Монолог актера

Глава 1

Шудра – Брахман

Я актер. Мне приходится играть нищих, королей, злых гениев и попов, умничать вместе с авторами интеллектуальных монологов, или наивно верить в скорый приход светлых времен с молодыми революционерами-фанатиками.

А теперь я должен играть бахмана из индийского эпоса.

Надо же! По их мнению, актер на помосте относится к касте неприкасаемых – шудрам. Которые должны довольствоваться работать за еду и мелкую монету.

По их мнению, низменное сознание этого шудры не имеет «читы» - способности сочетаться с высшей гуной – Саттва-гуна. Гуной света истины, чистоты. Той святости которой чуждо все нечистое.

Лишенный «читы», я не могу понять ни война, ни короля, ни священника, я могу только паясничать…

Вызывать надуманное низменными сознанием представление таких же шудр о брахманах.

Пытливость ума «буддия» - то, что нас побуждает узнать, пытается все расчленить, разложить по полочкам.

Но достаточно ли одной пытливости ума, если шудру она положила на полочку неприкасаемого, того чего все гнушаются, но не брезгуют пользоваться.

Как хорошо! Мы пытливостью своего ума отсекли от светского общества актеришку, теперь есть кто-то ниже, чем наши страсти, и глупости. Есть шуты и паяцы, которых можно презирать, кидать подачки, или усечь главу, если он кривляется слишком обидно.

Куда ему понять брахмана?!

Нет! Мы презираем его не за то, что он подносит нам зеркало, в котором отражаются наши пороки, просто он клевещет на то светлое, чистое, что в нас должно быть.

Должно быть! Должно быть и быть – разные понятия: возможность и реализация. И где тут ваш скальпель пытливости ума, чтобы вскрыть чирь?

Ой, вы раните себя в этом болезненном месте!

Поэтому не пускаете в ход вашу пытливость в эти глубины своей души?

Но кто-то в обществе должен вскрывать нарыв?

Да есть хирург, есть палач. Но это слишком радикально!

И этот скальпель дают в руки актеру. И актеры режут друг друга пытливостью общественного сознания.

Но где ваша «чита» брахманы? Вы не видите себя?

О, да! Вы видите соседа, сослуживца, может быть даже родственника.

Но вы отсекаете любой просвет луча истины, вскрывающий путь для пытливости своего ума в отсечении своих пороков!

Борющиеся с иллюзией, создаете в себе и окружающих иллюзию всеведения!

Аханкара что-то типа нашего характера – то, с чем мы себя отождествляем.

Когда скальпель пытливости нашего ума притуплен, мы уже можем отождествлять себя с чем угодно.

Но какое вы имеете право, барахманы, отождествлять с чем угодно нас – актеров?!

И вы оправдываете себя тем, что просто у вас такой характер?

Но в греческом языке характер – это не просто шаблон, который можно сменить в любой момент. Это врезавшийся в душу образ.

Да, любой может отождествить себя с королем, и его притупленная пытливость ума не заметит корону, свесившуюся на уши, и тем не менее, умудряющуюся упереться в косяк дверей, ведущих в гуну чистоты истины.

Манас – то, что связано с гуной чистоты - это знания.

Вы, мнящие себя брахманами, кичитесь многими знаниями. Но можете ли применить их уместно и своевременно?

Вы когда-нибудь в светском обществе часто слышали цитаты из священных текстов? Только из уст священника, у которого никто не толпился за нравоучениями. А у кого толпится публика на светских раутах? У веселого театрала, к месту вставляющего цитаты из пьес, опер и оперетт.

Для таковых бархманы с священными текстами – шудры-актеры, играющие бессмертные произведения гениев.

Мировую культуру составляют не только священные тексты, но и их осмысление в литературе, живописи, музыке и других искусствах.

И именно ниже перечисленные делают доступными высшие знания для погрязших в гуне невежества.

Этот «манас», хватая за гуну, которой связаны низы, тянет их наверх к гуне чистоты истины.

Как это происходит?

Через «читу» сочетание с чистым разумом, это то, что выше всего суетного, то, что не может затеряться в хламе нашей памяти – манасе.

То, что является моментом истины для ученого, то, что является теофанией для монаха.

Мы актеры называем это катарсис.

Об этом нельзя говорить, это надо прочувствовать как любовь.

Да Бог есть Любовь! Любовь делает нас чистыми, освобождает от груза памяти, не имеющей жизненную необходимость. Она обличает всю суетность этого бренного мира.

Так я вас спрашиваю, брахманы, не ужели шудры чужды возможности испытать любовь?

Я спрашиваю вас, брахманы, многие ли из ваз испытали эту любовь?

Любовь актера к сцене не возможна без любви к людям!

Любя, мы не разделяем зрителя на сословия! Любовь – ключ к любому сердцу.

Нити связи нас актеров и зрителя, связывают узами любви к театру.

Но брахманы говорят, что мы актеры – шудры.

Пытливость сознания шудры обречено вечно как червь в навозе ковыряться в гуне невежества. Тамас-гуна – кандалы для шудры.

Наш разум по учению бахманов сочетание интеллекта и памяти.

Но не ужели, у меня, получившего образование не самое плохое в мире, недостаточно интеллекта? А память? Актер помнит много текстов, не меньше, чем 60 томов брахманских текстов Вед и толкований на них.

Но брахманы говорят, что шудру сжигает огонь Раджас-гуны.

Ра – Солнце. Ярило яро несет свои лучи миру, согревая его, даруя ему его жизненные силы.

О, актер умеет жить яро! Если ты не можешь ярко изобразить эмоции на сцене, как кой же ты актер?

Актер и эмоции – это тореадор и бык.

Бык... Где-то я читал про быка… А, вспомнил: «Десять быков дзен»! Нет, отсеку бритвой оккама порождение новых сущностей. Я оседлал Раджас-гуну, как плетью я хлестаю себя эмоцией, как уздой связываю эмоцией свою роль, свою игру на сцене.

Странно, гуна переводится как веревка.

Значит эта веревка - нить между мной и зрителем. То, по средством чего мы общаемся, мы внемля друг другу! И это дает нам сочетаться в едином катарсисе!

Да театр храм! Здесь душа отчищается, испытывая катарсис!

Да актер как иерей в мистериях, руководимый иерофантом-режиссером насмехаясь над пороками, вызывая омерзение к подлецам и злодеям, являет добродетель положительных героев, как того «Деус ат махина» в античных драмах.

Актер и шудра и вайшя и кшатри и брахман!

А брахман? Если он постиг саттва-гуну, то кто постиг его? Он обречен на непонимание!

Шудры сбегаются к игре актеров, делятся с ними скудной пищей и мелкой монетой, радуются и плачут вместе! Мы едины с миром шудр, вайшя и кшатри. В театрах полно этих каст. Да! Этих каст полно и в храмах, но едины ли эти касты с брахманом?

Нет!

Брахман отличен от них. Он в стороне, касты не могут сочетать себя с саттвой-гуной. И брахман неприкасаем подобно шудре. Как мы похожи с брахманом. Мы одиноки, мы едины.

Едины как «брахман есть атман». Повязаны судьбой, как веревками-гунами стучаться в черствые сердца, призывая к разумному, доброму, вечному. И когда понимаем, что нас не слышат, не пытаемся осудить мир, а осуждаем себя, за то, что не смогли быть убедительными. И слышим в себе «Не верю! Не единому слову не верю!».

И мы начинаем пытливостью своего ума ковыряться в себе, как червь в навозе. И вот казалась бы, узнали больше, и наши знания вот-вот вырвут нас из гуны невежества. Но чем больше я знаю, тем меньше я знаю!

О, как же крепки эти гуны-веревки! И я вместе с брахманом, почти в бреду шепчу: «вращаются гуны».

Да, брахман, ты вместе с актером-шудрой, должен доказать свою правоту!

Не зря брахманы признают брахмана не только за то, что он помнит и к месту употребляет Веды. Брахман признан, если он, выйдя к авторитетам убедит всех, произнеся простую, но между тем величественную фразу «Я брахман». Когда всем явится зримо формула «брахман есть атман».

Когда Великий Режиссер Мирового Театра воскликнет: «Вот! Нашел, эврика».

И это театральное «время и место» сочетается с самой теофанией – моментом истины. С Саттвой-гуной.

Я актер. Мне приходится играть нищих, королей, злых гениев и попов, умничать вместе с авторами интеллектуальных монологов, или наивно верить в скорый приход светлых времен с молодыми революционерами-фанатиками.

Но эта игра – моя жизнь!

Для всех я буду всем, чтобы достучаться хотя бы до одного сердца, чтобы хотя бы в нем вызвать слезы катарсиса! И даже если я переиначил эту фразу священного текста Апостола Пала, я сыграю и его. Ибо и он актер в театре жизни!

Главное, чтобы в наших сердцах было место Богу, который нам скажет: «Вот! Верю!».