Море вечности

I

Look, stranger, on this island now

The leaping light for your delight discovers,

Stand stable here

And silent be,

That through the channels of the ear

May wander like a river

The swaying sound of the sea.

Look, Stranger, on This Island Now. W. H. Auden

Море накатывало на остров. Билось об меловые скалы и отбегало назад. Прилив затапливал прибрежную полосу, скрывал под пенной водой галечный пляж, коряги и водоросли. Но с отливом вода уходила на старые позиции – к подножью заброшенного маяка, который походил на элемент декора, как игрушечный замок на дне аквариума.

На островке было мало растительности. Несколько деревьев в самой его середине выглядели очень старыми, но бедные почвы не дали им вырасти, а годы и ветра согнули и скрючили их стволы.

Еще здесь были руины, похожие на римские, но вряд ли настолько древние. Плющ рос на камнях, поднимаясь по единственной стене, оставшейся от того, что когда-то было коттеджем. Сейчас на островке никто не жил, кроме птиц. Над морем носились чайки – голоса их эхом отражались от скал и были слышны на расстоянии, где самих птиц уже нельзя было увидеть глазами обычного человека.

Она шла по полосе прибоя, босиком, и шум моря оживлял аллитерации стихов Уистена Одена в ее памяти. На ней было простое синее платье, чуть выше щиколоток. Она шла, не боясь пораниться об острые камни – осколков стекла тут не было, опасной морской фауны тоже. Это она знала.

Здесь могли быть только древние раковины и галька, и те и другие ее ногам не угрожали.

В четырех милях к северу выступал из тумана мыс острова Уайт, название которого она привычно переводила для себя как «остров нежити». Хотя, если вдаваться в вопросы лингвистики, его латинское название – Vectis – к призракам и духам не имело прямого отношения. У него было бурное прошлое, здесь гостили Маркс, Диккенс и Тургенев… Но сейчас это была обычная скучная область метрополии. Плотно населенная, как и все другие. Она там никогда не бывала. Когда-то ей нравились подобные места с богатой историей, но это было давно. На нее теперешнюю они нагоняли тоску. Ей был нужен именно этот маленький островок, у которого даже имени не было, только координаты на карте.

Женщина озиралась, но не с тревогой, а с ожиданием. Она знала, что ничто тут ей угрожать не может. В траве, которая казалась синеватой, жили своей жизнью насекомые, но наземных животных крупнее мышей тут не было. Мышей она не боялась. Людей и подавно.

С трех сторон островок поднимался над водой обрывистыми утесами, но с четвертой, южной, берег был пологий, и образовывал маленькую, будто декоративную бухту. Именно сюда она и вышла.

Погода портилась, подул резкий ветер. В последний момент поднявшаяся волна почти накрыла ее, но, немного не долетев, обошла стороной и рассыпалась мелкими каплями. Платье осталось сухим. Она скорее для порядка поежилась, хотя и не замерзла.

– А ты опаздываешь.

Она услышала голос раньше, чем увидела его обладателя.

Только что на берегу не было никого. Она могла побиться об заклад, что на этом пятачке из песка и гальки не спряталась бы даже кошка – и вот он стоял посреди пляжа. Стоял, заложив руки за спину. Одетый с иголочки – в костюме, при галстуке. В начищенных туфлях, которые мало подходили для пустынного острова. Она знала, что в обычной жизни он так не одевается.

Он помахал ей рукой, на грубоватом лице появилось подобие улыбки.

За все время ей ни разу не удалось увидеть, как он появляется. Это было чем-то вроде привычного розыгрыша, доброй традиции.

– Прятаться нехорошо, – пожурила она его. – И не вздумай шутить про пенорожденную Афродиту. Немного ошиблась с местом и расстоянием, только и всего. А ты совсем не изменился.

– Зато ты изменилась. Я бы тебя и не узнал.

Он имел в виду, конечно, не ее фигуру, которая осталась почти прежней. Разве что стала чуть стройнее, чуть тоньше, менее атлетичной. Но черты лица казались другими. Может потому, что изменилось выражение глаз, посадка головы.

В прошлый раз ее волосы были коротко подстрижены, а взгляд был скорее дерзким, чем мягким и женственным. Теперь он был задумчивый и меланхоличный, волосы цвета соломы ниспадали до плеч. Она выглядела младше, чем в прошлый раз. Младше, чем он. Глаза стали другими. Еще он заметил, что на ней не было никаких украшений, даже того браслета из кораллов.

– И кто ты у нас теперь? – спросил он.

Тому, кто не знал их, показалось бы, что теплоты и дружелюбия в его голосе мало, он был таким же резким, как и черты его лица, – Я помню, ты была учителем, была психологом...

– Сейчас я − биолог. Изучаю экстремофилов. В частности, глубоководных анаэробных простейших, живущих в экосистеме «черных курильщиков».

– Курение вредит здоровью. Помню, как я бросил. Не с первого раза. Тут ты их вряд ли найдешь, своих «курильщиков». Даже белых. Тут даже обычных курильщиков нет. Никто из аборигенов Уайта не курит.

– Я не шучу. Я действительно изучаю эти подводные штуки, которые извергают из себя черные фонтаны. Нет, я не погружаюсь с батискафом на дно, боже упаси. И даже лаборатории у меня нет. Я участвую в волонтерской программе распределенных исследований. Трачу несколько часов в день. Анализирую данные, которые направляет мне сеть. А в остальное время путешествую, посещаю интересные места. И просто живу. А ты кто? Я имею в виду, “what are you?”. Все еще занимаешься своими поездами?

– Скажи еще, каретами и телегами. Не-а. Я вернулся к моей самой старой специальности.

– Понятно. Значит, как был инженером, так и остался. Только меняешь отрасли?

– Типа того. А ты биолог, значит, – повторил он и усмехнулся по-доброму. – В наше время это означает человечка, который подключается к облачным базам по биологии. Точно так же, как геолог – по геологии, а лингвист по лингвистике.

– Кое-что приходится хранить и здесь, – она коснулась пальцем лба. – Бывает и то, что никакие базы данных тебе не подскажут. Вещи, которые наукой еще не открыты.

– Ты про Энцелад и другие каменюки? Но на них ни черта не нашли. Надо смотреть дальше.

– До экзопланет зонды не скоро доберутся, поэтому и приходится переливать из пустого в порожнее. Брать наугад пробы с малых планет, анализировать содержимое метеоритов и проводить спектральный анализ далеких недосягаемых миров. С нулевым результатом.

– Все это скукотища, – махнул он широкой ладонью, будто отгоняя мух. – Расскажи лучше, чего добились твои коллеги. В раскрытии тайн жизни и смерти.

– А разве нет ничего более интересного? – усмехнулась она. – Все это давно есть в открытом доступе.

– Я хочу услышать это от тебя. Практически из первых уст. Видишь, мы все этим пользуемся… как раньше пылесосами. Но не задумываемся, как это работает. А ты расскажи.

– Ну, не из первых уст. У меня другой профиль. Ну, если настаиваешь, попробую, – ее тон вдруг стал тоном школьной учительницы. – Что такое по-твоему смерть, monami?

– Прекращение жизни.

– А по сути, смерть – это плата за сохранение сложной формы. Помнишь вольвокс? Остановка размножения была нужна для сохранения целостности колонии, которая нарушилась бы, если бы каждая клетка делилась бесконечно. У многоклеточных это вышло на новую ступень. Смерть – плата за усложнение. Такая же, как отсутствие регенерации конечностей, которая есть у ящерицы, но нет у людей. Простейшие тоже «стареют», но в силу простоты их устройства, без труда обновляют себя. Восстановить клеточные органеллы куда проще, чем органы. Сделать бессмертным целое человеческое тело очень сложно. Отдельную клетку – гораздо проще. Нам удалось продлить жизнь человека, когда получилось продлить жизнь тканей, органов и систем организма. А не клеток.

– Ясно, спасибо. Ну, смерть еще и плата за половое размножение, – он хмыкнул. – Видишь ли, я не перегружаю себя лишней информацией. Думал, что смерть посылает нам создатель игры, нажимая на кнопку. А мужчины и женщины произошли от разных видов простейших. Просто этим амебам и инфузориям не сиделось по отдельности, в своих лужах.

Она засмеялась.

– А ты совсем не изменился.

– Такой же плоский и циничный? Как амеба? Да. Привык к этому образу, как к удобной одежде. После того, что пережил, я ценю постоянство и цельность, – последнее слово он выделил интонацией.

– Да, тебе несладко пришлось. Я не могу даже представить… – она поежилась.

– Пустяки. Всё сидит как влитое. А ты, подруга дней моих суровых… до сих пор делаешь керамику? Может, и меня научишь лепить из глины? Я знаю, что не боги горшки обжигают. Тут ее, кстати, этой глины, завались.

– Керамику? – вздохнула она, откидывая волосы со лба. – Давно не делаю. Были выставки в нескольких городах. Были даже положительные отзывы. Но и негативные тоже были. Я потратила на эти сосуды, выполненные в аттическом стиле, два года. А критики нашли там два десятка отступлений от оригинальной техники.

– Надеюсь, ты надела критикам эти амфоры на головы?

– Нет же. Просто раскланялась и ушла. Потом какое-то время вырезала фигурки из дерева… нет, не вуду. В мексиканском стиле, алебрихес. Потом немного сочиняла симфоническую музыку… аутентичную, и исполняла на настоящих инструментах. Но все не то… И вот теперь я пишу стихи. Нет, никаких гекзаметров и белых стихов. В традиционной манере девятнадцатого века.

− Там же, в этом веке, была куча всего разного.

– Ну, у меня и получается сборная солянка. Но читателям нравится, – она села на песок, поджав ноги, явно собиралась что-то продекламировать.

– С удовольствием послушаю, но давай найдем место поудобнее. Замерзнешь. Ты уже не в том возрасте, чтоб себе такое позволять, – он засмеялся. – Пойдем, у меня сюрприз для тебя.

− Бессовестный хам. Знаешь ведь, что не простыну. Да, я старше тебя, но точно не дряхлее, − по ее лицу нельзя было сказать, обиделась ли она, но он, видимо, знал лучше.

С моря дул холодный ветер, температура быстро падала. Был уже почти октябрь – но они не чувствовали холода. И все равно пошли рядом по песку в сторону уступчатой скалы, защищавшей от ветра.

Откуда не возьмись, появилась палатка. А рядом с ней – костер, в котором потрескивали поленья. Может, и то, и другое там уже было, просто она не замечала? А может, и не было.

Здесь, за скалой, уже не видно было открытого моря, зато открывался отличный вид на пролив и Большую землю по ту сторону. Даже если этой землей был всего лишь крупный остров, который сам прилепился к еще более крупной Великобритании. Которая в масштабах огромного мира сама была маленькой.

– А рояля в кустах тут нет?

– Нет, я не играю на рояле. Перекусим?

– Я вроде не голодна. Ну ладно, могу сделать исключение. Выглядит аппетитно.

– Да, я это приготовил сам, – он подал ей тарелку, которую она с благодарным кивком приняла.

Маленький столик и столовые приборы тоже тут были.

– Все как в тот раз, − озвучил он вслух то, о чем она лишь подумала. – Только там была речка, а не море. И не пляж, а набережная, и пальмы. И для полной картины не хватает твоей болтливой подружки Анны, которая нас познакомила. У нее еще была собака лабрадор. Которая нас обслюнявила, помнишь? Кстати, на тебе было желтое платье или красное?

– Красное, конечно. Я помню, как его выбирала. Но у Анны был не лабрадор, а далматинец.

– А вот и нет. Лабрадор. Игривый и шумный. А твое платье – желтое. В моей памяти оно осталось желтым.

*****

Они оба знали, что не было ничего. Не было ни красного, ни желтого платья. Не было никакой подружки Анны и ее собаки. Не было встречи ни на пляже, ни на набережной. Никакого свидания, оставшегося в памяти как светлое воспоминание юности.

Не было вообще ничего, кроме белой комнаты с ячейками, где стояли капсулы. Двухметровые, вертикальные. Похожие на автоклавы или большие водонагреватели. Металлические, блестящие, без окошек. Но с небольшими экранами, на которых можно было прочитать краткую информацию о том, кто находится внутри. В самих сосудах, названных в честь шотландского ученого сосудами Дьюара, видеокамер не было. Визуально оценить то, что происходило внутри, было невозможно. Да это и не требовалось. Достаточно было показателей давления и температуры.

Никелированные таблички на этих «термосах» гласили:

HUMAN IN SUSPENSION.

Мерный звук работающих приборов. В мягком свете органических светодиодов лица лаборантов под стеклом защитных масок казались неестественно бледными.

Лица мертвецов, плавающих в жидком азоте в двухслойных баках, между стенками которых поддерживался работой насосов вакуум, были примерно такого же цвета. И даже вены не просвечивали сквозь кожу. Вместо крови в них был специальный раствор в стекловидном состоянии, который стал таким в результате процесса сверхбыстрой заморозки и витрификации. Температура поддерживалась чуть ниже минус ста тридцати градусов по Цельсию.

Обитатели этих капсул звались крионавтами. Вернее, так их величали в газетах и пресс-релизах. Крионисты-практики между собой называли их «пациентами». Правда, злые языки говорили, что иногда, находясь в плохом настроении, они звали их тушками и трупами, но доказательств тому не было.

В другом помещении стояли сосуды с криосохраненным головным мозгом тех, кто выбрал более дешевую опцию – нейрорезервацию, которая стоила почти в три раза меньше, чем сохранение всего тела. И если сосуды для тел были похожи на большие баки-водонагреватели, то эти походили на стиральные машинки-малютки. Окошек в них тоже не было предусмотрено. Не было даже экранов. Ходила шутка, что получить тут окошко можно за дополнительную плату. Внутри малых сосудов находился похожий на надувшуюся лягушку человеческий мозг.

HUMAN BRAIN IN SUSPENSION.

Таблички, видимо, были скорее данью традиции. Вряд ли кто-то не знал, что внутри.

В отдельной маленькой комнате хранились замороженные таким же образом братья меньшие – кошки, собаки, грызуны, кролики и птицы. А также ткани и другие замороженные органы. Все они были «сохранены» по одной технологии. И все были заморожены, чтоб быть возвращенными к жизни в гипотетическом будущем, которое могло и не наступить.

В помещении Хранилища (которое правильно называлось криодепозитарий) было прохладно, но лаборанты компании CRYONEX носили защитные комбинезоны с масками прежде всего из соображений стерильности… а может, потому что это выглядело внушительно и помогало привлечь деньги меценатов.

Два раза в сутки они обходили своих безмолвных пациентов, по традиции совершая визуальный осмотр аппаратов, словно лечащие врачи в больнице. Все остальное время множество датчиков и сложнейшая система контроля температуры, влажности и давления делала свою безмолвную работу. Вся информация поступала на центральный сервер лаборатории, где хранилась вечно. В этом месте вообще любили слова «вечно», «навсегда», «бессрочно».

С точки зрения законодательства деятельность компании CRYONEX в первые годы работы относилась к ритуальным услугам. Формально это являлось новым способом похорон. Чуть позже с помощью юридической лазейки деятельность центра была переквалифицирована в научный эксперимент, примерно как сохранение тела Ленина. То есть крионавты на протяжении почти всего своего ледяного плена считались не людьми, а чем-то средним между захороненными по новому ритуалу телами умерших и биоматериалом для опытов.

Лишь в последние годы, когда практика стала более массовой, их стали считать «временно приостановившими жизненные функции». Но не живыми.

Она и он были полными противоположностями во всем.

Он – прижимистый и твердо стоящий на земле. Запланировал смерть как деловую командировку. Специалист авиакосмической отрасли. Частной космонавтики, но не пилотируемой и не экспериментальной, а той, которая запускала коммуникационные спутники с помощью сверхмалых ракет поточным методом. Никакой романтики первопроходцев. Он был скорее наемный менеджер, чем бизнесмен. Организатор, инженер, разработчик, но не из тех, о ком пишут в светской хронике, кто всегда в свете софитов и каждый чих кого освещают таблоиды. Обычная рабочая лошадь, тянущая на себе свою часть проекта и не старающаяся забраться выше. Из таких состоит становой хребет любого коллектива.

Он умер рано – в 62, инфаркт настиг его прямо на рабочем месте. Почти такой же запланированный, как его рабочие совещания. Ведь он рассчитывал ресурсы своего организма, дозируя сон, поступление кофеина и других стимуляторов так, чтоб получить от жизни максимальную пользу. Не обязательно в денежном эквиваленте. То есть больше всего сделать и достичь. Прожить максимальное количество лет – такой задачи он себе не ставил, поскольку это означало вести недостаточно активную жизнь.

Она вела здоровый образ жизни, часто прибегала к строгим диетам, занималась спортом и йогой.

Он кроме обычной вакцинации и разумного ограничения риска не применял никаких мер по продлению жизни. Разве что курить бросил в сорок лет. Сахар? Никогда не задумывался о количестве. Жирная пища? Употреблял, сколько хотел. Жареное? Тоже. Алкоголь… очень умеренно. Но он догадывался, что любые средства, повышающие уровень счастья и удовольствия, даже если несут с собой некоторый вред для здоровья – полезны. И считал всех людей, кто полностью отказывался от сахара и соли или чего-то еще приятного ради выигрыша в один год – недалекими сектантами, лишающими свою жизнь красок.

Она, жившая на широкую ногу, легко и интересно – дотянула до 81, пока ее организм не разрушило скоротечное онкологическое заболевание, которое хоть и научились к тому времени лечить, но диагноз был поставлен слишком поздно.

Он рассчитал свою смерть как бизнес-план и заключил прижизненный контракт с одной из четырех существующих компаний, которые предоставляли услуги по заморозке. Заключил именно с той, которая предложила более выгодные условия. А еще он здраво рассудил, что тело сохранять нет смысла. Все равно оно изношено, а уж в будущем сумеют что-нибудь придумать. Для него это была не попытка спасения, а что-то вроде приключения. Розыгрыша. Тем более денег хватало. «А почему бы и нет?», – решил он.

Она вообще не хотела заморозки. Это противоречило ее убеждениям, и она считала такую участь не ключом к вечной жизни, а путем к вечной смерти. Но ее супруг, как оказалось, думал иначе. И привез к ее смертному одру сотрудников CRYONEX, когда она, уже находившая в коме, была в шаге от смерти головного мозга. Допустить минутной задержки было нельзя. Но и крионировать живого человека было невозможно, ведь это расценивалось бы как убийство. Шансов у нее не было, и консилиум врачей отключил ее от приборов. Через считанные минуты после этого она попала в руки «заморозчиков». Когда ее жизнедеятельность прекратилась, бригада крионистов поместила тело в сухой лед, чтоб на вертолете доставить в Хранилище. И столкнулась на лестнице с похоронными агентами, которых муж вызвал часом раньше. Видимо, он до последнего момента не мог решиться и колебался.

Была немая сцена, которая понравилась бы ее поклонникам. Она же была актрисой, причем не самой плохой. Но крионисты успели раньше, чем бригада, которая должна была доставить ее в крематорий, и отбивать усопшую силой им не пришлось. Кто-то из агентов похоронного бюро успел сделать несколько фотографий и выложил новость в сеть. Поэтому анонимность и тайну сохранить не удалось. Новость вовсю обсуждали в соцсетях, а ей в это время откачивали кровь и закачивали вместо нее насосом через яремную вену криопротектор – раствор, предотвращавший образование кристаллов льда в тканях и органах при заморозке.

Ее безутешный муж был человек со странностями, склонный к эпатажу. Поговаривали, что при жизни он был с ней достаточно холоден. И последний акт ее пьесы он завершил эффектной сценой… но так и не раскрыл свои мотивы. Может, он хотел загладить свою вину. А может, наоборот, отомстить ей за что-то. Одно неоспоримо – сделал он это вопреки ее желанию, ведь она никогда бы на это не согласилась. Он подделал ее последнюю волю. Но это случайно выяснилось только через пятьдесят лет... Еще он оплатил все процедуры вперед, заключив контракт с автопролонгацией и оплатой со специального счета, управление которым было доверено одной юридической конторе.

К слову, через семь лет он разбился за рулем своего автомобиля представительского класса. Старик – театральный режиссер – никогда не доверял автопилоту.

А в залах безмолвия сначала лаборанты в резиновых перчатках, а потом бездушная автоматика занялись новой «пациенткой» – пассажиркой этого ковчега… а может, ладьи Харона. Или хронокапсулы, похожей на те, которые были незадолго до этого захоронены во льдах Шпицбергена и в толще лунного реголита.

Дни сменяли дни, годы проходили за годами, пока вдруг однажды в Хранилище не сработал сигнал тревоги.

Нет, нештатные ситуации случались и до этого. Один раз ураган вывел из строя все наземные линии электропередач и половину солнечных панелей. Не говоря уже о том, что солнца в ту неделю не было. Но аккумуляторы запасали достаточно электроэнергии для работы Центра в течение нескольких суток, а на крайний случай имелось два резервных генератора и полное дублирование всех цепей. Сами «термосы» могли долго работать в автономном режиме, и показатели крионавтов не были бы затронуты перебоем в энергоснабжении.

Если верить прессе и «анонимным источникам», несколько раз случались и неполадки у отдельных дьюаров. CRYONEX заявляла, что это вина поставщиков, а не операторов, и что ни один из крионавтов в результате инцидентов не пострадал. Фраза, которая сделала их мишенью для шуток в Сети на короткое время, пока шум не улегся. С одним из поставщиков сосудов для заморозки у компании была даже судебная тяжба.

Но в этот раз крионированным угрожала не природа и не техника, а человеческий фактор. И не случайный, а злонамеренный.

В 4:59 в полицейское управление поступил сигнал о несанкционированном проникновении неизвестных лиц в Криоцентр, а также захвате в заложники его сотрудников. Злоумышленники были вооружены, а у единственного охранника, который был застрелен нападавшими, при себе имелся не пистолет, а шокер.

В тот же момент в Сети было распространено обращение человека с затемненным лицом. Оно было на четырех языках и адресовано всему миру.

“Immortality is immoral”, – говорил он, явно с расчетом на превращение фразы на английском в крылатую (забегая вперед – мемом она не стала). Дальше следовала пространная речь о том, что человечество ждет деградация и гибель, если позволить людям победить смерть. Что это хуже, чем прекращение благого естественного отбора, чем позволение жить и размножаться людям с наследственными заболеваниями, которые могут «засорить» генофонд человечества.

Незадолго до этого другая террористическая группа атаковала лабораторию Университета Джона Хопкинса в США, уничтожив образцы CRISPR-вакцины, успешно излечившей мышей от старения – вместе с самими мышами, календарный возраст которых приближался к пяти годам, а биологический был равен одному году. Громкая, но бесполезная акция, учитывая то, что метод уже был запатентован и информация о нем многократно растиражирована. Связь между этими событиями так и не была установлена, да ее скорее всего и не было.

Здесь, в хранилище, нападающим не нужны были даже пистолеты. Вывести из строя дьюары с жидким азотом можно было и с помощью грубой силы. Но гораздо проще осуществить разморозку всех сосудов с центрального пульта. Система имела защиту от сбоев, «защиту от дурака», но не была рассчитана на то, чтобы противостоять намеренному вандализму или диверсии.

К тому моменту, когда полицейский спецназ с применением газовых гранат взял штурмом Криоцентр (ни один из лаборантов-заложников не пострадал, один террорист был убит, остальные захвачены живыми и невредимыми) разморозка была выполнена лишь частично.

По иронии судьбы только тела животных и отдельные ткани и органы в «термосах» меньшего размера начали разлагаться и погибли все до одного. Температура тел крионированных людей – а также содержимого сосудов с головным мозгом – все еще была ниже критической отметки. Сразу же после завершения операции все крионавты были повторно охлаждены. Прогнозы озвучивались разные – от полностью негативных до острожно-оптимистичных.

Да, был скандал. Были судебные иски со стороны родственников замороженных, обвинявших CRYONEX в халатности и неспособности обеспечить безопасность комплекса. Все из них судами разных инстанций были оставлены без удовлетворения. Были разрывы контрактов и прекращение оплаты фондами и частными лицами. Наконец, под давлением, компания наняла и разместила в Криоцентре вооруженную охрану и установила дополнительные системы безопасности. И все равно скепсис в общественном мнении относительно перспектив крионики – несмотря на очевидную всем непричастность к данному инциденту ни ученых, ни крионистов-практиков – после этого случая только возрос.

«Они и так были мертвы, а теперь они мертвы вдвойне», – таково было общее настроение. А уж мемов и демотиваторов про захваченных в заложники покойников сделали столько, что эти картинки всем наскучили до тошноты. Хотя всего через неделю новые события и тренды вытеснили эти объекты на периферию мемосферы.

Жизнь продолжалось. Не-жизнь и не-смерть замороженных продолжалась так же. Сквозь все бури и турбулентные вихри многонациональный коллектив компании прошел вполне благополучно – хоть и с потерями. Отдельные перебежчики, уходя, делали все тайны внутренней жизни CRYONEX достоянием сети. Но костяк сохранялся, ковчег мертвецов плыл дальше, только на вахте одни рулевые менялись на других. Многие из крионистов первого состава сами присоединились к своим холодным подопечным. Но в желающих работать в центре никогда не было недостатка.

Не всегда финансовые дела шли хорошо. Через год после атаки, после нескольких судов и отказов в выплате страховых компенсаций, вдруг оказалось, что грантов и пожертвований не хватает для того, чтоб модернизировать кое-какое оборудование. И тогда недостающие средства для центра собирали методом краудфандинга. Преданности этих людей своему делу позавидовали бы многие культы. Хотя и кроме них нашлись те, кому не безразличен был этот проект. Таких сочувствующих были сотни тысяч по всему земному шару.

Но пройдут еще десятилетия, прежде чем крионирование из занятия энтузиастов и подвижников, которых большинство жителей Земли считали чудаками, а то и преступниками, богохульниками – станет нормальной общественной практикой. Криоцентров будет становиться все больше, и многие из них станут действовать под патронажем государств и международных организаций (не из благотворительности и идеализма – просто чиновники тоже люди и привыкли заглядывать в будущее, думая о себе).

Однако это так и не станет основным направлением в борьбе за продление жизни.

Что касается выживших террористов, то их звездный час не принес им славы. Это были члены экзотической секты ультраправых неолуддитов, набравшей популярность в сети на «доказательствах» того, что Земля внутри полая, а в центре находится геоид меньшего размера, на котором живет древняя сверхцивилизация ариев. Они даже собирали деньги в сети на экспедицию к этой внутренней сфере.

Гособвинитель не сумел бы, да и не пытался доказать вину этих криптонацистов в попытке преднамеренного убийства замороженных людей, поскольку те считались научными материалами и вещами, а де-юре были так же мертвы, как де-факто.

В итоге экстремистам вменили захват заложников и единственное преднамеренное убийство охранника, а также уничтожение материальных ценностей и терроризм. В США этого хватило бы, чтоб посадить их за решетку на несколько сотен лет… которые им, возможно, пришлось бы отбыть по факту. Но дело происходило в континентальной Европе – поэтому лидер организации, больше похожей на секту – ультраправый публицист – получил двадцать два года тюрьмы, а его выживший сообщник – двенадцать. Они смогли в комфортабельных условиях – имея возможность заниматься спортом, играть в видеоигры и связываться по интернету несколько раз в неделю – дописать труд своей жизни. Про то, что человечество должно очистить свой генофонд от скверны, а бессмертие – это участь хуже смерти. Главарь умер в тюрьме от инсульта, а его подручный вышел на свободу, ни в каких противоправных действиях не был замечен и закончил жизнь обычным пенсионером в доме престарелых, а после был кремирован за государственный счет. И хотя он до последнего цеплялся за жизнь, в интервью накануне смерти он повторил, что не жалеет о своем поступке. И сам отказался бы от заморозки и любого иного способа сохранения жизни. Даже если бы ему это предложили.

Резонанса от данной акции, подобного тому, который получился у американцев, убивших мышей (о том случае говорили почти месяц!), теперь не вышло. Потому что и крионика, и ее противники находились далеко от фокуса общественного мнения. Публика просто пожала плечами и пролистнула страницу к другим новостям.

Первым, что он увидел, открыв глаза, был потолок, обычный потолок. Лампы над его головой, изливавшие ровный белый свет, были в матовых плафонах, как в конце прошлого, двадцатого века. Кровать была тоже совершенно обычная. Старомодного дизайна, металлическая, с решетчатой спинкой, чуть пружинящим матрасом. С чистым бельем и тонким одеялом. Материал белья тоже был совершенно привычным. Хлопок. Возможно, с небольшой долей синтетики.

И вся эта заурядность никак не вязалась с тем, что он вроде бы попал… в будущее.

Он это помнил. Почти единственный факт, который он помнил.

Может, это сон? Странное будущее. Никакой фантастики в комнате вокруг не наблюдалось. Все привычное. Даже энергосберегающие лампочки. Может, он все-таки дома?

А затем его взгляд упал на надпись на табличке у самого изголовья. Там было его имя. И еще слова: «Контейнер №28, календарный возраст 62 года, нейроконсервация».

Если это сон, то чертовски подробный. Так не бывает, даже если это осознанное сновидение. Еще говорят, что во сне нельзя удивляться. А он был очень удивлен. И сон не заканчивался, несмотря на его попытки проснуться, выйти за рамки иллюзии.

Значит, реальность. Будущее.

«Интересно, какой сейчас год?» – подумал он, приподнимаясь над кроватью. И понял, в чем причина его удивления. Ведь он был процентов на восемьдесят… а то и девяносто уверен в провале. В том, что просыпаться не придется. Его знаний о технологии было достаточно, чтобы видеть все подводные камни и рифы на пути к сохранению той сложной штуки, которая называется личностью.

Но он проснулся. Кругом был белый свет и обычная больничная палата. Это уже потом он поймет, что палату заставили выглядеть именно так, чтобы избавить их всех от лишних стрессов. Просто создатели немного перестарались со стилизацией.

Поднял руку. Одного этого достаточно, чтобы испытать стресс. Конечно, рука не его. Цвет кожи был таким же, форма кисти, длина пальцев – абсолютно все… Но это была не его рука. Она принадлежала человеку, чей возраст находился где-то между восемнадцатью и двадцатью пятью годами.

Следующим, что он увидел, было лицо женщины средних лет в синем медицинском халате. Она выглядела как смесь архетипов: сестры милосердия викторианской эпохи, медсестры двадцатого века, лаборантки биохимической лаборатории и чего-то еще, что он не мог вспомнить. Светло-русые волосы, зеленые глаза. Европеоидное лицо, разве что глаза чуть миндалевидные. Она выглядела абсолютно реальной, даже более реальной, чем эта комната. Симпатичная по меркам его времени, хотя внешность ее и казалась слишком… дистиллированной.

– Поздравляю вас с пробуждением, – голос звучал достаточно приветливо, но без излишнего участия, в которое он бы не поверил. И все же в нем был интерес, как ему показалось.

«Если я мертв, то это, должно быть, ангел. На апостола Петра, или кто там должен встречать усопших, она не похожа. А если жив, то это вполне может быть робот или голограмма».

И поскольку он был человеком нерелигиозным, то спросил прямо:

– Какой сейчас год?

– 2202, – ответила она.

Секунд десять он молчал. Что ж, могло быть и хуже. Гораздо.

– Скажите, у меня донорское тело?

– Можно и так сказать, – почти сразу ответила дама, – Он воссоздано с использованием вашей ДНК.

– Клонировано? – спросил он, все еще пытаясь получше рассмотреть свою собеседницу. Видимо, зрение еще не до конца сфокусировалось.

– Не совсем. Но для удобства будем считать так. Чуть позже вы получите полный курс базовых знаний, там будет параграф и про технологию вашего воссоздания.

– Я думаю, мне следует спросить, кто вы?

– Я волонтер-лаборант Криоцентра. Меня зовут Светлана. Если вас смущает мой наряд, то это они так меня одели, − произнесла женщина, показывая куда-то вверх на потолок. Словно оправдывалась, уловив его взгляд. – Я понимаю, что это глупо. Но возражать руководителям проекта не решаюсь. А то еще засунут меня в этот древний контейнер, из которого извлекли вас. Который похож на скороварку.

Слушая, как она шутит, он несколько расслабился. Хотя знал, что и роботы могут шутить. Да какая ему разница, будь она хоть инопланетянка. Главное, что он жив!

– Вы один из последних, – продолжала лаборантка, – Почти все остальные уже проснулись. У вас был сложный пограничный случай.

– Что с остальными?

– Два человека были признаны пережившими окончательную смерть. К сожалению, их головной мозг не сохранил сколько-нибудь значительного объема данных о прежней жизни. Это связано не с ошибками в ходе хранения, а с запоздавшей процедурой консервации и бактериальной инфекцией. Еще восьмерым пришлось создать совершенно новую личность. Их память частично сохранилась, но она фрагментарна, а ядро личности утеряно. Поэтому преемственности с собой прежними они почти не имеют. Это новые люди, и вопрос о том, следует ли впускать в их новую личность какие-либо воспоминания из старой – остается открытым. После окончания курса реабилитации… это будет оставлено для их личного выбора. Пока «старая» память полностью заблокирована.

Она замолчала.

– А остальные? – нетерпеливо спросил он ее.

– Остальные, включая вас, почти полностью сохранили свое «Я». Видите ли, в этом мире совсем другое представление о смерти. В древности считалось, что человек мертв, если у него остановилось сердце. Потом считалось, что он мертв, когда наступила биологическая смерть мозга. А сейчас известно, что только молекулярное разложение нейронов коры больших полушарий делает невозможным восстановление личности. Конечно, это в теории. Факторов много… а я не ученый… хотя и подключена ко всем мыслимым базам знаний. Вы помните, как вас зовут?

– Только имя. Больше ни хрена не помню, – он сам не понял, откуда взялось сорвавшееся с языка грубое слово. Видимо откуда-то из тайников лингвистической памяти.

– Так и должно быть. Вы прошли сеанс реставрации клеток с помощью нанороботов. Там, где это необходимо, были выстроены синтетические нейронные связи. Несколько часов назад с вами проведен процесс извлечения из нейронных сетей информации методом послойного сканирования. В замороженном виде сделать это полностью было невозможно, хотя начали мы, когда вы еще находились в сосуде. А затем – эвристическое восстановление памяти. Основой для него стали бэкап-файлы, которые были записаны в момент вашей заморозки, а также другая информация, вроде вашей прижизненной активности в сети. Если говорить языком метафор, понятных вам, это было восстановление поврежденного жесткого диска. А затем – его дефрагментация. Переустановка системы вам не понадобилась. Вся ваша память скоро будет вам доступна. Есть и другие хорошие новости. Вам не придется проходить процесса повторного омоложения. Довольно тяжелого, хотя и не мучительного. Ваше тело и так новое. Ему всего десять дней.

– Я надеюсь, оно не обладало личностью, которую пришлось убить?

– Не больше, чем четырехнедельный зародыш. Но все вопросы вы зададите местным через несколько дней, когда мы вас выпишем. А я здесь такая же чужая, как вы.

Так вот почему она сказала «в этом мире», а не «в нашем мире».

– Да. Меня тоже достали из скороварки. Только целиком, а не в виде субпродуктов, – ее усмешка показалась ему милой и естественной. – Но мне все равно предложили нейротрансплантацию. Мол, это безопаснее и проще. Я отказалась. Мне мое тело было дорого как память. И тогда мне пришлось пройти реювинилизацию. Это долго и, как раньше говорили, муторно. Нам вообще-то повезло, что к моменту нашего пробуждения технология была отработана как часы.

– Так мы не первые проснувшиеся?

– Конечно. По иронии тех, кто был заморожен позднее, пробудили раньше. Совсем как с космическими полетами.

– А они есть? – ему едва ли удалось скрыть нетерпение. – Я имею в виду − к другим звездам.

Эта тема была для него очень важна. В детстве он переболел космосом, и ему было тяжело спускаться с небес на землю, когда он понял, что черепаший шаг пилотируемой космонавтики не оставляет ему шансов побывать за пределами родного небесного тела.

– Вы все узнаете, наберитесь терпения, – голос ее звучал мягко, но убедительно. – Так вот, их было проще разбудить, потому что они были сохранены гораздо технологичнее и надежнее. Никакого жидкого азота и сосудов Дьюара. Совсем другая технология. А с нами ждали до последнего. Пока не была отработана методика квантового считывания «следов» связей нейронов даже после их частичного разрушения. А самые первые оживления… сделанные давно и преждевременно… часто заканчивались летальным исходом. В общем, мы везунчики. А еще нам повезло, что у наших потомков уже есть средства для полного картографирования памяти. И для воздействия на нее тоже. Они могут заполнять пробелы в наших воспоминаниях. Восстанавливая связи. Дорисовывая картины, как талантливый художник-реставратор. Память нам восстанавливал искусственный интеллект. Процесс уже завершен. Мне нужно только ваше формальное согласие. Вы хотите открыть свою память?

Только теперь он понял, насколько пусто было в его голове. Звенящая, непривычная пустота. Ни детства, ни юности, ничего. Только скупой набор фактов, будто краткая аннотация и содержание книги. И он ответил не задумываясь:

– Да, я хочу.

– Ну, тогда я должна предупредить вас о том, что некоторые из воспоминаний могут быть… травмирующими. А другие – ненастоящими. Миражами. Иллюзиями, созданными машиной.

– И вы думаете, меня это расстроит? Все же это лучше, чем жить без памяти, чувствуя себя чистым листом.

– Возможно. Но ведь это ужасно… вернуться туда, где уже ничего нет. У нас были семьи. Теперь все, кто был нам дорог, мертвы. Вы хотите повидать их последнее пристанище?

– Нет, – быстро ответил он, и на лицо его набежала тень.

Помнить он хотел. Но посещать места прошлого… Незачем.

– А вот я съездила. Остались только ячейки в колумбарии. Дом, где мы с мужем жили, давно снесли. Видите, все имеет свою цену, даже воскрешение. Мы прожили полные жизни там… теперь наступило наше посмертие. Мои дети и внуки не дожили до технологий продления жизни. И не стали прибегать к крионированию. Может, и хотели бы, но, видимо, не подготовились, – она вздохнула. – Хотя и умерли глубокими стариками. А вот правнуки дожили. И очень удивились, встретив прабабушку, про которую давно забыли. Они были рады меня увидеть… искренне… но у них свои жизни, и мне там место если и есть, то наравне с дальними знакомыми. На периферии.

Она замолчала. И тогда он задал давно мучивший его вопрос:

– И много еще таких, как мы?

– Нет. Вы один из последних «спящих». Нас было не больше сорока тысяч за все годы. Довольно давно спрос на крионирование исчез. Новым людям оно просто не нужно. А почему, вы скоро узнаете. Итак, пациент №412, вы хотите получить полный доступ к своей памяти?

– Да. Хочу.

Светлана сделала какой-то пасс рукой… и память вернулась к нему так стремительно, будто с воспоминаний сдернул покрывало невидимый фокусник.

Минуту он лежал, подавленный этим грузом, не в силах вымолвить ни слова.

– Все нормально? – услышал он ее голос.

– Д-да, абсолютно.

– Теперь по правилам я должна оставить вас. Вам лучше побыть наедине с собой.

– Света… так же вроде звучит сокращенная форма твоего имени? У меня один вопрос. Мы что, знали друг друга в прежней жизни?

– Не знали. Я же сказала, что некоторые воспоминания могут быть фальшивыми. Вот это как раз пример таких. Это плод воображения машины. Правдоподобный… но лживый. Я понимаю, что это больно вдвойне. Обрести память, многие из моментов которой травмируют… и одновременно знать, что часть из этого – обманка. Что наша память – не совсем наша. Мы не знали друг друга в прежней жизни, – еще раз повторила она. – И все, что вы могли «вспомнить» о нашей встрече, если вы это имеете в виду… это бутафория. Нам не понять логику ИИ. Похоже, машина дорисовала и вашу память, как мою.

– А может, на «ты»? – сказал он Светлане, перебив ее. – Если вы, конечно, не против…

У нее было русское имя, а он вспомнил, что тоже был когда-то русским. Хотя язык, на котором они разговаривали, отличался от того русского языка, который он знал. Впрочем, теперь, как понял он, национальная принадлежность не значила почти ничего.

– Можешь называть меня как хочешь, Артем. Это твое право. Ладно, тебе нужно отдыхать и переваривать полученное. Если что, я всегда на связи. Позвать меня можно четко сформулированной мыслью.

С этими словами она вышла. Вскоре появился столик, а на нем – еда. Если он не телепортировался, то сгустился из невидимых наночастиц «умной материи» прямо у кровати. Из воздуха. Тарелки уже стояли на нем. Этот мир больше не пытался притворяться прежним.

После ужина – он почему-то решил считать эту трапезу ужином – освещение стало приглушенным, а его потянуло в сон. Он и не заметил, как выключилось сознание. Спал он без сновидений, но проснулся совсем другим человеком.

II

Он когда-то надеялся, что их разморозят через тридцать-сорок лет, хотя в глубине души подозревал, что может проснуться через много столетий. Оказалось − ни первое, ни второе, а среднее арифметическое.

Как и всем воскресшим, документы ему пришлось получать заново. Но ничего похожего на прежнюю бюрократию в этом мире не существовало, и весь процесс занял всего несколько часов.

Вдруг оказалось, что жить надо начинать заново. И почти всему учиться снова. Но он справился.

Это по-прежнему был мир людей. И даже формально прежняя страна. Но здесь все было не так. Этикет, body language, язык, нормы приличия, табу. Даже правила дорожного движения.

Их правнуки (своих он сразу же нашел во всемирной сети) уже считались древними, одними из первых. А тут вдруг оказалось, что есть кто-то еще старше. Для большинства землян они были дикой экзотикой.

Еще бы. Они застали времена, когда продление жизни было не разовой прививкой, а долгой кропотливой работой, требовавшей если не полной самоотдачи, то хотя бы внимания и жертв. Надо было соблюдать режим питания, беречься от свободных радикалов и еще много чего. И все равно эта была обреченная на поражение борьба.

Потомкам было гораздо легче. Чтобы жить долго и не умирать, им было достаточно не совать голову под колеса движущейся техники, да еще, наверное, не прыгать в жерло вулкана. Даже утонуть в море им было проблематично. Их нашли бы в течение часа и с вероятностью почти сто процентов вернули к жизни, если они, конечно, не погрузились бы на самое океанское дно.

Ну и, наверное, выстрел из ружья в голову все еще не мог быть исцелен. Но каким надо быть идиотом, чтобы совершить самоубийство теперь? В эти времена тот, кто покончит с собой, заслуживал бы Нобелевской премии Дарвина.

Пробужденные тоже получили «в нагрузку» этот дар почти что бессмертия, а вдобавок железное ничем не прошибаемое здоровье, о котором раньше и мечтать было нельзя.

Он примерно этого и ожидал, поэтому принял как должное. Ведь уже давно были выделены гены, а затем и группы белков, участвующие в процессе старения. Опыты на мышах показали, что срок жизни продлевается за счет стимуляции иммунной системы. Симптоматическое лечение давало результаты еще за двести лет до их пробуждения – борьба с развитием сердечно-сосудистых заболеваний, сахарного диабета, неврологических расстройств и рака. Но оно не было панацеей. Как оказалось, панацеи в борьбе со старением вообще не было, а был целый ряд независимых причин, каждую из которых пришлось устранять отдельно. Ключевым этапом было «отключение» гена, ответственного за дисфункцию митохондрий. Причем обратить процесс старения вспять удалось значительно позже, чем затормозить и остановить его.

Сложнее было ответить себе на вопрос, имеет ли он право жить дальше, как ни в чем не бывало. Но он ответил на него утвердительно.

Возможно, помогло и то, что он был не совсем один.

Будь это кино, они встретились бы для того, чтоб стать возлюбленными. Но в реальности уже того, чем они стали друг для друга – было достаточно. Это слегка облегчило им двоим адаптацию к новому миру, где у них не было никого и ничего, и где все, проявляя к ним интерес и более-менее искреннюю симпатию (как к героям, а может, живым экспонатам) – были чужими для них, пришельцев из прошлого, которые обошлись без машины времени.

– На каком основании он совместил нашу память? – спросила Света его во время их первой встречи за пределами лаборатории. В городе, который был не похож ни на что из того, что они раньше видели.

– Я думаю, он посчитал, что надо дать нам, пробужденным, что-то взамен утраченной жизни, – предположил Артем. – Надо опросить других. Вдруг у них тоже есть общие эпизоды в памяти, связывающие их с другими пробужденными.

– Не нужно, – покачала головой женщина. – Это их жизнь. Я думаю, ИИ знал, что делает.

И он согласился с ней. И согласился с ИИ.

Потом они рассказывали друг другу какие-то моменты их настоящего прошлого. Иногда смеялись. Иногда немного плакали. Но радости было больше, чем горя.

Светлана рассказала ему о своей работе волонтером в Криоцентре.

– …Когда они узнали о ложных воспоминаниях, то предложили компенсацию за моральный ущерб. Но я отказалась. Вместо этого предложила работать на них. Помогать другим проснувшимся. Мне это показалось очень важным. Хотя теперь наша работа завершена.

Всех пробудившихся «лечили» от старости. Даже тех, у кого был только мозг, который, конечно, тоже подвергся возрастным изменениям.

– И все-таки старение – это не генетическая программа «контролируемого износа», – говорила она, а он слушал. – Это всего лишь накопление энтропии, дефектов из-за метаболизма и деления клеток.

– Я всегда догадывался, – кивнул Артем. – В природе много хаотичного. Взять, например, эволюцию. Она не могла задумать, чтоб люди склеивали ласты в сто лет и ни годом позже. Ей это просто не нужно.

– Точно. Ей это безразлично. А ты зачем на это пошел? Боялся смерти?

– Нет. Я хотел увидеть будущее. Думал, что это круто. Что ж, я не ошибся. А еще я знал, что шансы-то есть. Ведь простейшие, нематоды, семена растений… все без проблем перенесли заморозку… тысячелетнюю. А сперма, а зародыши, из которых родились вполне здоровые дети… пусть эти зародыши «старше» своих новых родителей? Поэтому я допускал, что сохранюсь. Фраза «смерть неизбежна» мне никогда не нравилась. Ведь она имела еще более обидную форму: «Смерть неизбежна для нас». Я догадывался, что для потомков через ничтожное по историческим… а тем более космическим меркам время – она будет не данностью, с которой смиряются разумные люди, а курьезом. Чем-то немыслимым. Свойством животных, а не мыслящих существ.

«Альфа-Омега» – так звалась нейросеть, которую использовал CRYONEX, чтобы на основе анализа миллионов «слепков», оставленных людьми в сети, заполнить лакуны их памяти.

Откуда же среди оцифрованных воспоминаний появлялись фальшивые? И не просто ошибочные, бессмысленные – а выстроенные в четкую систему? Сведения людей вместе, построения цепочек и пар по непонятному признаку.

Когда они связались с профессором Лангом из роевой рабочей группы, создавшей нейросеть, тот сразу сказал, что человеческий фактор исключен. Было расследование. Вмешательства операторов, контролировавших работу ИИ, не выявили. Компьютер сделал это самостоятельно.

Профессор предложил им почистить память от ложных воспоминаний, но предупредил, что могут пострадать и истинные.

– Никто не может стереть единичное воспоминание. Даже сейчас. Это невозможно из-за самого характера нейронных связей. Это стало бы возможным, если бы искусственные мнемо-единицы чем-то выделялись на фоне настоящих. Но они не отличаются ничем и прочно вписаны в структуру ассоциативных рядов, которые размечают нашу память подобно гиперссылкам. Вы еще помните, что такое гиперссылки?

– Да. В наше время их еще использовали, – ответил Артем за них обоих.

Они не захотели стирать ничего. Даже если бы была такая возможность.

И пусть они никогда не были вместе в старом мире, и вся сцена их знакомства была придумана бездушным автоматом, но они лежали в этом Криоцентре в темноте и холоде своих сосудов на расстоянии каких-нибудь двадцати метров. Долго-долго, хоть и не могли друг друга видеть.

*****

Солнце клонилось к закату. Они сидели в тени скалы и разговаривали обо всем.

– А ты ведь был всего лишь мозгом в колбе, – она шутливо толкнула его локтем. – Головой профессора Доуэля.

– Зато умной головой. Я рассчитал, что замораживать все тело дорого и нерационально. Кстати, по статистике, среди клиентов CRYONEX женщины прибегали к заморозке всего организма на 54% чаще, чем мужчины.

Она ничего не ответила. Просто продолжала смотреть на море. Наконец, заговорила, таким тоном, будто прожила уже много тысяч лет.

– Мы редкие птицы. На весь мир нас таких – первых крионавтов, мафусаилов – всего восемьсот человек. Притом что была не одна компания, занимавшаяся «глубокой заморозкой» и не единственное хранилище. Но сейчас нас осталось уже чуть меньше. Пятнадцать покинули мир. И только трое – по вине случайностей. Остальные не смогли адаптироваться. А ведь мы еще только у края вечности.

– Дальше будет легче, − фыркнул он. – Тяжело жить первый миллион лет. Кстати, что за мужчина, с которым ты была на твоей последней выставке?

– Мы просто товарищи по интересам, – ей явно не понравился его вопрос,

– Может быть и так, – согласился с ней Артем, – Но он ведь из новых. Из совсем молодых. У меня глаз наметанный. И он тебе надоест.

– Возможно. Но еще нескоро.

– Скоро… нескоро. Много ли смысла в этих словах?

– А в твоем поведении его много? Ты ревнуешь как школьник. Хотя я тебе не принадлежу.

– Нет, конечно. Я просто заполняю время вечности, пытаюсь придать ему смысл. Помнишь цитату из Юкио Мисимы про то, что сейчас эпоха всеобщих расставаний? Да, именно того, который пытался устроить переворот в Японии и захватить военную базу, а когда не получилось, ожидаемо сделал себе харакири, а потом приказал товарищу отрубить себе голову. Он говорил про свое время, но к нашему это тоже можно применить. Так вот, люди друг другу больше не нужны как вещи.

– Эпоха одиночества… – она зябко повела плечами.

– Нет. Я не закончил. Они не нужны как вещи, но нужны как личности. Наступила эпоха отношений без фальши. Раньше людям приходилось прилипать друг к другу вынужденно. Потому что ночь была темна и страшна. И в ней бродили голодные твари, которые привыкли к мясу приматов. А еще в темноте крались другие приматы с копьями и дубинами, которые были еще опаснее львов. А потом были феодалы, жрецы, государства – которым было нужно, чтоб их подданные плодились, хранили традиции и соблюдали порядок. Семья была нужна для труда, для воспроизводства и для войны. И в последнюю очередь для счастья людей. Потом было имущество, хозяйство – которым довольно долго было возможно управлять только как минимум вдвоем. Но роботизация решила большинство из этих проблем. Людей связывало выживание и внешнее давление, а не притяжение. И сколько было драм и страданий по этому поводу. Обмана, притворства. А сейчас вместе только те, кому это действительно нужно. И ровно на тот срок, который им нужен.

– Ты не совсем прав. Иногда люди сходятся от скуки, даже если им это не очень нужно. И мы об этом уже говорили. Забыл?

– Нет, помню. Давненько. И ты точно так же не согласилась. Много воды утекло с тех пор, – он взял горсть песка и просыпал его сквозь пальцы, под ее удивленный смешок, – А еще мы говорили про «мир Полудня» и другие утопии. Про инопланетян и сверхсветовые двигатели. Точнее про то, почему их пока никто не видел. И про твою подругу, которая рожает детей каждые двадцать лет, а когда ей запретили делать это, у нее случился нервный срыв. Про все это мы уже говорили.

– Да, я помню.

– И правильно, что запретили, – произнес он. – На Земле осталось много свободного места, если потесниться, но даже при росте в арифметической прогрессии оно закончится. Хотя люди умирают и сейчас, безвозвратно. Пока мы тут говорим, умерла наверно не одна сотня. Некоторые даже подвергают себя эвтаназии или погружению в анабиоз с пометкой разбудить через миллион… или миллиард лет. Один писатель когда-то давно сказал, что, если все проблемы человечества будут решены, включая старение и болезни, то единственной причиной смерти будет самоубийство. Впрочем, сейчас его совершают в тысячу раз реже. В этом и состояла цель прогресса. Дать людям выбор. Так вот, люди умирают и сейчас, но рождаемость все перекрывает.

– И рано или поздно… – Светлана опять поежилась, – Земляне будут сидеть друг у друга на головах?

– Не будут. Для этого мы и строим «Бублик». Как ни странно, это проще, чем колонизация Марса, а тем более Луны или Венеры. А после него создадут орбитальные штуковины и побольше. Гораздо больше. Хотя когда-нибудь и на красной планете будет так же тесно, как на Земле сейчас. Мы это увидим.

– Увидим. Вечность меня вначале пугала, – сказала она, подсаживаясь поближе. – Но я привыкла. Мы призраки. Нам природой положено быть мертвыми... сколько лет? И какая-то часть в нас это понимает.

– Чепуха. Природа не всегда права. То, что естественно – не обязательно верно. Иначе бы мы до сих пор бродили по саванне голыми и сбивали фрукты камнями. И искали бы вшей друг у друга в шевелюре.

– Скорее уж блох, а не вшей, – она машинально провела по голове рукой, поправляя прическу, – И не в волосах, а в шерсти. Знаешь, мне понадобилось лет пятьдесят, чтобы понять, что спешить некуда. Чем отличаемся мы, вечные, от прежних? Расслабленностью. Есть, конечно, кипучие живчики. Но и у них периоды активности перемежаются годами отдыха, апатии. Насколько проще стала жизнь. Когда мы были людьми, то часто страдали. Каждый жил в своем личном аду. А теперь мы страдаем, только когда сами захотим этого.

«А ведь она права», – подумал он, вспомнив себя и то, сколько он набивал шишек во время молодости и зрелости. Люди прошлого гораздо больше мучились не только потому, что умирали. У них просто не хватало времени на все, даже на то, чтобы разобраться в себе. Они строили замки на песке.

Особенно тяжелым был именно переломный момент цивилизации, но именно в такой момент они родились. Коллективистские традиции рухнули с ходом прогресса, индивид обособился. Веры нет, нет утешителей. Все идеологии скомпрометированы. Для чего жить? Для поиска удовольствий? Знания? Ради долга? Но эпоха постправды внушила, что все идеалы ничего не стоят. Им понадобилось много времени, чтобы прийти к этим истинам с другой стороны. С позиции мудрости вечности, очистив эти истины от иррациональной шелухи. Прийти к уважению к другому, к разумному ограничению себя.

Их память стала совсем иная. Они тоже могли забывать – иначе бы не осталось места – но они забывали то, что хотели забыть. Их память была структурирована и все в ней разложено по полочкам. Она усилена искусственно, но все равно не бесконечна. Поэтому периодически подвергалась принудительной дефрагментации и чистке. Хотя и была до сих пор аналоговой, а не цифровой… у обычных, органических носителей разума.

Когда он говорил про ее приятеля… почти никакой обиды в его голосе не звучало. Когда у тебя впереди вечность – чувство собственности ослабевает… хоть на людей, хоть на вещи. На людей в особенности. Ну, кто может предъявить право собственности на Солнце? Или на Сириус? А они больше не были бабочками-однодневками.

Еще раньше они стали по-другому относиться к вещам. Богатство, статусные ярлыки – каждый понял, что это тлен. Что еда – всего лишь топливо. Да и без нее научились обходиться. А одежда – способ прикрыть свою наготу, защититься от холода, грязи, пыли, ультрафиолета. И контролировать влечение, у тех, у кого оно есть. Тех, кто не порвал с человеческой природой.

– Ну, правила приличия никто не отменял, – Артем погрозил пальцем, когда она сказала ему об этом вслух. – Я рад, что есть такие старомодные законы, которые запрещают ходить голыми в городах или отрастить себе десять щупалец. И что есть занудные люди, которые следят за этим.

–Мы все не люди, – вдруг сказала Света. − Мы призраки.

– Мне больше нравится термин «постлюди». И лучше быть постчеловеком, чем трупом. Кто мы? Не миллиардеры, не ученые, не политики. Обычные homo immortalis из первого поколения постлюдей. Впрочем, многое из человеческого нам тоже не чуждо.

Включение сыворотки бессмертия в пакеты социального страхования произошло через шестьдесят лет после их заморозки. Но риск смерти, отличный от нуля, оставался у них еще долго после пробуждения. Риск смерти физического тела имелся у них и теперь. Но он был не так важен благодаря интерфейсу машина-человек и резервному копированию личности. Конечно, была проблема идентичности. И они предпочли бы этим не пользоваться. Но для крайнего случая существовал и этот вариант.

Предрекали, что традиционные религии потеряют всю паству. Но нет. Многие люди почти так же верили и молились. Если и была потеряна часть паствы, то в пользу новых культов, вроде веры в творца Симуляции и Церкви Макаронного Монстра (иногда два этих течения считались одной религией). Видимо, дело в том, что сфера познанного расширялась, но сфера непознанного расширялась с такой же скоростью – как наблюдаемая вселенная бежит от точки сингулярности с момента Большого взрыва.

– Я их в чем-то понимаю, − сказала она. – Они… мы все… боимся того, что за порогом. Я помню, какой был шум, когда только появилось это средство. Когда оказалось, что мушки дрозофилы не стареют, мы шутили. Когда оказалось, что мыши не стареют – не верили. Когда оказалось, что обезьяны не стареют тоже… тогда мы всерьез начали подозревать, что мир скоро изменится… и стало не только радостно, но и страшно.

Но только тесты на добровольцах и долгосрочный мониторинг их состояния – в течение пяти лет – открыли этим препаратам дорогу на рынок. И был эффект разорвавшейся бомбы. Такой же, каким было бы обнаружение пришельцев, которых так и не отыскали. Такой же, каким было открытие самообучающихся алгоритмов, которые осознают себя и сами ставят себе задачи. Как и в случае с ИИ, не все люди были рады. Не все могли представить себя бессмертными. Некоторые восприняли это не как дар, а как угрозу. А ведь это была лишь одна из причин старения. Остальные были устранены в течение еще нескольких десятилетий.

Пока технология была доступна единицам – это почти не меняло мир. Да, все ненавидели элитариев, которые могли ее позволить. Но постепенно стоимость снижалась, круг расширялся. Пока в один прекрасный день это не стало доступно всем.

Он давно подозревал, что при условии избавления от болезней и дряхлости 99% людей не откажутся от бессмертия. Причем им не будет дела до того, что написано в древних свитках, если бессмертие будет на расстоянии протянутой руки. Наоборот, традиционные религии, хоть и со скрипом, но вынуждены будут «подогнать» свои расплывчатые догматы под новую реальность. Ведь бог, если он добр, не мог бы нам запретить быть счастливыми, как не запретил бы использовать огонь и приручать животных.

Так и произошло.

Куда-то незаметно ушли, рассосались, растворились в воздухе многие беды, конфликты и вопросы, которые казались вечными и составляющими саму суть человеческой природы. Проблема отцов и детей, например. Ведь сорок и двадцать – это не то же самое, что сто сорок и сто двадцать лет.

Все экономические проблемы тоже ушли. Даже без абсолютно справедливого распределения. И дело не только в волшебных производственных технологиях. Работать могли все, и каждый умел всё. Не стало тягостного ухода за детьми, стариками, инвалидами. И даже без наносинтеза человек мог накопить за свою жизнь любое количество материальных ценностей – столько, что от них его затошнило бы.

«И даже ипотека как-то уже не пугает», – шутили люди. Впрочем, само это слово осталось только в словарях.

Это была очень комфортная жизнь по сравнению с той гонкой, которая изнуряла предков.. Где надо было успеть передать эстафетную палочку детям и отправиться на кладбище.

Раньше структура возрастного состава населения была похожа на елочку. Теперь она застыла, и все вновь родившиеся поколения образовывали симметричный ствол этого «дерева». Почти каждый за время своей долгой жизни обзаводится хотя бы одним ребенком, но все равно рождаемость была меньше, чем тогда, когда она была нужна, чтоб восполнять убыль. А они, первые мафусаилы, были сверхтонкой верхушкой этой елочки.

Первое время, даже после внедрения сыворотки, смертность была велика в абсолютном исчислении. Болезни, травмы, аварии… убийства и самоубийства. Очень обидно, наверное, умирать в шаге от земного рая. Но вскоре, кроме редких неолуддитов и сектантов, этой возможностью воспользовались все. И, конечно, турбулентный период конца пятидесятых годов XXI века сделал мир куда более гуманным и справедливым. Хоть и дорогой ценой.

Сектанты-отказники называли бессмертных «струльбургами» – по Свифту. Но жизнь вечных была далеко не так мучительна, как существование тех вымышленных бессмертных стариков.

Они прошли через Сингулярность, «вознесение для ботаников», не заметили ее и стали жить дальше.

Да, они играют в прежних. Отсюда ритуализм, привычки и хобби. На первый взгляд они ничем не отличаются от людей XXI века. Но это иллюзия. Они куда более расслаблены. На взгляд смертного – даже инфантильны. Ведь над ними не висит Дамоклов меч. Понимание, что «сейчас или никогда», что часики тикают. Поэтому они куда реже совершают опасные безумные поступки. А неопасные – совершают чаще, ведь им приходится убивать время столетиями.

– А что такое, по-твоему, любовь? Любим ли мы хоть кого-то или просто хорошо притворяемся? – ответила она вопросом на его вопрос, – Внушаем сами себе, что нам что-то нужно. Мы точно знаем, что любим… из простых вещей. Из блюд, из типов погоды, из фасонов одежды. Но люди и отношения с ними… это слишком сложно. Что, если в наших привязанностях больше самовнушения, чем искренней потребности? Или платы за оказанную нам милость?

– Ладно, я все понял и отстал, – Артем чуть отстранился, – Но мое предложение остается в силе. Жизнь длинная. У тебя есть еще время подумать.

– Если я что-то и люблю, так это твое чувство юмора.

– Бессмертие – это никогда не расставаться с тем, что нам дорого. А если расставаться, то не навсегда.

– Это верно. Золотые слова. Ой, совсем забыла спросить, – она сделала вид, что хлопнула себя по лбу. – Ты выиграл тот процесс?

– Какой? – он на секунду смутился, будто искал что-то в бездонных лабиринтах памяти. – О возвращении моей собственности? Нет, я не подавал иск. Как и ты, – по его лицу пробежала тень отвращения от этой мысли. – Я умер. И все, что у меня было, уже не мое. Было бы свинством грабить собственного правнука, даже если дом, где он живет, был мне дорог как память. Имущество сейчас ничего не значит. Не то, что в пору нашей первой жизни.

– Я имела в виду другой процесс. Про посуду.

– Ах, это... Я победил. Даже без помощи адвоката. Я сам удивился, что эта фирма еще существует. Но они обещали пожизненную гарантию на свои кастрюли. А те пришли в негодность через семьдесят лет. Видишь, я всегда получаю то, что хочу. А деньги отдал на благотворительность. В фонд помощи бродячим енотам.

Даже деньги, которые казались несокрушимым бастионом, сейчас − далеко не то, что раньше. Призрак былого величия. Не больше, чем фишки и фантики из игры «Монополия», хотя их никто не отменял и не запрещал. Но почему-то горя по этому поводу они не чувствовали.

– Время летит так быстро.

– Так что же в этом плохого, Светлана?

Он часто называл ее так − церемонно, полным именем.

– Чем дальше, тем меньше в нас будет человеческого. Нет, это не плохо. Но как-то не по себе.

– Возможно, – кивнул он. – Но ты же знаешь, что человек – это не единственная форма мыслящей материи. Я предпочитаю быть постчеловеком, а не трупом.

– Да я тоже. Но вдруг мы умерли? На самом деле умерли. И все, что есть вокруг – это странный вариант нашего посмертия. Наша иллюзия, которую нам подарил создатель мира, или мы сами, или один из нас…

– Это бессмысленно, дорогая, – он не называл ее так много десятилетий, но ей это вдруг понравилось. – Точно так же можно говорить, что мы не рождались, и жизнь нам приснилась. И всем остальным людям на Земле тоже. Лично я считаю критерий фальсифицируемости Поппера антинаучным… но это как раз тот случай, когда он полезен и удобен.

– А многие ли вещи, которыми занимались и в которые верили люди, еще имеют для нас значение? Любовь? Познание? Удовольствие? Долг?

– Все из этого.

– Или ничего. Знаешь, мне здесь нравится, – сказала она. – Во внешнем мире я знаю теперь все, каждую травинку и камень. Но он иногда меня пугает. Города-муравейники… в которых люди живут по инерции. Играя роль самих себя в прошлом или своих бабушек и дедушек, ходя на работу, хотя могли бы этого не делать, заводя детей, обучаясь и посещая музеи и картинные галереи… которые видели сто раз. Все это чудесно, там есть место всему… но это не мое. И даже математическая пастораль пригородов… и все эти артефакты прошлого вроде трамваев и автомобилей, заботливо сохраненные, но такие чужие в этом мире. И чудо-автоматы, не важно, размером с гору или с бактерию… я их тоже не люблю, даже зная, что именно благодаря им у нас все это есть. И будет всегда.

Пока они были вместе, время будто останавливалось. Хотя управлять четырехмерным пространством-временем Эйнштейна даже они не могли.

Она читала ему свои стихи, показывала свои амфоры… после демонстрации они сами рассыпались в прах.

Он слушал. И не перебивал. Хотя говорила она много и долго.

А потом, когда она замолчала, косноязычно и сбивчиво начал рассказывать ей про космос.

– В точках Лагранжа системы Земля-Луна висят эти хреновины.

– Забавно, – улыбнулась она. – Ты уверен, что я знаю, что это за точки.

– Я знаю, что ты знаешь многое. Если не все. Только придуриваешься. Думая, что образ наивной девочки идет существу, которое разменяло… сколько лет?

Он давно мог бы исправить свою дикцию и речь, установив нужный апгрейд и начать говорить велеречиво, как Цицерон и Демосфен, но эта естественная угловатость речи была для нее дороже любых красных словес.

Им было хорошо вместе, но они знали, что надо расставаться, потому что хорошего должно быть в меру, чтоб оно не наскучило и не превратилось в рутину.

– Через двадцать лет на этом же месте? – спросил он.

– Можно и через десять.

– Да можно даже через пять.

– Нет, пять это слишком часто, – замахала она рукой. – Давай не будем нарушать традицию. Любое блюдо может приесться. У меня есть такие, которые я ем только по большим праздникам. Еще я не очень понимаю, зачем теперь людям находиться рядом, если в сети мы все на расстоянии протянутой руки, и есть полный эффект присутствия. Ты вот чем собираешься заниматься?

– Хочу отправиться на соседнее небесное тело.

– Не говори загадками. Неужели Луна?

– Спутник, но не естественный. Который мы строим.

– А, тот самый «Бублик». Ну, удачи тебе.

– И тебе. Во всем.

– Только давай встретимся на другом острове, – вдруг произнесла она. – Где-нибудь южнее. Где пальмы и всегда светит солнце, и нет этих чертовых туманов. Расстояние ведь значит так же мало, как и время или деньги.

Их следы заполняла вода, стирая память о том, где они были.

Эта скала, площадью всего пять квадратных миль, выглядела так, будто помнила не только римлян, ютов и норманнов, но и динозавров. Но на самом деле была создана экологами сто лет назад, чтобы оптимизировать маршруты движения перелетных птиц. Она выросла всего за неделю недалеко от острова Уайт. Могла бы вырасти вместе с мхами, лишайниками, деревьями и птицами, но человечество считало, что у природы есть право жить своей жизнью, поэтому флора и фауна населила ее естественным путем, без участия нанороботов.

И было утро, и чайки летали над морем. Трава шумела, а невысокие деревца колыхались под ветром с Атлантического океана. Где-то в вышине парила хищная птица. И даже самые высокие облака над мысом острова Уайт и еще заметные созвездия казались досягаемыми… да впрочем, так оно и было.

Они смотрели на вещи, которые уже были, когда их не было на свете. Когда-нибудь таких вещей станет еще меньше. Они имеют все шансы пережить даже геологические объекты.

«И космологические тоже».

А еще Артем знал, что через двадцать пять лет она опять будет иметь противоположное мироощущение. Меланхолия исчезнет без следа. Захочет обнять всех вокруг,видеть каждый день что-то новое. Кое-что забудет нарочно, стирая из памяти какую-нибудь мелочь по странной логике, словно выдергивая кусочки из мозаики, чтобы собрать ее заново. И снова поменяет все, включая свою оболочку. Может, расу, а может, внешний возраст.

И в этом была жизнь, динамика и аналог сменяемости поколений.

Да, они вечные. Но они меняются и могут меняться, когда захотят. Поэтому и жизнь никогда не закостенеет, не загниет и не исчезнет.

– Ну, это… ты только мужчиной не становись, а то я так не играю, – коряво как мог, пошутил он на прощание.

И им пришлось расцепить руки и разомкнуть объятие, которое казалось со стороны слишком прохладным, но было на самом деле просто лишенным внешней фальши.

А потом он, так же как и в прошлый раз, уйдет по песку пляжа, пройдет по воде залива, обернется, отвесит ей шутливый поклон и растает в воздухе у самой границы тумана.

А она еще какое-то время будет стоять на возвышенности и смотреть своим новым улучшенным зрением на обрывки пены. Потом на восход, на дождь, на волны, пытающиеся пробить скалистый берег. Миллионы лет понадобятся воде, чтобы победить каменьи создать новую бухту. Но она вполне может это увидеть.

Впереди был бездонный океан дней, которые не будут похожи один на другой. И только от них самих зависело, когда все это закончится, и закончится ли вообще.

Еще она будет думать о том, что осталось позади и что легко было стереть из памяти, но она себе этого не позволяла. Потому что люди сотканы из того, что оставляют позади.

Потом она вернется в огромный мир и будет жить дальше, ни о чем не жалея. В ближайшие годы ее ждет еще много интересного. А на пустынном острове Море вечности все так же будет накатывать на Берег бессмертных и снова убегать назад.