Миражи свободы

Глава 1

Однажды градус бреда превысил вес бутылки с ключом от двери камеры, державшей Повара в неволе, и он наконец вышел на волю. На свободе оказалось так себе. Прутья решетки проржавели и, возможно, она бы и сама крякнула через годик-другой. Или даже быстрее, если по ночам прикладываться к ней хотя бы ногтями. Просто в коридоре всегда было немного сыровато. Сырость – мерзкая штука, даже не знаешь, что хуже – когда холодно и сыро, или когда жарко и сыро. Первое грозит воспалением легких и ревматизмом, второе – невероятной духотой и потерей сознания. Так что в сложившихся условиях только мысли о том, что решетке также плохо, как и самому Повару, немного поддерживали его. Что бросалось в глаза – там, где потолок совсем прохудился и протекал насквозь, на полу стояли миски. Металлические, окрашенные в бледный желтый цвет. Возможно, когда-то он был не таким бледным, этот желтый. И глубины всегда хватало в самый раз, почти никогда ничего не переливалось через край. Повар сделал несколько шагов по коридору. Ноги местами проваливались в пол глубже, чем можно было ожидать – видимо, камни, которыми был вымощен пол, все хуже друг другу подходили, образовывавшиеся щели заполняла вода. Шлепая ногами и нервно улыбаясь, Повар наконец дошел до лестницы в конце коридора. Фонарь почему-то еще горел. Было внутри что-то такое горючее, источавшее по-своему приятный, но все же вызывающий некоторую тревогу свет. Должно быть, просто этот свет запоминался тем, кто подолгу пребывал в изоляции от мира. Становился напоминанием об это отделенности. Его все равно было не спутать со светом солнца.

Наконец Повар поднялся по этой мерзкой лестнице, поросшей мхом. Жизнь всегда прокрадется куда-то, где есть вода. Должно быть, проклятые марсиане, сидя по колено в воде в каких-нибудь шахтах Марса, уже потихоньку эволюционируют. Возможно, прямо сейчас они занимаются изобретением оружия для захвата Земли. Повар в детстве любил почитать фантастику, поэтому подобная паранойя периодически накатывала на него, как снежный ком пугающих мыслей. Он мог погрузиться в размышления о шеях этих марсиан. Что если при наступлении на его родной город, он спрячется за обломки кирпичной стены, что высотой всего на пару кирпичей выше, чем сам Повар в сидячем положении? Вдруг эта шея настолько длинная, что марсианин за квартал увидит, за каким кирпичом находится голова Повара. Будет утюжить взглядом его рот, глаза, нос, думая, через какое именно отверстие загнать в его мозг пулю и вышибить мозги. Нет…слишком страшно. Повару хотелось думать, что у них нет шеи вовсе, и они очень плохи при наступлении в городе.

В общем, снаружи оказалась пустыня. Земля, разрезанная на бесконечно большое множество бесконечно маленьких кусочков. Ее так и хотелось проинтегрировать. Все было как в кино – палящее солнце, раскаленная потрескавшаяся земля, невероятная жара и обрушивающиеся на мозг с давлением пожарного гидранта мысли о воде, дающей жизнь в этом аду. Повар по второму образованию был инженером. Он взял кусок трубы, который забрал из камеры (он замещал ему периодически разные предметы мебели – то веревку для белья, то плечики для единственной майки, то подзорную трубу при попытке разглядеть что-нибудь снаружи через обнесенное решеткой окно). Резко воткнул его в землю и начал поворачивать туда-сюда. Вдруг под сильным давлением полила наружу вода. Повар отпрянул от неожиданности, выпустив из рук трубу. Но та устояла – уже слишком глубоко увязла в еще только что бывшей сухой почве. Теперь вода уже мерно переливалась через край трубы, продолжая расплескиваться вокруг. Лужа становилась все больше и больше, а Повар – все довольней и довольней. Он пританцовывал возле нее, заигрывая с ней, словно с полюбившейся девчонкой. Щелкал пальцами, подмигивал ей и выбивал ступнями одному ему ведомый ритм. Когда ступни совсем остыли от воды, Повар наконец немного расслабился. Он оглядел свои пальцы. Зрелище было не из приятных. Бывают такие мерзкие у людей пальцы, особенно на ногах. С покоробленными ногтями, загнутыми как у дикого зверя, слоистыми, смердящими предсмертной старостью. Повар в глубине души боялся, что его ноги станут такими, и что ему придется как можно меньше опускать взгляд, постоянно глядя вперед. К счастью, с его ногами все было не настолько плохо, несмотря на все злоключения и временную потерю свободы. Так что он слегка приободрился.

Он отпил из трубы, умылся, как следует намочил волосы, чтобы они одаривали его впитанной влагой ближайшие мгновения. Затем достал трубу из импровизированной скважины и побрел по пустыне. Мимо проезжал караван. Верблюды шли гордо, туземцы недружелюбно, но при этом даже как будто слегка почтительно поглядывали из-под своих внушительных одежд. Повар слегка рассеяно помахал им и продолжил путь. Скорее всего, идти придется долго. Может быть, несколько дней. Было страшно – что, если он вовсе никогда не придет куда-то, где можно было бы остановиться. Встретить кого-то, приготовить поесть, вдоволь выспаться. В такой ситуации на каждого, наверное, свалится та или иная доля паники. Труба в правой руке придавала некоторой уверенности в своих силах. По крайней мере, ей можно дать кому-нибудь по голове, если тот будет не слишком благонадежно себя вести или задираться.

Километра через три повар увидел Дикаря, летящего на подушке на высоте пары метров над землей. Дикарь махал руками, как петух крыльями, и что-то кричал. Когда он усиливал свои взмахи, подушка немного выше подлетала. Когда успокаивался – летела на бреющем. Дикарь был лысый. Взгляд его был яростен и решителен. Повар было подумал, не подбросит ли его Дикарь до ближайшего города, но тот вдруг замахал руками сильнее и вознесся ввысь. Накатывало ощущение бреда, когда все валится из рук и совсем непонятно, что стряслось то ли с тобой, то ли с миром. Пустыня, дикари, еще какие-то роботы вдалеке. Или это просто пальмы из несуществующих оазисов так мерно, ритмично размахивают кронами.

Начинало темнеть, и он решил заночевать прямо тут. Трубу он оставил как флаг, напоминавший всякому, кто приблизится о том, что он здесь есть, здесь будет и посягательства могут возыметь свою цену. Из своего плаща он соорудил нечто вроде небольшого навеса, использовав в качестве опор какие-то посудины, нацепленные на руки и ноги при оставлении тюрьмы. Все эти вещи будто совсем неслучайно оказались здесь…словно все это являло собой какой-то ребус, смысл которого наконец раскрывался по ходу действия. Положив голову на край плаща, Повар заснул.

Ему снились сосиски, гоняющиеся за ним с ножами и вилками. Они грозились порубить его в фарш, если доберутся. Главная сосиска, судя по всему, была баварской – сыром от нее несло за три версты. Свирепая баварская сосиска неслась за Поваром, а тот что есть силы от нее удирал. На повороте Повар попытался было перемахнуть через забор, в который упиралась дорога, ставшая трассой для этих кулинарных гонок, но не успел набрать достаточно скорости и решил свернуть вправо, куда уходила уже узенькая тропинка. И все же, ветви деревьев здесь еще не совсем перекрывали обзор и листва еще не обдирала кожу, так что в этих условиях можно было сносно передвигаться и успевать маневрировать по мере надобности.

Сосиски начали метать вилки. Они свистели то тут, то там. Повар облысел в нескольких местах – частью от волнения ввиду щепетильности ситуации, частью от завидной точности сосисок в метании вилок. Сосиски принялись за ножи – окружили лес и вырубили всю высокую траву, в которой можно было как-то спрятаться. Повар, казалось, был в ловушке. Так ведь, черт возьми, досадно и нелепо…наконец обрести свободу, выжить в пустыне и теперь вдруг оказаться здесь и удирать от озверевших сосисок. Так еще и спрятаться стало негде. Обстановка накалялась. Сосиски пустили газ, действующий только на поваров. Повар сразу учуял его – если продукты решили укокошить очередного нерадивого кулинара, этот запашок точно затмит собой округу на сотню-другую метров. Взор Повара помутнел, он зашатался, сделал несколько неверных шагов и повалился на землю. Над ним столпились злорадствующие сосиски, где-то вдалеке радостные сосиски, те, что поменьше, уже несли кастрюлю для варки Повара. Повар, уже не видя от газа, попытался на ощупь схватить трубу и врезать ближайшей сосиске, когда резко проснулся. Оказалось, это та самая труба, которую он утащил с собой из тюрьмы, и что теперь служила флагом его временному пристанищу посреди пустыни. Он некоторое время озирался вокруг, словно ожидая, что сосиски и впрямь придут за ним прямо из его кошмаров, но вокруг все также никого не было, насколько только доставал взгляд. Дыхание Повара становилось все медленнее, глаза снова начинали закрываться. Будто еще что-то из прошлого всплыло в памяти мучительным сгустком недопрожитого и, переварившись в глубинах сознания окончательно, исчезло навсегда. Теперь он становился даже еще спокойнее, чем до кошмара. Теперь он спал по-настоящему, как тот, кем он и был – человек, идущий из ниоткуда в никуда и лишь нашедший место для сна, чтобы продолжить долгий путь.