Молоко для Алисы

Молоко для Алисы

— Алиса, я дома!

— Привет, мам!

Лера устало опустила бумажный пакет с логотипом супермаркета на пол и расстегнула молнию на куртке. В пакет нырнул любопытный розовый нос Машки. Собака повела ушами и уставилась на хозяйку укоризненным взглядом. Этот навык она прокачала отменно: чёрные глаза в полголовы в самом деле умели смотреть так, что Лере становилось не по себе.

— Алиса, Машка голодная?

— Машка не голодная. Она поела час назад, — раздался приглушенный голос из детской.

Лера повесила куртку на разлапистую вешалку в прихожей и рассеянно посмотрела на запертую дверь детской.

— Как дела… в школе?

— Всё супер!

Машка залезла лапами в пакет и опрокинула его. По коридору покатились консервные банки. Лера подхватила шкодную питомицу на руки, спасая продукты от ее неумеренного любопытства.

— А чем ты сейчас занята? — с подозрением спросила Лера. В прошлый раз такая таинственность обернулась неприятным сюрпризом и Алиса затопила скандальную соседку, пока решала задачку из учебника — ту, что про бассейн. Лера так ничего и не придумала, чтобы объяснить Алисе, почему это была плохая идея. Соседка теперь всем рассказывает, что Лера сумасшедшая.

Сама она сумасшедшая.

— Ничего особенного, мам. Обновление ставлю.

— Какое еще обновление? — заволновалась Лера и смахнула циферблат с наручных часов.

Двенадцатое октября — это была хорошая дата, безопасная. Но Лера все равно строго сказала:

— Будет лучше, если я буду решать, когда и какие обновления ставить, хорошо?

За дверью послышалось виноватое сопение.

— Хорошо.

— Ты ела что-нибудь? — Лера открыла холодильник и окинула пустые полки оценивающим взглядом. Спасенный от Машкиного носа и лап пакет с продуктами уже стоял на столе, дожидаясь, пока его разберут.

— Молоко закончилось, — запоздало предупредила Алиса. — Добавь в список покупок.

Лера методично ставила банки с тушенкой на верхнюю полку. Одну, другую, третью.

— Перестань напоминать про молоко. — Её голос дрогнул, а пальцы крепче стиснули жестяной бок консервированных помидоров. — Молоко слишком дорогое. Его больше не будет.

— Хорошо, я запомню, — в очередной раз согласилась Алиса.

Лера вздохнула, заранее зная, что Алиса забудет и если не завтра, то через пару дней опять скажет про молоко. Указание забыть про молоко входило в конфликт с информацией, что Алиса пьет его каждый день, а Лера не знала, как это исправить. Не знала, как объяснить, что молока не будет. Не будет больше никогда, потому что денег мало, так мало, что их едва хватает на оплату интернета и подписок, и глупо тратить их на молоко, если Лера никогда его не пила, только Алиса. У Леры с детства лактазная недостаточность.

— Но ты купишь молоко завтра, да? — жизнерадостно спросила Алиса из детской чуть погодя.

Лера закрыла глаза ладонью. Ладонь чуть подрагивала.

— Хорошо, моё солнышко. Я куплю молоко завтра, куплю плитку шоколада, и мы сварим горячий шоколад, как ты любишь, да?

— Я напомню завтра, мам. Купить молока для Алисы. Алисе нужно пить молоко каждый день.

Машка потёрлась пластиковой головой о Лерины лодыжки. Лера не отреагировала. Она смотрела в тёмное окно на улицу, в ледяную осеннюю ночь и молчала. Алиса в детской молчала тоже, хотя должна была тихо рассказывать нейросказки. Может, она все-таки успела установить обновление прошивки и теперь слетели все настройки индивидуальности?

— Машка, а Машка! Про горячий шоколад я зря сказала, да? — тихо, чтобы не услышала Алиса, спросила Лера.

Машка заурчала на низких частотах. Ей было все равно, что говорит Лера, лишь бы при этом звучало её имя. При звуках этого имени, в её груди вибрировал маленький моторчик, показывая, что собаке не безразлично внимание хозяев.

— Она нарочно напомнила про молоко за то, что я отменила обновление. Я права, Машка? Она у меня сообразительная девочка получилась. Еще немного и...

Что «и...», Лера не знала. Поэтому замолчала. Есть ей снова не хотелось и готовить тоже. Она поставила чайник и бросила в щербатую чашку пакетик чая.

— Врач сказал, что зря я постоянно покупала для неё молоко, а горячий шоколад и вовсе яд для таких, как она, слышишь? — с ненавистью сказала Лера, глядя на свое отражение в оконном стекле. — Что толку сейчас об этом думать? Что ты можешь изменить? Что. Сейчас. Ты. Можешь?

— Мам, как дела на работе? — вежливо спросила из-за стены Алиса, и Лера с благодарностью ухватилась за возможность забыть о проклятом горячем шоколаде.

Она принялась рассказывать о Ленке, которая пришла в чёрных очках и соврала, что упала с самоката, потом о Петре Васильиче, который в качестве квартальной премии подарил Лере и Ленке по целой коробке чая — ну и пусть что «Принцесса», зато его крепости хватит на две заварки, очень практично. Лера рассказывала до тех пор, пока остывший чай в кружке не подернулся жутковатой сизой пленкой, и вдруг замолчала, с какой-то особенно болезненной остротой осознав, что её никто не слушает.

Алиса бормотала что-то неразборчивое за дверью комнаты, которую Лера никогда не открывает. Машка свернулась клубочком в своём пластиковом гнезде и закрыла глаза.

В пустой квартире некому было заметить, как Лера тихо поднялась из-за стола, надела куртку и ушла в тёмную осеннюю ночь. Может быть, за молоком и шоколадом для Алисы. Сколько можно говорить «нет» собственному ребенку?

18.10.2023

Кусочек парящего острова

В этот раз все было иначе.

В этот раз не загорелся красный глаз индикатора. Может, лампочка перегорела. И программа не выдала сообщение об ошибке. Точнее… что-то все-таки происходило, но неявно, исподволь. Чувствуя неладное, Ута провозился почти до утра. Давление в системе росло, несмотря на все предпринимаемые им меры. Ошибки накапливались, с ними приходилось работать, но программа исправно откликалась, ответы приходили, пусть и не те, что ожидались.

Ута считал, что сделал всё возможное. Сделал всё, что от него зависело, чтобы стабилизировать давление и температуру. Хотя бы до утра. Он безумно хотел спать и надеялся на лучшее. Ведь он старался понять и всё исправить.

Ута и не подозревал, что назавтра всё будет кончено. Его эксперимент, его детище, его собственный мир под стеклянным колпаком умер. Замёрз.

За завтраком он обсудил с Литой ошибки в системе. Лита его поддержала. Она выслушала. Предложила решение. Лита не всегда была на его стороне, но её предложения чаще всего были свежими, оригинальными. Лита помогла найти не только возможную проблему, но и сходу предложила рабочий метод.

Ута шёл к себе с ощущением, что все наконец-то понял, и что вот сейчас точно всё наладится.

Но было уже поздно.

Ута почуял неладное сразу же, как только вошел в лабораторный отсек. Там должна была поддерживаться комфортная температура, и он привык её не замечать. Но, как только она понизилась на несколько градусов, оказалось, что всё он замечал. Ута бросился к приборам, щелчками тумблеров запустил анализаторы и освещение.

Загудели вентиляторы в анализаторах. Тускло замигали, разгораясь, газовые лампы.

Ута проверил датчик давления. Тот показывал красную зону. Причём, кажется, уже давно. Ута безнадежно пощёлкал его ногтем. Стрелка дрогнула, качнулась, но упрямо вернулась на место.

Почему Ута не рванул к стеклянному куполу? Только ли потому, что едва стоял на ногах после бессонной ночи?

Может быть, он не хотел на него смотреть?

Он ведь понимал, насколько важно стабильное давление и температура для поддержания его крохотной биосферы.

Может быть, его сокровище, его крохотную чудо-биосферу можно спасти?

Накануне он до поздней ночи выравнивал давление и боролся с системой, заставляя её найти и исправить ошибку. И вроде нашёл, и вроде исправил. Вроде... Лита предложила хорошее решение... Ута с силой потёр ладонями лицо. Он плохо помнил минувшую ночь, незаметно перешедшую в утро, в тяжёлый разговор на камбузе. Когда он вышел из лаборатории и добрёл до своей койки, то бросил мимолётный взгляд в иллюминатор своей каюты и увидел красное зарево над бесконечной свинцовой гладью. Не восход ещё, а так, полосу. Может, не стоило допоздна засиживаться?

Если бы вчера он уснул вовремя и пришёл сюда вовремя, то успел бы?

Ута взял со стены разводной ключ и на всякий случай подкрутил то, о чём говорила Лита. Посмотрел на датчики давления и температуры. Они холодно молчали.

Не без внутреннего сопротивления Ута подошёл к столу, в котором под стеклянным колпаком окутанный жёлтым светом мерно гудящей тепловой лампы парил кусочек летучего острова. На этом кусочке ещё вчера шумело полупрозрачными листьями белое деревце. А сегодня все звенящие листья опали и лежали на воде в медном тазу.

Ута снял колпак и потрогал пальцами воду. Так и есть, остыла. Вода была просто необходима его маленькой замкнутой экосистеме. Пока Ута не догадался налить полный таз тёплой воды, кусочек летучего острова отказывался парить и вёл себя как заурядный обломок скалы, правда блестел на изломе особым образом. Все-таки не перепутаешь с булыжником. Когда вода остывала, остров опускался вниз, и его острый скол погружался в воду. Чтобы этого не происходило, Ута соорудил нагреватель и опустил в таз. А воду время от времени доливал, когда она испарялась и оседала на кусочке скалы, на пробившемся чуть позже голубом мхе, на проклюнувшемся из какого-то удивительного семечка ростке.

Сдвинув стеклянную заслонку, Ута протянул руки к парящему обломку. Тот неспешно поплыл в другой край купола. Парящие острова никогда не давались в руки людей. Но люди упорные. Люди все-таки дотянулись. И погубили чудо.

Ута сам не видел, ему рассказывал отец. Парящие в небесах скалы всегда манили бескрылых людей, поэтому те изобрели крылатые машины, чтобы добраться до чуда и заполучить все баснословные сокровища, о которых рассказывали легенды с начала времен.

Оказалось, что сокровища, если и были, то очень хрупкие. Завозимые с островов белые тонконогие козы с большими глазами вскоре умирали. Белые птицы умирали тоже, и ни одна не издала ни звука на земной тверди. Белые деревья с полупрозрачными листьями погибали, не успев прижиться.

Все погибло.

А острова… какие-то сбили. Вроде нарочно, хотя отец говорил об этом неохотно и сыну тоже не советовал о том много болтать. А какие-то сами упали в океан, отчего он вышел из берегов и целиком сожрал большинство островов Архипелага.

Не осталось ни тех островов, ни других. Только свинцовая вода под свинцовыми тучами. Правда, надежда отыскать землю обетованную всё ещё теплилась в людях. Поиски продолжались.

А Ута и его команда искали и находили обломки парящих островов. Он пытался понять, как сохранить их.

Но временами всё шло не так, и он всё терял, вот как сейчас. Случиться могло всё, что угодно. Любая мелочь могла перечеркнуть дни, месяцы, годы кропотливого ухода. Ещё вчера казалось, что Ута может справиться с чем угодно, если проявит настойчивость. И упорство. И выдержку. И что там ещё положено проявлять, чтобы всё исправить?

Но в этот раз всё было иначе.

Ута потёр огрубевшими от морской воды пальцами красные слезящиеся глаза. Он молча смотрел на враз потемневший обломок скалы, опустив руки. Ута больше не верил, что это можно исправить. Что можно найти другой осколок со светлым отблеском на сколе, подставить под него полный таз теплой воды, накрыть стеклянным куполом, при помощи приборов, клапанов и отводных медных трубочек снизить атмосферное давление и вырастить на живом осколке новый голубой мох. Новое белое деревце с полупрозрачными листьями.

Да и зачем, если рано или поздно он потемнеет, и всё умрет у него на глазах?

Гудение лампы казалось слишком громким. Ута выключил её, и в отсеке стало слышно только вентиляцию.

Потом настал и её черёд.

Он стоял и слушал тишину, пока не понял, что больше ничего не ждёт.

25.04.2024

Черная ледяная вода

Младшая луна Лэ приходит в Акато-Риору нечасто и ненадолго, но всякий раз вызывает гнев Жемчужного моря. В другую пору милосердные воды под серебристым подолом Лэ (чаще всего тень от старшей луны закрывает её макушку) становятся непредсказуемыми и жестоко карают даже не за ошибку, а просто за намерение выйти на лодке — неважно, под косым парусом или на винтах, работающих на энергии красных кристаллов.

Веками риорцы сушили и конопатили лодки горячей смолой, когда над горизонтом показывалась непостоянная младшая луна. Это было время, когда море выходило из берегов и несло большие волны, тщетно пытаясь поглотить зелёные холмы и предгорья. Говорили, что каналы в Акато-Риору для того и сделаны, чтобы рассекать те большие волны и успокаивать раздраженное море. Хотя когда с гор сходила талая вода, говорили наоборот: что каналы для того и проложены, чтобы не так сильно топило городские улицы. Впрочем, что толку говорить о предусмотрительности риорцев, если все равно их улицы частенько залиты то солёной водой, то талой.

Возможно, вовсе не стоит говорить о предусмотрительности риорцев. Даже лучшие из них постоянно ошибались. Даже лучшие из них не смогли учесть восход Лэ и долгий злой ливень, из-за которого поднялась чёрная ледяная вода.

Эйдэ черпала эту чёрную ледяную воду из старой лодки до тех пор, пока руки не налились свинцом до самых плеч и кусала опухшие заветренные губы. Черпала до тех пор, пока не выронила за борт ковшец с обломанной ручкой. Эйдэ сразу спохватилась и навалилась на левый борт, чтобы поймать его, но ледяная тьма уже утянула ковшец и не собиралась возвращать. Зачерпнув чёрной воды, Эйдэ умылась, мокрыми ладонями зачесала волосы назад и забралась с ногами на ящик для рыбы.

Её трясло.

На носу лодки качался привязанный фонарик. Туда-сюда. Дождь хлестал по медной крышке и расплескивался отражёнными всполохами во тьме. Эйдэ поглядывала на него исподлобья, пока её трясущиеся пальцы укладывали холодный стеклянный шарик в полое дуло самострела.

Это уже второй. Первый сигнал она дала сразу же, как поняла, что нужно немедля убираться с острова. Но с тех пор ее могло отнести далеко от острова. И ждать времени больше не было. Как же её угораздило налететь на камни!

Каждая третья волна была сильнее прочих и бросала лодку вниз и в сторону, и Эйдэ приходилось крепко держаться за снасти, чтобы её не вышвырнуло за борт в ледяную чёрную воду. Она обмотала руку от кисти до предплечья канатом и обвязала себя под поясом, но не верила, что это ей поможет, если она свалится.

Россыпь тёплых огней впереди дарила надежду, что кто-то увидит, кто-то поможет. Эйдэ подышала на самострел, большим пальцем взвела курок, подняла руку над головой и нажала на спуск. Самострел толкнулся в ладони, беззвучно выплюнув сигнальный огонёк. Сейчас он наберет скорость, нагреется и вспыхнет яркой красной звездой в ночи, которая даст Терри знать, что Эйдэ нужна помощь.

«Пожалуйста», — прошептала Эйдэ, задрав голову к небу. Безумный в своей жестокости ливень к тому моменту прошёл дальше в море, а на голову ей сыпался холодный монотонный дождь. Чёрная вода плескалась по дну, обжигая босые ноги. Эйдэ старалась не смотреть вниз. Она щурилась, убирала липнущие волосы с лица и думала только о том, что где-то там, среди теплых огней, о её беде знает Терри. Терри что-то предпримет. Он лучший из всех, кого она знает.

Просто не предусмотрел, что взойдет Лэ и на их остров обрушится ливень.

Не предусмотрел, что Эйдэ заберется в лодку, что отвяжет её и что лодка грохнется о камни. Зачем она полезла в лодку, Эйдэ сейчас и сама не могла объяснить.

Испугалась, что чёрная вода вошла в сторожку и лизала латунные ножки старой кровати?

Испугалась, что ветер выбил стекло сорванной ставней и завывал в печной трубе?

Нет. Кажется, нет.

Эйдэ боялась, что никто не придет на помощь.

Даже Терри.

Наверное, поэтому она забралась в старую лодку.

Но отвязала все же напрасно. Терри просил, чтобы она оставалась на острове, даже если будет страшно. Теперь он будет искать её там. Поймёт ли он, что она сама отвязала утлое судёнышко?

Сигнальный светляк мигнул где-то в стороне. Красный отсвет лёг на пену. Волны зло шипели на лодку и толкали её прочь от того места, над которым завис маячок. Эйдэ кусала губы от злости на глупого светляка, на шипящие волны, на старую лодку, на проклятый дождь и, конечно, на Лэ.

Могла бы предусмотреть всё это и остаться на острове. Ну забралась бы на крышу сторожки, если бы море вздумало сожрать островок без остатка. Его сейчас и не видно совсем — может его уже нет. И сторожки нет, её поглотила ночь и вода. А Эйдэ пока что есть, ещё плывет куда-то старая лодка, и набирается в неё черная ледяная вода — и тянет, тянет вниз.

Скоро заберёт с собой во тьму, как забрала ковшец с обломанной ручкой.

Эйде сбросила с себя обмотанный вокруг пояса канат. Больно живо представила себе, как рвется к поверхности с глубины, молотит ногами изо всех сил, а канат впился в живот и левую руку и не пускает к лунному пятну над головой. Наклонилась, нашарила в темноте кованое кольцо и рванула что было сил. Крышку ящика для снастей она не могла поднять и в спокойный солнечный день, что и говорить про бесконечно кошмарную штормовую ночь! Но не иначе сами Хранители помогли — тяжелая крышка поддалась и распахнулась. Внутри, надежно защищенные от влаги, лежали три бутылки, подсохшая головка сыра в полосатом льняном полотенце и готовая к работе, аккуратно сложенная сеть. Эйдэ не выдержала и всхлипнула, прикусив кулак — на всякий случай, чтобы не расхохотаться.

Терри все-таки предусмотрел, что рано или поздно она возьмет лодку, и позаботился о том, чтобы у неё была хоть какая-то еда на этом пути и… вино? Да, вино. Чёрная жидкость в бутылке пахла сладкими чёрными ягодами и на вкус была тёплой и терпкой до головокружения.

А вот паруса не было. Паруса все-таки не было.

Эйдэ расколотила одну бутылку о борт лодки. Не жалея.

Она никогда не любила дрянное ягодное вино. И потом, ей не хотелось умереть с мечтой запить чистой пресной водой этот гадкий вяжущий привкус во рту.

Умирать вообще следует не так. Эйдэ в целом хорошо представляла себе собственную смерть и не боялась её. Но никогда не думала, что это произойдет так скоро и… в воде. Серебряная подкова показывала сияющие рога из-за рваных черных туч. Лэ казалась огромной, если смотреть на неё вот так: сквозь закипающие на глазах слезы посреди бесконечного моря шипящей воды. Холодный ветер хватал за мокрые щёки, пробирался под промокшую шерстяную накидку. Эйдэ потерла ледяной нос тёплой ладонью и сквозь зубы пожелала Терри добираться до Валосаари, Острова Света, по берегу Ледяной Реки. Риорцы говорят, что хуже посмертия и не придумаешь.

Вот Эйдэ подхватила Ледяная Река ещё при жизни, и уж кто-кто, а Эйдэ этого точно не заслужила. А вот Терри — если не спасет её — вполне.

Если не спасет, пусть и ему никто не поможет.

Эйдэ всё же откупорила вторую бутылку и сделала большой глоток. Руки дрожали, и горлышко стучало о зубы. Вкус у вина был гадкий, но согревающий, а значит, можно было простить и сладость, и терпкость, и вяжущее послевкусие. Эйдэ забралась на крышку ящика и спустила озябшие ноги внутрь — подальше от ледяной воды. Ещё неплохо бы закрыться в этом ящике с головой — если бы он не был настолько тяжёлым, то, глядишь, в нём можно было бы держаться на плаву.

Какое-то время.

Эйдэ взяла самострел из ящика и зарядила ещё один сигнальный шарик.

Последний.

Почему-то Терри думал, что ей достаточно и одного, если она всё-таки решится сбежать с острова. Если бы не эта ночь, Эйдэ ещё не скоро бы решилась. Но если уж решилась — разве пригодился бы ей маячок? Ведь, сбеги она сама, по своей воле — это значило бы, что она больше не верит Терри.

Терри просил её набраться терпения.

Терри говорил, что ещё немного осталось.

Терри обещал, что вот-вот найдёт решение.

Дни шли, щёлкали декады, один сезон сменялся другим, и вот наступила ночь, когда взошла Лэ, море проникло в её и без того не слишком уютный дом, и у Эйдэ не хватило терпения. Ей не осталось ничего другого, кроме как убраться с острова. И она приняла решение, когда отвязала веревку.

А Терри…

Терри ещё мог её найти. Эйдэ подняла самострел над головой и выпустила сигнальный маячок в воздух. Со свистом он ушёл в небо и зарылся в опускающиеся облака. Где-то далеко в Акато-Риору вспыхнула и засвистела какая-нибудь фиговина, которую Терри приспособил, чтобы следить за ней. Он уверял, что её безопасность для него не пустой звук. Пусть докажет, что не лгал, или пусть горит ярким пламенем весь его грёбаный научный проект, ради которого он держал Эйдэ на острове совсем одну.

Как лабораторную мышь в клетке.

Чёрная ледяная вода успокаивалась и уже не так сильно толкала борт лодки. Мерный плеск волн и далёкий гул ветра убаюкивали. Или это всё вино? Эйдэ целиком сползла в ящик для снастей, устроив себе гнездо из сложенной сети. Пришлось подтянуть колени к подбородку, чтобы поместиться, но так было даже лучше. Она понемногу стала согреваться и клевать носом.

Головка сыра мешалась, упиралась в поясницу, и Эйдэ вытащила её, обняла, и устало смежила веки. Чёрная вода плескалась вокруг лодки, чёрная вода плескалась в лодке, а Эйдэ снилось, будто она идет по зыбкой лунной дорожке на чёрной воде прямо к Валосаари — потому что там тепло и сухо и пахнет медовыми яблоками, а где-то за ее спиной ссорятся высокая красавица в атласном серебряном платье и седобородый широкоплечий мужчина в черном бархатном костюме, и от их злых слов горько плачут небеса.

16.11.2023

Свобода

Завтра меня должны выпустить.

Или послезавтра.

Ну, в общем, очень скоро. Сегодня вечером, когда мы возвращались с работы, сержант со значением кивнул мне. Примета верная, даже мои товарищи заметили. Во время ужина они хлопали меня по плечам и поздравляли. «Скоро все закончится наконец-то», — говорили они. Судя по всему, они действительно радовались за меня.

Было бы чему.

Я вырос в тюрьме, подчиняясь распорядку и расписанию. Я впервые попал за решетку, когда мне ещё и пяти не было, хотя тогда это было ещё ничего... С тех пор много воды утекло. Сейчас мне больше двадцати.

Завтра меня выпустят.

А я не готов.

Мне дадут паспорт амнистированного и вышвырнут на волю, как швыряют в воду щенка: выплывет — пусть живет, нет — ну и пусть его… Я спрашивал у старших товарищей, что там на воле. Какая там жизнь? Какой распорядок? Они только смеялись и трепали мои волосы.

Готовясь ко сну, я в последний раз взбил кулаками свой слежавшийся грязный матрац, набитый соломой. Хороший, в сущности, матрац — жалко, что завтра он достанется другому. Другой ляжет на него и, может быть, подсмотрит мои сны… Мерзавец! У меня уже чесались кулаки от желания съездить по роже этому неизвестному, который вздумал воровать мои сны. Ишь чего удумал! Это мой матрац, я уже пять лет на нем сплю!

Я с тоской подумал, что хорошо бы его сжечь перед уходом, да кто ж мне позволит? Казенное имущество! Я никаких прав на него не имею. Даже подраться за него у меня не получится, потому что меня здесь уже не будет…

Может, его все-таки сожгут? Я слышал, была у кого-то такая традиция.

Зато мою одежду у меня не отберут. У меня же нет больше ничего: только эти мешковатые штаны из некрашеного полотна, рваная рубашка и шинель, одна из самых лучших, если сравнивать с одеждой моих товарищей. Я её заработал честным трудом, я её чистил и штопал, как мог, её не могут у меня отобрать. Или... могут? На улице лето, скажут, зачем тебе шинель? Ботинки же отбирают, когда становится тепло, чтобы не снашивали так быстро. На арестантах вся одежда буквально сгорает, но я свою шинель берегу как зеницу ока. Поэтому она даже не порвалась ни разу. Будет до слёз обидно, если её отберут.

Я с трудом проглотил комок в горле, прислушиваясь к размеренному дыханию спящих товарищей.

Не смогу уснуть сегодня. Хоть бы завтра выпустили.

Мне говорили, что свобода похожа на чистый воздух. В тюрьме такого не бывает. В тюрьме воздух спёртый, вонючий и чёрный, как отчаяние. В тюрьме надзиратели, в них власть и сила. Зато товарищи, если что, рядом. Помогут. А как будет там?

Я слушал рассказы о безграничном синем небе на полем, об огромном мире, который ждёт снаружи, но не верил, что всё это — для меня. Я же не дурак.

Все это — небо, ветер, красота — не предназначено для таких, как я. Даже если я выйду отсюда, я не получу этого. Я-то знаю.

Там, снаружи, мне не будут давать плошку с супом два раза в день. Там мне придется самому добывать себе кусок хлеба. Я не знаю как.

Я не умею воровать. Меня могут не взять на работу. О, меня даже наверняка не возьмут на работу с отметкой о судимости. Я не умею просить милостыню. Я даже постоять за себя не сумею... Я во всем хуже, чем те люди, которые уже привыкли выживать снаружи. Они могут лгать, воровать, им легко получить эту работу. Они сильные. А я нет.

Почувствовал, что задыхаюсь. Из холода меня бросало в жар, и всю ночь я ворочался, то заворачиваясь в шинель, то снимая ее с себя. Я хотел свободы и боялся её, как тифа. Мне осточертела тюрьма, тюремщики и выматывающая своей бессмысленностью ежедневная работа, результаты которой не нужны никому. Но я знал, что свобода убьёт меня, смелет в своих каменных жерновах, не оставит от меня даже следа.

Я слишком слаб для этого.

Ночь пролетела быстрее, чем падающая звезда. Я не успел решить, чего же я хочу.

С рассветом за мной пришёл сержант. Здесь такая традиция: отпускать на рассвете. Я мог бы выйти на свободу ещё в восемнадцать, я видел уже один такой рассвет, но тогда я выбрал остаться за решёткой в надежде получить профессию. А теперь всё. Нельзя продлить. Нельзя передумать. По крайней мере мне не позволят так поступить.

На непослушных ногах я безвольно последовал за ним. Мне быстро оформили документы. Одежду не отобрали, шинель тоже позволили оставить — за то, что хорошо себя вел последние пять лет и вообще. Крепкую зимнюю обувь, впрочем, не дали: казённая, дорогая. Приказали быть честным человеком, подчиняться законам, добросовестно работать на благо короны и платить налоги. Накормили напоследок и вывели за ворота: «Ступай».

Я вышел на улицу, по которой сновали сотни людей. Вышел с замиранием сердца. Готовый ко всему, но ни к чему непригодный.

Люди громко переговаривались, продавали что-то друг другу, спешили, толкались, а я не мог сделать шаг и влиться в их массу.

20.02.2013