке — лысоватый, с густой бородой, скрывающей половину лица.

— А это Игнат, наш водитель на сегодня, — представила Марина. — Игнат, это Вера. Она вместо штатной, у них там ЧП вчера было.

Игнат обернулся, кивнул.

— Слышал, слышал. Про шестой сектор уже все в курсе. — Он усмехнулся в бороду. — Живая, и ладно. Работаем дальше.

Вера не ответила. Она просто кивнула и уставилась в окно.

Смена тянулась бесконечно. Вызовов было много, но все какие-то мелкие, рутинные: пожилой гражданин с гипертонией, подросток со скальпированной травмой пальца на уроке труда, женщина с менструальными болями и мигренью. Ничего похожего на вчерашний кошмар. Марина оказалась опытной и немногословной, Игнат ворчал на светофоры, но работал чётко.

Вера чувствовала, что работает на автомате. Мысли то и дело ускользали куда-то в сторону — то к вчерашней женщине с её последним вздохом облегчения, то к Александру с его пирожным и странными инструкциями, то к той старухе, которая исчезла у подъезда. И к записке. Она несколько раз порывалась достать её и перечитать, но рядом всё время кто-то был. Только к концу смены, когда они уже сдавали отчёты на базе, Вера улучила момент и развернула листок в туалете. Текст был написан от руки шариковой ручкой, почерк аккуратный, почти каллиграфический:

*"Вас просят прийти на остановку электробуса на улице Академика Янтарина. Рано утром не позже восьми или вечером после десяти."*

Ни даты, ни подписи, ничего. Вера перечитала несколько раз. Первая мысль — Протекторат. Опять какой-то тест, проверка? Но это было странно даже для них. Если бы Александру или его коллегам понадобилось с ней поговорить, они бы просто приехали. Или прислали повестку на коммуникатор. Или забрали бы прямо с дежурства. Такие игры с бумажками и тайными встречами — не их стиль.

Но чей тогда?

Вера открыла карту на коммуникаторе. Улица Академика Янтарина находилась в центре, в районе учебных заведений и административных зданий. До соцсекторов далеко, место оживлённое, днём там полно студентов и служащих. Под камерами, под присмотром. Не то чтобы Вера боялась — кругом наблюдение, полиция рядом, в центре даже деклассов не бывает. Но что-то в этой записке было неправильное. Сам способ передачи, исчезнувшая старуха, отсутствие объяснений. Кто-то потратил усилия, чтобы связаться с ней тайно. Это значило, что дело не в официальных разборках. А раз не официальных, значит... Что?

Вера посмотрела на часы. До указанного вечернего срока оставалось чуть меньше двух часов. Она успеет доехать до дома, переодеться, быстро поесть и приехать робобусом на ту остановку к десяти, максимум к половине одиннадцатого.

— Решено, — сказала она себе.

Домой Вера влетела как ураган. Мать уже ждала с ужином, но Вера только отмахнулась:

— Мам, я позже поем. Нужно выйти ненадолго.

— Куда? На ночь глядя? — мать нахмурилась.

— По делам. Не переживай, я скоро.

Она натянула тёмные брюки, свитер — обычную гражданскую одежду, в которой ходила в редкие выходные. С собой взяла только коммуникатор и ту самую записку. Выходя, поймала тревожный взгляд матери.

— Верочка, будь осторожна.

— Буду, мам.

Улица Академика Янтарина оказалась не такой оживлённой, как Вера предполагала. В этом районе действительно были учреждения и учебные заведения — пара институтских корпусов, библиотека, какие-то конторы с тёмными окнами. После шести вечера, когда рабочий день заканчивался, люди здесь будто исчезали. Фонари горели ярко, заливая остановку и дорогу ровным белым светом, но кроме Веры на остановке никого не было.

Она стояла уже минут пятнадцать. Мимо проехали два робобуса — пустые, с редкими пассажирами внутри.

Подошла какая-то старушка. Вера напряглась, стараясь украдкой разглядеть лицо, но это была не та, что утром. Эта была выше ростом, одета хорошо, добротно — сразу видно, гражданка. При ней была трость, какие носят пожилые. Старушка встала в нескольких метрах от Веры и уставилась на дорогу.

По улице проезжали редкие автомобили. В основном служебные — курьерские фургоны, пара такси, чей-то личный электромобиль. Подкатил очередной робобус. Двери открылись с шипением, салон был пуст. Старушка не двинулась с места. Вера тоже стояла. Автобус постоял положенные секунды и уехал в темноту.

За ним, словно вынырнув из ниоткуда, остановился грузовой фургончик. Обычный такой, серый, с потёртостями на боках. На борту красовалась надпись: «Сервис сменных ковров» и логотип — чёрно-серый квадрат, разделённый на четыре равные части. Дверь фургона бесшумно отъехала в сторону.

Что-то заставило Веру обернуться. Старушка, которая стояла на остановке, теперь находилась прямо рядом с ней. Вера даже не заметила, как та подошла.

— Заходите, — сказала старушка спокойным, будничным голосом. — Это ваш.

Вера посмотрела на неё, потом в тёмный проём фургона. Внутри никого не было видно — только какие-то рулоны, тени, запах пыли и мокрой резины.

Поздно отступать, подумала Вера. Если бы хотели убить или похитить, сделали бы это проще. Не стали бы так возиться с записками и старушками. Она шагнула внутрь.

Женщина вошла следом. Дверь автоматически закрылась, отрезая яркий свет фонарей. На мгновение воцарилась полная темнота, а затем внутри зажглись тусклые лампочки — и фургончик мягко тронулся с места.

Часть 6

Внутри фургона пахло химией и сыростью — резким, въедливым запахом, от которого защипало в носу. Вера опустилась на узкую скамью у стены, старушка села рядом. Остальное пространство кузова было занято коврами. Они висели на подвесах вдоль бортов — тяжёлые, серо-чёрные, с коротким синтетическим ворсом, точно такие же лежат при входе в каждое учреждение, в каждый магазин, в каждую больницу города. Вера всегда удивлялась: вечером ковёр был ещё грязный, чавкающий влагой от сотен ног, а утром — чистый, сухой, будто новый. Теперь она знала, куда исчезают грязные и откуда берутся чистые.

На полу, прямо у ног, ворохом лежали использованные ковры. Вода стекала с них и при каждом повороте фургона перекатывалась от борта к борту, обдавая ноги мелкими брызгами.

Старушка повернулась к Вере. В тусклом свете её лицо казалось спокойным, даже умиротворённым.

— Меня зовут Галина, — сказала она негромко. — Спасибо, что пришли. И простите за такой... необычный способ знакомства.

Вера молчала, разглядывая свою спутницу. Галина выглядела лет на семьдесят, может, чуть больше. Обычная пенсионерка, каких много в городе, — если бы не глаза. В глазах была твёрдость, какой Вера не ожидала увидеть.

— Я также хочу извиниться за вчерашнее, — продолжала Галина. — За то, что случилось в шестом районе. За ту женщину, которая кричала. За толпу.

Вера вздрогнула.

— Откуда вы...

— Я была там, — перебила Галина. — Я видела, как вы вошли в тот дом. Как вышли. Я пыталась их отговорить, Вера. Честно.

— Отговорить? — голос Веры дрогнул. — От чего?

— От того, что случилось потом. — Галина вздохнула. — Когда, Марта, та женщина закричала «убили», я пыталась объяснить им, что Лиду уже нельзя было спасти. Что вы сделали единственное, что могли, — убрали боль. Но они... они не слушали. Они услышали сирену, увидели, как вы убегаете, и сработал инстинкт. Злость. Бессилие.

— Кем она была? — спросила Вера.

— Лидия Петровна. Хорошая была женщина, — Галина покачала головой. — Трое детей. Муж погиб на стройке десять лет назад — сорвался с лесов. Она одна их тянула. А сердце не выдержало. Давно болела, просто не жаловалась.

Вера отвернулась к стене. В груди боролись два чувства. Жалость к этой незнакомой Лиде, к её детям, к этим людям в грязном районе — и раздражение, почти злость на Галину. Почему они не отстанут? Почему снова лезут в её жизнь?

— Зачем вы мне это говорите? — спросила Вера глухо. — Чего вы от меня хотите?

— Я хочу спросить, знаете ли вы, что с водителем, — мягко сказала Галина. — С тем, который остался в машине.

— С Петром? — Вера повернулась. — В порядке он. В больнице. Вы поэтому меня позвали? Из-за него?

— И поэтому тоже, — Галина кивнула. — Рада слышать, что он жив. Мы переживали.

— Мы? — Вера прищурилась. — Кто это — мы?

Фургон качнулся на повороте, и грязная вода с ковров плеснула на пол, едва не залив ботинки.

— Я задала вопрос, — напомнила Вера. — Кто вы такие? Вы тоже из соцрайона?

Галина усмехнулась уголками губ.

— Нет, Вера. Я гражданка. Бывшая учительница, сейчас на пенсии. За прошлые заслуги мне положена небольшая пенсия и, самое главное, — она сделала паузу, — право жить отдельно. Меня не отправили в дом престарелых.

— В дом ветеранов труда, — машинально поправила Вера официальное название.

— Можно и так назвать, — Галина кивнула. — Хотя все знают, что это такое. Уютные клетки, где тебя кормят, поят, следят за здоровьем и не дают думать. Я предпочла остаться в своей квартире. И использовать свободное время с пользой.

— С какой пользой? — насторожилась Вера.

Галина посмотрела ей прямо в глаза.

— Я хожу в шестой район. И в четвёртый, и в девятый. Учу детей.

— Детей деклассов? — Вера не скрыла удивления. — Но им же дают базовое образование. Чтение, счёт.

— Дают, — согласилась Галина. — Минимум, чтобы могли прочитать номер дома и посчитать сдачу на рынке. А я учу их большему. Истории. Литературе. Тому, что не положено по программе. Ищу среди них способных, готовлю к тестированию. Чтобы они могли поступить в нормальную школу, получить профессию, выйти из этого статуса.

Вера смотрела на неё, пытаясь осмыслить услышанное.

— Но это же... — она запнулась. — Это разрешено?

— Нет, — спокойно ответила Галина. — Не разрешено. Но и не запрещено прямым текстом. Есть лазейки. Если ребёнок проходит тестирование, его обязаны принять в школу независимо от происхождения. Формально. Другое дело, что без подготовки никто не проходит. А подготовить их некому, кроме нас.

— Нас? — снова переспросила Вера. — Сколько вас?

— Немного, — Галина вздохнула. — Но достаточно, чтобы что-то менять. Бывшие учителя, как я. Несколько юристов — они помогают с документами, когда кто-то из деклассов пытается восстановить статус. Пара чиновников из городских служб, которые закрывают глаза на наши хождения в районы. Сотрудники магазинов и складов, которые передают списанные продукты, одежду, лекарства. И, конечно, водители этой службы. — она постучала по стене. — Сервис сменных ковров. Без них мы бы не могли ничего.

Вера вспомнила логотип на борту — разделённый на четыре части квадрат. И вдруг её осенило.

— Тот символ, — выдохнула она. — Квадрат с крестом. Его же рисуют на стенах. Экстремисты. Это ваш?

— Нет, — твёрдо сказала Галина. — Это не наш. Это дети. Подростки, которые играют в подполье и сопротивление. Им кажется, что они борются. А на деле только вредят.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Понимаете, Вера, для молодых деклассов, которые родились и выросли в районах, вся наша помощь часто кажется недостаточной. Им хочется геройства, хочется ударить по системе, чтобы она зашаталась. Они выбегают ночью в город, малюют эти квадраты на стенах учреждений, бьют камеры. Для них это подвиг. А для нас — проблемы. Полиция звереет, контроль усиливается, тех же юристов начинают проверять. Мы пытаемся им объяснить, но... — Галина развела руками. — Подростки есть подростки. Даже в гетто.

— А квадрат? — спросила Вера. — Почему именно он?

— Логотип коврового сервиса? — Галина улыбнулась. — С него всё началось. Деклассов берут на работу в некоторые службы. В том числе ночные, чтобы они не показывались на глаза. У ковровщиков есть доступ в здания города, они могут ездить туда-сюда без лишних вопросов. Отвозят в соцрайоны товары, забирают то, что деклассы делают своими руками — одежду, например, или поделки. Потом это продают на рынках. Это связь, Вера. Единственная ниточка между соцрайонами и остальным миром. Кто-то из подростков увидел в этом символ свободы. Ну и понеслось.

В фургоне повисла тишина, нарушаемая только плеском воды на полу и шумом мотора. Вера переваривала услышанное. Галина не мешала, терпеливо ждала.

— Зачем вы мне всё это рассказываете? — наконец спросила Вера. — Я врач, не учитель, не юрист. Чем я могу помочь?

— Вы уже помогли, — тихо сказала Галина. — Той женщине. Лиде. Вы дали ей уйти без боли. Это дорогого стоит.

— И из-за этого меня чуть не убили, — горько усмехнулась Вера. — И машину разбили. И в Протекторате допрашивали.

— Я знаю, — Галина кивнула. — И мне очень жаль. Но поймите, Вера: те люди не хотели убивать вас лично. Они хотели убить свою боль. Своё бессилие. Вы стали символом всего, чего они лишены. Это не оправдание, но объяснение.

Вера молчала.

— Нам очень не хватает врачей, — продолжила Галина. — В соцрайонах люди умирают от того, что гражданам лечат за день. От обычной простуды, которая переходит в воспаление лёгких. От порезов, которые загнаиваются. От того, что некому объяснить, как сбить температуру ребёнку. Деклассы невежественны, Вера, это правда. Их не воспитывали, не учили. Они не знают, что делать, когда болит. Им нужен кто-то, кто скажет: это опасно, это нет, это можно вылечить дома, а это требует лекарств.

— Но я не могу лечить деклассов, — Вера покачала головой. — Это незаконно. Все лекарства на учёте, каждая ампула, каждая таблетка. Меня сразу вычислят.

— Мы не просим вас лечить, — мягко сказала Галина. — Мы просим вас смотреть. Осматривать людей, можно по видеосвязи, ставить предварительный диагноз, говорить, что нужно купить. У нас есть возможность доставать некоторые лекарства. Не самые дорогие, не самые редкие, но базовые — да. Антибиотики, жаропонижающие, обезболивающие. Но мы не всегда знаем, что именно нужно. В аптечке декласса — водка и бинты, всё. А люди болеют серьёзно.

— Вы хотите, чтобы я работала заочно? — уточнила Вера. — По описанию ставила диагноз?

— Хотя бы так, — Галина кивнула. — Если согласитесь, мы можем организовать встречи. Вы будете просто разговаривать с людьми, смотреть на них. Без уколов, без рецептов. Только советы. А уж лекарства мы найдём.

Вера задумалась. Перед глазами встала та женщина на грязном матрасе, её предсмертный хрип, облегчение в глазах. А потом — толпа, удары по машине, крик «убили!».

— Я не знаю, — сказала она честно. — Это опасно. Для меня, для моей матери. Если узнают в Протекторате...

— Не узнают, — перебила Галина. — Мы не привлекаем внимания. Те, кто с нами, — молчат. Вы будете приходить на остановку, вас будут привозить и увозить. Никаких записей, никаких имён. Только вы и пациенты.

— А если откажусь?

— Это ваше право, — Галина пожала плечами. — Я не уговариваю, Вера. Я предлагаю. Подумайте. Никто не заставит вас силой.

Фургон снова качнулся и остановился. Сзади лязгнула дверь — мужчина в синей спецовке закинул внутрь очередной грязный ковёр, окатив женщин волной спёртого, влажного воздуха, и забрал чистый с подвеса. Дверь захлопнулась, фургон поехал дальше.

Вера молчала долго, глядя на перекатывающуюся по полу воду. Галина терпеливо ждала.

— Я не обещаю, — сказала она наконец. — Я подумаю.

— Конечно, — Галина кивнула. — Если решитесь — приходите. На эту же остановку. Если нет — мы поймём.

Фургон остановился в очередной раз, и дверь открылась — снова та же остановка на улице Янтарина, яркие фонари, пустой бульвар.

— Выходите, Вера, — сказала Галина. — И спасибо, что выслушали.

Вера шагнула наружу, на холодный ночной воздух. Дверь за спиной закрылась, фургон мягко тронулся и скрылся за поворотом.

Часы показывали почти полночь. До дома было минут тридцать пешком — быстрее, чем ждать редкий ночной робобус. Вера пошла по бульвару под качающимися на ветру пирамидами чёрных елей.

Мысли путались. Галина, Лида, Пётр, Александр, квадрат с крестом, ковры, дети, лекарства... И её собственная жизнь, размеренная, понятная, с регламентами и нормативами, которая вдруг дала трещину.

Она дошла до подъезда, поднялась на лифте, тихо вошла в квартиру. Мать спала, на кухне горел ночник и стояла тарелка с ужином под плёнкой. Вера села за стол. "Подумаю" — сказала она себе. Просто подумаю. Но где-то глубоко внутри уже знала, что вернётся.

Часть 7

Следующий день был выходной. Вера планировала выспаться — провалиться в сон без сновидений и не вылезать из кровати хотя бы до полудня. Но организм решил иначе. Она проснулась в половине седьмого утра с чувством, будто кто-то ткнул её под рёбра. Глаза открылись сами, и сон ушёл мгновенно, оставив после себя противную бодрость.

Час она ворочалась, пытаясь обмануть себя: «поспи ещё, рано, выходной». Но мозг уже заработал на полную мощность, перебирая вчерашние события, как заезженную пластинку. Галина, фургон, ковры, квадрат с крестом, деклассы, лекарства...

Вера сдалась. Села, откинула одеяло и поняла: она чувствует себя отдохнувшей. Странно, после двух часов сна в пятницу, после дежурства в субботу, после ночной поездки в фургоне — а организм словно перезагрузился. Видимо, адреналин имеет свои плюсы.

На утро пришло и решение. Вера сидела на кухне, пила горький чай без сахара и смотрела в окно на серые параллелепипеды домов за стеклом. Мысли выстроились в чёткую линию. Галина и её люди — они, конечно, хорошие. Помогают деклассам, учат детей, достают лекарства. Но Вера им ничего не должна. Она не просила, чтобы её впутывали в эту историю. А государство, в котором она живёт, — оно дало ей всё: образование, работу, квартиру, гарантии. И если кто-то нарушает правила, пусть даже из добрых побуждений, государство должно об этом знать. Такова система.

Александр — вот кто решит. Протектор помог ей, дал совет, отнёсся по-человечески. Значит, и в этой ситуации он поступит справедливо. Вера была в этом уверена. Она достала коммуникатор, нашла в сети сайт Управления Протектората. Публичный номер связи висел на главной странице — для сообщений о правонарушениях, угрозах, подозрительной активности. Вера нажала вызов.

— Добро пожаловать в информационную службу Управления Протектората, — начал механический голос. — Для сообщения о преступлении нажмите один. Для сообщения о подозрительной активности нажмите два. Для связи с оператором по общим вопросам нажмите три. Для повторения списка нажмите звездочку.

Вера нажала три.

— Вы выбрали связь с оператором по общим вопросам, — сообщил робот. — Пожалуйста, назовите ваш идентификационный номер.

Вера продиктовала цифры с карточки.

— Гражданка Вера Михайловна Шилова, — подтвердил робот после паузы. — Ваш статус: врач общей практики второй категории, действующий. Сформулируйте ваш запрос.

— Мне нужно поговорить с оператором. С живым человеком, — сказала Вера.

— Ваш запрос требует уточнения. Сформулируйте ваш запрос коротко и ясно.

— Мне нужно поговорить с сотрудником Протектората по имени Александр, — Вера старалась говорить чётко. — Он общался со мной в пятницу. Я давала показания по инциденту в шестом соцрайоне.

Пауза. Робот переваривал информацию.

— Вы хотите сообщить о правонарушении? — уточнил голос.

— Нет.

— Вам угрожает опасность?

— Нет.

— Вы хотите подать жалобу на действия сотрудника?

— Нет! — Вера начинала раздражаться. — Я просто хочу с ним поговорить. Лично.

— Ваш запрос не может быть обработан в автоматическом режиме, — сообщил робот. — Пожалуйста, оставайтесь на линии. Идёт соединение с оператором.

В трубке заиграла унылая мелодия ожидания. Вера смотрела на часы: прошло уже пять минут. Мать заглянула на кухню, удивлённо подняла брови, но Вера только отмахнулась.

Наконец в динамике щёлкнуло, и живой, усталый голос произнёс:

— Оператор двенадцать слушает. Ваш запрос?

— Меня зовут Вера Шилова, — затараторила она. — Я ВОП, в пятницу была в Управлении, давала показания по инциденту в шестом соцрайоне. Мне нужно поговорить с сотрудником по имени Александр.

— Фамилия сотрудника или личный номер? — спросил оператор.

— Я не знаю. Он просто представился Александром. Он... он коренастый, круглое лицо, короткая стрижка.

Пауза. Оператор что-то набирал на клавиатуре.

— Вы знаете, кто вёл ваш допрос?

— Нет, — призналась Вера. — Там был другой человек.

— Вы можете изложить суть вопроса мне?

— Нет, — твёрдо сказала Вера. — Мне нужно лично. Это важно. Передайте Александру, что Вера Шилова просит о встрече. Он поймёт.

Ещё одна пауза. Потом оператор бросил короткое:

— Ожидайте звонка.

И связь прервалась.

Вера сидела с коммуникатором в руке, глядя на погасший экран. Всё. Теперь оставалось только ждать.

День тянулся бесконечно. Вера пыталась заняться делами: перебрала старую форму, решила, что китель всё-таки можно попробовать отстирать, залила растворителем и потом засунула в стиральную машинку с пятновыводителем. Потом открыла медицинский вестник на коммуникаторе, попыталась читать статью о новых протоколах лечения сердечной недостаточности. Слова прыгали перед глазами, не складываясь в смысл.

Она включила фильм — одну из тех агитационных лент, где молодые специалисты самоотверженно трудятся на благо государства, а в конце их награждают почётными грамотами. Обычно это действовало успокаивающе, напоминало, что всё правильно, всё идёт по плану. Но сегодня экран раздражал.

Вера то и дело хватала коммуникатор, проверяла, не пропустила ли звонок. Носила его с собой по квартире, даже в туалет, боясь, что именно в те три минуты, пока она занята, поступит вызов. Мать косилась с недоумением, но вопросов не задавала — видела, что дочь на взводе.

К вечеру Вера уже ненавидела этот коммуникатор. Она положила его на стол и заставила себя не подходить. Села в кресло, закрыла глаза. Мысли метались: правильно ли она сделала, что позвонила? А если Александр рассердится? А если Галину и тех людей заберут? Но ведь она ничего не нарушила, она просто сообщила. Так надо. Так правильно.

В половине одиннадцатого коммуникатор пискнул. Вера подскочила так, что чуть не опрокинула стул. На экране высветилось сообщение со скрытого номера — всего четыре слова: «Выходите, я жду внизу».

Сердце забилось часто-часто. Вера накинула куртку, сунула ноги в уличные ботинки и вылетела из квартиры, бросив матери на ходу: «Я скоро». В лифте она пыталась успокоить дыхание. Глупо, конечно, но каждый раз при встрече с Протекторатом внутри включался какой-то древний страх, заложенный если не генами, то воспитанием.

Чёрный внедорожник стоял не у самого подъезда, как в прошлый раз, а чуть поодаль, в тени большого дерева. Когда Вера приблизилась, дверь бесшумно открылась, приглашая внутрь. В салоне горел тусклый свет. Александр сидел на заднем сиденье, откинувшись на спинку. На нём была та же чёрная одежда, что и в пятницу, только без пиджака — рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Выглядел он усталым, но при виде Веры чуть улыбнулся.

— Садитесь, Вера. Не мёрзните на улице.

Она села рядом. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. В машине пахло пластиком и чем-то ещё — может, его одеколоном, может, просто ароматизатором.

— Знал, что к вам придут, — спокойно сообщил он.

— И вы молчали? — Вера не знала, возмущаться ей или удивляться. — Вы должны были меня предупредить!

Александр посмотрел на неё долгим взглядом.

— Вера, давайте сразу договоримся: я не буду оправдываться за то, что делаю или не делаю. У меня есть свои задачи, и я их решаю. Лучше расскажите, что случилось. Подробно.

Вера выдохнула. Собралась с мыслями и начала рассказывать. Про старушку у подъезда, про записку, про фургон с коврами, про Галину, про её просьбу, про квадрат с крестом, про подростков-хулиганов, про учителей и юристов, помогающих деклассам. Она говорила быстро, стараясь не упустить деталей, и чувствовала, как с каждым словом груз с души становится легче. Она сделала правильно. Она рассказала всё.

Александр слушал молча, не перебивая. Только когда Вера упомянула про логотип ковровой службы, он чуть приподнял бровь, но ничего не сказал.

Когда она закончила, в машине повисла тишина. Вера смотрела на Александра, пытаясь угадать его реакцию. Он же смотрел куда-то вперёд, через лобовое стекло, на пустую ночную улицу.

— Ну что ж, — наконец сказал он. — Вы всё правильно сделали, что рассказали. Так и должно было быть.

Вера вздохнула с облегчением.

— Я так и думала. Вы скажете, что мне делать? Написать заявление?

Александр повернулся к ней.

— Вера, вы меня не поняли, — сказал он тихо. — Я не затем приехал, чтобы вас хвалить. Я приехал, чтобы дать совет.

— Какой? — насторожилась она.

Он помолчал секунду, потом произнёс коротко и весомо:

— Соглашайтесь.

Вера замерла.

— Что?

— Соглашайтесь на их предложение, — повторил Александр. — Идите на встречу, помогайте, чем можете. Осматривайте людей, советуйте. Но не лезьте в их дела, не пытайтесь что-то менять, просто делайте свою работу. Как врач.

— Но... — Вера растерялась. — Вы хотите, чтобы я нарушила устав? Закон? Как они?

— А что именно они нарушают? — спокойно спросил Александр. — Галина — гражданка на пенсии. Имеет полное право ходить куда хочет, в том числе в соцрайоны. Имеет право учить детей — в законах нет запрета на частные уроки. Юристы помогают деклассам с документами — это их работа. Сотрудники магазинов передают списанные продукты — списание оформлено, всё почти легально, просто не доезжает до свалки. Ковровая служба возит грузы — у них лицензия.

— Но они делают это тайно! — возразила Вера. — В фургоне, ночью, с записками!

— Потому что боятся, — Александр пожал плечами. — Не Протектората, а толпы. Если про их деятельность узнают граждане, начнутся доносы, проверки, шум. Не потому что это запрещено, а потому что это не одобряется. Понимаете разницу?

Вера молчала, переваривая.

— Вера, — Александр наклонился к ней ближе, — я скажу вам то, чего не должен говорить. Но вы мне понравились. Вы не трусиха, не формалистка, вы умеете принимать решения. Таких, как вы, мало. И вы нам нужны.

— Вам? — переспросила Вера. — Протекторату?

— Государству, — поправил Александр. — Государству нужны люди, которые видят не только регламент, но и живых людей. Иначе система закостенеет. Эти энтузиасты, которые помогают деклассам, — они делают полезное дело. Они снижают напряжение, не дают районам взорваться. Если бы не они, беспорядков было бы в десять раз больше.

— И вы за ними следите, — догадалась Вера.

— Конечно, — кивнул Александр. — Мы знаем о них почти всё. Кто, где, когда, с кем встречается. И пока они не переходят черту, мы их не трогаем. Потому что они работают на стабильность.

— А черта — это?

— Политика. Агитация. Угроза гражданам. Попытки изменить систему, а не помогать людям. Оружие. Связи с внешними врагами. Пока этого нет — пусть работают.

Вера смотрела на него и не верила. Протектор, который поощряет подполье? Это ломало все шаблоны.

— Но зачем я им? — спросила она. — И зачем я вам?

— Им нужен врач, — терпеливо объяснил Александр. — Вы нужны, чтобы люди в районах не умирали от того, что можно вылечить. А мне вы нужны, — он сделал паузу, — чтобы я знал, что там происходит. Из первых рук. Не из отчётов, не от агентов или информаторов, а от гражданки, которой я доверяю.

— Доверяете? — Вера горько усмехнулась. — Вы меня второй раз в жизни видите.

— Я видел ваше личное дело, — сказал Александр. — И то, как вы вели себя в шестом районе. И как на допросе. Этого достаточно. Он замолчал, давая ей время осмыслить.

— Я не прошу вас шпионить, Вера. Просто будьте там, помогайте, смотрите, слушайте. Если увидите что-то опасное — не для государства, а для людей, — скажете мне. Если нет — работайте спокойно. И никто вас не тронет.

— А если я откажусь?

— Откажетесь — идите домой и живите дальше, — равнодушно сказал Александр. — Никто вас не заставит. Но вы будете всю жизнь гадать, правильно ли поступили.

Вера молчала долго. Мимо проехал редкий ночной робобус, осветив салон на секунду. Потом снова стало темно. Она смотрела на свои руки. Потом подняла глаза.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Я согласна.

Александр кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Я знал, что вы так и сделаете. Идите, Вера. Завтра у вас будет тяжёлый день.

Она вышла из машины. Чёрный внедорожник бесшумно растворился в ночи, оставив её одну на пустой улице. Вера подняла голову к небу — серому, затянутому городской дымкой, сквозь которую не видно звёзд. Где-то там, за рекой, был лес. А здесь, внизу, была она, Вера Шилова, ВОП второй категории, которая только что согласилась лечить деклассов по просьбе Протектората. Абсурд. Но почему-то на душе было легко.

Часть 8

На следующей же неделе, в субботу рано утром, она стояла на той же остановке на улице Янтарина. Ровно в назначенное время подкатил знакомый фургон с квадратом на борту. Внутри её ждала Галина — всё такая же спокойная, с аккуратным седым пучком и твёрдыми глазами.

— Рада, что вы вернулись, Вера, — просто сказала она. — Поехали. По дороге расскажу, что к чему.

Фургон петлял по городу, потом нырнул в какой-то незаметный проезд, и через полчаса они уже были в шестом соцрайоне. Вера смотрела в щель между коврами на незнакомые унылые улицы, горы мусора, облупленные стены. Вчерашний страх всё ещё сидел где-то в затылке, но Галина говорила так уверенно, что Вера понемногу успокаивалась.

— Первое время я буду вас сопровождать, — объяснила Галина. — Пока люди к вам привыкнут. Местные знают, что вы та самая женщина, которая помогла Лиде. Не все, конечно, но многие. К вам будут относиться по-разному: кто-то с благодарностью, кто-то с подозрением. Вы не обращайте внимания. Делайте своё дело.

Они вышли возле пятиэтажного дома с осыпавшейся штукатуркой. В подъезде пахло кошками. Вера подумала было надеть респиратор, но поняла, что это будет невежливо. Придётся терпеть. Галина привела её в квартиру на втором этаже — обычную, как и все здесь: засаленные обои, старая мебель, зато чисто вымытый пол и занавески на окнах.

— Здесь будет ваш приёмный пункт, — сказала Галина. — Хозяйка, тётя Зина, согласилась пускать нас по субботам.

Из кухни вышла полная женщина лет шестидесяти в выцветшем халате. Она оглядела Веру с ног до головы и кивнула:

— Заходи, дочка. Чай будешь?

Вера отказалась — не до чая. Она хотела скорее начать, чтобы не думать о том, правильно ли поступает.

Первым пациентом оказался пожилой мужчина с хроническим бронхитом. Он кашлял так, что, казалось, лёгкие вот-вот вылетят наружу. Вера прослушала его — в нижних отделах хрипы, дыхание жёсткое. Мужчина рассказал, что болеет уже месяц, но в местный медпункт идти бесполезно — там только йод и гомеопатия, а таблеток нет. Вера объяснила, как делать ингаляции над горячей картошкой, посоветовала пить отвар мать-и-мачехи, если найдут, и, подумав, достала из сумки упаковку дешёвого аниброксона — позаимствовала на базе вместе с некоторыми другими базовыми препаратами, зная, что на недостачу вычтут из зарплаты.

— Это на три дня, — сказала она. — Потом ещё надо будет. Но сначала попробуйте народные средства. И обязательно тёплое питьё, много.

Мужчина смотрел на упаковку так, будто Вера вручила ему золотой слиток.

Следом пришла женщина с подростком — у парня был огромный синяк во всю спину и ссадины. Выяснилось, что подрался с другими пацанами, больно дышать. Вера обработала раны, посоветовала покой и прикладывать холодное, в надежде, что не сломаны рёбра.

Потом была молодая девушка, совсем стеснительная, почти не поднимала глаз. Попросила поговорить наедине. Оказалось — симптомы венерического заболевания. Вера вздохнула: она боялась, что в районе, где нет ни нормальной гигиены, ни просвещения, это обычное дело. Она объяснила, что нужны анализы и серьёзное лечение, но для начала посоветовала противовоспалительные сборы и самое простое, что можно найти на рынке — дешёвые антисептики. Девушка заплакала. Вера обняла её, сказала, что это лечится, главное — не запускать. На прощание дала ей упаковку нитромидазона.

К вечеру Вера чувствовала себя выжатой как лимон. Но на душе было странно тепло. Эти люди, такие разные, такие потерянные, смотрели на неё с надеждой. Она не могла вылечить всех, но хотя бы немного облегчить их страдания — уже что-то.

Галина ждала её в той же квартире на кухне. На столе стоял чай и тарелка с пирожками.

— Ну как? — спросила она.

— Тяжело, — честно ответила Вера. — Но буду приходить.

— Я знала, — улыбнулась Галина. — Ты молодец. Держи.

Она протянула Вере свёрток — в нём оказался тёплый вязаный свитер.

— Это тебе благодарность от матери того парня, со спиной. Она сама связала.

Вера взяла свитер, погладила мягкую шерсть. Подарок от деклассов, которые сами носят обноски. У неё защипало в носу.

Так и пошло. Каждую субботу Вера приходила в шестой район. От поездок на фургоне она отказалась — быстрее было дойти пешком от дома. Иногда её встречала Галина, иногда она ходила одна — местные уже знали её в лицо, дети махали руками.

Случаи попадались разные.

Однажды принесли мужчину с сильным порезом ноги — поранился о ржавый лист, рана загноилась. Вера промыла, наложила повязку, дала мазь. Сказала, чтобы каждый день меняли и следили, если пойдёт краснота выше — срочно звать её. Мужчина кивал, а сам смотрел на неё с таким обожанием, что Вере становилось неловко.

В другой раз пришла старушка с жалобами на сердце. Вера послушала — аритмия, одышка. Прописала покой, настойку пустырника, и посоветовала меньше солить еду. Старушка вздыхала: «Солить-то нечем, дочка».

Подростки приходили с ушибами после драк, матери — с детьми, у которых бесконечные простуды. Взрослые — с болями в спине, суставах, зубами, которые давно требовали лечения, но лечить было некому. Вера давала советы, записывала, кому что нужно, и постепенно у неё сложился список самых необходимых лекарств, которые можно хоть как-то достать.

Иногда пациенты пытались отблагодарить. Кто-то приносил банку солёных огурцов, кто-то — вязаные носки, пирожки, даже один раз живого петуха в мешке. Вера отказывалась, но Галина сказала: «Бери. Им так легче. Они чувствуют, что не просто берут, а могут дать что-то взамен». Вера брала и увозила домой, угощала мать, которая только вздыхала и не задавала лишних вопросов. Петуха отпустила тут же, в соцрайоне. Погрузившись в работу, Вера совсем забыла и про Протекторат и про их с Александром договорённость.

Однажды, когда Вера выходила из шестого района, её остановил патруль. Двое молодых полицейских в бежевой форме уставились на неё с подозрением.

— Документы, гражданка. Что вы делаете в этом секторе?

Вера внутренне сжалась, но вспомнила инструкцию Александра.

— Я врач, — сказала она спокойно. — Прихожу сюда по личной инициативе. Помогаю людям советами. Это не запрещено.

— Личная инициатива? — полицейский усмехнулся. — Сядьте в машину, съездим в участок, разберёмся.

В полицейском участке её продержали час. Посадили на стул в пустой комнате, игнорировали, потом вызвали какого-то старшего. Тот лениво листал планшет, задавал одни и те же вопросы. Вера отвечала терпеливо, как учил Александр: ничего не скрывая, но и не добавляя лишнего. Она помогает людям, не использует государственные ресурсы (ну, почти), не нарушает закон.

Старший уже собирался составить протокол, как вдруг ему позвонил. Он вышел, говорил недолго, вернулся с другим выражением лица.

— Извините, гражданка Шилова, — сказал он почти вежливо. — Произошла ошибка. Вы свободны.

Вера вышла на улицу и увидела знакомый чёрный внедорожник неподалёку. Александр сидел за рулём сам, смотрел на неё через стекло. Она подошла, он открыл дверь.

— Садись, — коротко бросил он. — Подвезу.

В машине она выдохнула.

— Это вы позвонили?

— Я, — кивнул он. — Предупредил, чтобы не трогали. Ты молодец, что ничего лишнего не сказала.

— А если бы они меня обыскали? — спросила Вера. — У меня в сумке лекарства.

— Не обыскали бы, — усмехнулся Александр. — У них нет полномочий на обыск без обвинения. Но на будущее: будь осторожнее. Старайся не светиться.

С тех пор они встречались регулярно. Раз в неделю или две Александр присылал сообщение, и они виделись в кафе «Светлячок» или просто в машине где-нибудь в тихом переулке. Вера рассказывала, кого видела, что лечила, какие проблемы у людей. Имён почти не называла — только адреса или описания, но Александр и не настаивал. Он слушал внимательно, иногда задавал уточняющие вопросы, но больше молчал.

— А если среди них есть опасные? — спросила Вера. — Ну, те, кто ненавидит государство, хочет бунтовать?

— Если увидишь таких — скажешь, — спокойно ответил Александр. — Но, судя по твоим рассказам, пока там только больные и уставшие. Им не до бунтов.

В другой раз она рассказала про подростков, которые рисовали квадраты на стенах.

— Знаю, — кивнул Александр. — За ними следим отдельно. Пока просто хулиганят. Если начнут поджигать или приставать к гражданам — вмешаемся. А пока пусть. Лучше так, чем в подполье с оружием.

Вера удивлялась: протектор, который почти поощряет диссидентов? Но постепенно привыкла. Мир оказался сложнее, чем учили в школе и показывали по телевизору.

Однажды она пришла на встречу расстроенная. В тот день у неё умер пациент — пожилой мужчина с запущенным туберкулёзом. Она ничем не могла помочь, даже лекарств таких у неё не было.

— Я чувствую себя беспомощной, — призналась она Александру. — Они там мрут как мухи, а я могу только перевязки делать и травки советовать.

— Ты делаешь больше, чем никто, — ответил он. — Каждый, кого ты спасла от воспаления лёгких или заражения крови, — это жизнь. Их могло бы не быть. Ты даёшь им шанс.

— А государство? — Вера подняла глаза. — Почему оно не даёт им нормальной медицины?

Александр помолчал, потом сказал:

— Потому что система так устроена. Деклассы — это балласт. Государству нужны только те, кто приносит ему пользу. С точки зрения экономики, проще дать им умереть самим, чем лечить или пытаться сделать из них граждан. На них и так тратится много средств — на соцпайки, на содержание жилого фонда. Но люди вроде тебя и Галины делают систему чуть человечнее. И это хорошо.

— А вы? Лично вы, тоже делаете систему человечнее?

Он усмехнулся.

— Я делаю свою работу. Иногда она совпадает с человечностью. Иногда нет.

Вера смотрела на него и думала, что этот человек — загадка. Но почему-то она ему доверяла.

Так прошло лето. Вера всё реже вспоминала, почему на это согласилась. Она просто помогала. И понемногу район переставал быть для неё чужим и враждебным. Она знала в лицо многих, дети бежали к ней, женщины угощали чаем. Даже те, кто сначала косился, теперь здоровались.

А по вечерам, возвращаясь домой, она брала планшет и записывала, что нужно купить, кому передать, кого навестить. Иногда рядом с записями появлялась пометка: «Сказать Александру». Но чаще она просто думала о том, как облегчить жизнь этим людям.

И где-то глубоко внутри, там, где ещё жила прежняя Вера, аккуратная гражданка, выполняющая регламент, зарождалось новое чувство. Свобода? Нет, не то. Скорее, смысл.

Часть 9

Сентябрьская суббота начиналась обычно. Вера пришла в шестой район с утра, Галина встретила её у входа, кратко обрисовала, кто сегодня записан. Очередь уже собралась — человек десять, в основном женщины с детьми и пожилые. Вера прошла в комнату тёти Зины, разложила немногочисленные инструменты, приготовила планшет для записей, чтобы не забыть, кому что нужно.

Первой зашла женщина с жалобами на боли внизу живота. Вера расспросила, попросила прилечь на кушетку — старый диван, застеленный чистой простынёй. Осмотр был недолгим, но требовал сосредоточенности. Пациентка была лет тридцати, с усталыми глазами, она рассказала, что после вторых родов всё никак не поправится, а в медпункте говорят — само пройдёт.

— Само не пройдёт, — вздохнула Вера. — Воспаление, скорее всего. Нужны противовоспалительные, и желательно инструментальное обследование. Но с этим сложно.

— А что делать? — женщина смотрела с надеждой.

Вера объяснила про спринцевания ромашкой, про покой, про то, что надо бы найти хоть какие-то таблетки. Записала в планшет: «нитрогин, свечи противовоспалительные».

В этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял мужчина. Крепкий, широкоплечий, с лицом, которое ничего не выражало — пустые глаза, плотно сжатые губы. Одет в чёрное, но не как протектор, а как декласс, который старается выглядеть прилично: старые джинсы, тёмная куртка, ботинки с потрескавшейся кожей.

Он вошёл без стука, не спрашивая, и остановился, глядя на Веру в упор.

— Вы доктор? — спросил он глухо.

Вера, раздражённая вторжением, прикрикнула:

— Я принимаю! Ждите в коридоре, я позову!

Мужчина помедлил, перевёл взгляд на полураздетую женщину на кушетке, коротко кивнул и вышел, прикрыв дверь.

— Кто это? — спросила она у пациентки.

— Не знаю, — та пожала плечами. — Не местный вроде. Может, из девятого?

— Ладно, — Вера вернулась к осмотру. — Давайте дальше.

Когда женщина оделась и ушла, Вера позвала мужчину. Тот вошёл сразу, будто стоял под дверью. Теперь он был вежлив, даже немного суетлив, но в глазах горело нетерпение.

— Извините, что ворвался, — сказал он быстро. — Там человеку плохо. Очень плохо. Сам прийти не может. Надо, чтоб вы пошли со мной.

— Что случилось? — Вера насторожилась.

— Не могу сказать, — мужчина мотнул головой. — Сами увидите. Пойдёмте скорее.

Вера посмотрела на часы. До вечера ещё далеко, пациентов много, но в голосе мужчины было что-то такое, от чего отказываться не хотелось. Тем более, если человек действительно при смерти.

— Хорошо, — сказала она, собирая сумку. — Ведите.

Они вышли через чёрный ход, прошли дворами, потом какими-то закоулками, где Вера никогда не была. Район здесь был ещё более запущенный: дома без стёкол, горы мусора, бродячие собаки. Мужчина шёл быстро, не оглядываясь. Вера едва поспевала.

Они вошли в подвал полуразрушенного здания. Внутри было темно, пахло сыростью и ещё чем-то металлическим. В углу, на куче тряпья, лежал человек.

Вера подошла ближе.

Мужчина, лет сорока, бледный как мел, лежал на спине. Левая рука была замотана какой-то тряпкой, пропитанной кровью насквозь. Рядом стояла миска с мутной водой, валялись окровавленные бинты — самодельные, из разорванной простыни.

Она размотала ткань и замерла — огнестрельное ранение. Круглое отверстие с воспалёнными краями.

— Вытащили пулю? — спросила Вера, опускаясь на колени.

— Нет, — ответил провожатый. — Сами побоялись. Но она на вылет, вроде.

Вера размотала тряпку дальше. Раненый застонал, но не открыл глаз. Пуля действительно прошла навылет — входное отверстие было чуть выше локтя, выходное — с другой стороны плеча, рваное, с ошмётками тканей. Кость, кажется, цела, но рана выглядела скверно: края воспалены, вокруг — отёк, сочится сукровица с гноем. Прошло не меньше суток, может, двое.

— Чем промывали? — спросила Вера, уже работая. Достала из сумки перчатки, антисептик, пинцет.

— Водкой, — ответил мужчина. — Другого нет.

— Хотя бы так. Дайте свет.

Кто-то поднёс лампу. Вера осмотрела рану тщательнее. Резать и заносить инфекцию дальше? Уже занесли, куда дальше. Надо чистить и зашивать.

— Инструменты есть? — спросила она. — Хоть какие-то. Иглы, нитки, ножницы.

Мужчина исчез и через минуту вернулся с жестяной коробкой. Внутри лежали: хирургическая игла — откуда у них? — катушка шёлковых ниток, ножницы, пинцет, даже кусок стерильного бинта, ещё в заводской упаковке.

Вера удивилась, но спрашивать не стала. Работала молча, быстро, стараясь не думать. Промыла рану своим антисептиком (последний флакон, жалко), удалила омертвевшие ткани, наложила швы — кривовато, но другого выхода нет. Раненый стонал сквозь зубы, но терпел, не кричал.

— Антибиотики есть? — спросила Вера, заканчивая перевязку.

— Нет, — виновато сказал провожатый.

— Мои кончились. Надо достать, — она продиктовала названия. — Любые, хоть самые дешёвые. Без него он умрёт через неделю от заражения.

Мужчина кивнул, запоминая.

— Кто он? — спросила Вера, собирая инструменты.

Повисла пауза. Провожатый смотрел на неё тяжёлым взглядом.

— Не спрашивайте, — сказал он тихо. — Так лучше.

Вера хотела возразить, но передумала. Она вытерла руки, убрала сумку.

— Найдите меня два дня — нужно будет осмотреть рану. Если достанете антибиотики — начните колоть сразу. Дозировку знаете?

— Скажете.

Она продиктовала схему лечения, попросила воды. Потом, уже на выходе, обернулась.

— Передайте ему: повезло, что кость цела. Рукой сможет работать.

— Спасибо, доктор, — сказал провожатый, и впервые в его голосе появилось что-то человеческое.

Вера вышла из подвала, и только на улице, вдохнув полной грудью, поняла, что вся дрожит. Огнестрел. В городе, где преступности почти нет. Где всё под камерами. Откуда здесь огнестрельное ранение?

Два дня она ходила сама не своя. Приём в субботу закончила, но мысли возвращались к тому подвалу снова и снова. Кто этот человек? Преступник? Но преступников в городе почти нет — ловят сразу. Революционер? Те самые подростки с квадратами, только взрослые? Или, может, шпион? Диверсант? Вера читала в сводках, что внешние враги иногда пытаются проникнуть в город, но это редкость, и их ловят на границе.

Вариантов было много, и каждый хуже другого. Если это преступник, значит, в городе есть оружие. Это взрывает всю картину мира Веры — безопасный, контролируемый город, где всё под наблюдением. Если оружие есть у преступников, значит, система дала сбой. Или Протекторат знает, но молчит? Если это революционер — тот, кто хочет изменить строй, бороться с государством, — то Вера только что помогла врагу. Перевязала, зашила, дала шанс выжить. Она что, пособница террористов? А если это шпион? Чужой агент, заброшенный с заданием? Тогда она вообще предательница, помогающая внешнему врагу.

Вера металась между этими мыслями, не находя ответа. На работе делала всё механически, дома не могла есть. Александр на сообщения не отвечал. Мать косилась, но молчала. На третий день Вера не выдержала. Вечером, после смены, поехала в «Светлячок». Села за тот же столик в углу, заказала чай и стала ждать. Ждала долго. Часы тянулись бесконечно. Официант подходил, предлагал ещё чаю, она отказывалась. Уже хотела уйти, когда в кафе вошёл Александр. Он выглядел усталым, под глазами тени, но при виде Веры улыбнулся — устало, но тепло.

— Извини, что не отвечал, дела, — сказал он, садясь напротив. — Что случилось?

Вера смотрела на него и не знала, с чего начать. Рассказывать? А если он уже знает? А если он её проверяет?

— В субботу был случай, — наконец выдохнула она. — Странный.

— Рассказывай.

Она рассказала всё. Про мужчину в чёрном, про подвал, про раненого. Про огнестрел, про швы, про антибиотики. Говорила тихо, быстро, стараясь не упустить деталей. Александр слушал молча, лицо его оставалось непроницаемым. Только когда Вера закончила, он спросил:

— Описать подробнее того, кто пришёл, сможешь?

— Смогу, — кивнула Вера. — Но я не знаю, кто они.

— Хорошо, — Александр достал планшет, сделал какие-то пометки. — Вера, ты всё правильно сделала. Раненому нужна помощь, ты её оказала.

— Но кто они? — вырвалось у неё. — Преступники? Бунтовщики? Шпионы?

Александр посмотрел на неё долгим взглядом.

— А ты как думаешь?

— Я не знаю! — Вера почти кричала, но сдерживалась. — Я весь день голову ломаю. Если это преступники, значит, в городе есть оружие. Если бунтовщики — я им помогаю. Если шпионы — я предательница. Скажите мне!

Александр помолчал, потом ответил:

— Я не могу тебе сказать, Вера. Потому что сам не знаю. Пока не знаю. Но то, что ты рассказала, поможет мне узнать.

— А если они опасные? — не унималась Вера. — Если они убьют кого-то?

— Если убьют — мы их найдём, — спокойно сказал Александр.

Вера замолчала. В его голосе была такая уверенность, что спорить не хотелось.

— Ты молодец, — добавил он мягче. — Иди домой, отдыхай. Я свяжусь с тобой, если что.

— А если они снова придут? — спросила Вера. — Если попросят ещё помощи?

— Помоги, — коротко ответил Александр. — Ты врач. Твоё дело — лечить. А наше — разбираться, кого ты лечишь.

Он встал, оставил на столе купюру и вышел. Вера осталась одна, с остывшим чаем и тысячей вопросов без ответов.

Ночью она долго не могла уснуть. Всё думала о том человеке в подвале, о его лице, бледном, в каплях пота. О его руке, которую она зашивала. И о том, что, кем бы он ни был, она сделала то, что должна была сделать. Но покоя это не приносило.

Часть 10

Вера всё чаще ездила в шестой район не только по субботам, но и в будние дни после работы. Её «друзья» из подполья — она про себя называла их именно так, хотя точного названия у группы не было — доверяли ей всё больше. Она уже не просто сидела в квартире тёти Зины, а ходила по вызовам сама, иногда в сопровождении молчаливых мужчин, которые открывали перед ней двери и никуда не пускали без присмотра.

Пациенты теперь были разные. Вера видела глубокие ножевые раны, переломы, которые кто-то пытался вылечить сам, странные ожоги. Она не спрашивала, откуда это. Но в планшет потом записывала всё подробно — и пересказывала Александру.

Он слушал внимательно, иногда задавал уточняющие вопросы: какого размера было ранение, чем обрабатывали, не говорил ли раненый что-то странное. Вера отвечала честно. Она убедила себя, что не предаёт этих людей — она просто делится информацией, которая не может им навредить. Ведь Александр сам сказал: пока они не переходят черту, их не трогают.

Но на работе начались проблемы.

Виктор, её бывший напарник, теперь стал полноценным врачом со своей бригадой. В помощницы ему дали молодую медсестру, выпускницу медицинского колледжа — тихую, пугливую девочку, которая смотрела на него с обожанием. Вера иногда пересекалась с ним в коридорах больницы, и каждый раз чувствовала на себе его тяжёлый взгляд.

— Ты бы поосторожнее, Вера, — сказал он однажды, когда они столкнулись у раздатки. — Говорят, ты препараты из аптеки таскаешь. Как бы не донёс кто...

— Что? — Вера уставилась на него. — Какие препараты?

— А я откуда знаю? — Виктор пожал плечами, но в глазах у него плясали чёртики. — Люди видят. Ты каждый день после работы куда-то исчезаешь. Форму домой не носишь — переодеваешься сразу. Странно это.

— Не твоё дело, — отрезала Вера.

— Ну-ну, — усмехнулся Виктор и ушёл.

Вера чувствовала, что он что-то задумал. Но отвлекаться было некогда — её неожиданно повысили.

Дали первую категорию и назначили участковым врачом. Теперь она работала в отдельном кабинете в поликлинике, принимала пациентов, иногда выезжала на дом — но не с бригадой медпомощи, а на обычной машине, без сирены, без напарника. Вместе с этим пропал доступ к препаратам. В аптеке при клинике можно было получить лекарства только по рецепту, под строгий учёт. Вера изредка пользовалась служебным положением: просила у фармацевта чуть больше, чем положено, ссылалась на сложного пациента. Но это были крохи по сравнению с тем, что ей было доступно в выездной бригаде.

К счастью, в подполье научились добывать лекарства сами. Галина говорила, что у них есть человек на складе, который «закрывает глаза». Вера не вдавалась в подробности. Ей приносили упаковки антибиотиков, шовный материал, даже несколько раз — ампулы с сильным обезболивающим. Она проверяла сроки годности, отбраковывала просрочку, учила людей делать уколы и перевязки.

Всё шло своим чередом, но тревога не отпускала. Виктор попадался под руку слишком часто. Сначала Вера думала, что это случайность — они работают в одной системе, неудивительно. Но потом она стала замечать его вечером, когда она выходила из соцрайона. Стоял у ближайшей остановки робобуса, делал вид, что не смотрит в её сторону.

— Виктор, ты что, следишь за мной? — спросила она однажды, не выдержав.

— С чего ты взяла? — он улыбнулся нехорошей улыбкой. — Я просто гуляю. Район тут интересный. Деклассов много. Ты их, кстати, не боишься?

— Тебя боюсь, — ответила Вера и ускорила шаг.

Она рассказала Александру при следующей встрече. Тот нахмурился, пообещал разобраться.

— Не беспокойся, — сказал он своим обычным спокойным, ничего не выражающим тоном.

— Если он кому-то уже рассказал? — спросила Вера.

— Рассказал бы — я бы знал, — ответил Александр. — Но ты всё равно будь осторожнее. Уходи пораньше, долго там не находись.

Вера кивнула, но нарушать режим не стала — слишком много было пациентов, которые ждали её именно вечером.

И вот однажды всё рухнуло. Это был обычный вторник октября. Вера закончила приём в поликлинике, переоделась в гражданское — тёмные штаны, свитер, куртка — и поехала в шестой район. Галина предупредила с утра, что сегодня будет сложный случай: мужчина с ожогом руки, нужна перевязка.

Она вошла в квартиру тёти Зины, как всегда, без стука — дверь была открыта. В коридоре пахло табаком и мужским потом. Вера насторожилась, но шагнула внутрь. В комнате, где она обычно принимала, сидели люди. Галина — в своём обычном сером платье, сжавшаяся в кресле, бледная. Двое мужчин, которых Вера видела раньше — те, кто сопровождал её к особым пациентам.

— Что это? — обратился к Вере один из мужчин с рыжими волосами.

Он выставил перед ней планшет с треснувшим экраном. Вера увидела себя. Она выходит из чёрного внедорожника. Она у кафе «Светлячок» с Александром. Она идёт по бульвару, а сзади — тот самый чёрный автомобиль. Кадры были чёткими, сделанными с разных ракурсов. Кто-то следил за ней долго, методично.

— Ты работаешь на Протекторат, — сказал один из мужчин, по виду он был главным среди присутствующих. — Ты нас сдаёшь.

— Нет, — Вера покачала головой. — Это не так.

— А как? — Спросил второй, рыжий, и шагнул к ней. — Ты встречаешься с протектором, вы пьёте чай, он тебя катает на своей машине. Ты ему всё рассказываешь, да? Про нас? Про то, что мы делаем?

— Я рассказываю только то, что нужно, и я понятия не имею, что вы делаете, — Вера старалась говорить спокойно, хотя внутри всё похолодело. — Он меня прикрывает. Без него меня бы уже давно арестовали.

— Арестовали? За что? — Галина поднялась. — Ты помогала людям, Вера. Ты не нарушала закон.

— Я нарушала, — признала Вера. — Лекарства, которые я вам давала, были не мои. Это кража. И если бы не Александр, меня бы уволили и деклассировали. Я не хотела вас предавать, я хотела защитить себя!

— А про раненых? — спросил второй мужчина. — Ты ему рассказала?

Вера молчала.

— Рассказала, — понял он.

— Вы просили меня лечить, — взорвалась Вера, — я лечила. Это — плата за лечение. Я не обязана жертвовать собой, своей жизнью ради вас, ради ваших идеалов, какими бы они ни были. Александр и так про вас всё знал.

— Откуда он знал? — Галина смотрела на неё с болью. — Ты думаешь, Протекторат в курсе каждого нашего шага? Мы прячемся, Вера. Мы рискуем. А ты нас сдаёшь.

— Если бы он хотел вас арестовать, он бы уже давно это сделал! — Вера почти кричала. — Он сказал, что вы нужны, чтобы снижать напряжение. Он не трогает вас, пока вы не переходите черту! Вы живёте в своём мире, да, несправедливом, но вы не видите ничего дальше него. Есть более глобальные вещи, о которых нормальным людям, гражданам, приходится думать. А вы только и хотите чтобы о вас кто-то бесплатно заботился, и злитесь, когда узнаёте, что кто-то более взрослый узнал о ваших делишках. Я помогала вам, вашим детям, старикам, от чистого сердца, но вы не понимаете что это — быть гражданином. Чем пытаться сломать систему, вы должны были понять её, адаптироваться.

— Хватит, — сказал главный мужчина. Он подошёл к Вере, взял её за плечо. — Ты пойдёшь с нами.

— Куда? — Вера попыталась вырваться.

— Пока в чулан. Потом решим.

Мужчины связали ей ноги — не туго, но надёжно. Повели в чулан — маленькую тёмную комнату без окон, забитую старыми вещами. Затолкнули внутрь, заперли дверь снаружи.

— Посидишь здесь, — сказал главный. — Подумаешь.

— Отпустите меня! — крикнула Вера. — Вы же не убийцы!

— Убить мы тебя не убьём, — ответили из-за двери. — Но и выпускать пока не будем.

Где-то в квартире включили музыку. Громкую, ритмичную, чтобы заглушить звуки. Вера слышала приглушённые голоса — спорили, кажется, что с ней делать.

Вера сидела на полу, прислонившись к стене, и смотрела в темноту. Ноги затекли, руки были свободны — связали только ноги. Она пыталась развязать узлы, но верёвка была толстая, затянутая крепко.

Прошёл час, может, два. Музыка не стихала. Начала мучить жажда — во рту пересохло, губы слиплись. Она закрыла глаза и попыталась не думать о том, что будет, когда они решат её выпустить. Свет в чулан проникал только через щели в двери — тусклый, жёлтый, от лампы в коридоре. Вера смотрела на эти полоски света и считала секунды. Потом лампа погасла. Наступила полная темнота. Музыка смолкла. Голоса затихли. Вера поняла, что уже поздно — может, за полночь, а может, и под утро. Она задремала от изнеможения, но сон был чутким, тревожным.

Проснулась от холода. Пол был бетонный, куртка тонкая. Она поёжилась, попыталась сменить позу, но ноги не слушались. И вдруг заметила, что щели в двери больше не жёлтые, а розовато-синие. Рассвет. Вера посмотрела на дверь — свет становился ярче, значит, утро вступало в свои права. За окнами (там, снаружи) уже светало. Часа четыре, может, пять утра. Она просидела всю ночь.

Где-то за стеной раздался кашель, потом шаги. Кто-то ходил по квартире, но к чулану не подходил. Вера прислушалась — разговоров не было, только шарканье ног и тихое позвякивание посуды.

— Эй! — крикнула она слабым голосом. — Есть кто?

Никто не ответил. Вера откинулась на стену и закрыла глаза. В голове крутились мысли: о Галине, об Александре, который даже не знает, где она, о том, что с ней будет дальше.

Часть 11

Кабинет генерала Камалина находился на верхнем этаже серого здания в центре города. Отсюда, из огромного окна, открывался вид на идеальные линии проспектов, старые правительственные здания и современные стеклянные башни. Ни одного пятнышка, ни одного изъяна. Идеальный город.

Александр стоял перед массивным столом, руки за спиной, взгляд прямо перед собой. На столе генерала — ничего лишнего. Только коммуникатор, планшет и фотография в рамке: он сам с орденами, пожимающий кому-то руку.

Камалин — мужчина под шестьдесят, с квадратной челюстью, коротким ёжиком седых волос и глазами, которые не выражали ничего. Ни одобрения, ни гнева. Только холодный расчёт.

— Докладывайте, — сказал он, не поднимая головы.

— Гражданка Вера Шилова, ВОП, внедрённая в шестой соцрайон, раскрыта, — Александр говорил ровно, без эмоций. — Бывший напарник, гражданин Виктор Сергеевич Березин, следил за ней, сделал фотографии встреч со мной и передал участникам группы.

— Когда?

— Вчера вечером. Вера пошла на обычный приём и не вернулась. В два часа ночи мой информатор в районе прислал сообщение: её держат в одной из квартир, решают, что делать дальше.

Генерал поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на усталость.

— Я вас предупреждал, Александр Иванович. — Голос его был тихим, но каждое слово падало как камень. — Гражданский, пусть даже медик, ей не место в таких операциях. Она не обучена, не подготовлена, у неё нет иммунитета к стрессу. Рано или поздно таких раскрывают. И тогда мы теряем не только агентуру, но и время, и ресурсы.

— Вера справлялась полгода, — возразил Александр. — Она дала нам больше информации, чем любой из штатных агентов за последние два года. Имена, адреса, связи, маршруты. Благодаря ей мы знаем о группе всё.

— Знали, — поправил генерал. — Что с ней? Что они решают?

— Пока неясно. Информатор сообщил, что настроения разные. Часть хочет её отпустить, часть — наказать. Убивать, скорее всего, не будут — она лечила их людей, у неё есть авторитет. Но из района её больше не выпустят.

— Значит, провал, — генерал закрыл папку. — Вы провалили операцию, Александр Иванович. Не заметили слежку. Я ценил вашу инициативу, но теперь придётся отвечать за последствия.

Александр сделал шаг вперёд.

— Разрешите мне взять пару бойцов. Я сам войду в район, заберу Веру и выйду. Тихо, без шума, без стрельбы. Они не хотят конфликта, они просто напуганы. Я смогу договориться.

Генерал посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы наивны, — сказал он наконец. — Вы думаете, что с этими людьми можно договориться? Они уже больше года собирают информацию, прячутся, лечат раненых. Вы знаете, откуда у них оружие? Я знаю. Они связаны с внешними силами, Александр Иванович. Мы это вычислили по вашим же отчётам.

— Они не враги, — попытался возразить Александр. — Они просто помогают деклассам выжить.

— Они враги, враги государства, — голос генерала стал жёстче. — У нас есть закон. Есть регламенты. Если человек берёт в руки оружие — он преступник. Если он прячет преступников — он соучастник. Эти люди перешли черту, Александр Иванович. Ту самую черту, о которой вы мне говорили.

— Вера ещё там, — напомнил Александр. — Если мы войдём с силой, она может пострадать.

— Вера, как медик — государственная служащая, которая добровольно согласилась на рискованные действия, — отрезал Камалин. — Она знала, на что идёт. Мы не можем ставить безопасность государства под угрозу ради одного человека.

— Я пойду один, — сказал Александр. — Без бойцов. Только забрать её.

— Вы пойдёте в составе штурмовой группы, — генерал нажал кнопку на коммуникаторе. — Майор, начинайте операцию. Вводите силы в шестой сектор. Живыми брать только тех, кто не окажет сопротивления. Остальных — по обстоятельствам.

— Генерал! — Александр не сдержался. — Там женщины, дети! Граждане, которые просто хотели помочь.

— Галина Ивановна Соболева, бывшая учительница, — генерал поднял планшет и прочитал вслух, — трижды штрафовалась за нарушение правил посещения соцсекторов. Дважды задерживалась за распространение неразрешённой литературы. Находилась под наблюдением два года. Такие граждане? Она не «просто хотела помочь», Александр Иванович. Она была организатором. А организаторы отвечают по всей строгости.

Он поднялся из-за стола, обошёл его и встал напротив Александра.

— Ты хороший оперативник, Александр. Но слишком много позволяешь себе чувствовать. Это мешает видеть картину целиком. Там, внизу, — он махнул рукой в сторону окна, — идёт война. Не та, где стреляют из винтовок, а та, где каждый день решается, останется ли наше государство целым или рассыплется под натиском хаоса. Эти люди, — он кивнул на папку, — они как ржавчина. Сначала маленькое пятнышко, потом дыра, потом рушится вся конструкция. Мы не можем позволить себе ржавчину.

— Мы можем попытаться понять, почему она появляется, — тихо сказал Александр.

— Мы её вырезаем, — жёстко ответил генерал. — Это приказ. Исполняйте.

Он вернулся за стол, давая понять, что разговор окончен. Александр постоял секунду, потом щёлкнул каблуками, развернулся и вышел.

В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза.

— Прости, Вера, — прошептал он. — Я не хотел.

Шестой соцрайон. Раннее утро. Холодный дождь моросил с самого рассвета. Серое небо сливалось с серыми домами, и только лужи на асфальте отражали мутный свет уличных фонарей. Ветер гнал по пустынным улочкам обрывки газет и мусор. Тишина. И вдруг — гул моторов. Сначала далёкий, потом всё ближе, тяжелее, неотвратимее.

Из сумеречной утренней дымки на улицу шестого соцрайона выехала колонна броневиков. Чёрные, матовые, без опознавательных знаков — только номера на крышах, видимые сверху. Их было много: головная машина, три в центре, две с флангов, замыкающая. Гусеницы чавкали по мокрому асфальту, глуша звук дождя.

Колонна остановилась у перекрёстка. Из машин бесшумно высыпали люди в чёрной броне — шлемы с опущенными забралами, бронежилеты, автоматы на груди. Они не бежали, не суетились. Двигались размеренно, как механизмы, как чёрные рыцари из древних легенд, только вместо мечей — современное оружие.

Спецназ рассредоточился по улицам. Одни перекрыли выходы, другие двинулись к домам. Сапоги грохотали по асфальту. Лестницы, железные перила, бетонные плиты — всё отзывалось глухим эхом.

— Внимание! — разнёсся над районом голос из громкоговорителя. — Жителям шестого соцсектора: не покидать помещений. Не создавать препятствий сотрудникам правопорядка. Нарушители будут задержаны.

Первые удары таранов раздались почти одновременно. Глухие, тяжёлые — деревянные двери подъездов не выдерживали с первого раза. Второй удар — и дверь слетала с петель, в проём врывались чёрные фигуры.

Потом защёлкали выстрелы. Не автоматные очереди — одиночные, сухие, как треск ломаемых веток. Кто-то сопротивлялся. Кто-то пытался бежать, спрятаться, выпрыгнуть из окна. Визжали женщины, плакали дети, мужчины кричали что-то неразборчивое, перекрывая рёв громкоговорителей.

— По оказавшим сопротивление, — раздавалось из динамиков, — будет вестись огонь на поражение!

Но выстрелы не прекращались. Иногда — длинная очередь. Автоматная. Оборонялись, значит.

На одной из улиц из окна второго этажа вылетела бутылка с зажигательной смесью. Она разбилась о броню бронетранспортёра, огонь лизнул чёрный металл и погас. Чёрные рыцари не обратили внимания.

Квартал за кварталом, дом за домом, подъезд за подъездом. Спецназ действовал чётко, без паники, без лишних движений. Они знали каждый адрес, каждую квартиру.

В комнате на втором этаже, где жила тётя Зина, захлопали первые выстрелы. Кто-то из мужчин — тех, кто связал Веру, — успел схватить пистолет. Его уложили первой же очередью. Он упал на пол, раскинув руки, кровь потекла по грязному линолеуму.

Двое других попытались скрыться через чёрный ход. Их на лестнице встретили бойцы. Короткая возня — и они уже лежали лицом вниз, с заломленными руками.

Галина сидела на кухне, пила чай. Когда в дверь вломились, она даже не вздрогнула. Только поставила кружку и сказала:

— Я готова.

Её вывели под руки, как старушку на прогулку.

Чулан. Вера слышала всё. Сначала она подумала, что ей показалось — выстрел среди ночной тишины. Но потом грохнул второй, третий, и она поняла: это не сон. Они пришли. Она отползла от двери, вжалась в угол, загородившись старым шкафом. Ноги всё ещё были связаны — она так и не смогла развязать узлы. Руки тряслись, дыхание перехватило.

Крики, топот, визги женщин. Где-то били тараном — стены дрожали. Потом короткая автоматная очередь, совсем близко, этажом выше. Посыпалась штукатурка. Какофония страшных звуков длилась недолго. Минут десять, может, пятнадцать. А потом резко стихла — так же внезапно, как и началась. Остался только дождь, который барабанил по крыше где-то над головой.

Вера замерла. Прислушалась. Гулкие шаги по коридору. Кто-то в тяжёлых сапогах приближался к чулану. Скрипнула половица. Шаги остановились прямо за дверью.

— Здесь, — сказал голос. — Последняя комната.

— Выбивай.

Удар — такой силы, что дверь вылетела вместе с петлями и упала на пол, подняв облако пыли. На пороге стоял человек в чёрной броне, с автоматом, направленным в темноту. Шлем с опущенным непроницаемым забралом.

— Выходи, — приказал он. — Не сопротивляйся.

— Я не могу, — прошептала Вера. — Ноги связаны.

Боец опустил автомат, шагнул внутрь, щёлкнул ножом — и верёвки упали. Он подхватил Веру под локоть, вытащил из чулана, поставил на ноги. Ноги затекли, она едва стояла, но боец держал крепко, больно сжимая за локоть.

— Идём.

Её вывели на улицу. Дождь хлестал в лицо, холодный, колючий. Вера зажмурилась, потом открыла глаза. То, что она увидела, останется с ней навсегда.

По улице текла вода, как красная река. Ручьи смешивались с дождём, растекались по асфальту, стекали в сточные канавы. Кое-где на земле лежали тела — чёрные фигуры в лужах, не двигающиеся. Женщина в ситцевом халате сидела на крыльце, закрыв лицо руками, и раскачивалась вперёд-назад. Рядом с ней лежал мужчина с простреленной головой.

Солнце только начинало подниматься из-за домов. Его лучи пробивались сквозь тучи, и в красных ручьях искрились золотые отблески. Жуткая, невозможная красота. Вера замерла, глядя на это.

— Не смотри, — сказал боец. — Идём.

Её привели к армейскому автобусу — высокому, с решётками на окнах. У открытой двери стоял Александр. В чёрном костюме, без брони, без оружия. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами.

Вера остановилась. Посмотрела на него. В её взгляде не было страха, не было слёз. Только ненависть — чистая, холодная, как этот утренний дождь.

— Ты обещал, — сказала она. — Ты обещал, что их не тронут.

— Вера, я не хотел... — начал Александр.

— Не смей! — она вырвала руку из захвата бойца, сделала шаг к нему. — Не смей говорить, что не хотел! Ты знал! Ты знал, что они сделают!

— У меня не было выбора, — тихо сказал Александр.

— Выбор всегда есть! — выкрикнула Вера. — Ты мог предупредить их! Мог приехать один! Мог... — голос её сорвался. — Там люди, которых я лечила!

Она смотрела на него, а по щекам её текли слёзы, смешиваясь с дождём. Александр протянул руку, но она отшатнулась.

— Не прикасайся ко мне.

— Вера, сядь в автобус, — сказал он устало. — Тебя отвезут домой.

Боец настойчиво взял её за плечи и подтолкнул к ступенькам, ведущим в тёмный салон. Она сделала шаг, но потом замерла.

— Знаешь, Александр, — сказала она, не оборачиваясь. — Я думала, что ты человек. А ты просто винтик. Такой же, как все.

И шагнула внутрь.

Дверь закрылась. Мотор зарычал. Автобус тронулся, увозя её от красных ручьёв, от мёртвых тел, от единственного места, где она чувствовала себя нужной.

Александр стоял под дождём и смотрел вслед.

Он проиграл. Все проиграли.

Часть 12

Этот приграничный рабочий посёлок затерялся где-то между бесконечной тайгой и рекой, которая летом была судоходной, а зимой вмерзала в лёд так, что по ней проезжали грузовики.

Веру вывезли из родного города за двадцать четыре часа. Утром пришёл Александр с полицейским — хмурый, избегающий взгляда — и сказал собираться. Вера успела только сунуть в сумку пару свитеров, футболку, мамину фотографию и почему-то кружку с кухни, которую ей подарили коллеги. Планшет и коммуникатор взять запретили.

Мать осталась стоять в дверях, ничего не понимая, сжимая в руках полотенце.

Поезд шёл трое суток. За окном мелькали бесконечные леса, болота, полустанки с облупившимися вывесками. Вера сидела у окна, смотрела на берёзы и сосны и чувствовала, как жизнь, которую она знала, утекает из неё, как вода сквозь пальцы.

На месте её встретил местный протектор — молодой парень с рябым лицом и фамильярными манерами. Он отвёз её в «выделенное жильё»: комнату на втором этаже в панельном трёхэтажном доме настолько старом, что первый этаж был практически на уровне земли и можно было свободно заходить внутрь прямо через окно.

Большинство жителей посёлка работали в государственной рудной компании, добывали из земли какой-то редкий металл. Каждое утро специальный поезд отвозил всех на рудники, а вечером привозил обратно. Днём посёлок пустел. Оставались лишь немногие, кто обслуживал самих жителей — врачи, учителя для немногочисленных детей, полиция, сотрудники магазинов. Уже позже Вера узнала, что многие из них — такие же отправленные в ссылку бывшие граждане, как и она.

Работа в поликлинике была унизительной рутиной. Пациенты — в основном старики, для которых сходить ко врачу было одним из немногих развлечений. Они выдумывали себе болячки и отнимали у Веры время. Рабочих с рудников обслуживала своя больница там, прямо на добывающем заводе. Зарплаты едва хватало на еду — крупу, картошку, хлеб. Мясо было роскошью. Иногда удавалось собрать грибов. Вера похудела, осунулась, под глазами залегли тени.

Связи с внешним миром не было. Выданный ей коммуникатор работал только на локальную сеть — можно было позвонить на работу, соседям или в полицию. Ни новостей, ни какой другой информации о большом мире. Раз в неделю приходило письмо от местного отделения протектората — сухие строчки о том, что «ваша мать жива и здорова, получает пенсию, вопросов не имеет». Вера отвечать не могла. Передать весточку матери ей не давали. Одним богам известно, что они ей рассказали про неё.

Иногда, по ночам, она плакала в подушку. Плакала от бессилия, от обиды, от тоски по городу, где осталась мать, по тем людям в районе, которых она предала и которые всё равно стали ей близкими. А потом засыпала и видела сны. Красные ручьи под дождём. Солнце, искрящееся в крови.

Однажды пришло письмо. Короткое, как удар: «Ваша мать, гражданка Тамара Шилова, госпитализирована с диагнозом: обширная пневмония. Состояние средней тяжести. Лечение проводится». Вера перечитала десять раз. Потом села на кровать и уставилась в стену. Мать никогда не болела. Крепкая, выносливая, она даже простудами не страдала. И тут — пневмония. Средней тяжести.

Вера металась по комнате, кусала губы, сжимала кулаки. Что она могла сделать? Позвонить? Нельзя. Попросить навестить мать? В прошлый раз, когда она заикнулась о поездке, местный протектор посоветовал «не дёргаться».

Наступала осень. Как обычно, утром Вера вышла из подъезда своего дома. На улице было тихо, только комары вились над лужами. И вдруг — знакомый силуэт. Большая чёрная машина, без опознавательных знаков. Рядом, прислонившись к капоту, стоял Александр. Он почти не изменился. Такой же коренастый, крепкий, с круглым лицом и короткой стрижкой. Только глаза стали глубже, и под ними залегли тени. Вера остановилась в двух шагах.

— Здравствуй, Вера, — сказал он тихо.

— Не смей, — ответила она. — Не смей говорить «здравствуй».

Он сделал шаг к ней.

— Я принёс новости. Тяжёлые. Твоя мать умерла. Я решил сообщить это лично, не через письмо.

Ноги Веры подкосились, в глазах потемнело, стало холодно. Александр подхватил её под руку, распахнул дверь автомобиля и усадил на край сиденья.

— Дать воды? — Предложил он.

— Нет, — просипела Вера пропавшим голосом, — мне надо... проститься. Ехать.

— Извини, — сказал нависший над ней протектор, — я пытался — нельзя, тебе запрещено покидать это место.

— Почему? — Вера зарыдала, — что я вам, тебе сделала? Лишний свидетель? Неудавшийся эксперимент? Будь проклят и ты и весь ваш Протекторат, и ваш город и эта дыра. Ты отнял у меня всё. Мать умерла из-за вас, из-за вашей жестокости и равнодушия. Одна. Я должна была быть с ней. У меня больше ничего не осталось. Зачем ты приехал? Зачем ты, скотина, приехал? Лучше бы я вообще ничего не знала, жила бы в неведении.

— Я понимаю, ты... — попытался оправдаться Александр, но Вера его не слушала.

Рука нащупала в сумочке нож. Небольшой, с изогнутым и не очень длинным, но острым лезвием. Для грибов. Вера знала, как помочь людям, спасти жизнь, но это давало и знание, как жизнь отобрать.

Кровь хлынула на ноги Веры. Александр, булькая горлом, медленно оседал, пытался удержаться за открытую дверь, но не смог и упал на землю. Он ещё дышал, поднял руку к Вере, и что-то зашептал. Она инстинктивно нагнулась, чтобы расслышать.

— Семисадов, — прохрипел он, — школа, помнишь?

Вера вспомнила. Седьмой класс, к ним привели новенького, невысокого пухлого мальчика, со смешной фамилией — Семисадов. Естественно, он тут же превратился в Семизадова. Вера заступалась за него, они в Саней даже немного подружились, но школьные хулиганы не обращали на неё внимания и продолжали его дразнить. Он проучился с ними до конца учебного года, потом исчез. Учительница сказала, что его отца, военного, перевели в другой город. Но тогда, в один из последних учебных дней, Александр за обедом в школьной столовой угостил её пирожным — шоколадной розой.

— Это ты? — Удивилась Вера.

Она кинулась пытаться помочь, зажимала рану на шее руками, но сама знала, что это бесполезно.

— Прости, — прошептал он, — хотел рассказать... не мог... отставку не давали... думал... жить вместе... не судьба.

Последнее слово Вера прочитала уже по губам. Глаза Александра закрылись, грудь опустилась и больше не поднималась.

Вера стояла над ним, залитая кровью. Дождь начал накрапывать — мелкий, холодный, как тогда, в шестом районе. Капли, стекая по окровавленным рукам, оставляли светлые бороздки.

— Прости, — сказала Вера. Не ему. Себе.

Она села за руль чёрной машины, нажала на кнопку старта. Двигатель зарычал. Вера выжала газ, и рванула с места, оставив оплакивать тело протектора осеннему дождю.

Вера ехала на юг, туда, где, была граница. На карте этого не было, но она знала, что через таёжную реку есть мост, разделяющий две страны — нас и их. Она не планировала что-то конкретное — или её убьют свои, или чужие — подходил любой вариант.

Вскоре показалась река. Широкая, мутная, с быстрым течением и крутыми берегами. Мост — массивный, железобетонный, — висел над водой, как артерия между двумя мирами. Вера не сбавляя скорость неслась к пограничному КПП. Пограничники, скучавшие под дождём, издалека заметили машину Протектората и не сразу почуяли что-то неладное.

Вера протаранила шлагбаум и вылетела на мост, солдат едва успел отпрыгнуть. Обломки гулко забарабанили по кузову. Сзади раздались выстрелы и редкие хлёсткие удары пуль по броне.

Посреди моста были в шахматном порядке расставлены бетонные блоки. Вера, не сбавляя скорости, объехала второй, задела задним колесом второй, руль дёрнуло и она на полном ходу влетела в третий. Автомобиль развернуло, Вера попыталась затормозить, но было поздно. Пробив со скрежетом стальное ограждение, тяжелый внедорожник ринулся вниз. Тёмные воды реки летели навстречу. Удар, и свет стал меркнуть. Холодная вода медленно принимала Веру в свои объятья, забирая дыхание, забирая жизнь.

Когда через три дня спасателям удалось вытащить искорёженный автомобиль - тела в нём не оказалось. Были направлены запросы в населённые пункты обеих стран ниже по течению, но до наступления зимы так ничего и не нашли. А потом лёд снова сковал реку, похоронив под собой свои тайны.

Альтернативный финал

Мост мелькал под колёсами. Секунда, две, три. Впереди — чужой КПП с красным транспарантом над дорогой. Пограничники на той стороне уже заметили её. На мост выбежал отряд и рассредоточился по краям, приготовившись стрелять.

Вера вдавила педаль в пол. Чужой шлагбаум взлетел в воздух от удара — машина сбила его как соломинку. Пограничники чужой страны открыли ответный огонь, но не по Вере — по её преследователям, которые уже выскочили на мост. Короткая перестрелка — и ворота, с мотками колючей проволоки наверху закрылись.

Вера влетела на чужую территорию, врезалась в бетонный блок, машину дёрнуло, заскрежетал металл. От второго блока внедорожник подпрыгнул, перевернулся вверх колёсами, его протащило по асфальту ещё несколько метров, пока он с глухим звуком не уткнулся в угол здания казармы. Подушка безопасности впечатала Вере в лицо осколки стекла, разбившегося мигом раньше, в грудь впился искореженный руль, сорвавшееся с креплений сиденье зажало в неестественном положении правую ногу. В нос ударил запах топлива. Послышались удары по металлу, незнакомая речь, крики на непонятном языке, а потом наступила темнота.

Больница была чистой, светлой и почти беззвучной. Никакого запаха лекарств, к которому привыкла Вера, — только свежесть и какая-то стерильная сладость. Окна выходили в небольшой парк, где подстриженные кусты росли ровными рядами, как в её родном городе, но без камер наблюдения между ними. Или она просто их не замечала.

К ней приходил врач и медсестра. Вера их не понимала, они жестами показывали, что ей надо сделать, но большую часть делали сами. Она не сопротивлялась — как медику, большинство манипуляций ей были знакомы.

Вера поправлялась медленно — не столько телом, сколько душой. Переломы срастались, раны заживали, а вот внутри всё ещё ныло. Тот последний день: удар шлагбаума, выстрелы, чёрная машина, летящая в стену. И Александр. Она не плакала. Слёз не было. Только глухая, пустая тоска.

День сменялся днём, коммуникатора у неё не было. В палате был телевизор, но все программы вещали на непонятном языке. Новости показывали незнакомую страну, чужих людей, чужую жизнь. Похожими были только фильмы. Актёры с непривычными лицами говорили на своём языке, но сюжет был всё тот же — труд во имя страны, самопожертвование за общественную благодарность, верность правительству до самой смерти.

В тот день за окном наступила зима и выпал первый снег. Дверь открылась, и в палату вошёл мужчина. Лет сорока, в строгом тёмно-синем костюме, при галстуке. Лицо обычное, не запоминающееся даже для иностранца — такие люди идеально подходят для работы, где нужно оставаться незамеченным. В руках он держал пакет из магазина одежды — белый, с логотипом, которого Вера не узнала.

— Доброе утро, — сказал он на понятном Вере языке с лёгким, почти неуловимым акцентом. — Как себя чувствуете?

— Нормально, — ответила Вера.

Мужчина подошёл к койке, положил пакет на одеяло, затем протянул маленькую синюю книжицу. Паспорт.

— Ваше новое имя — Ирина Валентиновна Лукина, — сказал он буднично. — Гражданка нашей страны. Все документы оформлены, с больничной администрацией вопросов нет. Вас готовы выписать.

Вера взяла паспорт, открыла. На фотографии была она, но какая-то другая — причёска другая, выражение лица спокойное, почти равнодушное. Имя, фамилия, дата рождения. Всё чужое.

— Кто вы? — спросила она, закрывая паспорт.

Мужчина улыбнулся — вежливо, без намёка на искренность.

— Думаю, вы догадываетесь.

Вера помолчала. Действительно, догадывалась.

— Имя то у вас хотя бы есть? — Поинтересовалась она.

— Ли, — кратко ответил тот и продолжил, — Нам надо заехать в департамент, побеседовать. Но не официально, так, познакомиться. А потом я отвезу вас в ваше новое место жительства. Но сначала, давайте заедем куда-нибудь выпьем кофе, обсудим всё. Вы согласны?

— Разве я могу отказаться? — спросила Вера.

Ли молча пожал плечами, понимая, что вопрос риторический.

— Дайте переодеться, — попросила она.

Мужчина вышел в коридор. Вера разорвала пакет — внутри оказалась простая, но добротная одежда: тёмные брюки, белая блузка, лёгкая куртка, туфли на низком каблуке. Всё по размеру. Она оделась, посмотрела на себя в зеркало — на неё смотрела незнакомая женщина, в незнакомой одежде, с новым именем. Ирина Лукина. Из-за небольших шрамов на лбу и скулах даже лицо теперь выглядело иначе.

Чёрный автомобиль — не такой массивный, как протекторские внедорожники, но такой же безликий — ждал их с Ли у входа. Водитель, молодой человек в тёмно-синей форме, открыл дверь. Вера села на заднее сиденье, мужчина в костюме — рядом.

Ехали недолго. Город за окном выглядел привычно, но был чужим — вывески на непонятном языке, узкие улочки, старые дома с черепичными крышами. Люди ходили не спеша, никто никуда не торопился. Ни камер наблюдения на столбах, ни полицейских патрулей. Она даже не знала, в какой части страны находится, далеко ли от той границы, моста.

Машина остановилась у маленького кафе с кованой вывеской. Мужчина помог Вере выйти, придержал дверь. Внутри было уютно — полумрак, деревянные столики, на окнах — живые цветы. Пахло кофе и выпечкой. Посетителей почти не было, только пожилая пара в углу и официант за стойкой.

Они сели за столик у окна. Ли что-то коротко сказал официанту на своём языке — тот кивнул и ушёл.

— Здесь нас никто не поймёт, — сказал мужчина по-русски. — Можно говорить свободно. Может, хотите есть? Тут неплохая рыба.

— Нет, спасибо, — отказалась она.

Вера молчала, разглядывая скатерть. Сказать ей было нечего, она ждала, когда будут задавать вопросы. Через минуту официант вернулся с подносом: стеклянный чайник, две крохотные плошки для чая. И пирожное. Маленькое, изящное, с шоколадной розочкой на верхушке.