Монашеский Скит

Закладка:

Хлопецкий Анатолий Петрович

Монашеский Скит

Выражаю признательность людям, которые были рядом со мной, поддерживали и помогали в написании этой книги.

Спасибо Надежде Зверевой; конечно же, моей семье – жене Алёне, детям Саше, Вове, Владу, Анастасии и Анфисе за комфорт и веру.

Спасибо афонским братьям, живущим на Святой горе Афон и в миру, днём и ночью возносящим молитвы за мир и духовное просветление всего человечества.

От автора

Оглядываясь назад, на то время, когда замысел книги только зрел в голове, я понимаю, какой длинный путь прошел.

Мой герой – совершенно обычный человек, он не вершитель судеб, не наделен набором исключительных положительных качеств. Он – как вы, как я – имеет недостатки, загружен заботами.

Но в один миг весь привычный уклад жизни этого человека рушится, разлетается на мелкие осколки – больше нет работы, семьи, друзей. Нет дома! Память – словно не тронутый чернилами лист, а вокруг – монастырские стены и монахи в черных одеяниях со своим неприхотливым укладом жизни…

Я намеренно поставил героя в такие условия – отправил его практически в другую реальность, заново учиться обыденным вещам, заново познавать жизнь. Мне было важно понять: как под бременем обстоятельств начнет меняться человек? О чем он будет думать, какие сомнения станут его одолевать, в конце концов, сумеет ли он впустить в свое сердце Бога? А затем, вернувшись в социум, в обыденной обстановке, не забудет ли он полученные знания, не откажется от них как от лишнего груза за плечами?

Жизнь моего героя, пропустившего через свое сердце Божественные истины, не была легкой и беззаботной: каждый день преподносил новые трудности, соблазны сыпались на его голову крупным градом. Не скрою, в некоторые моменты человек был готов поддаться обстоятельствам, был близок к полнейшему отчаянию, мог замкнуться в себе, сбиться с пути.

Но не сделал этого, не отказался от духовных благ в пользу материального великолепия.

Мог ли он избрать другой путь?

Теперь, когда в повествовании поставлена точка, я смело могу сказать, что иначе произойти не могло. Поколебать мою уверенность невозможно – человек, открывшийся Богу, приобретает неимоверно ценный дар. Стойкость – то редкое качество, когда невзгоды не могут тебя огорошить, ввести в заблуждение или депрессию. Ибо внутри нет смятения – ты знаешь, в каком направлении следует идти, и готов дать ответ на самый каверзный вопрос!

Многие люди недовольны своим положением. Они пребывают в постоянном поиске, всегда в движении и никак не могут остановиться, осмыслить происходящее. Ловцы удачи – так они называют себя. Таким «ловцом» был мой герой, пока в его жизни не произошли кардинальные перемены.

Но сперва был сильный толчок – потеря памяти и последующее пробуждение на святой земле. Так случилось на страницах книги, так подчас происходит в жизни: человек, оказавшийся в неожиданной ситуации, под давлением нового ищет опору.

Такой опорой и является вера, которая пронзает сердце насквозь, открывает человека с ранее неведомых сторон.

У каждого есть свое мнение, своя точка зрения.

Но откройте следующую страницу, начните читать!

Эта книга – как возможность сделать паузу, вырваться из суеты будней, заглянуть за горизонт, где есть жизнь другая, – вроде бы смутно знакомая, но все-таки совершенно другая.

Жизнь с Богом.

О замысле

Обратился я Сердцем моим к тому, чтобы узнать, исследовать и изыскать мудрость и разум и познать нечестие глупости, невежества и безумия…

Мне кажется, ни один автор, будучи честным и искренним перед собой и читателями, не сможет сказать, когда у него окончательно оформился замысел новой книги…

Стремительно кружатся мысли, являются новые идеи. Они сменяют друг друга с головокружительной скоростью, удержать их невозможно. Нужно наловчиться вовремя переносить их на бумагу, иначе – забудутся. Или сесть за работу – написать несколько слов, предложений, страниц, и тогда бушующий поток мыслей удивительным образом выстроится в нечто связное, целостное.

Можно определить событие, подтолкнувшее автора взяться за работу над задумкой, которая овладела всеми помыслами. Чаще всего такой толчок и называют люди пишущие замыслом новой книги.

Меня подтолкнула встреча. Именно она положила начало работе над книгой. Встреча с будущим героем повествования…

Время переосмыслений прошлого и размышлений о жизни будущей неожиданно. Оно не высылает предварительных уведомлений, не стучится в дверь. Просто обрушивается устрашающей лавиной, за несколько секунд уничтожая годами выстраиваемый уклад привычного бытия. Приходит пора отвечать на вопросы, по большому счету ответов не имеющие. «Правильно ли ты живешь? Как жить дальше?»–неустанно вопрошает голос внутренний, донельзя правильный, справедливый и совестливый…

В поисках ответов я добрался до места, куда с насущными вопросами приходили и будут приходить десятки, быть может, сотни тысяч паломников – на Святую Афонскую гору. Для христианского мира Святая гора Афон имеет исключительное значение: она находится под особым попечением Пречистой Божией Матери, просветившей когда-то языческий край Христовой Истиной…

И воздух там иной, сладостный и успокаивающий, словно пропитанный целительным раствором. И люди там иные, открытые и радушные, сумевшие освободиться от тяжеленных, сплетающих по рукам и ногам оков. И думы там иные, желанные и безмятежные, словно прошедшие тщательный отсев.

На Святой горе Афон находили пристанище люди, стремящиеся путем молитвы и поста, вдали от мирских искушений, достигнуть нравственного совершенства. На Афоне забывались невзгоды и бедствия, рождалась любовь к Богу и ближним своим. Многие сотни лет обитали на Святой горе тысячи православных иноков-отшельников. Отличаласиь они ясностьью ума и особой духовностью. И поныне среди иноков можно встретить выдающихся подвижников Божиих, одна встреча с которыми способна изменить к лучшему все течение жизни погрязшего в мирской суете человека…

Он говорит что-то здравое, полезное. Внимательно вслушиваешься в его речи, стараешься не пропустить самое важное, моргнуть остерегаешься. И вдруг озарение – ничего нового он не скажет, не раскроет тайну всего сущего. Тем не менее внутри все переворачивается, рвется в клочья, тоска штурмует сердце. И наконец понимаешь: ведь могла иначе жизнь сложиться, не пропустил бы нужный поворот, не переступил бы через ступеньку…

Я искал перемен. Именно поэтому встреча с афонским старцем, отцом Дорофеем, действительно имела столь большое значение для всей моей дальнейшей жизни.

Никогда не забыть мне первого впечатления. Спокойный, вдумчивый, сухощавый, с худым аскетическим лицом, обрамленным белыми, как лунь, волосами и такой же белой бородой. На строгом лице – лучистые, ясные, голубые глаза. Он взглянул на меня, его лицо озарила ласковая улыбка, и моя невольная робость тут же исчезла, появилось чувство безграничного доверия.

Вскоре я убедился в необыкновенности отца Дорофея. Душевная чистота, непоколебимая, горячая вера в Господа сочетались в нем с подлинной добротой и любовью к людям. При всей строгости к себе он, обладая огромной силой нравственного влияния, был снисходителен и терпелив к окружающим. Он привлекал людей своими душевными качествами – неизменной уравновешенностью, сияющей ясностью духа, кротостью и терпением. При встрече с отцом Дорофеем вспоминались слова преподобного Серафима Саровского:

«Стяжи мир своей душе, и вокруг тебя спасутся тысячи».

Отец Дорофей стал на Афоне моим духовным наставником. Я бывал в его келье, радовался возможности беседовать с ним о духовных вопросах, частенько казавшихся неразрешимыми…

Разговоры обо всем на свете. О вещах обыденных, кажущихся элементарными и одновременно сложными. Разговоры спасительные. Их ищут души заблудшие, утратившие всяческие ориентиры. Разговоры воскрешающие. И заблещет огонек, и вернется смысл, и распрямятся плечи…

Однажды, когда я неспешно прогуливался по монастырскому двору, из кельи отца Дорофея вышел человек, видимо, только что исповедовавшийся старцу. По поникшему, растерянному выражению его лица я понял, что душа человека сильно потрясена. Он ищет собеседника, желает поделиться своими сомнениями и раздумьями.

Мы познакомились, заговорили. Сначала на темы нейтральные, как всегда это бывает при первом знакомстве. Оказалось, он приехал из России, а пожаловал к отцу Дорофею с намерением посвятить себя монашескому служению.

– Чувствую, что все пережитое подготовило меня к уходу от мира, – поведал он. – Да вот отец Дорофей не дает своего благословения. Знаете, что он сказал: «Удалившись от мира и покинув семью, человек далеко не всегда находит покой душе своей. Взятые на себя исключительно по собственной воле и разумению, а не по велению Господа нищета и самоотвержение могут привести человека к гордыне, осуждению людей, живущих по-иному. Такие чувства только отдаляют от Бога… Вернитесь в дом свой, помогайте по усердию бедным, соблюдайте заповеди Господни – и получите желанный мир душе…»

Закладка:

Бегство из рушащегося мирка. Трусливо ли, постыдно ли? Каждый решает самостоятельно. Его выбор – его ноша. Но человек, решивший убежать от одиночества, мыслей, страха, общества, выбирает путь наилегчайший. Спрятаться, закрыться в раковине, лишь изредка выглядывая на свет солнечный, веря в предначертание и собственную избранность. Достойная ли доля?

Я внимательнее присмотрелся к собеседнику – ничто не выдавало в нем аскета, каким, по искреннему моему разумению, должен быть монах. Спортивного вида мужчина, твердая походка, энергичная манера речи. Такие не только стальными нервами обладают, но и разговоров «по душам» не приемлют.

Между тем он явно мучился – что-то точило его, не давало спокойно сидеть на месте. Вероятно, отказ отца Дорофея стал неожиданностью, разрушил заранее выстроенные планы. Я посочувствовал ему. Внезапно вспомнилась недавно услышанная здесь, на Афоне, фраза: «Если хочешь рассмешить Бога, поделись с Ним своими планами…»

Страшно начинать жить сызнова. Нужно вновь возводить крепость, собирать верных соратников, отправляться в походы. Вдруг ничего не удастся? И сметет все старания порыв безжалостного ветра. Как тогда быть? Начинать жить сызнова! И снова будет страшно, но ты изменился, и крепость выстроишь совершенно другую, и соратников подберешь других, и смысл… Стоит лишь взяться за работу, заложить фундамент. Тогда только и осознаешь всю разницу.

Людям в таком состоянии становится значительно легче, если удается выговориться перед совершенно незнакомым человеком. С близкими или с друзьями говорить гораздо тяжелее. С незнакомцем – как с самим собой. Он не держит в голове корыстных мыслей, не желает так или иначе воспользоваться твоей откровенностью – ведь, скорее всего, вы никогда больше не встретитесь…

Конечно, бывают исключения. Жизнь полна исключений!

Но на Святой горе Афон люди придерживаются правил особых – истинно человеческих.

Случайный знакомец стал моим спутником и собеседником на время пребывания в святых местах. Я с вниманием и сочувствием слушал его рассказы о себе и о людях, с которыми ему довелось встретиться, тех, кто оставил след в душе. Он, в благодарность за мое внимание, разрешил воспользоваться историей своей жизни, положить ее в основу книги. Только имя и некоторые события попросил изменить…

Долго примерялся я к сюжету будущего повествования, пытался выстроить его, и вот решение нашлось. Пусть герои говорят сами за себя, я же буду приноравливаться к их манере, лишь иногда дополняя речи комментариями людей, для которых христианский образ жизни стал призванием и служением, – монахов и иерархов Церкви, обычных верующих людей.

Так предоставим же слово герою, устроившемуся на каменной скамье под великовозрастным масличным деревом, разросшимся неподалеку от входа в монастырскую гостиницу.

Он рассказал мне о загадочных, невероятных событиях.

Не ведаю ни дня, ни часа…

Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.

Едва проснувшись, не успев толком разомкнуть глаз, я почувствовал запах дыма. Быть может, именно этот запах и разбудил меня. Где-то горело, однако дым не вызывал чувства тревоги. Странно, но запах казался мне смутно знакомым. Жгли что-то смолистое, но не хвою или можжевельник.

Стоило открыть глаза и посмотреть, что происходит вокруг, но я отчего-то медлил. Вдруг я услышал звук неторопливых и, как показалось, осторожных шагов. Они удалялись, пока совсем не стихли вдали. В тот миг я ощутил, что и озадачивший меня запах заметно ослабел, хотя все еще потягивало дымком.

Наконец, я чуть-чуть приоткрыл веки. Полумрак окутывал помещение, и только впереди светилась узкая яркая полоса солнечного света. Я лежал на чем-то жестком. Пошевелив пальцами, нащупал завитки шерсти и догадался, что подо мной шкура неведомого животного. Никакой одежды на мне не было. Лишь грубая, похожая на мешковину ткань по пояс укрывала меня.

Окончательно открыв глаза, с трудом совладавшие с хозяйничающим сумраком, я разгядел нависавший над ложем каменистый свод. Такими же были и стены, видимо, образованные в скале самой природой. Окна отсутствовали. Полоска света падала из единственного проема, почти полностью занавешенного. В противоположном углу на небольшом возвышении было установлено еще одно ложе. В его изголовье – мерцающая лампадка слабо освещала потемневший лик неизвестной иконы. В центре столь странного обиталища находилось подобие очага, сложенного из дикого камня. Но огонь в нем не горел.

Проведя языком по пересохшим губам, я почувствовал жажду. Повернул голову и разглядел возле постели на плоском валуне кувшин и деревянную чашу с водой. Дотянуться до нее оказалось непросто, но, расплескав немало холодной влаги, я все-таки донес чашу до рта и сделал глоток. Вода горчила, но освежала: скорее всего, была настояна на каких-то травах – я смутно уловил полынный и мятный привкус.

Утолив жажду, я решил тщательно обследовать помещение. Но попытка приподняться повергла меня в замешательство – тело незамедлительно откликнулось жестокой болью. Она захватила каждую клеточку тела!

Свод, стены и полоса света завертелись перед глазами, затуманились, стали растворяться…

Чуть позже, оклемавшись, я принялся рассуждать. Что произошло? Где я и сколько времени провел здесь? Что это, в конце концов, за странное место? Какой сейчас день, месяц, год?

Но вопросов было больше, чем ответов.

А самое ужасное заключалась в том, что я не знал ответа на самый главный вопрос…

Кто я, собственно, такой?!

Сознание категорически отказывалось подчиняться мне, пролить свет на цепочку событий, предшествовавших моему пробуждению. Впрочем, я сохранил понимание, что камень – это именно камень, что вода называется водой, а свет – светом.

Но ни одно событие, ни одно лицо, ни одно человеческое имя не сохранились в моей голове.

Бездействовавшая память не желала сообщать ни моего имени, ни возраста, ни места рождения. Приступ паники охватил меня, но я подавил его усилием воли. «Нужно рассуждать спокойно. Кто-то ведь поместил меня сюда. Кто-то позаботился, чтобы я не страдал от холода и жажды, и даже присматривал за мной в пору беспамятства. Значит, необходимо набраться терпения и ждать, пока он вновь появится. Не бросит же он беспомощного, после стольких хлопот, на произвол судьбы…» – рассуждал я.

Убедив себя таким нехитрым образом и поселив в сердце подобие надежды, я успокоился и снова погрузился в полудрему.

Логическое заключение оказалось правильным: спустя некоторое время мое терпеливое ожидание было вознаграждено. Послышались мягкие неторопливые шаги, потянуло ароматным дымком. Чья-то рука откинула завесу у входа, и в ярком проеме возникла фигура, которую я сначала (по одежде) принял за женскую.

Прикрыв глаза, я наблюдал сквозь ресницы. Когда дневной свет растворился и глаза вновь приноровились к полумраку, мне удалось разглядеть черное монашеское одеяние, бороду с проседью и длинные волосы, выбивавшиеся из-под скуфьи. Ко мне приближался монах, и тайна разбудившего меня дыма была мгновенно раскрыта – это был тлевший в кадильнице ладан. Вот почему запах показался мне знакомым: я, кажется, уже вдыхал этот аромат, но не помню, где и когда. Похоже, давным-давно, в незапамятные времена…

Прекратив изводить себя бесполезными попытками что-то вспомнить, я продолжил наблюдать за вошедшим старцем. Он поставил у двери принесенную с собой корзину, перекрестился на икону, помахал кадилом, окуривая помещение, и направился ко мне. Затаив дыхание, я зажмурился. По доносившимся звукам было понятно, что монах поднял и снова поставил чашу, из которой я пил. Затем теплая сухая ладонь легла мне на лоб.

Внезапно старец рассмеялся и произнес что-то на незнакомом языке. Я не понял ни слова, но смысл сказанного был предельно ясен: «Перестань притворяться». Мой обманный маневр был раскрыт. Тогда я открыл глаза и постарался изобразить улыбку. В ответ он осенил меня крестным знамением. Но с дальнейшим общением дело обстояло хуже: нас одолевала масса вопросов друг к другу, и мы в стремительном ритме их выложили – каждый на своем языке. Перебивая один другого, помогая себе жестами, но абсолютно ничего не понимая…

Монах оказался мудрее: замолчал, положил ладонь мне на губы, призывая остановиться. Приложив палец к своей груди, он произнес:

– Амвросий.

Затем его палец приблизился к моей груди, а в глазах появились вопрошающие нотки. Разведя руки в стороны и коснувшись собственного лба, я сокрушенно помотал головой.

Он понимающе кивнул.

Сходил за оставленной у входа корзиной и жестами предложил мне еду. Я отказался от пищи, но пару глотков из чаши все-таки сделал…

Закладка:

Монах оказался мудрее: замолчал, положил ладонь мне на губы, призывая остановиться. Приложив палец к своей груди, он произнес:

– Амвросий.

Затем его палец приблизился к моей груди, а в глазах появились вопрошающие нотки. Разведя руки в стороны и коснувшись собственного лба, я сокрушенно помотал головой.

Он понимающе кивнул.

Сходил за оставленной у входа корзиной и жестами предложил мне еду. Я отказался от пищи, но пару глотков из чаши все-таки сделал…

Старец внимательно наблюдал за мной. Я в свою очередь искоса посматривал на него, пытаясь понять, какой он человек. На меня были устремлены живые и в то же время спокойные черные глаза, доброжелательные, но без тени улыбки. Высокий смуглый лоб избороздили глубокие морщины. Длинные полуседые волосы слегка курчавились на концах, но я не решился бы определить возраст этого человека. Тем временем, выждав, пока я утолю жажду, он снова неторопливо заговорил, указывая на предметы и несколько раз повторяя их названия.

Вскоре я усвоил, как на его языке будет «вода», «сухарь», «сыр»; уяснил, как можно договориться о еде, питье и прочих неотложных естественных надобностях. Первый урок с Амвросием несказанно меня утомил, и монах это заметил. Он прекратил нашу беседу и легким движением руки прикрыл мне глаза. Затем произнес короткое слово, которое я истолковал, как указание спать, и неспешно удалился.

Мое ослабленное тело жаждало сна, а мозг, взбудораженный всем произошедшим, решительно протестовал. Встреча с монахом не предоставила ответов ни на один насущный вопрос и ничего не прояснила.

Однако питье в чаше не только утоляло жажду, но и обладало неким успокаивающим эффектом: вскоре я провалился в живительную пучину сновидений…

Потянулись дни, которые, едва отличаясь друг от друга, проходили в неведомом для меня месяце, в неизвестном году, в месте, о котором я по-прежнему не знал решительно ничего. Впрочем, нетрудно было догадаться, что снаружи властвовало лето, но было ли оно в этих краях вечным временем года?

За пределами моего крова пели птицы, пахло неведомыми травами и цветами, изредка грохотали короткие, но сильные грозы, и тогда камни у входа становились мокрыми от залетавших внутрь капель дождя.

Порой до меня доносился неумолкающий мерный рокот, словно дышал кто-то очень большой и сильный. Звук был смутно знакомым, но мое сознание отказывалось определить и назвать источник.

Кроме Амвросия, в мое обиталище никто не наведывался.

Странно складывались наши отношения: он приходил, ночевал в пещере, ранним утром просыпался, молился перед образом, иногда окуривал наше обиталище то ладаном, то смесью ароматических масел или смол.

И уходил.

Возвращаясь, монах приносил в плетенке еду и воду в глиняном кувшине. Он продолжал лечить меня травами, настои которых готовил тут же, разложив маленький костерок в очаге; поил медом, терпким, но легким вином; подолгу разминал мои мышцы худыми, но сильными пальцами, втирал в кожу настойки, пахнущие травами. Затем растирал меня жесткой губкой, смоченной душистым маслом.

Силы понемногу возвращались ко мне, но Амвросий не разрешал покидать лежбище. Признаться, я и сам не очень-то рвался повторять свою первую попытку подняться. Но однажды монах принес одежду – холщовые штаны и рубаху и сложил их в изголовье моей постели.

Теперь, когда я стал лучше чувствовать себя, но еще не был готов к деятельной жизни, мне оставалось заниматься исключительно раздумьями. Я перестал мучить себя бесплодными попытками что-либо вспомнить, вот только внезапно ко мне явилась мысль, захватившая меня своей неожиданностью: «Если я не знаю, кто я, значит, моя личность, мое «я» складывается из того, что я знаю и помню о себе? Я не знаю и не помню сейчас ничего – значит, мне не о чем сожалеть, не о ком скучать и не в чем раскаиваться? Все обретения и потери ждут меня впереди…»

Поначалу такой вывод казался настоящим благом – жизнь начиналась прямо сейчас, с чистого листа, заново.

Многие мечтают об этом – мне же это дано!

Но тут же странное беспокойство охватило меня – никто не ведает, что я оставил за порогом беспамятства. Может быть, нечто невосполнимо дорогое, ценное, неповторимое?

И теперь оно безвозвратно потеряно!

Чем я занимался в прежней, ныне утраченной жизни? Вдруг я был знаменитым, уважаемым человеком, автором книг или изобретений, ученым или артистом? Возможно, у меня была семья или любимая девушка, близкие люди, и теперь они не знают, что произошло со мной, или вовсе считают погибшим…

Я опечалился, но затем поймал себя еще на одной мысли: быть может, в прошлом я творил зло, и мое беспамятство послано свыше за поступки, совершенные в жизни минувшей? Не исключено, что я содеял преступление, пытался скрыться, и меня разыскивают…

Тогда все произошедшее со мной к лучшему?

Я затерялся в глухом, неведомом месте. Здесь меня никто не выдаст – ведь никому не известно, кто я такой.

Так чем является мое беспамятство? Избавлением от страшной кары, от мук совести или наказанием – вынужденным прозябанием в муках неизвестности?.. Кто я – счастливый «младенец», начинающий жизнь заново, или живой мертвец, которого не похоронили только по чьей-то доброте?

Мне необходимо было поговорить обо всем этом!

Но с кем?

Единственным возможным собеседником оставался Амвросий, с которым мы в прямом смысле не могли найти общего языка.

К тому же Амвросий являлся для меня загадкой. Кто он – мудрец, познавший всю суетность жизни и удалившийся в пещеру, желая оказаться ближе к природе? Простой крестьянин, пастух, нашедший в монашестве прибежище от повседневных тяжких забот о хлебе насущном? Грешник, замаливающий вдали от людей свои проступки, а может, и преступления? Способен ли он понять, что меня мучает?

Я не ведал, как можно объясниться с Амвросием, как начать разговор с ним и вывести беседу за пределы бытовой житейской болтовни. Да и слов, необходимых для подобного разговора, у нас не было.

И нарек его…

Что существует, Тому уже наречено имя, и известно, что это – человек…

Монаха столь же сильно, как и меня, одолевало стремление расширить горизонты нашего общения. Для начала он решил дать мне имя. Однажды старец указал на себя пальцем и сказал: «Амвросий». Мгновение спустя, направив перст в мою сторону, он произнес: «Антропос». Я решил было, что новое слово означает «мужчина». Но монах вновь перевел палец на себя и повторил: «Амвросий». Затем ткнул меня в грудь и молвил: «Антропос». Тогда только я сообразил, что отныне мой наставник будет называть меня неведомым словом, и смиренно кивнул головой.

Странно, но, получив имя, я стал увереннее чувствовать себя, хотя ясно сознавал, что раньше меня звали иначе. Теперь же Амвросий мог окликнуть, позвать меня – отныне я был не безымянной личностью, что, несомненно, имело важное значение. Не единожды я подмечал, что в звучании данного монахом имени чудилось нечто знакомое, будто уже слышанное в те времена, которые я не без горькой иронии называл «незапамятными»…

Силы возвращались ко мне. Я жил надеждой, что, оказавшись снаружи, смогу отыскать ответы на изматывающие меня вопросы. Наконец настал день, когда я, покачиваясь и опираясь на плечо Амвросия, впервые поднялся на ноги.

Сделав несколько шагов, я потянул его к выходу, но Амвросий остановился и отрицательно покачал головой, указывая на мои глаза: старец предупреждал, что после полумрака пещеры мне следует поостеречься слишком яркого солнечного света. Пришлось подчиниться. Но к вечеру, когда яркая полоса у входа начала меркнуть, я снова дал понять, что хочу выбраться наружу.

Амвросий молча подставил мне плечо.

Свежий ветер, глубина высокого, уже темнеющего неба, необъятный простор вместо стесняющих каменных сводов – все это буквально обрушилось на меня!

Я покачнулся и на минуту закрыл глаза, но головокружение лишь усилилось. Я испугался, подумал, что вот-вот упаду и Амвросий не сумеет меня удержать.

Но рука, поддержавшая меня, была тверда и надежна.

Сделав несколько шагов, я обернулся. Как я и догадывался, пристанищем Амвросия являлась скала, плотно окутанная кустарником. Оплетенное виноградом отверстие вело в обжитые глубины, из которых мы недавно выбрались. Лозы отцвели, но виноградная завязь была еще мелкой и кислой даже на вид. Я обнаружил, что при желании наше жилище можно закрыть. Снаружи на ржавых петлях висела дощатая дверь, видимо, на случай сильных ветров или холода, а также прихода незваных гостей.

Оглядевшись, я приметил неширокую каменистую лощину, поросшую жесткой, наполовину выгоревшей травой. По дну лощины бежал ручей, за которым вздымались суровые, с виду неприступные скалы.

Закладка:

Оглядевшись, я приметил неширокую каменистую лощину, поросшую жесткой, наполовину выгоревшей травой. По дну лощины бежал ручей, за которым вздымались суровые, с виду неприступные скалы.

Мне хотелось обогнуть нашу скалу, посмотреть, что скрывается за поворотом, но столь далекое путешествие мне было явно не по силам. Немного помедлив, я сел на валун у входа, теплый благодаря нагревшим его солнечным лучам.

Амвросий опустился прямо на землю.

Мы наблюдали за меркнущими красками вечера, который сменяла ночь.

Она явилась внезапно.

В незаметный глазу миг темно-синяя даль над нашими головами украсилась россыпью крупных звезд. Я очарованно следил, как мерцают созвездия, названий которых не мог вспомнить, как туманной полосой клубится через все небо звездная то ли река, то ли дорога, и долго сидел, задумчиво глядя, как на западе тихо угасает багрово-золотая полоска зари, а из-за горных массивов выплывает бледная лодочка месяца.

– Красиво! – наконец сказал я Амвросию и жестом обвел распростертую в вышине карту звездного неба.

Амвросий, казалось, понял меня, но, видимо, еще что-то очень важное хотелось ему донести до моего сознания: он поднялся, приподнял голову, простерши к небу руки. Слова, произнесенные им, были не просто словами восхищения – скорее они походили на прославление, на молитву!

Я окончательно убедился в своей догадке, когда старец осенил себя широким крестным знамением.

Однажды, когда Амвросия не было в пещере, я подошел к образу, перед которым молился монах, и попытался рассмотреть лик, изображенный на иконе.

Потемневшая от времени – она ничего не открыла мне…

Амвросий, заставший меня за разглядыванием иконы в один из дней, принялся что-то втолковывать, указывая то на меня, то на образ, то на небо. Что он имел в виду, я уразумел позднее. Пока же позволил старцу сложить мои пальцы в троеперстие и, следуя его примеру, осенил себя крестом…

Спустя некоторое время я совершил первую желанную прогулку: добрался с передышками до выступа скалы и обогнул его.

Свежий солоноватый ветер ударил мне в лицо, и я ахнул, увидев… море! Это оно, море, шумело, врываясь рокотом в мою память и сны.

Синее-синее море смыкалось вдали с таким же синим небом. Белые буруны на верхушках волн разбивались о каменистую прибрежную полосу. Будто завороженный, двинулся я им навстречу…

И тут до меня донесся встревоженный зов Амвросия:

– Антропос! – кричал он. – А-а-антро-о-опо-о-ос!

Я остановился.

Амвросий быстро подошел ко мне и принялся что-то объяснять, показывая на меня, на море, на прибрежные камни. Он так выразительно жестикулировал, что до меня стал доходить смысл его слов: где-то здесь море выбросило меня на камни, а Амвросий нашел меня – беспамятного, исхлестанного прибоем, почти мертвого.

Нашел и стал выхаживать.

Я обнял его, поклонился ему земным поклоном. Монах энергично замотал головой, схватил меня за руку и потащил в пещеру. Там он встал на колени перед образом и показал жестом, чтобы я последовал его примеру. Быть может, своим спасением я был обязан тому, кто изображен на иконе?..

Амвросий прочитал молитву, часто поминая имя Господне, и я осознал, что монах благодарит Бога за мое избавление от морской пучины. Честно признаюсь, в тот момент я думал: при чем тут Бог или тот, кто изображен на иконе?

Ведь спас меня именно Амвросий.

Разговор с Патриархом

Я не мог согласиться с Антропосом и вспомнил одну из наших бесед с Патриархом Кириллом.

Не раз заходила у нас речь о святости и о святых, о значении примера их жития для каждого христианина, об их предстательстве перед Господом за нас, грешных.

– На основании Священного Писания и Священного Предания Церковь всегда учила призывать святых с полной уверенностью в их предстательстве за нас перед Богом, – говорил владыка. – Мы молимся святым как нашим помощникам, заступникам и соучастникам в жизни Церкви, уже прославленным Богом и пребывающим с Ним, – говорил владыка. – Напомню вам молитву по призыванию святых: «Боже Святым и на всех святых почивающий! Вспоминая святых Твоих и их богоугодное житие, и Тебе Самаго, в них действующего, прилежно молю Тя: даждь ми, грешному, последовати их учению, вере, долготерпению, любви; и их молитвенным пособием, паче же Твоею вседействующею благодатию небесныя с ними сподобиться славы и хвалити пресвятое имя Твое, Отца и Сына и Святаго Духа, во веки веков. Аминь».

Святость – высшее назначение всех христиан, это пламенное стремление к совершенству. Но человеческая святость не есть совершенство: абсолютно совершенен и свят только Господь.

Надо помнить, что святые жили на земле, все они были подвержены немощам, искушениям плоти и мира, но все победили силой своей доброй воли с помощью Благодати Божией. Святые, служа Богу, преодолевая в себе духовные и телесные недуги, многообразные искушения, обрели у Бога благодать помогать немощным и искушаемым, быть молитвенниками и предстоятелями перед Богом за тех, кто обращается к ним в молитвах.

– Владыка, не нарушает ли почитание святых первой заповеди Закона Божия: «Аз есмь Господь, Бог твой, да не будут тебе бози инии разве Мене» (см.: Flex. 20, 1)? Различные «толкователи» Священного Писания иногда говорят, что, молясь святым, мы идолопоклонствуем, – спрашивал я.

– Ни одного святого мы не почитаем за Бога, ни одному святому не молимся как Богу, а только просим молитв святого за нас. Как просим живых священнослужителей и молитвенников за нас перед Богом, чтобы они помолились о нас, так просим и небесных молитвенников о ходатайстве за нас перед Богом. Молитвы святых имеют великую силу, но, уповая на них, мы сами должны чистосердечно раскаиваться в грехах и стараться исправиться.

Поэтому когда мы молимся какому-либо святому в своей нужде, то должны возносить свою мысль к Богу, подателю всех благ, должны помнить, что молитва за нас будет от святого, а исполнение ее последует от самого Господа.

Можно сказать, что святые воплотили в себе, в своей жизни самую суть христианства: «…не я живу, но живет во мне Христос» (Гал. 2, 20). Поэтому так важно чтение житий святых – это поддерживает человека на пути спасения, подкрепляет в борьбе с искушениями и страстями и дает духовное успокоение. При этом надо отметить, что сами святые обычно не делятся своим духовным опытом – он труднейший и для каждого особый. Даже послушникам они не говорили: «Делай, как я!» – наставлял и учил сам пример их святой жизни.

Святые первых веков христианства – это не только заступники, помощники и ходатаи, они – свидетели жизни Иисуса и несут в себе, передавая нам, неугасимый свет веры.

Почитание святых угодников Божиих существовало на Руси со времени принятия ею христианства.

Преподобный Иоанн Дамаскин так говорит об этом: «Православная Церковь почитает праведников не как богов каких, а как верных слуг, угодников и друзей Божиих, восхваляет их подвиги и дела, совершенные ими при помощи благодати Божией во славу Божию, так что вся честь, воздаваемая святым, относится к величеству Божию, которому они благоугождали на земле своею жизнью; чествуют святых ежегодными днями их памяти, созидают во имя святых Божий храмы».

Жития святых были широко известны во всех слоях русского верующего народа, они входили в состав знаменитого сборника Четьи Минеи, их читали дома, причем часто вслух, собираясь всей семьей. Но и жития эти были написаны не ими самими, а живыми свидетелями их духовных подвигов. И надо сказать, что не все святые ведомы миру, – есть такие, которых Господь оставил в безвестности.

Чтение житий святых поддерживает христиани на на пути спасения, подкрепляет его и дарует ему духовное успокоение.

В самый разгар революции, в тяжелую пору междоусобиц и кровопролития Русская Церковь установила праздник Всех святых, в земле Российской просиявших. Празднуется он во второе воскресенье после-Троицы, через неделю после праздника Всех святых. Он напоминает о подвиге бесчисленных русских праведников, которые не давали угаснуть светильнику христианской духовной жизни на Руси, хранили дух народа и его правду.

Особая тема – иконы и иконопочитание.

– В православной традиции, – сказал владыка Кирилл, – икона является особым видом церковного предания в красках и образах, наряду с устным (молитвы), письменным (Библия) и монументальным (храмы). Святой образ есть место благодатного присутствия, как бы явления Христа, Богоматери и святых для молитвы Им.

Почитание святых икон основывается на вере в благодатное присутствие изображаемых на них лиц и событий, которое дается Церковью через освящение иконы. Икона – откровение Божие, выраженное в линиях и красках, запечатленная молитва.

Закладка:

Иисус Христос, Богоматерь и святые в своих освященных иконах как бы продолжают свою жизнь на земле. С момента освящения икона становится предметом священным, предназначенным для общения человека с Богом. Всякая получившая свою силу, т. е. освященная, икона становится чудотворной. Чудотворной может стать любая икона, ее сила не зависит ни от возраста, ни от размера, ни от местонахождения образа. Молясь перед любой иконой, человек может получить исцеление от болезни: ведь молимся мы не образу, а Господу, и по искренней вере нашей Он подает нам Свою милость.

Чудотворными называют иконы, которые многократно являли чудеса по молитвам предстоящих перед ними людей. Это, например, особо почитаемые Владимирская икона Божией Матери и Казанская икона Божией Матери.

Великая сила, защита и утешение в любом доме – родовые иконы, переходящие из поколения в поколение.

Такие иконы, намоленные нашими предками, следует беречь и относиться к ним с особенным благоговением, их нельзя дарить и тем более продавать – они должны и дальше передаваться из рода в род, набирая молитвенную силу.

В доме иконы следует размещать на восточной стене комнаты, если же на востоке находятся окна или двери, образа помещают в дальнем левом углу от входа в комнату. Дело в том, что в богословии понятие «восток» имеет особое значение: «И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке, и поместил там человека, которого создал» (Быт. 2, 8); «…ибо, как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого» (Мф. 24, 27).

Вскоре я окреп настолько, что мог помогать Амвросию в его повседневных хлопотах. Он продолжал отпаивать меня горькими отварами, но за водой для них я ходил самостоятельно. Воду приходилось набирать в источнике, из которого выбегал юркий ручей, протянувшийся по дну лощины.

Я ощущал себя здоровым и даже почти целым – только на среднем пальце правой руки недоставало ногтя.

Однако я не помнил, где и при каких обстоятельствах его лишился…

Однажды, выбравшись из пещеры с намерением отправиться за водой, я остановился, прошел несколько шагов, закинул голову и внимательно пригляделся к скале, из недр которой только что вышел.

Меня ждало маленькое открытие: почти у самого входа в пещеру скрывалась ведшая вверх тропинка. Любопытство заставило позабыть о роднике – я полез наверх, цепляясь за ветки кустарника, почти поглотившего тропинку. Через несколько шагов тропка привела меня к отверстию в скале, прикрытому грубо сколоченной деревянной дверцей. Я потянул за перекладину – дверца со скрипом отворилась…

Поначалу невозможно было ничего разглядеть, но затем я с изумлением обнаружил маленькую молитвенную келью – церковку. На аналое перед ликами закоптелых икон было прилеплено несколько оплывших огарочков, лежали свежие цветы. Откуда-то сбоку, из еле заметной трещинки, на строгие лики узкой полосой падал дневной свет.

Ощущение особой, благостной тишины окутало меня.

Было совершенно ясно, что келью посещали часто.

Здесь подолгу молились…

Не знало, сколько времени я провел в обнаруженной церквушке, но покинул ее с твердым намерением не говорить Амвросию о своем открытии – если он не счел возможным привести меня сюда, значит, это место должно оставаться в тайне…

Тогда я не знал, что наступит время, и сила, веяние которой я ощутил в этой бедной пещерной церквушке, властно позовет меня.

И я откликнусь на этот призыв!

Бродил я и по берегу моря, собирая плавник – обломки дерева, выброшенные волнами. Иногда волны выбрасывали предметы из другого мира, существовавшего в неведомой дали, – пустые бутылки, пластмассовые коробки, поплавки от рыбачьих сетей.

Амвросию не нравились мои походы на берег – он словно ревновал меня к морю или боялся, что вода снова причинит мне зло. Он не отвечал на мои вопросы – не открывал тайны «морского имени», делал вид, что не понимает, о чем я спрашиваю. Не удалось мне узнать и названия страны, в которой мы находились, и даже названия приютившей нас горы. Не знал я также, сколько времени прошло с той поры, как Амвросий нашел меня на берегу.

Я расспрашивал старца о ближайшем людском поселении, интересовался, известны ли моему спасителю такие блага цивилизации, как телефон, телевизор, газеты. Моя память сохранила образы-воспоминания обо всех этих предметах. Но Амвросий лишь отрицательно качал головой: либо не понимал, о чем идет речь, либо даже не знал о существовании интересовавших меня вещей.

Порой я сердился, и тогда Амвросий успокаивающе клал одну ладонь мне на плечо, а другой водил вокруг, укоризненно повторяя:

– А-ан-тро-о-пос! А-ан-тро-о-пос!

«Посмотри, какая вокруг благодать, – как будто говорил он, – чего же тебе еще надобно?!»

Как мне было втолковать ему, что все вещи на свете имеют названия, имена, но большинство этих названий выпали у меня из памяти или вовсе никогда не были мне известны…

Однако мир Амвросия не был настолько замкнут, как мой.

Ведь где-то он берет и овощи, и рыбу!

Кроме того, я никогда не видел, чтобы он пек пресные лепешки на камнях нашего очага, а они появлялись на нашем столе постоянно. Когда одолевавшее меня любопытство достигло предела, я решился проследить за монахом, ежедневно отправляющимся на прогулку.

Я дождался, когда Амвросий исполнит утренние молитвы, возьмет плетенку и покинет пещеру. Выждав некоторое время, я выскользнул наружу вслед за монахом. Его уже не было – видимо, успел обогнуть скалу и отправился берегом моря.

Спрятаться на побережье было негде. Оставалось надеяться, что старец не станет оглядываться.

Выйдя на берег, я различил удалявшуюся высокую черную фигуру. Ветер развевал одеяние, и ему приходилось придерживать рукой скуфью, которая норовила слететь. Следуя за ним, я старался держаться как можно ближе к скалам, рассчитывая хоть немного укрыться в их тени.

Пройдя довольно большое расстояние, Амвросий внезапно повернул к скалам и, оглянувшись, обнаружил мое присутствие.

Он остановился и подождал меня.

Мы пошли рядом и вскоре свернули в очередную расселину, выведшую нас к морю. На песке днищем вверх лежала лодка.

Амвросий знаком попросил меня перевернуть ее, и под лодкой обнаружилась пара весел.

Столкнув суденышко на воду, мы забрались внутрь, и я, поддавшись внезапному порыву, отобрал у Амвросия весла – все-таки я был моложе и считал себя сильнее спутника. Как оказалось, Амвросия удивило не только мое поведение, но и необычная манера управляться с веслами. Он попытался отобрать их у меня, но я настоял на своем, и старец, махнув рукой, вернулся на место.

Вскоре нас со всех сторон окружало море…

Монах достал со дна лодки нехитрую рыбачью снасть и принялся за дело. Спустя некоторое время Амвросий вытряхнул в плетенку на дне лодки несколько трепещущих, отливающих серебром рыбин. Можно было поворачивать к берегу…

Морская прогулка не принесла ожидаемой ясности.

Но Амвросий сделал некоторые выводы из моего неожиданного поступка.

Через несколько дней, после очередного отсутствия, он вернулся в сопровождении еще одного монаха – на вид намного старше моего спасителя. Они оба были одеты в монашеское одеяние, но различия во внешнем облике были разительны. Незнакомый монах был светловолос и голубоглаз, движения его были более плавными, нежели у Амвросия. От облика гостя веяло пленяющим покоем, не ощутить который было попросту невозможно!

Посетитель передал Амвросию объемистый дорожный мешок, откуда были извлечены свечи, сухари, баночка меда, запасы муки, соли, спичек и оливкового масла.

Монах, представившийся отцом Дорофеем, предложил мне сесть рядышком. Устроившись, он взял меня за руку и заговорил. Произнеся первую фразу, он остановился и пристально вгляделся в мое лицо. Прозвучали еще несколько слов и еще…

Я быстро сообразил, что одно и то же предложение он повторяет на разных языках. Звучание некоторых фраз казалось мне знакомым, но смысл сказанного постоянно ускользал от меня. Приходилось раз за разом отрицательно качать головой…

Вдруг я услышал, как отец Дорофей неспешно и вместе с тем торжественно произнес: «Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое…»

Я вскочил и радостно схватил его за плечи.

Он тоже поднялся, вгляделся в мое лицо и принялся повторять: «Русский?! Русский?!»

Господи, как же счастлив я был в то мгновение!

Отец Дорофей опустился на колени и произнес: «Помолимся и возблагодарим Господа нашего за Его великую милость!» Амвросий последовал его примеру. Я встал на колени между ними, сердце мое охватила благодарная радость.

Но тут я обнаружил, что совсем не умею молиться и только повторяю за монахами их поклоны и крестные знамения. Наверное, в прежней жизни вера не занимала в моей душе много места, иначе я бы помнил хоть что-нибудь, связанное с нею. Но я узнал и запах ладана, и слова молитвы, которые произнес на старославянском языке отец Дорофей. Значит, я слышал эту молитву не однажды, а может, произносил и сам?

Закладка:

Но тут я обнаружил, что совсем не умею молиться и только повторяю за монахами их поклоны и крестные знамения. Наверное, в прежней жизни вера не занимала в моей душе много места, иначе я бы помнил хоть что-нибудь, связанное с нею. Но я узнал и запах ладана, и слова молитвы, которые произнес на старославянском языке отец Дорофей. Значит, я слышал эту молитву не однажды, а может, произносил и сам?

Число безответных вопросов все увеличивалось…

Мне не терпелось начать расспросы и, наконец, узнать: где я и что со мной произошло?

Отец Дорофей говорил по-русски свободно и подтвердил то, о чем я догадывался ранее: Амвросий действительно нашел меня на прибрежных камнях после шторма. Убедившись, что море выпустило меня из своих объятий живым, перенес в пещеру, где жил отшельником и принялся выхаживать меня.

Отец Дорофей, пособолезновав одолевшему меня беспамятству, совсем не удивился избирательности памяти:

– Господь знает, о чем тебе пока не следует помнить, сын мой, – сказал он. – Будет на то Его святая воля – к тебе постепенно начнет возвращаться прежняя жизнь. Как и с какого именно места ты станешь вспоминать прожитое, не дано знать никому.

От отца Дорофея я получил некоторые сведения о здешних местах. Он рассказал о старинном православном монастыре, находящемся неподалеку от кельи Амвросия: именно там нес послушание отец Дорофей, наведывался туда и Амвросий. К святым местам тянутся паломники со всего мира – каются в грехах, взывают о помощи, возносят благодарственные молитвы. Но, по словам отца Дорофея, гораздо чаще люди ищут мира и ясности душе своей – о том и молят Господа.

Мне хотелось побольше узнать от отца Дорофея и о своем спасителе, отце Амвросии, но собеседник мягко уклонился от ответа:

– Отец Амвросий – серб. Его родной язык близок твоему, как все славянские языки. Но это все, что я могу сказать. Приняв монашество, человек отрекается от своей прошлой жизни, и у нас не принято расспрашивать о ней. Жизнь отца Амвросия посвящена служению Господу – тебе достаточно знать только это.

Поинтересовался я и о том, не наводили ли монахи обо мне справок, не имеется ли у них догадок, объясняющих мое появление на морском берегу.

Отец Дорофей ответил:

– Ты – человек. Так же, как и мы, теперь ведаешь, какой ты национальности. Ты знаешь, что был выброшен на берег морской. Мы же считаем, что ты послан нам Господом, а зачем – станет ясно само собой, зачем задавать вопросы, на которые не можешь получить ответы?! Богу было угодно, чтобы ты с нашей помощью вернулся к жизни. Что будет с тобой дальше, на то Его святая воля. Мы же будем молиться за тебя.

Беседа с отцом Дорофеем должна была прибавить мира и ясности душе моей, но так уж, видно, устроен человек, не умеющий ждать и довольствоваться малым: вопросы хлынули из меня с новой силой!

Уходя, отец Дорофей заверил меня, что будет наведываться так часто, как позволят его обязанности в монастыре. Он попросил не ждать его и не сетовать, если случится ему пропустить день-другой.

– Жизнь твоя проходит здесь и сейчас, – сказал он, – и было бы неразумно тратить дни свои на ожидание будущего. Оно, несомненно, наступит и, может статься, будет зависеть от того, каким ты встретишь его.

Мысль эта поразила меня своей глубиной…

Теперь мне захотелось узнать, кто же такой отец Дорофей, кем он был до принятия монашества? Я был уверен тогда: сущность человека формируют внешние обстоятельства его жизни. Может быть, поэтому я так сильно стремился узнать, какими были обстоятельства моей прежней жизни?

Мною двигало не простое любопытство – что-то невероятно важное таилось в сокрытом от меня прошлом…

Не узнав собственной истории, я не мог жить дальше.

Знаки Господни

…человек не может постигнуть дел, которые Бог делает, от начала до конца.

Я ощущал себя на маленьком островке – позади таилось темное настоящее, впереди маячило неизвестное будущее. Неизвестность угнетала и томила меня, а в ушах стояли слова отца Дорофея: «Тебе дано жить здесь и сейчас».

Что же они значили?

В один из дней я решил всерьез заняться изучением греческого языка, на котором свободно говорили мои собеседники. Отец Дорофей с охотою взялся помогать мне в столь непростом начинании, заодно сообщая Амвросию некоторые наиболее употребительные русские слова и выражения. Мы неустанно общались друг с другом, и результаты не замедлили явиться: вскоре я стал лучше понимать своего спасителя, а он – меня.

Когда языковые преграды перестали казаться столь непреодолимыми, я попросил наставников отыскать для меня полезное занятие, занимающее не только голову, но и руки. Амвросий предложил мне помогать ему в несложных хозяйственных делах. Мне требовалось взять на свое попечение заботы о нашем пропитании.

Так открылась еще одна маленькая «тайна» моего спасителя: неподалеку от источника, в котором мы брали воду, на полянке, окруженной плотными зарослями кустарника, отец Амвросий устроил небольшие посадки. Здесь были грядки с лечебными травами и цветами, тянулись к солнцу сочные стебли бобов, завязывала початки высокая кукуруза, на нескольких кустах вызревали помидоры, вились по крепким кольям виноградные лозы. Растения требовали ухода – тщательной прополки, полива, обрезки…

На подступавшем к полянке солнечном склоне, прикрывавшем ее от ветра, отец Амвросий устроил небольшое сушильное хозяйство. В расселины были вбиты колышки, через которые тянулись бечевки из мочала: здесь, подвешенные на перетяжки, сохли и вялились травы, рыба, прошлогодние виноградные гроздья и кукурузные початки.

Углядев деревянную дверцу в склоне горы, я догадался, что именно в этой скрытой пещерке Амвросий хранит припасы. В их пополнении, как я недавно убедился, принимал некоторое участие и отец Дорофей.

В мое распоряжение были отданы небольшая мотыга, лейка, покрытая ржавчиной от старости, и большие ножницы, используемые Амвросием в качестве секатора. Проводя по нескольку часов в день под палящим южным солнцем, я со всей ясностью осознал, что означает фраза: «В поте лица своего добывать хлеб свой» (см.: Быт. 3, 19). Но вместе с нелегким трудом мне были дарованы упоительные запахи мокрой после полива земли и нагретых солнцем пряных трав…

К вечеру на меня наваливалась блаженная усталость.

Как же здорово было вытянуть на жестком ложе ноющее от усталости тело!

Заменить Амвросия на небольшой делянке полностью мне не удавалось – он копался на грядках вместе со мной, за исключением тех дней, когда уходил – теперь его отлучки не являлись для меня тайной – в расположенные неподалеку русский и греческие монастыри.

Он готов был взять меня с собой, но мне не хотелось прибыть туда любопытствующим экскурсантом. Появиться там в ином качестве я не хотел.

Но обстоятельства сплелись в затейливый узор – и мне все-таки пришлось наведаться в гости к отцу Дорофею.

Однажды, возвращаясь с уловом, мы попали под нежданно налетевший шквал. Вымокшие и замерзшие, добрались мы в сумерках до дома. На рассвете меня разбудил хриплый надсадный кашель Амвросия. Окликнув его, я не услышал ответа. Когда я зажег свечу, мне удалось разглядеть лежавшего навзничь монаха. Его лихорадочные невидящие глаза изрядно испугали меня: я совершенно не знал, как ухаживать за больными!

Но вспомнил, как старец ухаживал за мной в недалеком прошлом, и принялся за дело.

Я разжег очаг и поставил котелок с водой на огонь. Затем сбегал в лощину и отыскал в пещерке мед, сушеный инжир и остатки красного вина в глиняной бутылке, заткнутой сухой кукурузной кочерыжкой. Из вина, меда и инжира я вскипятил крепкое варево, остатками вина из бутылки растер пылающее жаром тело Амвросия…

Я просидел около монаха до утра: поил его сваренным на меду питьем, менял на его голове прохладные мокрые тряпки, вытирал обильный пот. Суровые глаза святого с иконы, находившейся в изголовье больного, казалось, внимательно наблюдали за моими усилиями.

В какой-то момент, поддавшись порыву отчаяния, думая, что мое лечение не помогает, я несколько раз с мольбой перекрестился на икону. Не знаю, смилостивился ли взиравший на меня святой или просто кризис болезни миновал, но к следующему утру я почувствовал, что жар у Амвросия спал. Только тогда я позволил себе некоторую вольность – отдался сну, привалившись к краю постели старца.

Странный сон привиделся мне.

Незнакомая женщина наклонилась надо мной, и я, не помня ее, чувствовал, что ко мне пришла мама. Она подложила свою теплую ладонь под мою щеку и, поглаживая волосы, успокаивающе говорила: «Все будет хорошо… Ты ему теперь – травушки. Травушки и корешков… Дедушка твой до восьми десятков дожил, а все оттого, что каждый день перед обедом с молитвой из серебряной чарочки настойки на калгановом корне выпивал. Перекрестится и выпьет… Запомнил? На калга-а-ановом…» Голос ее стихал, отдалялся, и мама, постепенно расплываясь, обернулась туманом. Я хотел крикнуть, удержать ее – и не мог…

Закладка:

Проснулся я от оклика Амвросия.

Он полусидел, вглядываясь в меня измученными, но вполне ясными глазами. Отныне лечение Амвросия продолжилось под его собственным уверенным руководством. В ход пошли целебные травы и ароматные масла из таинственных пузыречков, хранящихся на полке в пещере. Одни масла следовало вдыхать, смешав их с кипящей водой; другие полагалось втирать в грудь и бока; третьи необходимо было пить, добавив несколько капель в отвар трав, сдобренных медом.

Амвросий пояснил, что готовит эти составы не только для себя: если кто-нибудь пожалует к нам и испросит лекарства, то я должен, по указаниям Амвросия, отмерить просящему того или иного снадобья. Приготовление лечебных отваров и смесей монах сопровождал произнесением молитв, но я в них особенно не вслушивался…

Когда Амвросию полегчало, он взялся объяснять мне свойства некоторых целебных смесей. С его помощью я стал понемногу разбираться в лекарских делах, научился исцелять несложные хвори – на уровне подручного деревенского врача.

Насчет калганового корня Амвросий не смог ничего рассказать – может, на сербском наречии он назывался иначе, а греческого названия этого растения старец не знал.

В моей памяти сохранилось значительное количество рецептов от Амвросия. В один из дней я поинтересовался: каким же образом делаются целебные масла из трав? Старец покачал головой и ответил, что дело это трудное и долгое, проще приобрести все необходимое в церковной лавке – к тому же там они уже освящены.

Почему это так важно – что «освящены», я тогда не понял. Лишь много позднее, когда я стал лучше понимать сербский и греческий языки, на которых Амвросий со мной объяснялся, и больше узнал о старце, он привел мне слова святого Николая Сербского, особо почитаемого на его родине: «Во всем огромном мире нет лекарства от болезни, которое могло отогнать болезнь и возвратить здравие без силы Божией, без присутствия Божия, без слова Божия… Спаситель есть чистый и благоуханный бальзам здравия, от которого бесноватые исцеляются, а больные становятся здоровыми».

Я запомнил это изречение, потому что именно с него началось выздоровление Амвросия.

Со временем травы и молитвы Амвросия отогнали от него болезнь. Вскоре он мог выходить из пещеры, подниматься в свою горную молельню. Монах не скрывал от меня ее существование, но и не звал с собою.

Я не настаивал…

Но когда старец захотел совершить долгое путешествие в монастырскую библиотеку, я решительно собрался идти с ним: силы его восстановились далеко не полностью. Поразмыслив, он предложил мне взять на себя обязанности гребца и отправиться в монастырь морем, вдоль побережья. Я с охотою согласился.

И вот настал этот день.

Мы медленно, с передышками, побрели по каменистому пляжу к знакомой бухе, в которой Амвросий держал свою лодку. Шли молча, но во время одной из кратких остановок монах, отдышавшись, сказал:

– Видно, не зря Господь наслал на меня болезнь. Сам я, грешник, виноват…

– Да в чем же? – искренне изумился я.

– Мне следовало догадаться, что пришла пора вывести тебя из нашего уединения, – оно перестало быть тебе на пользу.

– Какая же тут связь?

– Волей-неволей пришлось, по моей слабости, взять тебя в провожатые. Если бы не хворь. Бог знает, когда бы я до этого додумался.

Я не стал возражать спутнику, но остаток пути размышлял над его словами.

Добравшись до бухты, мы столкнули лодку на воду и двинулись в путь. Амвросий вновь принялся учить меня искусству гребли. «Нужно стоять в лодке, вглядываясь вперед», – наставлял монах. Но мое тело и руки помнили иные приемы гребли, и я предпочел управляться с веслами по-своему.

Море было спокойно.

Через полчаса мы подплыли к широкой бухте, в глубине которой виднелись внушительные монастырские постройки. Над старинной невысокой стеной возвышалась звонница, виднелись многочисленные зеленые купола монастырских церквей.

Причалив, мы сошли на пирс.

В конце пологой береговой террасы, почти напротив ворот, стояло здание, к которому и направился Амвросий. На ходу он пояснил, что хочет устроить меня в монастырской гостинице, пока сам заглянет в библиотеку и сообщит отцу Дорофею о нашем прибытии.

Возле пирса я впервые увидел людей не в монашеских одеяниях: мужчин разных возрастов, стариков и мальчиков, говоривших на незнакомых мне языках. Порой в разноязыком говоре местных вспыхивали обрывки русских фраз, звучали отдельные слова на другом, вроде бы знакомом мне наречии.

– Англичане приехали, – вскользь заметил Амвросий. – Или американцы…

В гостинице нас встретил приветливый бородатый монах, усадивший меня и Амвросия за широкий стол в холле, рядом с несколькими посетителями. Спустя несколько минут монах принес нам по чашечке дымящегося кофе с виноградным лукумом и по стакану чистой холодной воды.

Устроив меня на отдых в келью с высокими потолками и глубокими оконными проемами, выходящими прямо на море, Амвросий ушел. Получасовая прогулка на свежем морском воздухе сморила меня, и даже крепкий кофе не придал желанного заряда бодрости.

Я уснул…

Разбудил меня Амвросий, который пришел с известием о том, что отец Дорофей ждет нас. Родные стены, казалось, прибавили Амвросию сил. Несмотря на то, что старец совсем не отдыхал, выглядел и двигался он гораздо бодрее, чем в начале нашего путешествия.

В створке монастырских ворот хлопнула калитка, и мы оказались внутри. Мне показалось, что за массивными стенами властвовала тишина: не издавая звуков, степенно двигались монахи, и, словно подчиняясь общему благочинию, невольно понижали голоса и сдерживали жесты прибывшие сюда паломники. Даже морской ветер практически беззвучно шелестел листвой могучих деревьев…

Отец Дорофей принял нас в библиотеке. Я невольно подумал, насколько хорошо сочетается облик мудрого старца с книжными стеллажами под сводчатым потолком.

Во время непродолжительной беседы мы пришли к вопросу: не следует ли мне обратиться в российское консульство с заявлением о найденном русском человеке, потерявшем память? Я с радостью ухватился за эту мысль, но отец Дорофей привел несколько доводов, которые охладили мой пыл. Во-первых, не стало Советского Союза, а владение русским языком отнюдь не означает, что я – российский подданный. Во-вторых, мое прошлое покрыто густым туманом: не повредит ли мне возвращение на родину и разыскная суета, которая, несомненно, начнется?

Ясного ответа на эти вопросы мы не нашли, а потому решили повременить с обращением к консулу.

– Конечно, – сказал отец Дорофей, – если на тебе, сын мой, лежит неведомый тяжкий грех, то необходимо вернуться и понести за него наказание. Кто знает, может быть, именно для этого креста ты избежал смерти, но беспамятство твое – несомненный знак Господень и Его Промысел. Обычно, если кто-то хочет что-либо предпринять, он должен молиться: «Матерь Божия, устрой все так, как Ты Сама сочтешь нужным и полезным». Почувствовав сердцем волю Божию, необходимо соответственно и поступать. Иногда все устраивается совершенно иначе, чем задумывал человек, но всегда намного лучше, чем можно было представить.

В завершение нашей беседы я выяснил, что Амвросий вскоре отправится обратно, мне же отец Дорофей предложил погостить в монастыре.

Сколь ни заманчивым было предложение, я не мог согласиться: Амвросий нуждался в моей помощи, и я с трудом мог представить, как он справится на обратном пути с веслами.

– В Писании сказано: делами человек оправдан будет, – согласился отец Дорофей, но взял с меня слово, что я непременно наведаюсь в монастырь.

Всю обратную дорогу мы провели в молчании. Не знаю, о чем размышлял Амвросий, я же снова и снова обдумывал нашу беседу с отцом Дорофеем, переживая заново все увиденное в монастыре. Перед отъездом отец Дорофей провел нас по соборам, показал наиболее почитаемые иконы, поведал связанные с каждой из них легенды и предания.

– Вот образ Покрова, – произнес он, подходя к одной из икон, – славен тем, что в праздник Покрова один из наших братии увидел при этой иконе во время бдения саму Матерь Божию. Она держала покров радужного цвета, усыпанный золотыми крестиками, внимала молитвам и Сама молилась о величающих Ее и молящихся Ей. Ее благодатное присутствие ощущали все в соборе, и даже двенадцатичасовая служба не казалась утомительной, а была наполнена неземною радостью.

Свидетельства чудотворности отец Дорофей приводил почти о каждой из икон этого собора и других монастырей Афона.

Амвросий обращался к святым образам с поклоном и молитвой, крестился, преклонял колени. Я же внимательно слушал нашего проводника, всматривался в старинную иконопись, задумывался о безымянных мастерах, писавших эти лики.

Закладка:

Свидетельства чудотворности отец Дорофей приводил почти о каждой из икон этого собора и других монастырей Афона.

Амвросий обращался к святым образам с поклоном и молитвой, крестился, преклонял колени. Я же внимательно слушал нашего проводника, всматривался в старинную иконопись, задумывался о безымянных мастерах, писавших эти лики.

Неведомое чувство испытывал я, приближаясь к святым мощам и чудотворным иконам…

Отец Дорофей внимательно поглядывал на меня. Когда мы оказались на монастырском дворе, он произнес:

– Один паломник из России, побывавший у нас, написал так: «…если вы придете к святыням, как туристы – вы ничего не унесете с собой, ничего не почувствуете. Только взглянете на них и воскликнете: «Какой изящный ковчег у мощей! Взгляните, как чудесно написана эта икона! Неужели VIII век? Ах, какая сохранность!» Но через несколько дней вы забудете обо всем. Уедете такими же, какими сюда приехали. Если вы действительно хотите понять и ощутить силу чудотворной иконы, то молитесь перед ней Господу. Молитесь просто, без словесных хитросплетений и пустых восклицаний. Молитесь о том, что у вас на сердце, попытайтесь познать, почему оно столь мучительно болит. Молитесь об избавлении от греховных привычек, с которыми не можете совладать, о вразумлении в сложных обстоятельствах, о защите от злобы враждебных к вам людей, о помощи родным и близким, об исцелении болезней и обо всем том, что подскажут ваше сердце и совесть. Только молитесь! И тогда вы поймете, что есть чудотворная икона. Это невозможно описать словами – это надо почувствовать… Божественная сила, изливаясь через святыню, пронизывая насквозь душу и тело, омоет вас. Подобно речным струям, из которых человек никогда не выходит прежним… Люди меняются и становятся лучше».

Я часто вспоминал слова отца Дорофея, пытался разобраться в собственных ощущениях. Я понял – к молитве меня не тянет.

Но ни уединенность нашего с Амвросием убежища, ни одинокий труд на земле среди благоухающей зелени, ни бесконечный морской простор, ни великолепная звездная россыпь в небе не давали мне такого безмятежного душевного покоя, какой я ощутил, оказавшись в монастыре! Даже вопросы, касавшиеся моего неведомого прошлого, на время оставили меня. За монастырскими стенами таился совершенно иной, неведомый мне прежде, ритм жизни, и он, помимо моей воли, притягивал меня…

Мы причалили к нашему берегу. Амвросий, стараясь сохранить настроение, охватившее нас после посещения монастыря, не пошел к месту ночлега, а свернул в горы и побрел прямиком к тропе, ведущей в молитвенную келью, жестом позвав меня за собою.

И я ощутил непреодолимое желание последовать за ним.

Сделав несколько шагов по камням, еще хранившим дневное тепло, ощущаемое через тонкие подошвы сандалий, я споткнулся. В первое мгновение я подумал, что не заметил толстый корень склонившегося над тропинкой дерева. Но это был не корень. Я едва успел отпрянуть, когда прямо передо мной взвилась пружинистая, готовая к броску, раздраженно шипящая змея.

Я вскрикнул.

Амвросий в один прыжок преодолел разделявшее нас расстояние. Пока моя рука судорожно нащупывала палку или хотя бы камень, монах схватил меня за плечо и сильным движением оттолкнул в сторону. Обезопасив меня, старец замер на месте и стал внимательно смотреть на змею Так прошло несколько секунд, показавшихся мне вечностью…

Вдруг мощное тело змеи опало, и она, извиваясь, исчезла в россыпи камней.

– Что ты ей сказал, Амвросий? – шутливо спросил я, улыбаясь непослушными губами.

– Лишь то, что мы не желаем ей зла и всякая тварь благословенна Господом, – ответил Амвросий, и… мне показалось, что он не шутил.

Мы продолжили путь по горной тропинке. На полпути Амвросий, обернувшись, произнес:

– Тебе повстречался полоз – разновидность ужа. Их полно у меня на родине. Он безвреден, да и ты напугал его не меньше, чем он тебя. Вот если бы ты споткнулся о рогатую гадюку… Они тоже водятся в здешних местах.

– Ты и тогда не позволил бы мне схватить палку?

– Разве ты поторопился бы убить существо, виноватое только в том, что оно от тебя оборонялось?

Мне хотелось возразить: «А если бы она меня ужалила?»

Но слова эти казались наивными и детскими, и я промолчал.

Но идти дальше мне расхотелось.

– Ты возвращаешься? – спросил Амвросий, когда я повернул назад. В голосе его звучало искреннее сожаление. – Ну что же… Я буду молиться за тебя.

Я побрел в обратном направлении, внимательно приглядываясь не только к корням, но даже к теням веток на дороге, которые старательно обходил.

«Что это было?» – спрашивал я самого себя. После разговоров с монахами все окружающее казалось исполненным непонятных знаков и предзнаменований. Я вернулся, испугавшись безобидного полоза. Может быть, неведомые силы не хотели, чтобы я добрался до кельи? «Или ты просто пока не готов прийти туда», – подсказал мне внутренний голос. После некоторого раздумья я согласился с явившимся мне подсказчиком.

Рано мне молиться с Амвросием в его келье…

А вдруг это враг человеческий в образе змеи пожелал смутить меня?! Я же – поддался ему: испугался и повернул назад…

Наверняка Амвросий мог бы все разъяснить, но гордыня помешала мне заговорить с ним. Я настойчиво уверял себя, что свои проблемы должен решать самостоятельно.

Много времени должно было пройти, прежде чем я понял, что напрасно сомневался. Господь услышал и принял бы молитву, идущую от сердца, где бы она ни прозвучала: в соборе перед святыми чудотворными иконами, в келье отца Амвросия, в ладье посреди моря или на горной тропе, где встретился мне полоз. Но, даже испугавшись змеи, я не воззвал к Господу, истолковал происшедшее по-своему и повернул вспять – к своим безответным вопросам, к своим сомнениям…

Снова не услышал, как Спаситель стучится в мое сердце!

Значит, не ожила пока моя душа, не пришел конец испытаниям.

Послужи ближним своим…

Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости.

Я осознал, что вера и все, что с нею связано, занимали малое место в моей прежней жизни. Да и в настоящем я мало задумывался: почему именно монахи оказались моими спасителями? Почему Господь сделал так, что я общаюсь исключительно с людьми в монашеских одеяниях?

Видимо, пребывание в морской пучине сдвинуло некие потаенные механизмы в моей голове. Оказавшись выброшенным из прежнего бытия, я постепенно смирился, перестал неустанно задавать вопросы и пытаться узнать о событиях, происходящих в мире.

Думаю, я вправе был повторить вопрос поэта: «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?»

И вряд ли бы удивился, узнав, что оказался в другой эпохе.

В другой реальности…

Однако к началу осени я не выдержал. Когда отец Дорофей в очередной раз наведался к нам с мешком монастырских даров – книг для Амвросия, сухарей, свечей, ладана для кадила – я попросил позволения отправиться в монастырь: пусть на время, пусть на какую-нибудь черную работу!

Я боялся обидеть Амвросия своей просьбой, но остаться наедине с отцом Дорофеем все никак не удавалось. Когда же он собрался в обратный путь, я выпалил свою просьбу, боясь взглянуть на обоих монахов.

Наступила пауза. Затем спокойный голос отца Дорофея произнес:

– Много ли тебе необходимо времени на сборы? Собирайся, я подожду.

Я кивнул и помчался в пещеру. Собирая вещи, которыми удалось обзавестись, я страшился, что вот-вот войдет Амвросий и мне придется объяснять свое решение.

Но Амвросий спокойно дожидался меня, стоя рядом с отцом Дорофеем. Не знаю, говорили ли они о чем-нибудь между собой, но никаких объяснений не потребовалось. Амвросий перекрестил меня и попрощался, троекратно прикоснувшись ко мне щеками по христианскому обычаю…

Ветер шумел, а мелкие камешки, отпрыгивая от наших ног, катились по горной тропинке. Этой дороги в монастырь я не знал, а потому старался запомнить наиболее приметные ориентиры, но вскоре, занятый своими мыслями, упустил из виду череду многочисленных поворотов.

Молчание отца Дорофея удивляло меня.

Я полагал, что он начнет расспрашивать, захочет поподробнее узнать о мотиве моего внезапного решения отправиться в монастырь, поинтересуется, какую работу мне хотелось бы исполнять? Но монах неторопливо двигался впереди меня, лишь жестами предупреждая о крутых или узких местах пути. Спустя некоторое время, видимо, расслышав мое учащенное дыхание, он остановился на короткий отдых. Взглянув на монаха, я увидел, что пальцы его медленно перебирают янтарные четки, а губы шевелятся в беззвучной молитве. Я решил не отвлекать моего спутника, и через некоторое время мы двинулись дальше.

Закладка:

За очередным поворотом перед нами неожиданно возникли величественные монастырские строения. Словно обозначая и утверждая здесь свое присутствие, раздались мерные удары колокола, призывавшие братию к молитве.

Мы спустились с горы.

Подойдя к монастырским воротам, отец Дорофей со словами «Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас молитвами святых отцов наших!» ударил в них тяжелым чугунным кольцом.

В ответ послышалось: «Аминь!»

Ворота медленно отворились. Отец Дорофей направился к соборной церкви, жестом приглашая меня следовать за собой.

И снова, будто бесчувственный, стоял я, слушая церковную службу. Под конец ее в моей голове окончательно созрело решение откровенно поговорить с отцом Дорофеем и, как на исповеди, выложить ему все, что смущало меня в последнее время…

И этот разговор состоялся.

Я признался, что не знаю, верую ли я в Бога. Ожидая, что отец Дорофей разгневается на меня и скажет, что безбожникам не место в монастыре, я приготовился покинуть монастырские стены. Слезы выступили у меня на глазах при мысли, что придется расстаться с местом, в которое меня столь сильно тянуло…

– Может быть, именно поиски Бога привели тебя сюда, сын мой, – ласково сказал отец Дорофей. – Через сомнения и колебания проходят многие, особенно молодые люди. Ты, главное, помни: вера насаждается в наши души Творцом при самом создании, она – дар Божий. От природы душа влечется к Богу, как цветок к солнцу. Но от человека и его поступков зависит, будет ли жить вера в его душе: понимает ли человек сердцем голос природы, которая вещает о своем Создателе; слышит ли голос Божий в голосе своей совести; узнает ли из Евангелия о земном житии Бога воплотившегося. Как жить вере в душе человека, если он заливает ее пламень водопадом своих страстей, ожесточает ими сердце, заглушает голос совести и не обращается к Спасителю за исцелением от своих духовных немощей…

Поверь, Господь знает видит и безмерно любит тебя! Со временем ты обязательно почувствуешь, как любовь Божия просветила твой ум и умягчила сердце. А коли тяжело тебе сознавать свое нечувствие, и ты стремишься обрести молитвенный дар – молись о даровании молитвы. Проси Господа так:

«Многомилостиве Господи! Сподоби мя Божественного дарования святой молитвы, изливающейся из глубины сердечной; собери расточенный мой ум, дабы всегда стремился он к Тебе, Создателю и Спасителю своему; сокруши разжженныя стрелы лукавого, отрывающие меня от Тебя; угаси пламень помыслов, сильнее огня пожирающий мя во время молитвы; осени мя благодатию Пресвятаго Твоего Духа, дабы до скончания моей грешной жизни Тебя Единого любить всем сердцем, всею душою, и мыслию, и всею крепостию, а ближних – как самих себя, и в час разлучения души моей от бренного тела, о Иисусе Сладчайший, прими в руце Твои дух мой, егда приидеши во Царствии Твоем. Аминь».

Он дал мне время успокоиться. Затем мы обсудили, как будет складываться моя жизнь в обители, чем я буду заниматься.

Отец Дорофей предложил, чтобы меня, как многих других паломников, считали гостем монастыря. Жить я буду не в келье, а в гостинице для паломников. Это освободит меня от необходимости строго соблюдать монастырский распорядок, и я смогу посещать все богослужения, а также, в меру сил и желания, трудиться в монастыре – помогать убирать помещения, готовить еду для общей трапезы, заниматься привычной работой на грядках с овощами и лекарственными травами.

В первые дни меня изрядно удивляло, что ко мне, новичку, никто не проявил ни малейшего любопытства, не приставал с естественными, казалось бы, вопросами: кто я, откуда взялся, на каких правах обитаю здесь?

Внешне я мало отличался от монахов: мне выдали одежду послушника, а здешняя обстановка быстро приучила меня к неспешным движениям и немногословию.

Только глаза выдавали меня: никак не удавалось держать их смиренно опущенными – уж очень много вокруг было нового и любопытного!

Отец Дорофей наблюдал издали, как я привыкаю к здешним порядкам.

Скоро я привык к монастырскому уставу: не следует начинать трапезы, пока вошедший отец игумен не прочтет молитву; при подходе к монастырским воротам необходимо совершать крестное знамение, уста же должны произносить монастырскую молитву для брата привратника.

При малейшем желании побеседовать с отцом Дорофеем я всегда встречал доброжелательный отклик. Несмотря на постоянную занятость, он ни разу не сетовал на недостаток времени.

Говорили о разном.

Однажды я посетовал: никак не могу приучить себя начинать свои дни, подобно отцу Амвросию, с утренней молитвы!

Отец Дорофей ответил:

– Я приведу тебе, Антропос, слова святителя Игнатия Брянчанинова: «Нужно понуждаться к молитве; вскоре она начнет доставлять утешение и этим утешением облегчать понуждение, ободрять к понуждению себя. Но к молитве нужно понуждение в течение всей жизни, и редкие подвижники избавились по причине обильнейшего благодатного утешения от понуждения себя. Молитва действует убийственно на нашего согрешившего ветхого человека; доколе он жив в нас, дотоле противится молитве, как вкушению смерти. Падшие духи, зная силу молитвы и ее благотворное действие, стараются всячески отвлечь от нее подвижника, подучая употреблять время, назначенное для молитвы, на другие дела, или же они стараются уничтожить и осквернить ее суетною и греховною рассеянностью, привнося во время ее совершения бесчисленные житейские и греховные помыслы и мечтания».

Видишь: даже святой знал трудности ежедневной молитвы, так что пусть тебя это не смущает…

От себя скажу: чистая любовь к Богу побуждает человека к истинной молитве! Она истекает из глубины сердца, она никогда не будет лицемерной молитвой, о которой сказал Господь: «Приближаются ко Мне люди сии устами своими, и чтут Меня языком, сердце же их далеко отстоит от Меня» (Мф. 15, 8).

– С чего же мне начать?

– Для начинающего лучше произносить молитвы вслух или вполголоса. Это помогает сосредоточиться. Осени себя крестным знамением и постарайся отвлечься от повседневных забот, настроившись на внутреннюю беседу с Богом. В молитвослове сказано: «Постой молча, пока не утишатся чувства, поставь себя в присутствие Божие до сознания и чувства Его с благоговейным страхом и восставь в сердце живую веру, что Бог слышит и видит тебя». Преподобный отец Серафим Саровский считал, что обязательно следует произносить три молитвы: три раза «Отче наш», «Богородице Дево», один раз – «Верую». Но это минимум. Полный перечень молитв, которые следует читать в течение дня, тебе подскажет молитвослов. Если же явится к тебе сомнение или затруднение, обратись с молитвой к Богу: «Господи, вразуми. Господи, настави». Помни слова Спасителя: «Без Меня не можете делать ничего» (Ин. 15, 5).

И первая мысль, которая придет тебе после молитвы, – от Бога.

– Обязательно ли молиться только «чужими» заученными словами?

– Нет, Господу угодны все слова, идущие от сердца, но чтение известных молитв связывает нас с их творцами – святыми подвижниками, помогает обрести их высокий духовный настрой. Ведь и сам Спаситель на Кресте молился словами известных в то время псалмов.

Многим людям трудно согласиться с тем, что жизнь и молитва – неразделимы. Поддавшись суетному бытию, мы уверовали, что суета и есть жизнь, а молитва – нечто отдельное, требующее особого настроя и времени, которые нам не удается создать и найти.

Все это ложное представление о жизни и молитве, Антропос. Окружающий нас мир сотворен Богом, и молитва не отделяет нас от жизни и ее Творца, а позволяет ощутить присутствие Божие в каждом мгновении дарованного нам Господом дня. Человек, начиная день, испрашивает в молитве благословение Божие на то, чтобы дела его совершались согласно воле Божией, по Его заповедям, по законам любви, сострадания, просветленного разума и горячего сердца. Согласно этому молению нам и надлежит жить. Если это так, то разве следует возводить раздел между жизнью и молитвой? Да, согласен, так жить нелегко. Это труд души, и не всегда он удается, а потому вечером, представ перед Господом на молитве, нужно благодарить Его за все, что удалось совершить по Божиему изволению, и оплакивать покаянно свое несовершенство, свои ошибки, молясь о себе и ближних своих…

Беседа помогла мне сделать первые правильные шаги на нелегком молитвенном пути.

Советам отца Дорофея я следую и до сих пор.

Миновало несколько месяцев моей монастырской жизни. Однажды, подметая сор в монастырском саду, я познакомился с братом Петром.

Мне не спалось, и я решил взяться за назначенную на этот день работу в предутренних сумерках. Неторопливыми взмахами метлы подгонял опавшие за ночь листья, сметая их в большую кучу, которую собирался вывезти за ограду на стоящей рядышком тележке.

Закладка:

Миновало несколько месяцев моей монастырской жизни. Однажды, подметая сор в монастырском саду, я познакомился с братом Петром.

Мне не спалось, и я решил взяться за назначенную на этот день работу в предутренних сумерках. Неторопливыми взмахами метлы подгонял опавшие за ночь листья, сметая их в большую кучу, которую собирался вывезти за ограду на стоящей рядышком тележке.

На востоке забрезжил рассвет, и я остановился полюбоваться узенькой полоской зари. Вдруг позади меня что-то с грохотом упало. Послышался слабый вскрик: «Господи Иисусе!»

Повернувшись, я увидел послушника. Он в растерянности взирал на рассыпавшуюся вязанку дров, которую нес на кухню трапезной.

– Господи, помилуй! – повторил он, и меня поразило мягкое южнорусское «г» в его говоре.

– Русский? – невольно спросил я.

– Да не. Казак. С Дону мы, – отозвался он. – Одначе чего ты тачку свою посреди дороги поставил? Я вот сослепу и не разглядел…

На этих словах мы закончили поиски виноватых и принялись дружно собирать рассыпавшуюся вязанку.

– Давай подвезу дровишки-то, – предложил я.

– Не, – отказался он. – Я уж сам. Послух у меня такой – дрова носить на поварню. А за помогу спаси тя Христос. Звать-то тебя как?

– Антропос.

– Во! – удивился мой новый знакомый. – Грек, что ли?

– Да нет, русский.

– Ну, значит, папаня с маманей учудили. А я – Петр.

Я повнимательнее присмотрелся к нему. На вид Петру было немногим за сорок, иссиня-черная борода делала его не старше, но солиднее. Видно было, что мужик он жилистый и огромная вязанка сучьев ему по плечу. Впрочем, долго рассматривать его было неудобно, хотя, приглядевшись, я понял причину его неловкости: он и в самом деле оступился «сослепу» – на левом его глазу было бельмо.

Петр взвалил на плечи свою ношу и, отвесив мне поклон, направился к поварне.

Мне не хотелось настолько быстро расставаться с ним, но и навязываться я не желал, а потому снова взялся за метлу. За недолгое время, проведенное в монастыре, я уяснил, что излишнее любопытство и расспросы здесь не в чести.

Думаю, я вскоре и забыл бы о столь незначительном случае, но встреча эта имела продолжение.

Осень решительно вступала в свои права.

Наступила пора сезонных штормов, мне приходилось все энергичнее работать метлой, спасавшей от утреннего холода. Ветер добавлял работы, безжалостно разрушая собранные кучи нанесенного им же мусора…

Однажды в промозглые сумерки я снова услышал за своей спиной знакомый возглас:

– Господи Иисусе!

Грехи человеческие

Не дозволяй устам твоим вводить в грех плоть твою, и не говори пред Ангелом [Божиим]: «это – ошибка!»

Для чего тебе делать, чтобы Бог прогневался на слово твое и разрушил дело рук твоих?

Обернувшись, я увидел фигуру брата Петра, согбенную под тяжелой вязанкой сучьев.

– Эку погодушку посылает Господь! – пожаловался он. – И посетовать на то не мот: мой духовник, отец Никодим, враз приговорит пятьдесят земных поклонов… А ты, поди, смерз на ветру? Пойдем со мной в поварню – отец Мефодий нам травничку нальет горяченького.

Я с удовольствием откликнулся на предложение Петра.

Несмотря на ранний час, в поварне весело пылал очаг, а щедро налитый рыжим отцом Мефодием травяной отвар сразу же вернул мне силы.

С тех пор выручал меня брат Петр своими приглашениями в непогожие холода, и однажды, после согревающего тело и душу чаепития, я со всей искренностью сказал ему:

– Спасибо тебе, Петр! Добрый ты, брат, человек.

Ответ сразил меня:

– Убивца – вот кто я, – тихим, мертвым голосом отозвался он.

– Что ты, Господь с тобой! – машинально произнес я.

Но он только махнул рукой, поднялся из-за стола и вышел в мокрую, пронизывающую холодом темень.

После этого случая мы долго не виделись.

У меня начало складываться впечатление, что Петр избегает меня.

Но в один из дней, когда я зашел в поварню погреться чайком, отец Мефодий сказал мне:

– Не подмогнешь ли нам сегодня с дровишками, Антропос? Брат Петр слег у нас. Дрова-то у него нарублены, а вот принести некому.

Я расспросил, где лежат нарубленные дрова, и направился за монастырскую ограду, прихватив свою мусорную тележку.

Куча заготовленных сучьев чернела в темноте рогатым, многоруким чудовищем. Подойдя к ней вплотную, я заметил, что рядом кто-то копошится. Человек распрямился, смахнул со лба капюшон, и я узнал брата Петра.

– Ты что здесь делаешь? Ты ведь болен, – удивился я.

Он, не говоря ни слова, помотал головой и наклонился подобрать очередную ветку, но покачнулся и, потеряв равновесие, упал бы, не подхвати я его.

Даже сквозь мокрую одежду чувствовалось, насколько сильным жаром пышет его тело.

На минуту я растерялся: что делать?

Отец Мефодий ждет дрова.

Но и оставлять здесь Петра ни в коем случае нельзя!

Я посадил его, полубесчувственного, в тележку, связал дрова, лежавшие на приготовленной им веревке, и, взвалив их на плечи, тронулся с тележкой в путь.

На счастье, у самых ворот монастыря мне встретился один из паломников, которого я видел раньше у отца Дорофея. Он отправился с вязанкой дров в поварню, обещав выслать мне навстречу отца Мефодия.

Вскоре прибежал всполошенный Мефодий, и мы, объединив усилия, доставили брата Петра в его келью. Переодев в сухую одежду, уложили в постель. Я оставался с ним, пока не явились два сведущих в медицине монаха, взявшиеся приводить брата Петра в чувство…

Так работа брата Петра на время стала моей.

Шла она у меня более скоро, благо тележка являлась хорошим подспорьем.

Когда, спустя несколько дней, я сгрузил у очага очередную вязанку сучьев и направился к выходу, отец Мефодий остановил меня:

– Тут такое дело, Антропос… Брат Петр поговорить с тобой хочет. Вообще-то не положено нам бывать в кельях друг у друга, принимать посетителей, но, поскольку брат Петр болен, отец игумен дал свое благословение. Пойдешь ли?

– Пойду.

Увидев меня, брат Петр приподнялся на локтях, попытался сесть. Но сил у него явно не хватало, и он снова откинулся навзничь. Я изумился, увидев, как он сдал за несколько дней болезни: борода висела клочьями на впалых щеках, спутанные пряди волос прилипли к потному лбу…

– Ты лежи, лежи, – пытался я успокоить его. – За послушание свое не беспокойся – я дрова вожу в поварню исправно, отец Паисий не жалуется!

Он слабо махнул рукой:

– Да что там дрова… Не об них речь, – Петр помолчал, собираясь с силами. – Я давеча, поди, напугал тебя…

– Да что ты! – преувеличенно весело отозвался я. – Я недавно не хуже тебя пластом валялся, а вот видишь теперь…

– Да не о том я, – прервал меня он. – Ну, помнишь, в поварне, когда убивцем назвался…

– Ну… – я не знал, что сказать.

– Может, ты не поверил, не понял, почто я на себя напраслину возвожу?

– Вроде того, – сознался я, хотя внутреннее чувство подсказывало: Петр говорил правду.

– Так слушай. Я тебе как на духу расскажу обо всем случившемся, – Он жестом отмел мои возражения и почти простонал, – Господом Богом молю: выслушай ты меня! Я исповедовался, и не раз, да видишь ли… Они все здесь, по пониманию моему, святые, не от мира сего. А ты… Бог тебя ведает, кто ты, но человек, по всему видно, не монастырский, такой, как все мы. Может, поймешь меня и рассудишь.

– Да разве я судья тебе?! Ты, по-моему, уже и сам себя рассудил.

– Так-то оно так, но тяжко мне… Вот выскажусь – авось полегчает, а?

Он смотрел на меня с неподдельной, захлестывающей надеждой.

Я вдруг понял, что не могу отказать больному человеку. С моей помощью он сел, опираясь на подсунутую под спину подушку, и, поминутно останавливаясь, заговорил:

– Начну с самого начала, с рода моего. Мы, Велиховы, – коренные донские станичники. Революция, конечно, расколола нашу семью на белых и красных… Дед, правда, об этом говорить не любил. Знаю только, что братовья моего отца с белыми ушли и за свой родной Дон головы в степях сложили. Отец, напротив, в красную конницу подался: «Конная Буденного, дивизия – вперед! Никто пути пройденного у нас не отберет!» – любимая у него была песня, когда чарку-другую закинет. Случай отвел: не сам он братьев в Гражданскую шашкой порубал. Потом был председателем колхоза, вернулся покалеченным с Отечественной. Перед самым концом войны написал он дружку, как у него ротный в немецких брошенных домах мародерствовал, и загремел в лагерь за клевету на доблестную Советскую армию. Но по здоровью и боевым заслугам спустя малое время его выпустили. Я тебе к чему про батьку рассказываю? К тому, что настало времечко, когда не ему, а мне все былое, налетом времени покрытое, припомнили: и как скотину у раскулаченных отбирал да в колхоз сгонял, и как иконы в тридцатые из станичной церкви выкидывал, и как на фронте в партию вступил. У него-то пути пройденного отобрать не успели – помер он к тому времени. Меня же в перестройку из районного начальства поперли.

Закладка:

Дальше про мою собственную жизнь поведаю. Ну, как у всех – октябренок, пионер, комсомолец. Так повелось, что в школе с первого класса был заводилой, активистом. Нравилось мне стоять в строю, вытянувшись в струнку, в салюте руку вскидывать, на знамя равняться…

И потом нравилось – в армии, старшиной. В роте ты, можно сказать, главный, и даже офицер, лейтенантик, только из училища, без тебя с солдатами, особливо с «дедами», управиться не сможет. Ты же все чувствуешь и наглеешь слегка – не так, чтобы очень, а голосом поигрываешь…

Все в моей жизни было – и райкомом комсомола руководил, и самым молодым председателем районного Совета был. Свой газик-вездеход, все под началом. И милиция, и райпо… В любое хозяйство приедешь – встречают с пониманием! Ну, не воровал, конечно, но когда все свое, как не попользоваться. У воды ходить – да не напиться? Словом, хоть перестройка меня и шибанула порядочно, но совсем голеньким я не остался. Кое-какую денежку прикопил и приглядывался уже, как поприбыльнее в оборот ее пустить…

Он внезапно замолчал и вслух удивился:

– Надо же, всю жизнь тебе собирался рассказать, а, почитай, уложил ее в несколько минут.

Неожиданно для себя я воскликнул:

– Да разве ты жизнь свою мне рассказывал?

– А что же?

– Да так… Очень похоже на анкету, которую в отделе кадров заполняешь, – родители, школа, комсомол, армия и перечень должностей. Разве все это главное в жизни?

Подумав немного, он признался:

– Знаешь, я ведь действительно думал, что все сказанное, – главное. Но я не один такой, все нормальные люди вокруг думали так… Разве нет? По-твоему, что главное?

Я задумался:

– Друзья, любовь, мечты… Радости, памятные события, находки и потери, ошибки…

– Так ты об этом! – он неожиданно обозлился. – Подстава все это. Бабы, друзья… Вот если бы не они, может, и не случилось бы со мной ничего. А ошибки… Главная моя ошибка в том, что не жилось мне спокойно, – мешала привычка быть на виду, возвышаться над людьми! Что же, слушай дальше – будет тебе главное.

Когда все перевернулось, я решил: сделаю так, чтобы все вокруг забыли о том, что я хоть и маленькой, но советской властью был. Начало возрождаться у нас казачество: атаманы, войсковой круг… Если по совести, то я не очень верю в «доброе старое время», когда на Дону, дескать, все замечательно было. Дед мой, бывало, не только сладкое про прежнее житье вспоминал. Однако еще со школьной скамьи привык я говорить именно то, что хотели услышать, что было нужно. Так получилось и теперь: кому надо, заметили меня. А что? Лета подходящие, роду коренного, казачьего, мыслит правильно, в духе времени. За отца же сын – не ответчик. Да и опыт руководства людьми имеется…

И вышел бы я обратно наверх, во власть, но совпали роковые для меня события. Перво-наперво приспичило мне жениться. Положил я глаз на нашу местную красавицу. Натальей звали: тонкая, словно камышинка в плавнях, губы пухлые, глаза с раскосинкой…

Приметил я ее еще до армии, да учиться девка уехала. Вернулась в станицу учительницей, когда я уже не у дел оказался. Поразмыслил я, что, ставши образованной, на меня и глядеть не хочет. Тогда я выждать решил – мы, Велиховы, упертые, свое в любом случае возьмем!

Пока же гулять с ней стал бывший мой одноклассник – Степан Марченков. Был Степан председателем соседнего колхоза, а когда грянула переворотная смута, одним из первых в районе подсуетился и создал это… как его… общество с ограниченной ответственностью. И дела у него вроде пошли неплохо: и на телевидении, и в газетах, и так просто, помеж казаками, имя его чаще моего мелькало. Многие и вовсе заговорили о нем как об альтернативной кандидатуре на выборах станичного атамана…

Петр остановился, немного полежал, откинувшись на подушку, затем привстал, отхлебнул стоявшего возле постели травника и продолжил:

– Так слушай дальше. Ты думаешь, я его от зависти да ревности за углом топором приласкал? Нет! У меня такого и в мыслях не было. Конечно, злился я малость. И за Наталью, да и так… Но про себя. Вслух же поддакивал: вот, мол, и хорошо, что будут у нас на кругу, как у людей, альтернативные выборы. Но мелькала и мыслишка, что хорошо бы он на чем-нибудь поскользнулся… И, видно, подслушал-таки мою потаенную мыслишку лукавый.

Взял Степан под будущий урожай большой краткосрочный кредит в частном банке – на постройку современного тока с сушильным хозяйством. И расплатился бы он и с кредитом, и с процентами, да только год выдался неурожайным… В такой не только все зерно выращенное отдать нужно, так еще и имущество общества ликвидируй – да и то рассчитаться не хватит! Ждать кредиторы соглашались, только вернуть следовало большую часть долга. Вынь да положь денежки, иначе даже банк окажется в прогаре.

Как часто случается, вопрос о кредите решали вместе, всем обществом, а в виноватых оказался один Степан: не додумал, не рассчитал, теперь же всех разорить хочет! Нужно еще посмотреть, мол, каким образом он кредитные деньги расходовал – может, они и к рукам прилипли?! Назначили ревизию.

Люди от Степана при встрече отворачивались. Даже Наталья в сторонку норовила отойти: вдруг с вором связалась? Позор на всю станицу.

Пришел Степан ко мне.

Как сейчас вижу: стоит в воротах смурый, похоже, хмельной…

Тяжелый у нас вышел разговор.

– Если, – говорю, – ты за деньгами ко мне пришел, так зря. Таких денег у меня нету. Да и если бы были – как можно давать взаймы человеку, у которого и без того невыплаченный кредит на горбу висит?

– Петр, – говорит он, а сам аж к земле гнется, – тут не только деньги, тут мое честное имя на кону стоит. – Вскинул он голову, прямо в глаза мне взглянул, – Ты же меня сызмальства знаешь, не вор я. Бывало разное, но в этом я не грешен. Председатель ревизионной комиссии – твой бывший зам по райсовету, поговори с ним. Твоей поруке люди поверят…

– Сызмальства много воды утекло, – отвечаю. – Я ныне и за себя не всегда поручусь.

– Что же мне делать, Петр? – тихо спрашивает Степан.

И тут будто толкнул меня невидимый глазу окаянный «помощник»:

– Вешайся! – говорю.

Господи, Боже мой, Ты мне свидетель… Сколько раз мне хотелось вырвать подлый язык, вымолвивший такое!

Но слово – не воробей.

Повернулся Степан и медленно, словно над каждым шагом размышляя, побрел со двора…

Мне бы кинуться вслед, окликнуть его, вернуть.

Но я – калитку за ним с силой захлопнул…

Аккуратна другой день загудела станица: Марченков Степан на общественном току повесился, в новом сушильном цехе!

Толковали: мол, слабаком оказался, судачили – тюрьма ему светила по итогам ревизии.

Но я твердо знал, кто убийца Степана.

Так же верно, как если бы веревку намылил и сам голову его в петлю засунул!

На похоронах не был – залег в сеннике, поставил бутыль самогона рядом и устроил себе суд, а Степану поминки. И выходило, что одна мне по совершенному суду дорога – следом за Степаном. Может, я так бы и поступил, да нашла меня в сеннике Наталья. Села у порога, голову рукой подперла и говорит:

– Горе заливаешь? Не знала я, что вы со Степаном такие дружки были…

Ни слова в ответ не произношу, только головой мотаю, потому что в глазах двоится.

Помолчав немного, Наталья продолжила:

– Не верится мне, что украл он чего-то… Не такой он был.

Тут меня прямо подбросило:

– Ты бы, – кричу во всю мощь легких, – эти слова не мне, а другому мужику говорила. Да не сейчас, а пока он жив был!

Усмехнулась она да ласково отвечает:

– Так ведь и ты, Петенька, тогда молчал. Степана же, поди, и при тебе худым словом поносили.

Слово за слово – замахнулся я на нее.

Но ударить рука не поднялась, расплакался я, как дите малое…

Вот здешние отцы говорят: хорошо это, мол, дар слезный – от раскаяния. Только, думаю, плакал я больше не от раскаяния, а от водки: спьяну, значит, да от жалости к самому себе.

Противное это дело – плачущий пьяный мужик.

Но Наталья не побрезговала, увела к себе. Только ничего тогда меж нами не случилось. Протрезвила она меня, отходила от похмелья.

С тех пор повадилась ко мне наведываться: то еды принесет горячей, то уборку или постирушку затеет. Мне же ее заботы – нож острый прямо в сердце – меж нами мертвый Степан стоит!

И сказать я ей о том не могу…

Потому и пить не бросил. Как начал с поминок на сеннике, так и остановиться не мог.

Наталья терпела, трезвого меня уговаривать пробовала.

Однажды был я со злой похмелюги, а она завелась: «Чего ты себя губишь?! Знаю ведь, любил ты меня… Бросай пить, я к тебе перееду, будем жить как люди».

Тут я не стерпел:

– Убирайся, – кричу, – паскуда! Век глаза бы мои тебя не видали!

Закладка:

Наталья терпела, трезвого меня уговаривать пробовала.

Однажды был я со злой похмелюги, а она завелась: «Чего ты себя губишь?! Знаю ведь, любил ты меня… Бросай пить, я к тебе перееду, будем жить как люди».

Тут я не стерпел:

– Убирайся, – кричу, – паскуда! Век глаза бы мои тебя не видали!

Петр судорожно вздохнул, несколько раз перекрестился и шепотом продолжил, склонившись к самому моему лицу:

– Вскоре бельма у меня расти стала. Веришь? На обоих глазах… Доктора говорят, вроде от дурной водки обмен кровообращения нарушился. Я же так думаю: порчу она, ведьма, на меня напустила…

Лечили меня, на операцию в Ростов ездил.

Только через некоторое время на втором глазу опять все по-новому началось. Ну, знающие люди сказали, что отмолить надо. Пошел я по церквам да по часовням. Так и сюда добрался. Взял на себя послух – вроде как отрабатываю свои грехи.

Святые отцы сказали: не глаза, а душу надо лечить!

Покаянием, молитвой, постом, простой работой для ближнего своего. Я же говорю тебе – порча на меня напущена. Иисусе Христе, уж я ли ни каялся, я ли ни унизился! Навсегда здесь остаться зарок давал, ежели исцелюсь. И – ничего.

Только я думаю: не от того святые отцы меня лечат. «Гордыня, – говорят они, – лицемерие, тщеславие, высокомерие… Но главное – безверие».

Мне же кажется – за язык мой невоздержанный меня Господь карает. Только почто же так жестоко?!

Ну, промашка вышла, сорвалось нечаянно…

Неужто я такой урод – хуже других? Ты посмотри на людей вокруг: каждый норовит повыше влезть, всяк свое не упустит. И все им с рук сходит. А мне? Вот скажи, ведь правильно я думаю?!

Я молчал.

«Ничего ты, брат Петр, так и не понял», – вертелось у меня на языке. Его жизнь, действительно похожая на многие, казалась мне ужасающей. Но не слишком ли жестоко излагать свои мысли измученному болезнью человеку? И я был совершенно не готов разбирать вместе с ним его поступки, доказывать их неправоту…

Осторожный стук в дверь выручил меня. Вошедший послушник напомнил брату Петру о том, что пришло время пить целебный отвар. Воспользовавшись ситуацией, я поднялся:

– Ладно, брат, ты, прежде всего, выздоравливай… А там…

– А там что Господь пошлет, – подхватил послушник.

Брат Петр снова откинулся на подушку.

– Так ничего мне не скажешь? Эх, ты! – с укором прошептал он. – И то верно – кому чужие беды болят? Однако выслушал меня, и на том спаси тебя Христос…

Келью брата Петра я покинул в смятении: злился, что Петр навязал мне роль судьи, и стыдно было, что промолчал, ушел, когда человек, может быть, с последней надеждой ожидал от меня помощи…

Разве молчание мое было лучше того рокового слова, которое Петр кинул несчастному Степану?

Умиротворяющая тишина царила за монастырскими стенами. Неслышными тенями скользили люди в монашеских одеяниях. Теплились огни лампадок и свеч в окошках невысоких строений. Изредка налетавший с моря ветер бросал в лицо освежающую ледяную морось. Но в душе моей не было ни мира, ни покоя. Даже влага, приносимая ветром, не охлаждала горящего лица…

Казня себя, пришел я к отцу Дорофею и выложил все, что произошло.

Помолчав немного, он задумчиво сказал:

– Мне кажется, Антропос, тебе следует переговорить с отцом Никодимом. Он окормляет здесь брата Петра. Я попрошу благословения на то у отца игумена, договорюсь о вашей встрече и дам тебе знать.

Пока же скажу тебе так. Человек не должен судить поступки ближнего. Нужно думать о собственной жизни и душе. Сказано ведь, что если погрешность ближнего нарушает твой душевный покой, раздражает тебя, то и ты погрешаешь, а погрешность погрешностью не исправишь… Но ты у нас, как говорится, «чистая доска». Твой собственный житейский опыт словно мокрой губкой стерли. Может, потому и посылает тебе Господь уроком чужую судьбу. Но об этом, если захочешь, Антропос, мы еще побеседуем.

«Если захочешь?» Думаю, отец Дорофей, прекрасно знающий слабости человеческие, был убежден, что продолжение нашей беседы непременно состоится.

Я желал продолжения немедленно!

Но сначала мне следовало встретиться с отцом Никодимом.

Ищи и обрящешь

Чего еще искала душа моя, и я не нашел?..

Отец Никодим, вопреки моим ожиданиям, оказался молодым рослым монахом с острой рыжей бородкой. Он с большой неохотой согласился беседовать о брате Петре:

– Не мне, грешному, судить ближнего! Но раз отец игумен благословил нашу беседу, скажу, как Господь вразумит. Брат Петр пришел к нам в поисках исцеления глазной немощи. Он долго не соглашался с нами, что причину его заболевания надобно искать не в порче, напущенной извне, а в нем самом. Когда же, наконец, согласился, то устрашился принять истину, что вся его жизнь греховна и следует покаяться, а в дальнейшем – перемениться духовно…

Брату Петру, как всякому человеку, не хочется идти путями тесными. Он нашел для себя объяснение простое и понятное: Господь карает его за неосторожное слово, повлекшее тяжкие последствия! Он решил «договориться» с Господом, взяв на себя послушание. Он хочет «отработать» свой грех и ревностно отрабатывает. Даже будучи больным, пошел за своей вязанкой. Но смысла в своем труде он не видит. Петр убежден, что искупает совершенный грех, и даже дал зарок: если исцелится, то останется у нас навсегда. Но в глубине души он считает свой труд в обители унижением, которое терпит ради телесного исцеления. Он ищет оправдания в глазах других людей, потому и вас умолил его выслушать. Петр ставит себе в заслугу даже то, что осуждает себя и ропщет на Господа, не даровавшего ему за раскаяние и унижение – прощение и телесное исцеление. Нет в душе его покоя и мира! Такая точка зрения, к сожалению, свойственна многим людям, даже тем, которые искренне считают себя христианами.

Гордыня и тщеславие развивались в брате Петре с самого детства. Его тешила мысль о возвышении над остальными людьми. Он не замечал готовности пойти даже на смертный грех ради удовлетворения собственного властолюбия – вот в чем кроется причина и его проступков, и его болезни. Святой преподобный Сергий Радонежский был убежден, что соблазн «первого места» среди людей равен едва ли не самым страшным демоническим соблазнам. Я не исключаю, что брат Петр также несет кару за грехи отца, разорявшего церкви и проливавшего кровь ближних в Гражданскую войну.

– Что же делать ему теперь? – спросил я. – Вы говорите, что нужно переменить всю свою жизнь, но он и переменил ее, придя сюда! Он ведь казнит себя…

– Но он ухитряется гордиться своим раскаянием. Вот, мол, как я себя осуждаю и раскаиваюсь! Перемена в жизни заключается отнюдь не в перемене места. От себя не убежишь и нигде не укроешься, даже за нашими святыми стенами. Да, он переменил образ жизни, но в глубине души считает эту перемену временной неприятностью. Главное состоит в том, что он совершенно не готов в сердце своем смириться с волей Божией, искренне перечеркнуть прежний взгляд на жизнь и впустить Господа в душу. Смирение и кротость – вот чудодейственное лекарство. Только через смирение и любовь возможно исцелить духовные недуги. Лишь искреннее покаяние в настоящих грехах, а не в вымышленных, в которых он считает нужным каяться, спасет Петра.

– Но как отыскать в душе своей смирение и кротость, если жизнь проходила под знаком иных ценностей? В повседневной жизни не очень уважают людей смиренных да кротких…

Отец Никодим усмехнулся:

– В том-то и дело, что большинство людей желают походить на других, стремятся равняться на окружающих. Так легче найти самооправдание. Они, не смущаясь, кричат: «Поглядите вокруг, все поступают, как я». Нужно же, не оглядываясь на других, почаще напоминать себе, что именно ты – человек, созданный по образу и подобию Божию.

Напомню вам очень важные слова из проповеди святителя Иоанна Златоуста: «Скажи мне, кто не называет брата глупцом? А ведь это подвергает огню геенскому. Кто ни смотрел на женщину похотливыми глазами? А это уже совершенное любодеяние; любодей же неизбежно впадает в ту же геенну. Кто ни клялся? А это, конечно, от лукавого; а то, что от лукавого, несомненно, заслуживает наказания. Кто ни завидовал когда-либо другу? А это делает нас хуже язычников и мытарей; а что тем, кто хуже их, не избежать наказания, так это очевидно.

Кто совсем изгнал из сердца гнев и простил грехи всем, против него согрешившим? А тому, что не простивший будет неизбежно предан мучениям, не станет противоречить никто из слышавших имя Христа. Кто ни служит мамоне? А кто стал служить ей, тот уже неизбежно отказался от служения Христу; отрекшийся же от этого, неизбежно отрекся от собственного спасения. Кто ни злословил тайно? А Ветхий Завет таких повелевает лишать жизни.

Закладка:

Если же кто пришел в отчаяние от сказанного, тот пусть подождет немного – и тогда впадет в большее отчаяние, когда мы скажем о гораздо более тяжком – например, о клятвопреступлениях. Поистине, если клясться, – дело диавольское, то какому наказанию подвергнемся мы, будучи повинны в клятвопреступлении? Если называние брата глупцом навлекает геенну, то что нам будет за опозорение брата, часто ничем не обидевшего нас, бесчисленными поносительными речами? Если одна злопамятность достойна наказания, то какого мучения заслуживает мстительность…

Чем же утешаемся мы в своем несчастном положении? Тем, что все, как бы по некоему уговору, низринулись в бездну порока? Но именно это и есть важнейшее доказательство усиления болезни, когда утешение в несчастье нам доставляет то, что должно быть причиной большей скорби. Многочисленность сообщников в грехах, конечно, не освобождает нас от виновности и наказания».

Отец Никодим отложил текст Иоанна Златоуста и продолжил:

– Я специально подчеркнул последнюю фразу святителя. Ведь именно этими словами он коснулся самого распространенного оправдания грешников: «Все поступают так же».

У Господа нужно просить помощи в том, чтобы вернуть себе образ Божий, спасти свою бессмертную душу. И Господь непременно поможет, только для начала человеку необходимо сделать первые самостоятельные шаги. Прекратить сравнивать свое «превосходство» с «ничтожеством» других людей, почувствовать всю малость свою перед лицом Божьего величия. Только таким путем можно обрести смирение в сердце и понять всю важность и значимость занимаемого человеком поста. Строго ли взыскивает с себя человек за поступки, совершаемые на посту? Мы все пребываем в тщете личных дел, растрачиваем на них любовь, силы, время. Нам кажется, что жизнь обделила нас, что нам причитаются всяческие блага, что все у нас в долгу… И человек, не смиряясь перед Господом, не обретает подлинное человеческое достоинство. Тогда ему остается только оплакивать свое непоправимое прошлое и горькое настоящее… Гордость не ведает о смирении, и именно поэтому ей предстоят многие жестокие унижения. Никогда не забывай, что настоящее человеческое достоинство рождается из смирения и не может быть унижено. Достоинство – от Бога и ведет к Богу.

– Так ведь брат Петр постоянно возносит молитвы Господу, он даже собирался навсегда остаться монахом…

– Да, но он ни в малой мере не готовит душу свою. Я часто вспоминаю, как перед моим собственным пострижением отец игумен привел слова святого Кирилла Туровского: «Ты, как свеча, волен в себе до церковных дверей, а потом не смотри, как и что из тебя сделают… Имей свою волю только до поступления в монастырь; по принятии же монашеского образа всего себя отдай в послушание, не таи в своем сердце даже малого своеволия, дабы не умереть душою».

– Что же касается молитвы, – продолжал отец Никодим, – не раз твердил я брату Петру: «Подумай крепко, о чем тебе следует молиться, и призывай на помощь Пречистую Божию Матерь, святых ангелов и святых угодников Божиих и предоставь им свою нужду. Не ослабляй духовных усилий, не останавливайся на своем тяжком пути. Повторяй молитву вновь и вновь, через многие дни и целые годы, ни сил, ни времени не жалея. Не переставай постоянным своим прошением взывать о помощи. Если же прошение твое не будет исполнено, не ропщи, но размышляй о непостижимости суда Божия, веруй в совершенное всеведение и Промысел Всевышнего, всецело предоставляя себя воле Божией. Поступая таким образом, ты следуешь путем праведным. Остальное же Бог исполнит».

Но гордыня не дает брату Петру покориться воле Божией. Ему хочется, чтобы все исполнилось по его собственной воле – здесь и сейчас…

– Что же теперь будет? – невольно вырвалось у меня.

– Мы будем молиться за него, а дальше… На все Господня воля, – смиренно ответил отец Никодим.

Я понял, что дальнейшие вопросы будут восприняты отцом Никодимом как праздное любопытство. И в самом деле – чем мог я помочь брату Петру и каким образом услышанная история могла помочь мне решить собственные проблемы?

У отца Мефодия я регулярно справлялся о здоровье брата Петра, но получал краткие ответы, сводившиеся к тому, что с Божией помощью он выздоравливает. Я надеялся в один из дней встретить Петра, вновь принявшегося за исполнение своего послушания.

Однако все произошло совсем иначе.

Через несколько дней в поварне мне сообщили, что отец игумен благословил заменить брата Петра другим послушником. Мне же следовало заняться прежним своим делом.

Не удержавшись, я поинтересовался о брате Петре. И получил ответ, что он исцелился от болезни и покинул монастырь.

Наверное, встреча с братом Петром была мне предупреждением: произошедшее было знаком, красноречиво говорящим – ив моей душе таятся качества, приведших брата Петра к таким тяжким последствиям!

Над этим стоило поразмыслить…

Спустя некоторое время я спросил у отца Дорофея: известно ли ему, как сложилась дальнейшая судьба Петра Велихова?

Отпущен ли был ему грех его, получили ли исцеление душа и тело?

По своей ли воле покинул Петр монастырь и лучший ли это был для него выход?

Отец Дорофей задумался:

– Есть у нас на Святой горе предание. Однажды один монах зашел туда, где хранились кости братии, отдавшей в ските Святой Анны душу Богу, и, к несказанному своему изумлению, увидел он множество светозарных юношей. Одни из них брали кости почивших монахов и уносили. Другие, наоборот, приносили останки. «Мы исполняем повеление Пресвятой Девы, – молвили юноши, – сюда мы приносим останки тех, кто горячо желал закончить свою жизнь на Святой горе, но не смог. Останки тех, кто пребывал здесь лишь телом, мы переносим в мир. В мыслях они жили в миру и мечтали вернуться туда».

– Петр ошибочно думал, что все мы здесь – святые, – продолжал отец Дорофей, – а он обычный человек, не способный настолько смирить себя, как мы. Тогда мы поняли, что живые примеры смирения и кротости, могущие убедить его, нужно искать не в стенах монастыря, а в миру. Понял это и Петр, а потому ушел.

– Но сумеет ли он, оставшись без духовного наставления, побороть одолевающие страсти?

– Он ушел не один. Вместе с ним возвращается в его края один паломник, пришедший сюда благодарить Божию Матерь за то, что Она помогла ему сердечно покаяться в грехах и обрести Господа. Паломнику удалось вступить на путь преображения, он начал становиться совсем другим человеком. Думаю, что совместный трудный путь будет полезен обоим. Мы же будем молиться за них.

Господь милостив!

Я задумался: может, и меня, подобно брату Петру, монастырские стены отгораживают от мира?

И рано или поздно мне придется туда вернуться.

Из неведомого внешнего мира в монастырь постоянно приходили паломники. Порой в потаенных глубинах моей души вспыхивала надежда, что случится чудо, – и я встречу людей, которые узнают меня…

Отец Дорофей не противился моей надежде и предложил работать вместе с братьями, которые встречают прибывающих, помогают паломникам разместиться, устраивают встречи с теми, к кому прибывшие желают обратиться за советом и помощью…

Я с радостью согласился.

Через несколько дней я вместе с добрейшим, неторопливым во всех своих движениях отцом Мисаилом встречал группу паломников на монастырской пристани, отвечал на многочисленные вопросы и провожал в странноприимную гостиницу – архондарик, в которой продолжал жить и сам.

Разные люди прибывали в монастырь: одни жаждали разрешения горестей и бед другие надеялись на исцеление. И только единицы посещали монастырь ради обретения духовного наставничества или с намерением, не испрашивая для себя ничего, поклониться святогорским святыням. Такие паломники чаще всего были представителями духовенства, и, как поведал отец Дорофей, они действительно уносили отсюда ощущение благодати, которым щедро делились со своими прихожанами.

Встреча, на которую я столь истово надеялся, произошла через несколько недель после моего поступления на новое рабочее место и превзошла самые смелые ожидания.

В тот день море штормило, и к пароходу с паломниками, вставшему на рейде, отправилась монастырская лодка.

– Ничего, с Божией помощью выгребем, – уверенно сказал мне старший из гребцов.

И действительно, через некоторое время лодка, то возносившаяся на самые гребни могучих водяных валов, то погружавшаяся в пучину, причалила к пристани. Гребцы помогли взобраться на причал двум русским – старому священнику в вымокшей одежде и не менее мокрому молодому человеку, с удивительным равнодушием окинувшего всех и каждого рассеянным взглядом и не пожелавшего откликнуться на общие сочувственные возгласы.

Закладка:

Вспомнив рыбалку с Амвросием, я побоялся, что рискованное завершение морского путешествия может повлечь неблагоприятные последствия и скажется на здоровье послушников. Но встретивший нас брат-гостинник знал свое дело куда лучше, чем я когда-то.

Путников напоили горячим травником, покормили. Пока же они сидели в натопленной трапезной, в назначенной им келье растопили чугунную печку, чтобы развесить и просушить насквозь промокшие вещи. Дым от брошенных в печку поленьев разогрел изогнутую железную трубу, выходившую в маленькое оконце под самым потолком. В помещении стало тепло.

Древняя монастырская стена надежно защищала от дождя и ветра, шум волн, долетавший до кельи, должно быть, стал для усталых паломников убаюкивающей колыбельной. Во всяком случае, когда поутру я заглянул в трапезную гостиницы, чтобы немного подкрепиться перед очередным походом на пристань, наши вчерашние гости пребывали в добром здравии и с видимой охотой завтракали.

Я исподволь пытался рассмотреть их, не привлекая к себе внимания. Особенно занимал меня младший: лет около тридцати, поредевшие белокурые волосы, слегка курчавясь, обрамляли лицо. Судя по одежде, по массивному перстню на пальце, был он не из бедных. Видимых признаков тяжкой болезни заметно не было, а легкая отечность на лице объяснялась недавним пробуждением ото сна. К духовенству, как его спутник, он явно не принадлежал. Однако что-то же привело его в монастырь!

Да и его рассеянная отстраненность говорила об угнетенности и озабоченности.

Пожилой священник помолился, закончив трапезу. Его спутник, погруженный в молчаливое равнодушие, отодвинул от себя тарелку и поднял глаза. Мы встретились взглядами, и я внезапно прочел в его глазах неподдельный живой интерес.

Он привстал и потянулся ко мне через стол:

– Горин? – неуверенно спросил он, протягивая мне руку. – Данила Горин? Ты как здесь? Ведь я не ошибаюсь?

Я смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова.

– Ты не узнаешь меня? Я Сергей, Серега Зятьков. Мы же с тобой в училище на одном курсе были. Вспомнил?

Что мог я ему ответить?

Что не знаю никакого Зятькова?

Что ничего не помню про училище?

Выручил меня отец Мисаил, вошедший в трапезную и ставший невольным свидетелем разыгравшейся сцены.

– Ты, часом, не ошибся, парень? – ласково спросил он. – Может, наш Антропос только похож на твоего… как там его? Горина?

– Да какое ошибся! – Все былое безразличие с Зятькова сдуло словно ветром. – Какое там ошибся! Какой еще Антропос? Ведь это же Горин, Данила Горин! Да посмотрите, – он схватил меня за руку, – видите? У него ногтя на среднем пальце нет. Мы на практике на паруснике ходили. Ему тогда этот ноготь шкотовой лебедкой сорвало нечаянно, когда был аврал. Кровь прямо так и капала… Помнишь, Данька?

Конец ознакомительного фрагмента.