Морские рассказы

Пикник за причалом

Пароход – это такой огромный железный ящик с экипажем внутри. Жизнь людей в ящике монотонная, скучная. Выходных дней не бывает, а сутки бегут по кругу: четыре часа вахты, восемь часов на отдых и сон и опять четыре часа вахты. Приход в порт – суматоха и нервотрепка: сначала разгрузка, потом погрузка, бюрократия с документами и нудное общение с местными властями и докерами. Портовый пейзаж обычно излишне индустриален и до одури однообразен. Потихоньку все начинают забывать, как выглядит зеленая травка.

И тут мы заходим в небольшой порт, всего-то на два причала, а вокруг зеленый-зеленый лес. Идея сделать шашлыки на берегу, казалась, пришла в голову всем и сразу. Уже в вечер прихода кок замариновывал мясо, а утром на пикник выдвинулся почти весь экипаж.

Пикник разбили на живописной полянке с видом на родной пароход. Через полчаса манящий запах шашлыка собрал нас и шведских полицейских у мангала. Местные стражи порядка рассказывали престранные вещи: во-первых, мы в Швеции, а не в России, во-вторых, в лесу сучья рубить нельзя, разводить костер нельзя, распивать алкоголь нельзя, мусорить нельзя и даже приносить большой закопченный металлический ящик с углями внутри тоже нельзя. И самое главное: штраф за каждый проступок и с каждого участника пикника суммируется!

Мастер икнул, засунул плоскую бутылку с виски в карман и предложил перенести переговоры в его каюту. Блюстители не возражали. До капитанского салона дошли только трое: сам мастер, матрос Шурик и кок. (Вискарь, который капитан спрятал от полицейских в свой карман, был Шурика). Остальные же потерялись по дороге вместе с мангалом и шашлыками.

Шведов уменьшение численности правонарушителей не смутило.

Вредная полицейская тётка заявила: «У меня все нарушители посчитаны».

Капитан стал уверять её, что нарушитель был только один, а остальные, так, мимо проходили. Шведка возражала, что одному человеку не съесть ведро мяса. Её напарник, дядька лет пятидесяти, горестно вздыхал и молча пил диетическую колу, удивляясь этикеткам экзотических бутылок из капитанской коллекции.

Мастер поведал тётке горестную историю о российском моряке, страдающим за свою веру: «Поймите, он же «правоверный ортонатурал» и из мяса может есть только свиную шею, которую три дня и три ночи мариновали в особом священном сосуде, а потом обжигали на открытом огне под вечнозеленой елью, – сочинял капитан, мешая английские, русские и шведские слова: - Вот «ортонатурал» и мучается, готовит себе мясное сразу на месяц, а то и на два вперед».

Шведка впечатлилась:

- Кто «ортонатурал»? - спросила она.


И тут произошел конфуз. Рассказ капитана об особенностях религиозных ритуалов при приёме пищи матрос Шурик слышал, но, в силу своей слабости знания иностранных языков, суть услышанного не уловил. Поэтому он обрадовался, когда понял вопрос вредной шведской тетки и громко заявил:

- Я натурал!

Тётка плотоядно улыбнулась, мастер нахмурился, кок со шведом понимающе переглянулись.

- Штрафы платить будете! – объявила полицейская тётка Шурику.

- Не буду! - ответил тот. – Нет денег. Я на всякий случай всё потратил на месяц вперёд!

- И был прав, как раз такой случай, – сказал кок и плеснул шведу в стакан с колой немного виски из капитанской коллекции.

- Сколько денег есть? – не отставала тётка от Шурика.

- Совсем нету, – стоял тот на своём.

- Не заплатишь штраф: сядешь в тюрьму! – голос тётки стал суровым.

- В шведскую? – уточнил Шура.

- Да! – ответила та.

Кок с завистью посмотрел на Шурика и налил себе виски без колы.

Торг начался. Сначала вредная тетка захотела по восемьсот шведских крон за каждое нарушение, потом по пятьсот, потом по четыреста. Шурик же хотел в шведскую тюрьму. Потом перешли на американские доллары. Ещё через полчаса свобода Шурика стоила всего сто долларов штрафа. Он отказался. Тут у тётки лопнуло терпение.

- Ты у меня сядешь! - заявила она Шурику и открыла папку с бланками.


Её напарник вместе с мастером и коком пили виски с колой и не вмешивались в российско-шведские отношения.

- Жена, дети есть? – спросила шведка, заполняя анкету.

- Сын, – доложил Шурик, – полтора года.

- Жена работает?

- Нет, – ответил он, – дома с ребенком сидит.

- Мы будем ей платить пособие, – подал голос швед, – и на ребенка тоже. Всё то время, пока вы у нас в тюрьме.

Его напарница перестала писать и спросила у Шурика:

- Может двадцать долларов есть?

Радостно улыбающийся Шурик отрицательно качал головой.

- Пока в тюрьме сидишь, – рассказывал швед, – можешь работать или учиться, а если работаешь, то тебе платят зарплату, а учат бесплатно.

Шведка зло посмотрела на напарника, а тот продолжал:

- Уходить из тюрьмы можно каждый вечер после пяти и до одиннадцати, а если пригласят в гости, то и на ночь.

Швед налил себе виски из самой дорогой бутылки в коллекции капитана и продолжил:

– А на выходных какая-нибудь вдовушка с дочками может взять тебя к себе домой с вечера пятницы и до утра понедельника.

Шурик, зажмурив глаза, блаженно улыбался. Из его приоткрытого рта протянулась тонкая ниточка слюны. Шведка закрыла папку с документами.

- Яннике, пойдем отсюда, – предложил тётке её напарник.


Когда шведская полиция вежливо попрощалась и ушла, капитан открыл бутылку Шурика и, наливая ему, сказал:

- Что ж ты за бестолочь такая! Тебя с твоей анкетой даже в тюрьму не берут!

Кок Серега

Был у нас на пароходе кок Серега. Хорошо готовил, а потом вкусно кормил. Будучи «шефом», гонял «поварешку» и «буфетчицу» так, что летели брызги и искры.

Круглые сутки на камбузе что-то варилось, жарилось и коптилось. А запахи! Эти запахи сводили с ума штурманов на мостике и механиков в ЦПУ. За неделю в судовом меню ни одно блюдо не повторялось дважды. На продуктах же он не экономил от слова «совсем». Старпом с артельщиком только горестно вздыхали, когда закупали по его требованиям всевозможные деликатесы и различные хитроумные приправы.

Но вот что странно, никто никогда не видел – как и когда Серега ел. Обычно он высовывался из окна раздачи и грустными глазами смотрел на экипаж, который радостно поглощает его разносолы. При этом лицо Сереги выражало искреннюю жалость и сострадание к экипажу.

На вопросы товарищей: «Серега, а ты чего сам то не ешь?» он всегда отвечал одно и тоже: «Не ребята, я такое фуфло не ем!»

Кок Серега никогда не говорил своей жене Люсе, что он судовой повар. Обтекаемое «матрос загранплавания» её вполне устраивало и дальнейшего любопытства она не проявляла.

Как-то раз, в предновогодней неразберихе, диспетчерская порта поставила наше судно на Мор. Вокзал с почти свободным проходом на причал. Серегина жена приехала в гости к мужу на пароход, где и столкнулась с ним нос к носу. Он был в высоком накрахмаленном колпаке и поварской белой куртке. Увидев своего мужа, Люся изумилась, с минуту ошарашенно молчала и, переведя дух, спросила: «Ты умеешь готовить?»

Чатлано-пацакский язык

Мы потеряли нашего радиста. Ну как потеряли, он сам ушёл. Собрал все видеокассеты на пароходе в большой пластиковый ящик и пошел меняться фильмами на соседний лесовоз. Там радист обнаружил своего друга - однокашника по Макаровке. Они отметили встречу пьянкой, а ранним утром лесовоз закончил погрузку и вышел в море, увозя нашего радиста и коробку с кассетами. Итого: на одном пароходе стало два радиста - а на другом ни одного.

К счастью, двадцать первый век уже наступил и потерянный радист нёс на пароходе ритуальную функцию, выполняя требования международных конвенций. Сегодня радист на судне – почти ушедшая в историю профессия, как золотарь с замполитом или форейтор с фонарщиком. Действительно, зачем возить и кормить специалиста с зарплатой, запасом продуктов и персональным местом в спасательной шлюпке, если у каждого моряка есть мобильник, а на мостике стоит ещё и пара спутниковых телефонов.

Когда-то давно у нас был первый помощник капитана с громоздким киноаппаратом «Украина», бобинами кинопленок и судовой библиотекой. Замполит исчез вместе с Советским Союзом, «Украиной» и книгами. В библиотеке оборудовали тренажёрный зал, а киноаппарат заменили на видеомагнитофон. Судового врача сократили несколько позже, после очередного финансового кризиса. На палубе нарисовали круг с буквой «Н» посередине и, в экстренных случаях, посоветовали вызывать вертолёт.

Капитан не сообщил о потере члена экипажа в пароходство (у нас не было радиста). Поэтому следующие два месяца мы ловили коварный лесовоз по всем портам Европы, чтобы вернуть «заблудшего барана» и восстановить «статус кво».

Неожиданно выяснилось, что на пароходе осталась только одна кассета, которую радист забыл в видеомагнитофоне. Это был фильм “Кин-дза-дза!”, который бессчётное количество раз пересмотрел весь экипаж и, разумеется, разобрал на цитаты. Все на судне, незаметно для самих себя, заговорили на смеси «чатлано-пацакского языка» с морским русским разговорным.

Фраза: «Чатланин сказал эцилоппу послать пацака на бак гравицапу крутить» могла, в зависимости от контекста, означать - "Мастер приказал боцману отправить матроса проверить работоспособность брашпиля" или «Стармех поручил вахтенному механику выделить моториста для чистки фильтра носовой балластной помпы».

Наконец, спустя два месяца, неуловимый лесовоз, пропавший радист и коробка с кассетами были пойманы в Гамбурге. Капитан, как знаток морских традиций, высказал «этому барану» много знакомых и незнакомых, для радиста, слов и выражений, подкрепляя свой монолог активной жестикуляцией.

А на следующий день протрезвевший радист понял: «Что-то не так!» То есть он четко улавливал своим натренированным ухом отдельные звуки, а иногда даже и целые слова родной речи, но смысл сказанного постоянно ускользал от его понимания. Например на предложение боцмана одолжить тому «чатлов» радист не знал, что надо одалживать.

Объявление же вахтенного штурмана по общесудовой трансляции: «Внимание, на борту желтые штаны, всем два раза ку!» приводило бедного радиста в сакральный ужас. А когда кок в курилке попросил «кц», испуганный радист почему-то решил, что он сейчас станет жертвой «энергетического вампира».

Вспомнив фразу из детского мультфильма, что «С ума поодиночке сходят, это только гриппом все вместе болеют» радист вывел логическое умозаключение: «Всё! Я поехал кукушкой, не мог же весь экипаж одновременно сойти с ума».

Команда также начала замечать, что вернувшийся коллега ведёт себя как-то неадекватно, не всегда понимает простых вопросов, переспрашивает очевидные вещи и путается в словах. И когда тот пошел сдаваться к мастеру с признанием в своем помешательстве, то выяснилось, что мнения экипажа и радиста о психическом состоянии последнего полностью совпадают. Требовалось только одно: уточнить диагноз.

Собрали судовой консилиум из капитана, старпома и самого радиста. Долго решали, куда именно у того «поехала крыша». Получалось два возможных варианта, как, впрочем, и положено при всяком приличном консилиуме. Мастер, ссылаясь на свой собственный опыт, предполагал легкое временное слабоумие на фоне беспробудного пьянства и говорил, что ничего страшного, и с этим люди живут, и в море ходят, и даже становятся капитанами.

Старпом, гордившийся тем, что единственный на судне, кто не только смотрел, но и читал «Мастера и Маргариту», уверял: «Это «шизофрения, как и было сказано». Радист испуганно согласился на оба диагноза. Потом он потребовал немедленно вызвать вертолет и доставить его на берег для прохождения полного медицинского обследования.

Мастер ответил так: «Пепелаца тебе не будет, мы сейчас в антитентуре. Через два дня зайдем в Котку за луцом. Там тебя отдадим местным эцилоппам, а пока самоизолируйся в эцих – вдруг ты заразен».

«Или «впадешь в беспокойство!» - поддержал капитана старпом.

По итогам консилиума радиста заперли в его каюте, реквизировав всё спиртное.

Без алкоголя изолируемому стало совсем грустно. Он решил посмотреть какое-нибудь кино и нашел только один фильм, который ещё не видел.

Уже через полтора часа радист звонил старпому и, захлебываясь от возбуждения, сообщил: «Всё! Карантин с меня можно снимать, я сейчас учу чатлано-пацакский язык».

Ветеран моря

Это был усталый корабль. Его мачты, грузовые стрелы и сам корпус, казалось, говорили: «Я стар! Я очень стар! Зачем меня продолжают мучать и заставляют ползать из одного порта в другой?!»

В самом корабле, несмотря на последствия от многочисленных ремонтов и модернизаций, всё ещё можно было угадать изначальный силуэт легендарного «Либерти» - самого массового транспорта времен Второй мировой войны.

В свое время американские судоверфи наделали этих пароходов невероятное количество, доведя суммарный выпуск всех типов таких судов до трех единиц в сутки уже к середине войны. Качество поспешно изготовленных кораблей было отвратительным, особенно в ранних сериях. По сути своей, суда типа «Либерти», официально рассчитанные на пять лет эксплуатации, был одноразовыми и окупали свою постройку уже в первый рейс через Атлантику, доставив свой «ленд-лизовский» груз из Америки в Европу. Тем более удивительно было встретить подобный исторический экземпляр в захолустном карибском порту на самом излёте двадцатого века.

Под стать своему пароходу был и его капитан-механик: дочерна загоревший тощий мужик раннего пенсионного возраста в застиранных шортах, сувенирной капитанской фуражке и шлепанцах на босу ногу. Он представился Виктором и рассказал нам свою историю.

В далеком восемьдесят каком-то году Витя трудился механиком на этом, советском еще судне. Начавшийся в России капитализм подхватил старый пароход и бросил его вместе с командой в руки новому судовладельцу из Греции. Постепенно экипаж на судне менялся, становясь все более и более интернациональным. Виктора же, как единственного оставшегося специалиста, досконально знавшего устройство раритетного судна, новый хозяин ни за что не хотел отпускать.

Как только последний оставшийся русский моряк порывался списаться на берег, ему тут же увеличивали оклад вдвое и он оставался на пароходе еще на полгода. Судно меняло владельцев, страны регистрации и порты приписки, но не механика. В какой-то момент Витя осознал, что Ленинград уже давно стал Санкт-Петербургом, а дома его никто не ждёт. Жена с ним развелась, дочь выросла и выскочила замуж за итальянца.

Без регулярного докования и капитального ремонта некогда гордый «Либерти» стремительно ветшал и его перестали пускать сначала в приличные порты, а потом и почти во все остальные. Каботажные рейсы по Карибскому морю не такие доходные, как трансатлантические, так что очередной судовладелец, осознав незаменимость своего судового механика, решил не платить тому зарплату, а взял в долю, сделав своим компаньоном. Получив права собственника, Витя сократил еще одну затратную должность на судне – капитана, и, возложив эти обязанности на себя, переселился в его каюту.

"Хорошо ещё, - добавил он к своему рассказу, - что в цивилизованные порты заходить нам уже не придется, а в этих тропических задворках, где мы "каботажим", местные власти не имеют привычки тщательно проверять судовые документы».

Окончив своё повествование, старый моряк достал из кармана связку ключей и, показав их, сказал: «Это ключи от моей квартиры на Петроградке. Не знаю, что там сейчас».

Потом, тяжело вздохнув, спросил: «Как вы думаете, я когда-нибудь туда вернусь?»

Городская набережная

Для моряков «коротыш» — это не только короткое замыкание, но, ещё, и короткий рейс. В «коротышах» есть огромный плюс: часто бываешь на берегу, но есть и такой же огромный минус: постоянные погрузки и разгрузки.

Вот и наш пароход восемь месяцев подряд работал на “коротышах”: возил лес из Прибалтики в Скандинавию. Раз в неделю мы заходили в устье реки, разделяющей пополам одноимённый прибалтийский город, маленький и аккуратный.

Под погрузку судно швартовали к набережной в самом центре города. Местные жители быстро привыкли к нашему пароходу, который стал для них такой же частью городского пейзажа, как крейсер «Аврора» для Петербурга или фрегат «Конститьюшн» для Бостона.

Но, в отличии от знаменитых кораблей-музеев, место у городской набережной мы занимали не всегда, а лишь с пятницы по воскресенье. Если горожане видели над крышами своих домов белую надстройку с горизонтальной оранжевой полосой, то они знали: в городе вечер пятницы и начинаются выходные.

Как известно: для моряка увольнение на берег — это праздник, а матрос Шурик очень любил праздники и размножаться. А ещё он принципиально не хотел платить ни за то не за другое. Поэтому Шурик был «человек-оркестр», которого каждый пытался зазвать к себе на вечеринку или в компанию.

Скучный, провинциальный город и матрос Шурик нашли друг друга. Горожане узнали, что и в их захолустье можно жить весело и разгульно, а Шурик получил свой собственный город для праздника и разврата. Он участвовал во всех городских попойках и гулянках, был свидетелем на свадьбах и в судах и даже председательствовал в жюри на городском конкурсе красоты. Местные таксисты возили его бесплатно, а в городских барах Шурика всегда угощали выпивкой, ведь вокруг него были люди, которым постоянно хотелось виски и веселья. С Шуриком невозможно было поссориться: местные парни записывались к нему в друзья, а городские красавицы в любовницы. Никто не мог поверить, что ещё каких-то полгода назад город и Шурик даже не знали о существовании друг друга.

В тот раз мы задержались на обратном переходе в Прибалтику из-за циклона в Ботническом заливе и зашли в устье реки не вечером в пятницу, как обычно, а ранним субботним утром. Над рекой и городом висел густой туман. Экипаж готовился к швартовке. Капитан и лоцман вели неспешную светскую беседу о ценах на нефть и самогон. Старпом искал в тумане знакомые очертания, а матрос Шурик, согласно швартовому расписанию, был на корме.

Под утренним бризом туман неожиданно рассеялся и все увидели городскую набережную. Там было такое, что на мостике никто от удивления не смог проронить ни звука. Пароходу не дали реверс, не отработали носовым подрульным устройством и даже не скомандовали на буксир «одерживать». Только тогда, когда судно, разворотив правый борт, пропахало метров сорок городской набережной и замерло на месте, у мастера появился голос, чуть позже завизжал лоцман и заржал старпом.

На набережной, в своих лучших нарядах и вечернем макияже, стояли почти все девушки, девицы и девки города с плакатами «Да здравствует Александр Матроскин!», «Ура! Саша в городе!», «Все сосем у Саши!», «Шурик, мы у твоих ног!».

Потом третий механик Юра, вися на беседке, пять часов подряд наваривал заплаты на порванную обшивку судна. Последние три часа своего трудового подвига он требовал поднять его на палубу. Старший механик, боясь, что обратно Юру будет не загнать, отказывался его вытаскивать, только передавал ему кофе и электроды.

Шура же включил всё своё обаяние и нажал на все возможные кнопки и каким-то чудесным образом разрулил возникшие было финансовые претензии. Но под погрузку к городской набережной нас больше не ставили.

Как матроса Шурика с парохода списывали

Капитан решил за пьянку списать матроса Шурика в ближайшем порту захода.

- Только сейчас?! Через два месяца рейса?! - удивился экипаж.

- Ну не могу я столько пить! Не могу! - оправдывался капитан. - Здоровье уже не то!

- Нам же скучно будет! – возразил экипаж.

- Зато денег с рейса домой привезете, а не пропьете всё в портовых кабаках! – Парировал капитан, сам не очень веря в свои слова.

- Мы их и так пропьем, – не соглашался экипаж, - только теперь мы будем грустные.

- Что?! Бунт на вверенном мне судне?! Я вам кто?! Вы мне где?! – показал капитан свой суровый характер, напомнив, что он на судне «первый после бога».

Ближайшим портом оказалась Картахена, куда мы и пришли через трое суток. Матрос Шурик собрал свои вещи и закатил в кают-компании прощальный банкет, на котором присутствовал весь экипаж и местный агент, представлявший интересы нашего парохода в порту.

Застолье продолжалась до утра, одни моряки, отстояв свои вахты, садились за стол, другие уходили, заступая на дежурства. Постоянными участниками банкета были только четверо: капитан, судовой врач, местный агент и сам матрос Шурик.

А ранним утром следующего дня на пирсе, у трапа остановилось такси, чтобы забрать Шурика с парохода и отвезти его в аэропорт. Но с трапа судна, вместо списанного матроса, сошел доктор, собравшийся в ближайший магазин за спиртным и сигаретами. Увидев такси, он обрадовался, что у него здесь, в Колумбии, открылась ещё одна, новая супер-способность - "Вызывать такси силой мысли" и доктор, без всякого малейшего сомнения, сел в машину и уехал пополнять свои запасы алкоголя и табака.

Только к обеду, когда на пароход заявился директор агентирующей компании в поисках своего пропавшего сотрудника, капитан вспомнил, в честь чего началась вчерашняя пьянка и кто тот латинос, который храпит у Дока в медицинском изоляторе.

Так, в первый день стоянки в порту, матроса Шурика не удалось списать на берег.

На следующий день капитан категорически запретил экипажу провожать Шурика и лично проконтролировал, как тот, сопровождаемый протрезвевшим агентом, сел в такси. Через три часа такси вернулось – Шурик и агент были мертвецки пьяны и, обнявшись, спали на заднем сиденье автомобиля. Допрос водителя, проведенный радистом, показал, что матрос Шурик предложил выпить сразу, как только машина выехала за ворота порта. Когда такси добралось до аэропорта, водителя попросили подождать, пока Шурик сбегает в бар за текилой и потом сказали везти их обратно в порт, к судну.

Итак, и на второй день стоянки в порту, списать матроса Шурика тоже не удалось.

Капитан не сдавался. Он выселил Шурика с парохода в придорожный отель, расположенный недалеко от аэропорта, и запретил тому, под любым предлогом, показываться в порту.

Директору агентирующей компании капитан пообещал, что если Шурик не улетит самым ближайшим рейсом, то он напишет такое письмо «Куда надо», что его фирма разорится "Только оплачивая адвокатов".

Ещё через два дня мы закончили погрузку, закрыли крышки трюмов и готовились к выходу из порта, как вдруг к нашему трапу подъехала полицейская машина.

- Ваш? – спросили у капитана местные блюстители порядка, вытаскивая на пирс пьяное тело матроса Шурика.

- Мой, – тяжело вздохнув, ответил капитан и, повернувшись к вахтенному у трапа, приказал, - Грузите его на пароход.

- Ура, Шурик вернулся! – обрадовался экипаж.

- Я его в следующем порту все равно спишу, - пообещал капитан экипажу.

- Хорошо, - согласился экипаж. - Списывать матроса Шурика с парохода – это так весело!

Как матрос Шурик свой СААБ продавал

Матрос Шурик начал пить на границе Гондураса с Гватемалой, где его списали с парохода на берег, а осознал себя через четыре месяца на КПП бригады пограничных кораблей в Высоцке под Выборгом. Осознание пришло к нему во время телефонного разговора с женой, когда та спросила: где он? Шурик ответил и сам задумался над этим вопросом. Второй звонок он сделал в кадры пароходства и уточнил: когда и где у него заканчивается отпуск.

Последние четыре месяца Шурик помнил смутно, но теперь он знал главное: сегодня вечером ему необходимо прибыть на судно, стоящее в питерском порту, и уже в полночь заступить на вахту «матросом к трапу».

Положив трубку, он посмотрел на спящего мичмана с повязкой дежурного по КПП и тихо вышел на улицу.

«Надо проверить карманы», - решил Шурик.

Там нашлось много интересного: несколько мятых купюр из разных стран, всякие документы, какие-то билеты и, что стало для него полной неожиданностью, ключи от автомобиля!

Подходящая машина на парковке обнаружилась быстро: единственное авто со шведскими номерами. Это был старый Сааб 900 грязно-коричневого цвета, на вид довольно приличный и даже не сильно битый.

Ключ подошел, мотор завелся, и Шурик уехал на машине в Питер. Но добраться до Купчино ему было не суждено. Немного не дотянув до Троицкого моста, он устал и врезался в метро Горьковская, где и уснул.

Разбудил его наряд милиции с классической фразой: «Гражданин, ваши документы!»

Документы были: паспорт моряка с наклейкой Дональда Дака вместо фото и просроченный курсантский билет, уже с фотокарточкой Микки Мауса. А вот с бумагами на машину всё обстояло сильно хуже. В бардачке нашлась только купчая на шведском языке и сервисная книжка, из которой следовало, что в последний раз этот «ветеран скандинавского автопрома» побывал на официальном сервисе лет пятнадцать назад.

- Почему у вас документы на разных людей? – задал вопрос старший наряда.

- Почему разных? – удивился Шурик. – Фамилия то одна и та же, фотографии только не совпадают. Так чего же вы хотите?! Сколько лет прошло с курсантских времен?! Кумиры с возрастом должны меняться!

- Машину растаможил? - перешел с Шуриком на «ты» второй милиционер.

- Зачем? – спросил Шурик. – Я её так продать хочу, до таможни.

- А курсантский билет чего с собой таскаешь? – поинтересовался старший наряда. - Вместо прав, что ли?

- В мореходке хочу восстановиться, чтобы капитаном дальнего плавания стать! – гордо заявил матрос Шурик, на миг почувствовав себя капитаном, и, выдохнув, продолжил. - А прав меня два года назад лишили и всего только на шесть месяцев. Мне их давно в ГИБДД забрать надо. Но не могу, постоянно занят!

- Ладно, вылезай из машины, будем ДПС вызывать, – приказал ему первый милиционер.

- Не вылезу, и гаишников не зовите, а то я им свой Сааб продам, а не вам! – возразил Шурик. – Кстати, денег у вас с собой сколько?

- Денег нету, совсем мало! - начал оправдываться старший. - Утро же, мы только заступили.

- Так ищите! А то в ДПС позвоню! - пугал их Шурик. – У гаишников всяко бабла больше, чем у вас!

- Не надо ДПС, – согласились менты. Ты здесь поспи пока, отдохни. А мы к вечеру много денег насобираем! Не сомневайся!

- Хорошо, - смилоствовался Шурик, - только с вас ещё обмывание покупки и чтоб потом на пароход меня отвезли!

И он, глядя в зеркало заднего вида, написал себе на лбу номер причала и район порта, где его ждал теплоход «Композитор Мусоргский».

Терапия боцмана

Был у нас на пароходе такой случай: старпома скрутил радикулит. Нагнулся он натянуть сапог на ногу и всё — больше не разогнулся. Так в букве «зю» и застыл.

К сожалению, судовой доктор уже давно канул в бездну истории торгового мореплавания, а «мировая паутина», так сказать, «вселенский разум человечества», особым интеллектом не блистая, напирал на всевозможные медикаментозные препараты, которые "заказать с доставкой" на борт судна, находящегося в водах Бискайского залива было крайне затруднительно.

Не отставал от «всемирной сети» и экипаж парохода, предлагая больному все более и более экзотические способы лечения радикулита.

- А давай тебя в поясницу пчела ужалит! – посоветовал электромеханик старпому.

- Ну и где ты у нас на пароходе пасеку видел? – возразил тот. - Или, хотя бы, хоть один улей?!

- Надо больное место натереть керосином и подержать над открытым огнем, - высказал свое предположение боцман.

- Открытый огонь на нашем газовозе?! – возмутился капитан. - Боцман, ты что, совсем уже охренел от безделья? Записался в кружок практикующих физиков-натуралистов с суицидальными потребностями?! Хочешь посмотреть, как плавится стекло в иллюминаторе?!

В общем, так и остался старпом в полусогнутом виде, и надо сказать, его вполне удачно заклинило. Он довольно сносно мог сидеть в кают-компании, за штурманским столом или в гальюне. Но вот перемещаться между этими тремя точками своего «Бискайского треугольника» у него, без посторонней помощи, не получалось. Так они втроем и жили: старпом и два матроса, которые поддерживали его по бокам при переходе с дивана на стул или на стульчак.

Это произошло под утро. Старший помощник заметил прямо по курсу судна огонек, не обнаруженный радаром. Еще через секунду ему стало понятно, что в предрассветной дымке мерцают не ходовые огни неизвестного корабля, показавшиеся над далеким морским горизонтом, а языки пламени, вырывающиеся через приоткрытый люк носовой надстройки на пароходе.

«Пожар!» — понял старпом.

Мгновение спустя, в подтверждение его страшной догадки, резко взревел ревун противопожарной сигнализации.

Была объявлена «Пожарная тревога». К очагу возгорания прибыла аварийная партия во главе со старпомом. В носовой надстройке обнаружился боцман, который жёг пропитанную керосином тряпку в железном ведре.

- Это что?! – изумился старший помощник.

- Терапия! – ответил боцман и, подставив ведро под струю пены из огнетушителя, спросил. - Как поясница? Прошла?

Старпом шумно выдохнул, прислушался к себе, затем, подтвердив факт исцеления, добавил:

- Дурак ты боцман! И терапия у тебя дурацкая! После такого твоего лечения всей команде еще полгода к психологу ходить придется!

Счастливая банка

У многих есть сувениры или какие другие памятные вещи. Электромеханик Стасик всегда и везде возил с собой вонючую банку из под мази Вишневского. На любое посягательство выкинуть использованную тару он реагировал крайне негативно.

Все понимали, что за банкой стоит какая-то история и многим хотелось её узнать. Но банковладелец молчал, как глухонемой белорусский партизан на допросе. И вот однажды, за бутылкой вискаря, Стасика удалось разговорить.

В конце девяностых он подался «под флаг» - завербовался через крюинговую компанию на иностранный пароход. Судно оказалось не совсем иностранным – бывший советский контейнеровоз, проданный на Кипр за долги. Последний год настоящего электромеханика на пароходе не было и Стасик не вылезал из текущего ремонта, пытаясь восстановить всё то, что до него разрушили его предшественники.

Но ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Во время шторма в Южно-Китайском море горячее трансформаторное масло выплеснулось ему на ноги и затекло в сапоги. Так Стасик, в первый раз в жизни, попал в Таиланд.

У судоходной компании оказалась хорошая страховка и он очутился в одном из самых комфортабельных госпиталей Бангкока. Госпиталь был красивый и кормили вкусно, а вот лечили не очень. Ожоги не заживали и, в условиях тропиков, даже начали гноиться.

Как-то раз, месяца через три, к Стасику подошел его лечащий врач и спросил:

- Вы, вообще, из какой страны?

- Из России, - ответил недоуменный Стасик.

- Домой слетать, попрощаться с родными и друзьями не хотите? – вежливо поинтересовался доктор.

Стасик понял: «Надо бежать отсюда, и быстро! Пока не стало поздно!»

В Питер он прилетел в феврале. Второй помощник Макс с матросом Шуриком поехали встречать его в Пулково. Сотрудник авиакомпании вывез Стасика в инвалидном кресле и пересадил на скамейку в зале ожидания, а кресло попытался забрать. Шурик средство передвижения электромеханика решил не отдавать. Но выяснилось, что кресло принадлежит авиакомпании и отдать его все-таки придется.

Электромеханик находился в депрессии: просил виски и умереть.

- Что делать будем? – спросил Макс у Шурика.

- Не знаю, может скорую вызовем?

Минут через сорок в аэропорт приехала скорая. Увидев ноги Стасика, врач со скорой сказал, что ожогам месяца два и пусть больной возвращается туда, где начал лечиться.

Шурик аргументированно ответил бутылкой «Джонни Волкера». В результате переговоров, блока Мальборо и еще одной бутылки виски Стасика увезли в "Джанелидзе" – больницу скорой помощи в Купчино. А уже через две недели выписали оттуда, дав на прощанье ту самую банку с мазью Вишневского, ставшей для Стасика «счастливой».

Халява доктора

Был у нас на пароходе доктор – очень любил халяву. Бывало, целыми днями стоит на крыле мостика и в бинокль море рассматривает: вдруг что-то бесхозное плывет? Иногда ему везло. Как-то раз у берегов Швеции наш пароход выловил, обнаруженный им, полузатопленный катер с двумя подвесными моторами Меркьюри по 250 лошадей каждый.

Однажды мы лежали в дрейфе милях в ста от входа в Киль-канал, когда док радостно заорал: «Нашел!». Действительно, примерно в кабельтове по крамболе левого борта плавала какая-то серая бочка. Минуты три доктор торговался с боцманом, деля потенциальный клад средневековых викингов или возможное тайное золото Третьего рейха. Договорившись поделить «шкуру неубитого медведя» поровну, а не по-братски, партнеры отправились к капитану за разрешением спустить мотобот на воду.

По результатам переговоров и последующего спуска мотобота, количество кладоискателей увеличилось на самого капитана, его старпома, электромеханика и вездесущего матроса Шурика. Еще через десять минут шлюпка подошла к найденному объекту. Никакой крышки на бочке не было. Зато сверху имелась рукоятка и вверх торчал непонятный металлический штырь длиной метра полтора. Шурик потянул за рукоятку: бочка была тяжелой и вытащить её в мотобот никак не получалось. Пришлось брать в долю старшего матроса, которого посадили в кабину судового крана.

Разбуженный начавшейся суматохой, на мостик поднялся заспанный капитан-наставник пароходства по военно-морской подготовке и поинтересовался у капитана: "Что, собственно говоря, здесь происходит?"

Так кладоискателей стало на одного больше.

Тем временем бочку удалось зацепить, и боцман по рации скомандовал на кран: «Вира помалу!»

По мере вытаскивания найденной бочки из воды стало понятно, что это продолговатый металлический предмет круглого сечения. К низу бочки был прикреплен толстый кабель, уходивший в воду. Его то боцман и решил перерубить, попросив передать ему на мотобот «болгарку».

Только тогда, когда матрос Шурик начал резать кабель, капитан-наставник окончательно продрал глаза и взял бинокль. Буквально секунду он смотрел на матроса Шурика, найденную бочку и «болгарку» боцмана, а потом, схватив микрофон общесудовой трансляции выдал такое, что повторить за ним уже никак невозможно. Это было виртуозно! Трехэтажный военно-морской мат искусно переплетался с конкретными приказами и точными рекомендациями по их выполнению.

Буквально через несколько минут бочка с почти перерезанным кабелем была отпущена на свободу, мотобот стоял на своем штатном месте на палубе, судовой кран привели в походное положение, а матрос Шурик ел мороженое на крышке кормового трюма. Прошло ещё совсем немного времени и в полумиле от судна всплыла серая туша неизвестной подводной лодки.

Капитан, показав на подлодку, спросил у доктора: «Ну и как мы её делить будем?»

Пекарь с «Титаника»

Эта история - про Чарльза Джокина, истинного англичанина и моряка - моя любимая.

Как и у всякого настоящего британца, у Чарльза было хобби – он выпивал. Хобби увлекало пекаря полностью и отнимало все его свободное время. Как известно, «Королевский почтовый корабль «Титаник», на котором служил Джокин, был огромным плавучим фешенебельным отелем с богато декорированными интерьерами и прекрасной кухней. Шеф-повар «Титаника» получал вторую, после капитана Смита, зарплату на судне и командовал шестью десятками поваров.

У Джокина, как у старшего судового пекаря, была дюжина парней в подчинении, офицерская должность и отдельная каюта, где он и разместил свой самогонный аппарат (с дрожжами у нашего героя проблем никогда не было).

Той злополучной ночью, когда «Титаник» напоролся на айсберг и затонул за два с половиной часа, Чарльз, как обычно, предавался любимому хобби в своей каюте. Услышав глухой скрежет вдоль правого борта, он вышел на палубу, прихватив фляжку с выпивкой. Вскоре капитан Смит отдал команду расчехлять спасательные шлюпки. Джокин собрал команду пекарей на камбузе и, проявив инициативу, приказал разнести запасы хлеба по шлюпкам, а сам вернулся в свою каюту запастись виски.

После объявления «шлюпочной тревоги» старший пекарь сохранял олимпийское спокойствие. Джокин усаживал женщин и детей в шлюпку №10, командиром которой он был, согласно расписанию по тревоге. Сам Чарльз в шлюпку не сел, а, уступив свое место одному из пекарей, предпочел спустится в каюту и, лежа одетым на кровати, продолжал выпивать.

В кровати Чарльз провел еще около часа, наслаждаясь покоем и виски. Когда в каюту начала просачиваться вода, он надел спасательный жилет и, взяв с собой запасы выпивки, поднялся на верхнюю палубу. К тому времени уже все шлюпки «Титаника» были спущены на воду и отошли от гибнущего судна. На палубе ему встретился второй помощник Лайтоллер. Позже Лайтоллер рассказывал, что Чарльз Джокин был «чертовски пьян» и второй помощник решил, что старшему пекарю не суждено спастись. На палубе Джокин, не забывая делать глотки из фляжки, выкидывал за борт деревянные шезлонги. Выбросил он их штук пятьдесят или шестьдесят. Некоторым тонущим, плавающие в воде шезлонги, потом спасли жизнь.

Чарльз до последнего оставался на борту «Титаника». Когда корма судна стала быстро погружаться, он перелез через поручень у кормового флагштока. Через мгновение «Титаник» ушёл под воду, не создав водоворота. Так Чарльз Джокин оказался в воде, даже не намочив волосы на голове. Несколько часов он провел в холодных водах Атлантического океана, барахтаясь и выпивая. Лайтоллер не поверил своим глазам, когда увидел Джокина среди спасенных. Если не считать опухших ног, то купание в ледяной Атлантике никак не отразилось на здоровье моряка.

Любимое хобби Чарльза придало ему, так необходимое в ту ночь, спокойствие в душе и рационализм в поступках. Он спасся сам и помог спастись многим другим. Джокин покинул «Титаник» последним, максимально сократив для себя время пребывания в холодной воде. На протяжении четырех часов он оставался с сухой головой и имел приличный запас высококалорийной пищи в жидком, незамерзающим при минусовой температуре, виде.

После спасения наш герой не изменил своему хобби и своей профессии: продолжил выпивать и ходить в море. Чарльз Джокин побывал еще в двух кораблекрушениях и дожил до 78 лет.

На его могиле написано «Пекарь с «Титаника».

Как замполит коммунизм победил

Как-то раз, на излете существования ГДР, стояли мы в морском порту города Засниц. Местный портовый начальник постоянно докапывался к нашему пароходу: то противокрысиные щиты у нас на швартовых криво установлены, то сетка под трапом не той системы. При этом он не забывал постоянно ругать коммунистов за все хорошее и все плохое.

Дядечка был сильно в возрасте и очень хорошо говорил по-русски в цензурном и нецензурном вариантах «великого и могучего». Судя по его повадкам, служил он не только в Гитлерюгенде, за что, похоже, и был отправлен на интенсивные десятилетние курсы русского языка в места, уже достаточно для Германии отдаленные.

Чтобы прекратить его придирки, наш капитан решил натравить на этого любителя русской нецензурной словесности своего первого помощника - сиречь замполита. Просьба не путать со старпомом!

Первый помощник, пожалуй, впервые в истории торгового мореплавания, мог принести реальную пользу своему экипажу и всему пароходству. (За нарушение правил стоянки в порту судно штрафуется).

Сказать, что замполит, получив приказ, заволновался, это значит ничего не сказать. Он реально стал готовиться к предстоящему «батлу». Весь вечер заглядывал в свой блокнот, что-то тихо бормотал себе под нос, был суров и сосредоточен, прекратил пить, с голландского спайса перешел на папиросы фабрики имени Урицкого.

На следующее утро посмотреть на «батл» собрался весь экипаж, свободный от вахты. К первому помощнику, провокационно бросившему окурок, местный бюрократ-антикоммунист кинулся «аки Троцкий на буржуазию».

И «батл» начался!

Вся критика крикливого немца сводились к одному: «Ваш коммунизм половине Германии и мира нормально жить не дает!»

Но первый помощник был готов, почти не прибегая к морскому разговорному нецензурному, он жахнул по противнику своим самым главным калибром – открыл рот.

«Во-первых, - сказал замполит, - коммунизм придумали в Германии местные жители Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Во-вторых, это Германия пропустила Ленина «энд компани» в Россию из нейтральной Швейцарии».

Первый помощник перевел дух и продолжил: «Вот вы, немцы, не удержали в себе «призрак коммунизма», который бродил у вас по Германиям и, ясно дело, перебродил. Зачем вы выпустили это наружу?! Теперь все мучаются!»

Дядечка сразу подсдулся и стал совсем уж нелепо парировать: «Гитлер был австрийцем, а не немцем».

Но окрыленный своим первым успехом замполит не дал врагу ни малейшего шанса на спасение и гордо заявил, что он моряк, а поскольку в Австрии морских портов нету, только речные: «То пусть речники с этой Австрией и разбираются!»

Больше штрафов за нарушение правил стоянки судна в порту города Засниц не было.

Красный флаг

На католическое рождество 1991 года Советский Союз распался не вдруг: несколько лет он гнил с головы и крошился по краям. Одни отваливающиеся куски огромной страны мечтали уйти вперед по спирали истории, другие же хотели вернуться на пару витков в прошлое.

В конце 1988 года Верховный Совет Эстонской ССР добавил еще одну букву «н» в название своей столицы, и Таллин, став Таллинным, зазвучал совсем по-эстонски. А через полтора года парламент этой союзной республики восстановил свой старый сине-черно-белый флаг в качестве государственного символа.

В те времена, как-то раз летом, мы стояли в Хольтенау, ожидая своей очереди на проход по Кильскому каналу. Лагом к нашему борту пришвартовали эстонский пароход, который должен был идти в проводку вместе с нами.

У «эстонца» было всё как положено: свой триколор на корме, флаг Германии под правой краспицей и порт приписки с двойной «н».

Парни с соседнего парохода были кампанейские: мы меняли шведскую водку «Абсолют» на ликер «Вана Таллинн» и затем совместно выпивали поменянное.

А рано утром, в понедельник, к нам на пароход пришел Тит, их старпом.

Тит выглядел невозмутимым и со своим характерным эстонским акцентом сообщил нам следующее: «В вашэй странэ пэрэворот. Дайтэ нам кърасный флаг».

Так мы узнали про ГКЧП.

Обсудить столь важное политическое событие и решить судьбу запасного кормового флага собралась вся команда. Первым, вопреки старой морской традиции, высказался капитан-наставник пароходства по военно-морской подготовке.

Он был краток: «В понедельник перевороты устраивают только имбецилы! Через три дня всех этих клоунов разгонят! Поэтому флага никому не давать и политического убежища в ФРГ не просить!»

Затем, повернувшись к эстонскому старпому, добавил: «Красный флаг вам не потребуется. Когда вернетесь в Таллин – путч уже закончится!»

Тит возразил, высказав ему свои осторожные сомнения про «три дня». В результате долгого и бурного обсуждения "скорости разгона клоунов и последующего цирка" между наставником и эстонским старпомом было заключено пари на ящик водки против кормового красного флага.

В фирменной картонной коробке, которую принесли с эстонского парохода в пятницу, оказалось всего шесть литровых бутылок «Абсолюта».

Военмор

У «трешки» - третьего помощника капитана Толика резались зубы мудрости, да так "удачно", что прямо с парохода его увезли в челюстно-лицевую хирургию Военно-медицинской академии имени Кирова.

Срочно прислали замену. Новый третий помощник был странный. Лет на семь старше самого мастера и совершенно нелюдимый.

На вопрос жизнерадостного матроса Шурика: «А какую мореходку вы заканчивали?» — он внезапно ответил: «Зенитно-ракетную».

Испуганный Шурик сразу же пошел выяснять, где находится его спасжилет и какое у него «точно место в спасательной шлюпке». Капитан с мольбой посмотрел на меня и попросил присматривать за «этим бывшим «военмором».

Ходовую вахту новый третий нёс уверенно, но постоянно отклонялся от рекомендованного курса, стараясь держаться максимальных глубин.

«Бывший подводник», - догадались мы.

«Если скомандует «срочное погружение», то сразу отстраняй его от несения вахты!» - приказал мне капитан.

На подходе к Стокгольму взяли лоцмана. После ритуальной встречи и обмена любезностями, мастер оставил меня на мостике присматривать за третьим и ушел обедать.

Минут пятнадцать было все спокойно: "военмор" и лоцман, склонившись над картой, что-то тихо обсуждали. Ещё минуты через две обсуждение переросло в шумный спор, да такой, что швед аж пританцовывал от возбуждения. Пришлось и мне подойти к штурманскому столу. На полях карты шведский лоцман схематично нарисовал человечка, держащего обеими руками длиннющий пенис и, тыкая в рисунок карандашом, кричал по-английски, что ему нужен такой же.

«Что ты мне здесь рисуешь?! - по-русски ярился бывший "военмор". - Ты мне на карте, на карте покажи!»

Вслушавшись в вопли шведа, я сказал третьему помощнику: «Константин Александрович, будьте любезны, проводите, пожалуйста, лоцмана в туалет».

Сентенция

Как-то раз, случилась у нас на пароходе частичная смена экипажа. Дело было летом и грузились мы тогда в одном из портов Прибалтики. Новый капитан по фамилии Степанов, и матрос Шурик прибыли на судно в один и тот же день.

Первым на пирс въехал матрос Шурик. Его привез вытянутый, как такса, белоснежный лимузин в сопровождении длинной кавалькады свадебных машин, школьного духового оркестра и поддельного хора цыган с чучелом медведя на колесиках. Ярко-алая роза, вдетая в петлицу итальянского пиджака матроса Шурика, идеально сочеталась с его бабочкой на шее.

Несколько позже к судну подошел и капитан Степанов. Тот был в нелепой оранжевой панаме, серой брезентовой ветровке и еле-еле тащил за собой два огромных клеенчатых баула с вещами.

- Это что? – спросил Степанов у портового докера, мотнув головой в сторону праздничной толпы у парохода.

- Нашего Шурика в рейс провожают! – гордо ответил тот.

- Сегодня у него свадьба?! – удивился Степанов.

- У Шурика? – докер улыбнулся. - Нет, конечно!

Подойдя к трапу, вновь прибывший капитан с удивлением обнаружил чучело медведя на месте вахтенного. Медведь, стоявший на задних лапах, был с повязкой дежурного на левом ухе и рацией, периодически что-то шепевшей из распахнутой пасти чучела.

Неожиданно, хор цыган, громко и фальшиво, запел: «Пей до дна, dear mister seaman, пей до дна, Шурик ты наш дорогой!» и Шурик выпил.

- Что здесь, черт возьми, происходит? – Степанов сурово посмотрел на матроса с пустой рюмкой в руке. -

Это? – Шурик оглянулся вокруг. - Спешил на судно, поймал попутку – оказалась свадьба!

- А вахтенный где?! – сменный капитан злился все больше и больше.

- Здесь я! Внутри медведя! – раздался голос из чучела.

- Что вы там делаете?! – зарычал Степанов.

- На вахте у трапа стою, - ответило чучело.

- Но почему внутри белого медведя?! - окончательно взбеленился новый капитан.

- Так свадьба же! Вот медведь и белый! - объяснил вахтенный.

Степанов открыл рот, на мгновение замер, потом выдохнул и закрыл рот, так ничего более и не сказав. Наверху, на палубе парохода, загудел электромотор судового крана и на пирс спустилась грузовая сетка.

- Товарищ капитан, - матрос Шурик, широко улыбаясь, обратился к Степанову. - Давайте сюда ваш багаж. Мы его сейчас быстренько на борт погрузим!

- Не надо! Я сам! – зло ответил тот и, тихо матерясь, начал карабкаться вверх по судовому трапу, толкая один баул перед собой, а другой волоча позади себя.

Ему почти удалось подняться на борт, когда передний баул, зацепившись углом за леер ограждения, качнулся и полетел вниз, увлекая за собой капитана вместе с другим баулом. Клубок из серой ветровки, клеенчатых баулов и оранжевой панамы выкатился с трапа на причал и там распался на четыре составные части. По неестественно вывернутой ноге неудачливого бауловладельца было понятно, что у смены капитанов в этом порту уже точно не будет.

- Более семидесяти процентов производственных травм в морском флоте происходят на трапе, – менторским тоном сказал матрос Шурик и, залезая в грузовую сетку, продолжил: - Вот я, к примеру, трапом стараюсь вообще не пользоваться! Только не в первый день!

Закончив свою нравоучительную сентенцию, Шурик, подняв голову вверх, крикнул: «Эй, на кране! Давай там вира помалу!»

Спустя полчаса, когда парамедики, приехавшие на вызов, фиксировали Степанова на носилках, старый капитан, ставший, в этом порту, бессменным, наклонился к своему несостоявшемуся преемнику и сказал:

- Повезло вам! Ой, как повезло! Так быстро и так легко отделаться от Шурика! Класс! Не то, что в должность, вы даже и на палубу судна умудрились так ни разу и не вступить! Только с матросом Шуриком познакомились и всё - сразу в госпиталь!

Побег

Как-то раз стоял наш сухогруз в одном из портов Прибалтики. Погрузка уже заканчивалась, когда в гости на пароход зашли мои однокашники по мореходке, живущие в этом городе. Сначала мы выпили по чуть-чуть за встречу в капитанском салоне, потом поехали ужинать в загородный ресторан - бывшую усадьбу самого барона Иеронима фон Мюнхаузена. В меню были необычные кулинарные изыски, приготовленные по старинным рецептам, а такие же затейливые наливки – это уже была рецептура самого господина барона. Судя по наливкам, барон Мюнхаузен был натурой увлекающейся, можно даже сказать, страстной и творческой.

После ужина вся наша компания отправилась сначала в один бар, затем в другой, где «для дорогого гостя из Ленинграда» местные музыканты исполнили некоторые классические произведения из репертуара Сергея Шнурова.

К нам кто-то присоединялся, кто-то выбывал по физиологическим, так сказать, причинам. Наконец кузен жены одного из моих однокашников предложил нашей компании поехать к нему на работу.

"У нас там настоящая русская парная! - зазывал он все. - Построена еще при Александре Третьем!"

Решив, что перед возвращением на пароход мне надо освежиться, я горячо поддержал эту идею. Ехали мы долго. Помню какое-то такси, потом мрачное кирпичное здание, железные ворота и много решеток вместо дверей по пути, пока мы шли от машины до банного комплекса. Помимо русской парной здесь были душевые кабинки, большая деревянная бочка с ледяной водой и комната отдыха. Посередине этой комнаты стоял медный трехведерный самовар, в котором плавало несколько литровых бутылок с водкой и виски. Хозяин гостеприимно предложил всем выпить, пока парная нагревается.

Проснулся я под утро. Вокруг меня валялись пьяные тела, по которым было видно, что вчера до парной так никто и не добрался. Приняв душ, я решил побыстрее выбираться из этой "бани", а то уже можно было и на отход судна опоздать. Но выйти мне не удалось. Буквально за первым же поворотом коридора обнаружилась решетчатая дверь и дежуривший за ней охранник. И тут я с ужасом вспомнил, что наш хозяин, этот кузен чей-то жены, вчера в баре рассказывал что-то смешное про свою работу «на зоне».

"Так! Значит я в тюрьме! - понял я. - Мне надо выбираться отсюда, и причем срочно!"

Попытка разбудить кузена не увенчалась успехом. Даже засунув его под холодный душ, удалось добиться только маловнятного, но ритмичного мычания на мотив "Ленинград-СПб-то-о-очка-ру".

Появилось острое желание утопить его в бочке. А что? Нельзя же посадить в тюрьму того, кто в ней уже сидит?! Ну, по аналогии: "Расстреливать два раза уставы не велят".

Потом я решил, что здесь такая логика не сработает и нужен другой план. Например: взять это тело, не помню, как его звали, то есть зовут, подтащить к решетке с охранником и попытаться объяснить, что я не сбегаю из тюрьмы, а так, зашел в баню попариться: "Вот вместе с этим человеком, то есть телом. У меня еще и другие тела есть, если надо!"

«И как это будет выглядеть со стороны?! - подумал я. - Какой-то непонятный, взлохмаченный и небритый мужик с бесчувственным сотрудником тюрьмы на руках? Попытка побега с захватом заложника?! Не, не пройду. И кстати, как же зовут этого кузена жены брата? То ли Яреком, то ли Яцеком, или, может, вообще Георгием Викторовичем?»

Пришлось причесаться перед зеркалом, поправить одежду у идти к решетке одному.

- Молодой человек! – начал я свой рассказ. – Видите ли, меня вчера в баню к вам пригласили. Ваш сотрудник. Он там за углом спит. Извините, не помню его имени. Только Вы не подумайте, что я сбегаю из вашей тюрьмы. Мне в порт срочно надо. Там меня пароход ждет, который через два часа должен в море выйти.

Парень молча смотрел на меня.

«Черт! Он же совсем молодой! – подумал я. - Явно в школу пошел после распада Советского Союза. Может уже и не говорит по-русски? И зачем я сказал ему, что через два часа покину эту страну?!»

- Сэр, – начал я снова, теперь уже по-английски, – здесь имеет место быть путаница…

- Да, ладно, – на хорошем русском ответил охранник, – можешь не объяснять, ты точно не «сбегаешь из нашей тюрьмы»!

- Почему вы так уверены? – удивился я, даже слегка обидевшись.

- Тюрьма то женская!

Потеряшка

Электромеханику Стасику не везло. Если на пароходе что-то где-то происходило неприятное, то только с его участием. Когда боцман решил проверить, настоящий ли спирт он купил у припортовых маклаков, подожженная жидкость, разумеется, пролилась на колени Стасика. Прилетевший за ним вертолёт Береговой охраны Швеции не обнаружил вертолётную площадку на судне ввиду отсутствия таковой и потерпевшего поднимали в спасательной люльке. Стасик пытался что-то кричать и даже куда-то показывал рукой, но громада судовой надстройки, накренившись на очередной волне, боднула люльку так, что Стасик потерял желание общаться и сознание. Так мы лишились электромеханика в первый раз за рейс.

Полтора месяца спустя, Стасик, блестя розовой кожей на коленках, вернулся. А на следующий день после выхода в море, он потерялся. Не пришёл на завтрак, не появился и на обед. Его начали искать и не смогли найти. Объявления по общесудовой трансляции с требованием «Электромеханику срочно прибыть на мостик!» тоже не дали результатов. Всем стало ясно: Стасик пропал.

Это только со стороны может показаться, что океанский сухогруз огромен и мест на нем, где можно потеряться, превеликое множество. Увы, кроме своей каюты, столовой команды и тренажерного зала на пароходе и пойти-то особо некуда. Разве только в гости в другую каюту или в медицинском изоляторе полежать.

Сыграли общесудовую тревогу. Поисковые партии обошли все помещения кормовой надстройки и тщательно осмотрели машинно-котельное отделение. Электромеханика нигде не было. Вскрывали даже ГРЩ - главный распределительный электрощит судна – но и там Стасика, или хотя бы его обгоревшего скелетика, не обнаружили. Оставалось только одно – этот обалдуй всё-таки умудрился как-то свалиться за борт.

Капитан принял тяжелое решение и развернул судно на обратный курс. По бортам, на крыльях мостика, стояли матросы с биноклями и вглядывались в море: не блеснёт ли где лысая макушка электромеханика над волной. С наступлением сумерек поиски не прекратились - врубили судовые прожекторы и стали запускать белые осветительные ракеты.

«Если к утру электрика не найдём, то после завтрака сообщим о пропаже в пароходство, - объявил своё решение капитан и добавил: - Все равно ему за бортом больше суток не продержаться».

Настроение у экипажа было «ниже плинтуса» и все ходили пасмурные.

А утром Стасик пришёл на завтрак как ни в чем не бывало. Сказать, что его появление вызвало шок, это значит ничего не сказать. Все, находившиеся в кают-компании, впали в ступор. Буфетчица, славившаяся свое говорливостью, впервые за полгода замолкла на полуслове, широко распахнув глаза и открыв рот.

Первым очнулся капитан. С громким криком «Ааааа!», он выскочил из-за стола и убежал на мостик. Через минуту пароход, накренившись на борт, лег в крутую циркуляцию, возвращаясь на прежний курс.

- Где ты, мазута трюмная, был? - спросил старпом, наматывая ремень на кулак пряжкой наружу.

- В кабине судового крана, - икнув, испуганно ответил Стасик.

- Ты там что, обморок ходячий, делал? – продолжил допрос старший механик, нервно вертя в руках нож для стейка.

И Стасик раскололся: в кабине носового крана он спрятал ящик с водкой, который хотел контрабандным порядком продать знакомому санитару из шведского госпиталя. Но ещё в порту отхода у начинающего контрабандиста случилась паника в виду возможного разоблачения и он передумал нарушать законы Шведского королевства. Стасик решил выкинуть улики за борт, но не все, а только те, какие не успеет выпить до прихода в Мальме. В первый же день он употребил зараз полторы бутылки водки без закуски и, потеряв чувствительность, провалялся в отключке почти сутки.

Старший механик недовольно посмотрел на боцмана и спросил:

- Чего на кран-то не залезли?

- Кто ж знал?! – оправдывался боцман. – Нельзя же упасть вверх!

- Оставшиеся бутылки успел выкинуть? - поинтересовался старпом, проверяя плотность прилегания намотанного ремня к кулаку.

- Нет, - качнул головой Стасик, - и что теперь? Бить будете?

- Водку артельщику сдашь. Он её на приход под пломбу в артелку уберёт, - приказал старпом и продолжил, – а сам потом в спортзал загляни, я там с тобой боксом позанимаюсь. Индивидуально.

Лоцманский круговорот

Как-то раз, на подходе к одному норвежскому фьорду, взяли мы на борт лоцмана: невысокого дядечку раннего пенсионного возраста с рыжей куцей бородкой и загадочной хитринкой в глазах. Он резво оббежал весь наш ходовой мостик, потом снял с себя непромокаемую форменную куртку, повесил её на спинку лоцманского кресла и разулся. Взглянув на его ослепительно белые шерстяные носки, четвертый помощник Толик спросил капитана:

- Радмир Константинович, а давайте скажем лоцману, что ковровое покрытие нашего мостика – линолеум? Капитан, удивленно рассматривая норвежца, лишь отрицательно покачал головой. С камбуза поднялся кок с тарелкой бутербродов и кофейником для лоцмана.

- О, welcome drink! – обрадовался тот и начал как-то ловко складывать бутерброды с колбасой и сыром в сэндвичи и поедать их, попивая кофе. Через несколько минут тарелка опустела, а лоцман, уютно хрюкнув, вдруг захрапел.

- Он что, заснул там что ли? – изумился капитан. Толик подошел к спящему лоцману, громко захлопнул увесистый том "Мореходных таблиц" около самого уха норвежца и, принюхавшись, доложил:

- Спит! И, вроде как, не пьяный.

- Ты чего ему в кофейник налил?! - набросился капитан на кока.

- Ничего там не было! - обиженно возразил тот. - Только кофе, который мы два месяца назад в Коста-Рике брали! Все пили - всем нравилось.

На мостик был срочно приглашен судовой врач.

- Нормальный, здоровый сон, - сообщил он, посмотрев на норвежца. – Хотите, кровь на анализы у него возьмем?

- Пока никакой крови! - возразил капитан доктору и вызывал по УКВ местную лоцманскую станцию.

Те, почему-то, не очень удивились случившемуся: лишь порекомендовали нашему пароходу лечь в дрейф и дожидаться смены лоцмана. Очень скоро стало понятно, что свежий боковой ветер сносит нас на норвежские скалы быстрее, чем подходит лоцманский катер. Капитан приказал отдать правый носовой якорь.

Услышав грохот якорной цепи в клюзе, лоцман вдруг встрепенулся, соскочил со стула и с криком: «О, чёрт! Здесь же донные мины!» - ласточкой прыгнул с крыла мостика в воду.

Несколько секунд все ошарашенно молчали.

Первым голос подал Толик:

- Спасательный круг бросать будем? – поинтересовался он у капитана.

- А по затылку ему попадешь? – капитан смотрел на норвежца, быстро гребущего к подходящему катеру.

- Попаду, наверное, - неуверенно ответил Толик.

- Тогда не будем, - решил капитан. - Круг почти три кило весит, да и денег, однако, стоит!

Затем он, повернувшись ко мне, сказал: «Сергей Владимирович, запишите, пожалуйста, в вахтенный журнал, что лоцман спрыгнул с крыла мостика правого борта и нами была объявлена общесудовая тревога «Человек за бортом!»

Тем временем лоцманский катер, застопорив ход, поднимал своего коллегу из воды. Я посмотрел в бинокль на катер. Там на палубе был только один норвежец в непромокаемой лоцманской куртке. Он стоял, поставив, одну ногу на рейлинг ограждения рубки.

Между его ботинком и задравшейся брючиной виднелась узкая полоска белого шерстяного носка.

Граница на замке

В 1992 году наш пароход стоял в Таллине. Как и прошлым летом, решил на пару дней съездить домой в Питер. Многое в мире изменилось за тот год и я с некоторым удивлением обнаружил пограничников между Нарвой и Ивангородом. Границу, однако, прошел не вылезая из автобуса. А вот через два дня, на обратном пути, эстонская погранслужба меня не пропустила. Паспорт моряка, выписка из судовой роли с отметками портовых властей о нахождении судна в порту Мууга и мои пространственные объяснения не произвели на них никакого впечатления. Мне сказали «подождать здесь, пока разбираемся».

"Здесь" оказалось камерой, в которой уже сидел здоровенный канадец с русской переводчицей. Её документы тоже "пока разбирались" эстонскими пограничниками. Канадца же пропускали, но он, из солидарности, решил остаться со своей спутницей и постоянно щелкал всё вокруг фотоаппаратом, восхищаясь тем, что сидит в настоящей эстонской тюрьме. Переводчица угощала нас конфетами «Кара-Кум», которые её подопечный называл «рашн кэмл».

Часа через три, когда все конфеты уже давно закончились, я решил пройтись по камере в поисках какой-нибудь еды и обнаружил, что дверь не заперта. За ней никого не было.

"Вдруг границу отменили, а про нас забыли?" - подумал я и пошел искать местных пограничников.

Только минут через десять, выйдя на улицу, натолкнулся на одного из них, у которого и поинтересовался своей дальнейшей судьбой.

Тот посмотрел на меня недоумевающе, потом достал из своей папки мой паспорт и заявил, что "до Таллинна далеко" и дозвониться им никуда не удалось, так что мне придётся возвращаться обратно в Россию.

В Ивангород я брёл по мосту, разъединяющий две страны и думал: «Как же успеть на свой пароход, который завтра выходит в море?»

На российском берегу стоял молодой пограничник с погонами прапорщика на плечах и автоматом Калашникова за спиной. Он остановил меня и, радостно улыбаясь, спросил:

- Что? Не пропустили?

- Нет, - ответил я грустно.

- Ну, иди к автобусной станции, там скажут, где границу переходят, - посоветовал мне пограничник.

Действительно, постовой милиционер на автовокзале показал на тропинку, спускающуюся вниз, к реке. Имелся и лодочник: старый эстонский дед, захотевший пятнадцать крон за переправу. Я согласился. Дед подумал и сказал, что раз у меня нет попутчиков, то нужно доплатить еще крон тридцать за порожняк. Поторговавшись немного, мы решили ждать других пассажиров. Вскоре подошли местные парень с девушкой и лодка отчалила. Дед хладнокровно грёб метрах в сорока вдоль моста, откуда нам приветливо помахал знакомый мне прапорщик с автоматом. Его эстонских коллег не было видно.

В Нарве я зашел попрощаться со своими сокамерниками. Переводчица уже успела сбегать в магазин и теперь кормила канадца мороженым. От пломбира я отказался, но как найди лодочника - объяснил.

Особенности национальной политики в море

Летом 1996 года переизбирали Ельцина на второй срок. И на нашем пароходе был организован избирательный участок. В море развлечений немного, так что весь экипаж увлеченно окунулся в бурную политическую жизнь.

Будущее для России каждый видел разное. Основных политических центров силы на судне образовалось два: капитан с помощниками за Ельцина и старший механик с мотористами за Зюганова. Баталии шумели не шуточные, а мастер с дедом разругались так, что перестали друг с другом разговаривать и общались только служебными записками.

Всех удивил кок, агитирующий за Горбачева, была, оказывается, и его кандидатура.

Боцман же объявил себя анархистом, а носовую шкиперскую кладовку независимым субъектом судна. Но потом, протрезвев и проголодавшись, воссоединился с камбузом, тем самым сохранив целостность парохода.

А вот в первом туре, неожиданно для всех, экипаж единогласно проголосовал за Жириновского при стопроцентной явке избирателей. Так решил радист, который передавал протокол голосования на берег.

«И во втором туре мы все тоже дружно проголосуем за Жирика, - заявил он. - И мне пофиг, что в бюллетене его нет!»

Ледовый автопробег

В конце девяностых наш пароход стоял на линии Санкт-Петербург-Гамбург-Лондон и мы раз в две или три недели возвращались домой. Тот заход в Питер был необычен: во-первых, он случился в самом конце декабря, а во вторых у нас была смена экипажа.

Почти все в команде, на последнем заходе в Англию, купили праворульные Лады и теперь рассчитывали на них уехать с парохода домой своим ходом. Но не тут то было. Корыстолюбивые таможенники захотели ещё больше коррупции и, закончив растамаживание новоприобретенных авто, заявили нам, что пропуска на выезд из порта они выдадут только после новогодних праздников.

Старший таможенник предложил вариант: если мы подарим им от Деда Мороза по 500 долларов с машины, то доблестная таможня найдет в себе силы преодолеть "Возросшую предновогоднюю нагрузку" и дооформить все пропуска где-то минут за десять.

Объявленный ценник был запредельным. Российский автохлам, перехваченный моряками у ворот английских помоек стоил максимум полторы тысячи фунтов. Но обычная жадность таможенников, по всей видимости, усугубилась наступающими новогодними праздниками. Второго января пароход с новым экипажем уходил в море и машины, оставшиеся на причале, вызовут бурную радость у портовых докеров, которые тут же разберут бесхозные авто до винтика и различными путями вынесут все из порта.

Довольные таможенники плотоядно похихикивали, смотря на наши постные лица и понимали, что нам никуда не деться. Но платить не хотелось. Караулить на причале машины в ближайшие две недели также не представлялось возможным. Выторговав у мытарей сутки "на подумать", экипаж уже тем же вечером устроил мозговой штурм. Решение пришло в стиле блокадного Ленинграда. Весь купленный автопарк был спущен судовым краном за борт, прямо на лед акватории порта и, под покровом ночи, своим ходом уехал на Васильевский остров.

Сменный капитан, потрясенный до изумления, сказал нам только одно: «Фары-то включите, а то портовые буксиры подавите!»

Тенденция к закисанию

Согласно «хорошей морской практике» современные суда в шторм попадать не должны. Непогоду можно переждать или обойти стороной. Вот и мы почти неделю не могли выйти из датских проливов. В Северном море свирепствовали февральские шторма. Логичное решение проскочить опасное место по суше — пройти Кильским каналом — капитану не нравилось.

Он долго смотрел на распечатанную карту погоды, потом на серое небо и свинцовые волны и вдруг изрек: «Шторм скисает, можно выходить из проливов».

И началось: вверх-вниз, вверх-вниз. Нос судна то задирался к небесам, как будто пароход шел на взлет, то ухал вниз, целясь в пучину. При сильном встречном шторме судно стоит почти на месте, продвигаясь по курсу всего на пару десятков миль в сутки. Многие в экипаже начали страдать от морской болезни и ходили зеленые. Расшалившейся стихии радовался только повар: желающих отобедать или поужинать было немного.

Капитан, время от времени, выходил с биноклем на крыло мостика, получал свою порцию соленых брызг и, возвращаясь, глубокомысленно изрекал одно и тоже: «Есть тенденция к закисанию! Циклон скоро пройдет!»

К концу вторых суток, в ответ на очередное мудрое замечание про «тенденцию к закисанию» третий помощник Толик, жизнерадостно блюющий с крыла мостика, заявил: «Радмир Константинович, тенденция есть — закисания нету!»

Чудить в Гондурасе

Всегда мечтал побывать в Гондурасе. Мои кузены, обитавшие в городе Чудово, там, где спички делают, говорили мне, что лучше чудить в Гондурасе, чем гондурасить в Чудово, а почудить хотелось. И вот сбылась мечта идиота — наш пароход заходит на погрузку в Гондурас.

О том, что Гондурас — страна чудная, стало понятно, когда за причальной стенкой обнаружилась разбитая грунтовая дорога и сразу же начинались джунгли.

На резонный вопрос озадаченной буфетчицы: «А где же порт?» местный шипчандлер весьма односложно ответил: «Вот!», и тут же категорично посоветовал с борта судна не сходить, особенно одному и ночью.

Но его разумные рекомендации не охладили моего желания почудить. Найдя еще трех единомышленников, мы отправились на поиски приключений, или «почесать Гондурас» как сказал матрос Шурик, самый трезвый из нас. Сразу у трапа нас ждала местная полиция, которая тут же предложила свои услуги в виде охраны и такси.

Решив, что жизнь налаживается, а тариф в пять вечнозеленых долларов смехотворен, мы радостно скомандовали: «В бар!»

И бар был! Правда не сразу, а минут через сорок тряски по проселку через джунгли. Несколько столиков и барная стойка прямо на золотистом песке океанского пляжа. Смеркалось. Мы заказали бутылку водки. Нам принесли литровую бутыль и ведро колотого льда. Бармен начал быстро наливать в высокие и узкие стаканы по 20 граммов из бутыли и до краев засыпать стакан льдом. Шурик потребовал лед убрать. Бармен сказал, что лед бесплатно, Шурик настаивал, бармен тоже. Другие посетители стали обращать на нас внимание.Тогда Шурик взял стакан, выплеснул полурастаявший лед на песок и наполнил его до краев водкой. В баре повисло молчание. Все смотрели на нас.

«Надо что-то сказать» — посоветовал я Шурику.

Он вздохнул, произнес: «Уно моменто!» и залпом выпил стакан.

Бар ахнул. Потом мне рассказывали, что еще много лет полный стакан водки в этом баре назывался коктейлем «В один момент».

Чудили мы до утра. Утром нам принесли счет. Четыре тысячи долларов. Шурик сказал, что это перебор и они не правы. Нам пояснили, что в джунглях ягуары, в океане акулы и платить придется. С собой таких денег ни у кого не имелось. Оставив Шурика в заложниках, нас повезли на пароход за выкупом. Обратно в бар мы вернулись к обеду и почти протрезвевшие. Шурика не было. Обескураженный бармен рассказал, что сразу после нашего отъезда Шурик взял из бара еще одну бутылку водки и сбежал в джунгли. Поймать его они так и не сумели.

Обратно на пароход мы возвращались в смешанных чувствах — с одной стороны сэкономили четыре тысячи долларов, с другой стороны где нам теперь надо искать партизанящего в джунглях Шурика?!

Утром следующего дня Шурик, держа в руках почти пустую бутылку, приполз к трапу парохода.

На вопрос, как он избежал встречи с многочисленными хищниками, он ответил: «Я же в школе ходил в кружок юного натуралиста! Там нам рассказывали, что запах алкоголя отпугивает животных!»

Англичанке гадит

Тем летом лондонский Сити праздновал годовщину учреждения должности своего лорда-мэра. Для жителей города и гостей столицы устроили грандиозный парад парусников. В Лондоне, как раз, был промежуточный финиш одного из этапов международной парусной регаты. Участвовала в том параде и наша крейсерско-гоночная яхта. Оргкомитет поставил нас прямо в самом центре города к набережной, по которой, днем и ночью, ходили толпы зевак. Уже через несколько часов мы к ним привыкли и перестали их замечать.

Это случилось на третий день: матрос Шурик, отстоявший ночную вахту, спал в носовом кубрике. Естественные позывы разбудили его усталый организм и он, не успев до конца проснуться, выскочил на верхнюю палубу. Шурик бросился к подветренному борту и только приготовился отлить как увидел, что к нам медленно приближается полицейский катер. Испугавшись, Шурик метнулся к другому борту, который был со стороны набережной. В этот самый момент к нашей яхте подошла королева Великобритании Елизавета II с сопровождающими лицами. Она, оказывается, приехала поприветствовать участников международной парусной регаты.

Охреневший Шурик во все глаза смотрел на британскую королеву, но не ссать ей на туфли он уже не мог.

Бабушка "божий одуванчик"

Начало девяностых годов прошлого века. Наш пароход входит в шлюз на реке Волга. На причальной стенке, около швартового кнехта, стоит бабушка "божий одуванчик". Сама "метр с кепкой". На ней ватник, который вместо пояса перевязан бечевкой, на голове у неё серый пуховый платок, а и из-под длинной черной суконной юбки торчат обутые в галоши валенки. И всё это в июльскую жару! Мне, в одной тельняшке и спас-жилете, и то жарко. Пот так и льёт из-под каски. А она вырядилась будто в крещенские морозы.

Бабка внимательно смотрит на то, как наш пароход медленно протягивается буксирами через шлюзовые ворота. Интересно ей, видите ли. Вон, глазки от любопытства так и блестят.

Я стою на носу судна, готовлюсь закинуть швартов на причальную тумбу шлюза и кричу этому "божьему одуванчику": «Бабка! Отойди от кнехта, а то сейчас швартовым концом зашибу!»

"Божий одуванчик" достает из-за пояса потрепанные брезентовые рукавицы, надевает их и говорит мне низким прокуренным голосом с характерным волжским оканьем: «Чалочку пОдай, да, ко-озёл ябучий!»

Бабка та оказалась шлюзовым матросом.

Субботний рейс

В пятницу 7 мая 1999 года посольство Китая в Белгарде попало под бомбежку, а я списался с судна в каком-то маленьком норвежском городке.

У трапа меня встретил представитель нашей агентирующей компании. Это был молодой белобрысый парень на десятилетнем фольксвагене с двумя детскими креслами на заднем сиденье. Парень приехал в тот городок из Осло специально ради меня и привез мои билеты на самолет до Питера. На следующий день, утром, я должен был вылететь из местного аэропорта в Стокгольм и там успеть на вечерний рейс в Пулково. Агенту очень хотелось поскорее вернуться в Осло и мы договорились, что я возьму машину на прокат, переночую в отеле и сам утром доеду до аэропорта. Арендованный автомобиль сдам там же – в аэропорту.

Отелем оказался старинный двухэтажный особняк всего-то с шестью номерами, так что неудивительно, что тем вечером я был там единственным постояльцем. На ресепшене меня встретила очень пожилая дама, я так понял, что почти ровесница отеля. Она была очень мила и заявила, что не будет ради меня одного приходить в субботу утром на работу, поэтому завтрак уже в холодильнике, а ключ от номера я должен завтра бросить в специальный ящик около стойки регистрации.

На мой наивный вопрос: «Как тут у вас в городе с ночной жизнью?» дама, вздохнув, выдала мне пульт от телевизора и заявила, что платных каналов у них нет.

На следующее утро я проверил холодильник и восхитился классикой скандинавского завтрака: козий сыр, обезжиренное молоко, йогурт. В термосе, стоявшем на холодильнике, обнаружился слегка теплый кофе. Про эспрессо, яичницу с беконом и тосты с яблочным джемом можно было даже и не мечтать. Решил, что приеду пораньше в аэропорт, там и позавтракаю.

От городка до аэропорта было недалеко, километров десять-двенадцать. Добрался быстро, поставил автомобиль на стоянку для арендованных машин и сразу, у входа в здание аэропорта, нашел стойку автопроката. За стойкой никого не было, только табличка, что персонал временно отсутствует, а ключ от машины нужно опустить в специальный ящик у стойки регистрации.

«Такой же ящик, как и в отеле» - подумал я, закинув туда ключ от машины.

Только избавившись от ключа я отчетливо понял: «Что-то не так!»

Мир, окружавший меня, не был привычным. Вокруг было удивительно тихо и, главное, не было людей. Я прошёлся по аэропорту. Информационное табло выключено, телевизоры не работают. Вход в кафе закрыт решеткой. Вышел обратно к автостоянке. На ней только прокатные машины: слева от AVIS, справа от Hertz, и всё: ни одной частной или служебной. Тут-то я и вспомнил, что за всё это утро не видел ни единого человека. Даже по дороге в аэропорт не было ни одной встречной или попутной машины.

«Похоже, что-то странное происходит в мире, – подумал я. - Вон, не просто же так вчера янки раздолбали китайское посольство. Может уже с ночи идет ядреная война, а меня и не предупредили!»

Вышел на лётное поле. Оно было абсолютно пустое. Ни одного самолета, ни единого погрузчика или трапа. Только с другой стороны поля на вышке вращалась антенна радара.

Почти четыре часа я провел в полных непонятках, прикидывая, что там и как происходит в большом мире. Где и какие вырастают термоядерные грибы.

А потом прилетел маленький, но реактивный самолетик с эмблемой SAS на хвосте. Дверь на нем откинулась вниз, превратившись в трап. Оттуда вышла стюардесса и включила для меня аэропорт. Зажглось табло и заработали телевизоры. Стюардесса мило мне улыбнулась, взяла со стойки микрофон и объявила посадку на рейс до Стокгольма.

Оказалось, что в тот субботний день и на том рейсе я был единственным пассажиром.

"Лунная пыль"

Так называлась яхта, которую наш пароход выловил к югу от маяка Фастнет. Яхта была в прекрасном состоянии и представляла из себя великолепное сочетание совершенной машины по "выжиманию ветра" и плавучего пятизвездочного отеля. Полировка надводного борта была настолько идеального качества, что в борт яхты можно было смотреться как в зеркало. Лакированные поверхности различных ценных пород дерева, обилие хрома и латуни, тиковая палуба: всё было гармонично и к месту. Настоящее произведение декоративного искусства и концентрированное воплощение многовекового опыта человечества по использованию паруса. Статусность яхты подчеркивало и место приписки, указанное на корме: Королевский океанский яхт-клуб в Саутгемптоне.

Яхту, видимо, сорвало с якорной стоянки недавним штормом и вынесло в открытую Атлантику, прямо на нас. Наш пароход, в отличии, от этого плавучего лакированного серванта, был сооружением вполне утилитарным и имел, помимо всего прочего, грузовую стрелу на верхней палубе.

Грузовая стрела, вещь очень даже необходимая в судовом хозяйстве, особенно если вам надо выгрузить сорокавосьмитонный танк на какой-нибудь африканский берег без соответствующей портовой инфраструктуры или поднять с поверхности воды лучшую яхту британского Королевского яхт-клуба.

Согласно Международным морским конвенциям, судно без людей на борту, найденное в открытом море, принадлежит тому, кто это судно нашел. Но мы, даже в наших самых смелых мечтах, не могли представить себе ту сумму, которую нам озвучили представители Ллойда за спасенную яхту. Выходило несколько десятков тысяч фунтов стерлингов на каждого. Премию за спасение страховая компания пообещала выплатить через месяц, при нашем следующем заходе в Англию.

И тут выяснилось, что делить шкуру уже убитого медведя ещё та забота. Невероятную активность проявил электромеханик Стасик. Он требовал отказаться от пережитков социализма и уравниловки, учитывать коэффициент трудового участия каждого члена экипажа и отторгнуть ложное чувство коллективизма. По его расчетам получалось, что львиную долю премии должны были получить капитан и электромеханик. Электромеханик даже чуточку больше. Ведь это же его электромоторы приводили в движение лебедки грузовой стрелы! После обнародования своих расчетов электромеханик был послан "на хрен": сначала капитаном, а потом и всей командой.

Тогда Стасик сменил тактику. Электромеханик, при каждом удобном случае, начинал рассказывать всем и каждому: как ему нужны деньги! У него же дети! И он, да на такие деньжищи, сможет сразу купить себе отдельную квартиру и съехать, наконец-то, от любимой тещи! Все ему сочувствовали, но с ним не соглашались: у всех дети и у всех теща! К концу витка через Атлантику весь экипаж уже проклял тот день, когда мы нашли эту чертову яхту и свихнувшегося на яхтенных деньгах Стасика.

Чем ближе наш пароход подходил к меловым скалам Дувра, тем больше наш электромеханик впадал в беспокойство.

Мы уже даже начали подумывать: "А не посадить ли нам Стасика на цепь в медицинском изоляторе?"

На следующий день после прихода в Англию капитан показал экипажу официальное письмо из Ллойда с отказом в выплате премии за спасение. Стасик письму не поверил и подговорил радиста, хорошо знавшего английский язык, позвонить в Лондон, в головной офис Ллойда, и перепроверить информацию. Всё подтвердилось.

И тут случилось странное: узнав новость, что денег точно не будет, Стасик обрадовался. На его лице отобразилось такое явное облегчение: как будто та тяжелая работа, которую он делал весь предыдущий месяц, наконец-то удачно завершилась.

Несколько недель спустя, когда мы уже сменились с парохода, наш капитан пригласил меня провести вместе с ним отпуск на Кипре. Там мы жили на одной красивой парусной яхте. На той, у которой на корме, под названием, вместо Королевского океанского яхт-клуба, было указано - Лимасол.

Забавное совпадение

Были в ВМФ СССР ракетные подводные крейсера - "тактики", их ещё называют «убийцы авианосцев», и ходили эти "тактики" хвостиками за американскими авианосными ударными группами. Одна такая группа - это один авианосец плюс несколько надводных кораблей сопровождения и пара подводных лодок.

Задача советского атомохода была проста: при попытке массового взлета летательных аппаратов с сопровождаемого авианосца — авианосец уничтожить. Главным, для выполнения данной задачи, было не обнаружить себя раньше времени и не потерять опекаемый авианосец ВМС США на просторах бескрайнего Мирового океана.

Как известно, атомный подводный крейсер – это чрезвычайно сложный инженерно-технический объект стоимостью в пару миллиардов долларов, который полторы пятилетки строили где-нибудь на "Звездочке" или «Красном Сормово» несколько сотен корабелов. Почти что научно-фантастическая подводная Звезда Смерти олицетворяющая собой победу гениальной советской инженерной мысли над законами природы и здравым смыслом. Так что поломки с авариями были на них не такой уж большой и редкостью.

В один прекрасный день, когда, сопровождаемый дружественными и совсем недружественными кораблями, американский авианосец нёсся куда-то по Атлантике со скоростью под тридцать узлов, на советской АПЛ сработала аварийная защита атомного реактора и атомоход резко сбросил ход. Потеря американской ударной группы грозила командиру подводного крейсера самыми серьезными последствиями - вплоть до трибунала.

И тут случилось странное: буквально через пару минут после того, как «убийца авианосцев» начал замедляться, снизил свою скорость и авианосец. Несколько долгих часов несостоявшийся подводный убийца и его потенциальная жертва лежали в дрейфе друг напротив друга. Но на этом странности не закончились: через полчаса после того, как советская АПЛ была готова дать полный ход, опекаемый ею авианосец начал движение.

До самого конца той автономки командир подводного крейсера так и не смог понять: что же произошло? Как так случилось, что американский адмирал ждал, пока советские механики ликвидируют последствия аварии и запустят реактор? И главное, как на авианосце поняли, что поломка в реакторном отсеке советской АПЛ устранена?!

Первым делом, придя на базу, командир подлодки кинулся в разведуправление флота за разгадкой этой странной истории. Там над ним поржали и рассказали о том, что почти в тот же самый момент, когда на его лодке упала АЗ реактора, на авианосце взорвался паровой котел и американцам пришлось срочно лечь в дрейф для ремонта.

Такое вот забавное совпадение.

Шефская помощь

В советские времена был у нашего теплохода "Орден "Дружбы Народов" и король. Орден, здоровенная блямба метров двух диаметром, был приварен посредине судовой надстройки, а король у нас был не простой, а шахматный - чемпион мира Анатолий Карпов, взявший шефство над нашим пароходом.

Идея заботиться о моряках, ходящих в море под "Орденом "Дружбы Народов" пришла в голову шахматному королю явно не сама, но шефскую помощь Анатолий Евгеньевич оказывал добросовестно: посетил наш теплоход, стоявший в порту Санкт-Петербурга, подарил судовую библиотеку, пообедал в кают-компании и выиграл в шахматы у всех желающих.

Спустя пару месяцев меня, как шахматиста, который играл с самим Карповым, отправили в составе команды на какой-то городской шахматный турнир от родного пароходства.

На все мои скромные попытки протестовать, что шахматами я не увлекаюсь, предпочитая домино, мне возразили, что в нашей спортивной команде недокомплект, буду я там для галочки и побед от меня никто не ждет.

- Правила знаешь? - спросил тренер, глядя на меня с тревогой.

- Ну, примерно, - неуверенно ответил я.

- Борись за центр, при первой возможности делай рокировку и при своем преимуществе сразу иди на размен, - посоветовал он мне.

- Свое преимущество - это вряд ли! - не согласился я.

Турнир поразил меня своей организованностью: таблички с фамилиями участников, шахматные часы и и блокнотики, куда нужно было записывать ходы. Вот и мой первый соперник - лысый дядька в сером пиджаке с пристальным взглядом поверх очков.

- Борис Аркадьевич, - представился он, расшифровав свои инициалы на табличке.

- Сергей, - кивнул я и мы пожали друг другу руки.

- Ну-с, молодой человек, - спросил он, усаживаясь за шахматный столик, - с кем вы играли в прошлый раз?

- С Анатолием Евгеньевичем Карповым, - честно ответил я.

- Однако, - удивился мой соперник и продолжил, - у вас черные, запускайте часы.

Мат он мне поставил только часа через полтора, на 31 ходу.

Сдав листочки судье, мы вместе пошли в столовую. За обедом мой визави долго расспрашивал о моей шахматной карьере и о последней игре с Анатолием Карповым. Узнав, что никакими шахматными титулами и разрядами я не обладаю, он заметно повеселел и перешел к десерту.

Вторую партию, играя черными, Борис Аркадьевич выиграл у меня за 8 минут.

Виски от Боцмана

Летели как-то раз мы на смену экипажа в Гонконг через Москву. Капитану со старшим механиком достался бизнес-класс, остальные экономили деньги судоходной компании в хвосте самолета. Разумеется, при пересадке в Шереметьево, все в «дьютике» закупились алкоголем. Боцман с коком сидели вместе и пили тоже вместе. Сначала хорошую водку, потом дорогую водку. Перелет был долгий, дошли они и до восемнадцатилетнего Macallan, который Боцман вёз кому-то в подарок. Стюардессы гоняли их, не давая пить. Но они не терялись и разливали виски в пластиковые стаканчики под откидным столиком. После обеда стаканчики у них отобрали, а новые предусмотрительно не несли. Виски осталось немного и Боцману стало жалко переводить столь ценный продукт на кока. Он решил угостить своих начальников, летящих в бизнес-классе. Взяв две пластиковые упаковки, в которых принесли столовые приборы, Боцман пошел в туалет и там перелил в них остатки виски.

Представляете картину: из туалета выходит сильно поддатый пассажир и держит в каждой руке по пластиковой трубочке, сильно напоминающей презерватив, и наполненной какой-то золотистой жидкостью. Пассажир, торжественно держа это на вытянутых руках, пытается пройти в бизнес-класс, где его и останавливает бдительный стюард. - Вы куда? – спрашивает он. - Туда – кивает Боцман и показывает свою ношу – вот, коллег хочу угостить! - А это откуда? – интересуется стюард. - Из туалета! - и пытается дать понюхать стюарду содержимое «презервативов», гордо добавляя – восемнадцатилетняя выдержка! - Зачем же вы так долго терпели-то?! - изумляется стюард.

Как я был речником и робинзоном

Моряк и речник: профессии разные и дипломы тоже разные. Но как-то раз, летом, мне предложили подхалтурить: перегнать вдвоем с напарником старый речной теплоход с Волги в Питер. Я согласился и на два месяца стал речником.

Этот «Волго-Дон» стоял в затоне около дачного садоводства еще со времен распада СССР и надо ли говорить, что всё, что с него можно украсть было украдено. По факту от теплохода осталась только огромная железная коробка 140 метров в длину, на которой стояла другая коробка, поменьше, бывшая когда-то кормовой надстройкой. И эти коробки медленно, но неуклонно тонули. Сантиметров по пять в сутки. Я посчитал, что при допустимой осадке 4 метра, тонуть нам еще месяца два и мы должны успеть добраться до Питера.

Добрые, но не очень трезвые рабочие с местного судоремонтного завода установили на наш «Волго-Дон» ярко-красный пожарный щит с багром, ведром и топором и смонтировали два электродвигателя для подъема якорей. Электричество же предполагалось брать с буксира.

Изначально буксиров было два: один тащил «Волго-Дон» с носа за трос, а другой толкал с кормы. На кормовой толкач мы с напарником и напросились погреться.

Грелись мы по принципу: «Дяденьки, дайте попить, а то так есть хочется, что и переночевать негде».

Тогда же и выяснилось, что «Ночью работают только негры и моряки, а речники по ночам спят!»

Каждая пара буксиров обслуживает свой участок реки и вечером передает буксируемый объект соседям, которые на следующий день ведут баржу уже по своему участку. В принципе, все это работало неплохо, буксиры менялись ежевечерне, а мы с напарником кочевали с толкача на толкач.

Через неделю наше медленно тонущее корыто благополучно дотащили до Рыбинского водохранилища — одного из крупнейших в мире. Здесь сходятся зоны ответственности трех речных пароходств: Московского, Волжского и Северо-Западного. Наш «Волго-Дон» поставили на якорь прямо почти посредине этого рукотворного моря.

— Ждите, — сказал нам капитан с волжского буксира, — завтра утром за вами придут парни из СЗРП, с Череповца.

На следующее утро буксиры не появились. Мы ждали. И через два дня тоже никого не было. Хорошая, летняя погода закончилась. Началась осень, задул холодный северный ветер, волны стали больше и наш «Волго-Дон» стал тонуть быстрее обычного, а у нас с напарником закончилась еда. Еще через день мы доели зубную пасту и допили водку.

Через четыре дня я, как «шкипер несамоходного судна», принял решение накормить судовую команду, частично съев своего единственного матроса. Но тот что-то заподозрил, увидев, как я снимаю топор с пожарного щита и спрятался от меня на носу судна, в малярке — небольшой кладовке, где раньше хранили краску.

Не знаю, что он там жевал и чем он там дышал, но почему-то он постоянно отгонял каких-то эльфов от банки из-под растворителя и договаривался с гномами поменять своего капитана и двести пятьдесят долларов на трехметровую палку твердокопченой колбасы.

А потом пришли буксиры. Через 11 дней.

Ирландцы своих не бросают

Эрнест Генри Шеклтон родился 15 февраля 1874 года в небольшой ирландской деревушке к югу от Дублина.

Первого августа 1914 года экспедиция, возглавляемая Шеклтоном, отправилась в Антарктику с грандиозной целью - пересечь ледяной континент через Южный полюс. В их распоряжении был и корабль с соответствующим названием - «Endurance», то есть «Выносливость».

А три дня спустя, вечером четвертого августа 1914 года, Великобритания объявила войну Германии и про отважных полярников очень скоро забыли.

Через полгода плавания, 19 января 1915 года, «Endurance», не дойдя всего 70 миль до Антарктиды, оказался намертво зажатым льдами в море Уэдделла. Надеется на спасательную экспедицию было нечего: у воюющей Европы имелись другие заботы – потрагичнее и помасштабнее.

21 ноября 1915 года, через десять месяцев дрейфа, льды раздавили судно и экспедиция оказалась посреди ледяной пустыни. Люди жили в палатках, охотились на тюленей и пингвинов и ждали момента, когда природа наконец позволит им выбраться.

Ещё пять месяцев спустя, в апреле 1916 года, лёд начал разрушаться. Все двадцать восемь полярников погрузилась в три маленькие спасательные шлюпки и отправились в путь. После тяжёлого перехода, длившегося неделю, полярники достигли острова Элефант. Но радоваться было рано. Этот необитаемый остров был самым настоящим краем мира. Без всякой связи с цивилизацией и без шансов даже на случайное спасение.

И тогда Эрнест Шеклтон совершил то, что сегодня звучит почти как плохой сценарий приключенческого фильма: он взял пятерых человек, посадил их семиметровую деревянную шлюпку и решил вместе с ними добраться до ближайшего обитаемого острова. Им предстояло пройти более 800 морских миль по морю Скотия - одному из самых свирепых и холодных морей планеты со средней температурой воды около −2°C.

Они шли пятнадцать суток: пятнадцать дней и ночей — через непрерывные шторма, огромные ледяные волны, холод и постоянную опасность погибнуть. Но они дошли до острова Южная Георгия.

Правда, высадились не с той стороны острова. За 36 часов Шеклтон с двумя моряками, Уорсли и Крином, почти не останавливаясь на сон и отдых, прошли около 60 километров по горам и ледникам Южной Георгии — без карты, палаток и нормального альпинистского снаряжения. Они преодолели хребет Трайдент, пересекли несколько ледяных и снежных полей, ошиблись с направлением, вернулись обратно и, наконец, 20 мая 1916 года вышли к британской китобойной базе Стромнесс.

Теперь оставалась самая простая часть плана: забрать остальных.

Шеклтон несколько раз пытался добраться до острова Элефант, но лёд не пускал. Каждый раз ему приходилось возвращаться. Британское китобойное судно, уругвайский траулер и чилийская частная шхуна не смогли пробиться сквозь многолетние льды. В четвертый раз Шеклтон обратился за помощью к ВМФ Чили.

30 августа 1916 года чилийское спасательное судно "Ельчо" подошло к острову Элефант. На берегу их встречали люди, которые уже два года жили между льдом, океаном и надеждой.

Эрнест Генри Шеклтон не пересек Антарктиду, не спас свой тонущий корабль и даже не открыл новый остров или архипелаг. Он просто вернул домой всех своих людей. Шеклтон знал: настоящий лидер определяется не тем, как далеко он зашёл, а тем, скольких людей он привёл обратно.