Морфеус против моркови

Глава 1

Собираясь на заводскую практику, Санёк негодовал. Подмышка у спецовки треснула — образовалась огромная дыра, из-под которой виднелась красная футболка.

— Первый день — и уже неприятности, — сетовал он на себя. — Не проверил вчера.

Роясь в провонявшей нафталином кладовке, Санёк вдруг увидел запасной комплект спецовки — тот, в котором тем летом ехал в колхоз.

— Аккумуляторщики, вперёд! — зашелестело в его голове воспоминание, когда рука, сунутая в карман рабочей куртки, наткнулась на высохшую мумию моркови. В соседнем кармане лежал спичечный коробок — там раньше хранились зуб и огрызок.

— Досталось тогда нам, — начал вспоминать Санёк.

Уходящее лето манило ещё вчера днём на речку, а вечером в клуб — на танцы. Каникулы пролетели, как соловей над зарёй, и прилетел октябрь.

— Так, парни, — говорил пожилой трудовик. — Завтра на три дня поедем на штурм урожая. Морковь сама себя не выкопает.

— Опять в колхоз? — возмутился долговязый Серёга, сосед по парте.

Каждый октябрь их ПТУ направляло группу в колхоз «Красное Знамя» — в один год на капусту, в другой — на картофель. Но злостный овощ — морковь — не любил никто.

— Тащить из земли тяжело, да и много не съешь этой гадости, — качал головой староста Николай, близорукий пацан в разнолинзовых очках.

Санёк вздохнул и вспомнил картофель в прошлом году.

— Всё не сухпаёк, как с морковью этой. Картошку варили и жарили в горячей золе, — сказал он друзьям. — Об эту красную тварь только зубы ломать.

— И не говори, — ухмыльнулся Серёга.

Шелушащийся краской автобус тогда распахнул дверь-гармошку, и восемь студентов-должников поползли внутрь салона.

— Ненавижу морковь. Чтоб сгнила на корню. Может, сбежим? — слышались голоса вокруг.

Пыль дороги глоталась студентами, которые пускали по кругу варёную курицу, яйца и хлеб.

— Санёк, куда руки тянешь? — обижался староста Николай, который в обеих ладонях вместе с очками держал угощение на манер журнального столика.

Пока друзья ссорились, в форточку дунул крепкий аромат навоза.

— Вот и поле, — мрачно сказал Санёк. — Паёк только к вечеру выдадут.

Взрытая бороздами земля воняла сыростью. Парни вылезли и уселись на обочине.

Морковное поле выглядело уныло — из почвы торчали зелёные ростки. Редкие рыжие кучи виднелись по краям.

— Никто не работает, — воскликнул Серёга. — На нас выехать решили!

— Тише, сейчас деревенские придут, покажут вам мастер-класс, — пообещал трудовик. — Не опозорьтесь, кислотники.

Николай покручивал в руках ареометр, не зная, куда его пристроить. Серёга клевал носом, разморённый свежим воздухом. Санёк же думал о том, как поставить на место тех пятерых, что приближались со стороны посёлка.

— Соберитесь, зассанцы! Вилы в руки и к ящикам, — трудовик указал на инвентарь, сложенный в кучу. — Трое копают, четверо собирают, один на взвешивании!

— Эй, неженки городские, — свистнул знакомый по прошлому году паренёк с погонялом Картуз, лидер пятёрки дереволазов. — Продрищите нам? Проиграете!

— Завали черепаху, — ответил Санёк, оглаживая полированный черенок вил.

— Давай пять на пять, — предложил второй деревенский, по прозвищу Бычок.

— Если выиграем, знай: драться ночью придут, — шепнул староста Николай, напомнив о прошлогодних событиях.

Вадим, самый крепкий из пэтэушников, нахмурил брови и сказал:

— Да я их…

— Но-но, — осадил трудовик. — Посоревнуйтесь.

Картуз скорчил рябое лицо, похожее на панцирь черепахи, и с цыканьем сплюнул между зубов. Он подошёл к деревянному ящику и был готов сгребать овощи из ещё не существующей кучи.

Вадим в развалочку подрулил к соседнему коробу и из-за спины показал кулак.

Саньку со старостой Николаем досталось стоять на копке, а Серёга скрючился у холщовых носилок.

— Готовы? — проревел трудовик. Пока парни мерились взглядами, он успел втихаря тяпнуть из алюминиевой фляжки.

— Стопэ! На чё спорим? — тонким голоском задирался мелкий пацан деревенских — Вовчик.

— На морковь! — выпалил Санёк. — Проиграете — за нас соберёте!

— А если нет? — заманивал в игру слов Бычок. — Жрать до отъезда?

— Давай на паёк! — кинул предложение Картуз. — Еду привезут вечером, на все дни.

— А давай! — выпучил глаза Вадим, самоуверенный до предела. Староста Николай как-то разом сник.

— Три, два, один… Погнали! — быстро отсчитал Картуз, и фигуры заметались по грядкам.

Сдирая в кровь руки, Санёк яростно подкапывал — словно трактор. Староста Николай, очкарик, филонил. Хоть и незаметно. Вадим уже на третьей минуте потянул спину и, корчась, сидел на влажной земле. Долговязый Серёга бегал туда-сюда — то насыпать в короб, то помочь своим.

Картуз только командовал, но его уважали и даже боялись. Деревенские работали споро — опыт позволял вырваться вперёд.

Бычок и Вовчик проворно таскали, а двое незнакомцев орудовали вилами в четыре руки — шустро и безостановочно. Точно ретиарии у гладиаторов.

Трудовику наскучило, и он пошёл прогуляться. А битва меж тем разгоралась.

Вовчик споткнулся у самой кучи и опрокинул короб с морковью — у пэтэушников появился шанс.

Никто не заметил, как сзади подъехал грузовик с пайком.

— Вровень! — возопил вернувшийся трудовик, когда руки Серёги и Картуза засыпали последние охапки.

— Нечестно, — визжал Вовчик. — Надо определить победителя.

— Надо, — подумал Санёк. — Иначе не отстанут.

— Вот и исполнишь, если не струсил, — Картуз указал на сырое пятно штанины Вовчика, затем покосился на его расхлябистый рот. И добавил:

— Кто из вас быстрее Вовчика сгрызёт три морковины без перерыва? Слабо?

— Чё?! — полетели презрительные шепотки пэтэушников.

— А то! Выбирай едока! — он зло взглянул на Вадима. Все покосились на Санька.

— А чё я-то? — возмутился Санёк. — Ишак, что ли, морковный?

Вадим почесал пятернёй лохматую голову:

— Ты — чемпион по столовке. За двоих обед уплетаешь!

— Соглашайся! Почистить поможем! Ты сделаешь его! — голоса одногруппников подбадривали.

Санёк обвёл взглядом приятелей и ответил:

— Ладно. Попробую.

Дрожащей рукой Санёк чистил свой корнеплод. Толстая кожура валилась на землю. Староста Николай сдирал тоненький слой слишком аккуратно и медленно.

— Кто так чистит? — возмутился Санёк. — Не на выставку.

Долговязый Серёга ободрал свою морковину быстро и положил на газету перед Саньком. Местные закончили чистку раньше городских — шесть кривых морковин разной толщины лежали перед спорщиками. Впереди битва один на один: Вовчик и Санёк держали по овощу в каждой руке наизготовку.

Остервенело кусая морковь, деревенский и пэтэушник шли вровень. Скрежет челюстей перемежался с усталыми вздохами. Едкий оранжевый сок тёк по подбородкам, в горлах першило. Команды подбадривали едоков выкриками:

— Санёк, жри быстрее!

— Вовчик, давай, кашалот местный!

— Ставлю на Вовчика!

— Наш победит!

Возгласы уже гремели, а руки отчаянно махали — все подбадривали едоков. Чавканье ускорялось и нарастало.

Первая морковина шла у Санька тяжело — твёрдая, словно гранит, она с трудом пролезала в горло, вязла в челюстях.

Вовчик грыз быстрее — он давился и кашлял. Картуз стоял рядом и хлопал его по спине.

— Только продуй у меня победу! — зло прошипел капитан деревенских и хлопнул ладонью себе по коленке.

На третьем овоще изо рта Санька раздался звонкий хруст:

— Не могу больше… — и вытащил сломанный зуб и положил в карман рабочей куртки. Его оранжевые ладони тряслись.

Вовчик дожрал последнюю порцию и засмеялся:

— Чё, съели?

— Ладно, — с издёвкой сказал Картуз. — Оставьте жрачку себе. А морковь уберём мы.

— А вы чистьте конюшню за нас, — прогнусавил Бычок. — И эту штуковину бате для самогонки, — он указал на ареометр.

— С голоду сдохнем, — схватился за голову Санёк.

— Придётся навоз месить, — поддержал староста Николай.

Трудовик крякнул:

— Попробуете себя в роли крестьян.

Сам он уже поглядывал в сторону деревни — там жил батя Бычка.

— Ладно, хоть ночью караулить не будут, — староста Николай снял толстые линзы очков и вытер со лба пот.

— Зато понюхаем лошадиного кала, — сморщился долговязый Серёга.

— Эх ты, Моркофиус, — растерянно махнул рукой Вадим.

Он сунул Саньку в карман рабочей куртки недоеденную морковь и, ссутулившись, побрёл к грузовику.

Улеглись спать в бараке, едва стемнело.

Тёмной ночью Санёк проснулся от барабанной дроби.

— Дождь? Не похоже, — подумал он и открыл глаза. Глухие удары становились всё чаще. Морковины, швыряемые деревенскими, колотили по ветхим стенам барака — дощатого одноэтажного строения, стоявшего на окраине деревни.

— Ребят, они атакуют, — прошептал разозлённый Санёк.

— Чё надо? — рявкнул сонный Вадим. Звуки прекратились.

— Трудовик ваш уснул у морковной грядки, — сообщил подошедший Бычок.

— Забабахаем прикол! Как в фильмах, где засыпают по шею песком, — подкинул идею Картуз.

— Как это? — спросил староста Николай, который никак не мог нашарить очки.

— Увидите, — сказал Картуз и махнул рукой.

На цыпочках городские выползли из барака и, давясь от смеха, пошлёпали в сторону поля.

— Тише, болезный, — огрызнулся Картуз на запнувшегося о пустое ведро старосту Николая. — Морковного духа перепугаешь!

Четверо парней бережно подняли трудовика и уложили в деревянный короб на кучку моркови. Осторожно, по одному овощу, объединившиеся полевые враги начали обкладывать его спящее тело морковью.

— А если проснётся? — шёпотом предположил долговязый Серёга, разогнув спину.

— Не боись. Они с батей Бычка самогон до темна дегустировали, — прошипел Вовчик, сгребая морковку в охапку.

— Давай статую сделаем. Напугаем, — предложил Бычок, указывая на валяющиеся на земле пустые стаканы, что принёс его батя.

Размоченную вечерним дождём глину ребята сгребали в охапки, укрепляли пучками соломы и лепили подобие снеговика. Холодная земля разваливалась, и раз за разом приходилось всё начинать заново.

Спустя час деревенские и городские всё же слепили три шара неправильной формы и водрузили один на другой. Третий ком никак не хотел держаться на верхотуре. Долговязый Серёга сморкнулся в кулак и предложил:

— Вовчик, садись мне на спину! Будешь глиной сверху примазывать!

Вовчик помялся и с неохотой полез.

В ход пошли и стаканы, что принёс батя Бычка.

Пустыми глазницами они торчали из верхнего кома, а исполинская морковина стала задорно торчащим носом.

— Воткни поплотнее, — командовал Картуз. — Ещё свалится морковка трудовику на лоб.

Трудовик громко чихнул. Парни отступили подальше.

Он дёрнулся — не смог шевельнуться. Разлепил глаза.

— Что со мной? Кондратий хватил? — подумал он и вдруг увидел себя заваленным морковью по самую шею.

— Где я? — заорал он и повернул голову. Грязная шапка болталась на чучеле.

— Когда успели? Кто?

Озорники молчали. Староста Николай покраснел, Картуз давился от смеха, другие переминались с ноги на ногу, делая вид, что увлечены работой.

— А похож. Только глиняный, — кивнул долговязый Серёга.

— Сволочи, мать вашу! Будете у меня землю жрать три дня!

Трудовик искал взглядом виновных.

Он видел, как его ребята и деревенские работают.

— Кто? — рявкнул трудовик. — Признавайтесь!

Все дружно молчали.

— Да ну вас, — сказал он и рванул всем телом. Пацаны дружно захихикали.

Вторая попытка освободиться почти не принесла результата — с короба посыпались мелкие морковины, перемешанные с глиной. С третьего раза деревянный ящик треснул — трудовик вместе с овощами полетел в лужу.

На него сверху смотрела статуя — пустые стаканы давали намёк на возможное сходство с ним же самим.

Расстроенный преподаватель выдернул стаканы из головы чудища, сполоснул в луже и снял с чучела свою грязную шапку. Он открыл рот, чтобы выматериться, но, глотнув воздух, на миг замер.

— А, хрен с вами, пойду ареометр у бати Бычка выкупать, — и, махнув рукой, направился в сторону деревни.

Санёк выждал, пока трудовик уйдёт подальше, и подошёл к статуе. Затем выдернул нос-морковку и положил во второй карман.

К концу уборки парни сдружились, а на следующую осень пэтэушники поехали к ним в деревню — окучивать свёклу.

Так Санёк вспоминал сбор моркови позапрошлого года.

Он тряхнул головой, посмотрел на готовую мумию со статуи.

— Моркофиус. Исполинский нос со статуи на месте и высох. А где огрызок и зуб? Что бы сказал Морфеус в своей «Матрице» — растворились в пространстве?

Нет. Кассовый фильм вышел за неделю до той поездки на поле моркови. Однажды Санёк на глазах товарищей растворил зуб и огрызок моркови в аккумуляторной кислоте — в мастерской было скучно без экспериментов.

— Зачем? — спросил тогда Вадим. — Это же память! Символы испытаний!

— Прошлое должно вернуться в своё время, — объяснил Санёк. — А у нас теперь свой путь — заводской.

Пока Санёк смотрел на единственное подтверждение той поездки, он думал: выкинуть? Нет. Оставил себе мумию — на память.

Знать путь и следовать ему — не одно и то же. Начиная с первого зуба. С первой разорванной спецовки, что предстоит зашить самому.