Миражи

Давай набьём Серёге морду

Дело было в славном городе Ульяновске, где, если верить словам очевидцев, алфавит дети изучают по наколкам на пальцах своих отцов. Это, вероятно, лишь художественное преувеличение, однако же, достаточно точное в контексте следующей истории. Спустя время она выглядит больше смешной, нежели страшной или жестокой, а потому и рассказана в соответствующем ключе.

Жили-были два друга детства, Владислав и Вячеслав. Именно так хотелось бы начать повествование, опустив, в прочем, детали их детства, иначе история вышла бы ну совсем уж неприглядной. А непосредственно описываемые события стартуют с момента, когда Владик решил жениться, не забыв пригласить в качестве одного из важнейших гостей Славика. Всё бы хорошо, но вот незадача: была у Владика сестричка Кристина, сбежавшая из их прелестной общины в менее (по их собственному разумению) славный город Москва. И бежала она к своему парню Серёже. Серёжу этого описать автору нетрудно, так как является он его лучшим другом, а соответственно и тем самым Серёжей из рассказа «Ужас в соседней палатке». Человек он крайне спокойный, и даже алкоголь не делает из него яростного зверя, скорее сильно обиженного человека, желающего вербально обидеть других, но и то случается тем реже, чем старше он становится. А возвращаясь к теме, Владик заключил — или ему так сказал кто-то из семьи, — что городских-то тоже нужно пригласить, как же иначе. И пригласили.

Сергей, иначе его в данной сцене не назовёшь, выбирал наряд, дабы они с Кристиной хорошо смотрелись вместе. Он даже показывал выбранный костюм автору, что вызвало у того достаточно смешанные эмоции, но в целом понимание и даже некоторое уважение к серьёзности, с которой они подошли к приглашению. Ну а Владик уже тогда точил на Сергея зуб. Какова была причина — загадка, покрытая слоем кости черепной коробки Владислава. В прочем, едва ли он и сам хоть что-то о ней знал, о причине этой. Да и нужны ли кому-то причины для того, чтобы кого-то невзлюбить, чтобы кому-то проломить голову? «Нужны, конечно. Если просто так бить, то это беспредел какой-то получается», — думал Владик. Околотюремные или дворовые (без ста грамм не разберёшься) «понятия» всё же немного сдерживали его. Так он и готовился к свадьбе, безграмотно отписавшись каждому, даже самому дальнему, родственнику об этом событии, а после по слогам читая их поздравления или извинения по поводу невозможности присутствовать. О его посредственном навыке письма говорилось выше, так что сейчас это, можно сказать, простительно. Размах же мероприятия обещал быть как в самых богатых деревнях. Только подобное пошлое сравнение приходит на ум, ибо и сама свадьба, в сущности своей, была праздником пошлости. Разумеется, всё это было с кредитами, взятыми ради одного дня, неизменным белым лимузином, в котором они прокатятся метров сто вокруг ЗАГСа и выпьют одну бутылку игристого вина на десятерых, неизменно ругаясь из-за того, что кто-то «залётный» назвал их шампанское игристым вином, ведь им невдомёк, что такое это самое шампанское. Читателю, конечно, известно, что дело всего-то в географии, и он, надо думать, решит, что подобные споры просто по-детски несерьёзны. Однако, ему нужно понять и следующее: слово «шампанское» звучит более празднично. А что такое это ваше игристое? Как будто не на свадьбу собрались, а девок напоить за гаражами. Такого допустить было нельзя, так что все будут пить именно шампанское, пусть и произведённое где-нибудь под Краснодаром. Дальше будет банкет, во время которого объевшиеся больше от жадности, нежели от голода гости положат по пятитысячной купюре в конверт, покрыв тем самым примерно ноль целых ничего десятых от стоимости всей этой гулянки. Ну и на закуску кто-то поищет драки, ведь какая свадьба без драки, традиция, все дела. Хотелось бы думать, что если бы не эта традиция, то и не произошло бы с бедным Серёжей того, что произошло, да только дальше станет ясно: ничего это не изменило бы. Именно драки больше всего желали Владик со Славиком, её же сильнее всего боялась Кристина. Она-то оценивала ситуацию почти трезво, осознавая, что к её городскому Сергею, который — как будто мало факта происхождения — на пьяную голову становится временами крайне несговорчивым, если помните, будет много каверзных вопросов. Сам же он особенного напряжения не испытывал, надеясь на своё умение находить общий язык с самыми разнообразными людьми. Можно упомянуть и то, что он вообще никогда не испытывает напряжения перед предстоящими знакомствами. Кажется, при любых обстоятельствах он будет тем последним, кто продолжает верить в людей, даже если его пару раз распять.

И вот время пришло: гости в красивых и не очень одеждах прибывают пара за парой, соревнуясь тем, чей наряд выглядит дороже и респектабельнее. Важно подметить, что именно выглядит, не обязательно является. Дамы разрисованы косметикой, некоторые настолько, что их уж и не признать в лицо, мужчины гладко выбриты, некоторые даже волосы зачесали в некое подобие причёски. Кое-кто приходит один, надеясь стать «весёлым холостяком», который непременно отожжёт на полную катушку, а после затащит какую-нибудь одинокую подружку невесты в отель. Некоторые и вовсе заявились без приглашения, но прогнать их было бы уже некрасиво. На любом большом празднике есть представители этого племени. И у всех разные причины рисковать быть разоблачёнными. Некоторые хотят вкусно покушать, иным не хватает адреналина, третьи желают обзавестись знакомствами и, как следствие, связями. Всех их объединяет лишь одно: понимание того, что хозяева-то наверняка знают об их афере, но молчат только оттого, что не хотят устраивать лишних сцен. Всё же некрасиво как-то перед всеми кричать и ругаться, мало ли ещё кто подумает, будто они обыкновенные жлобы, которым жаль накормить человека с улицы. Тем более в такой светлый день, когда всем подобает быть лучшими версиями себя. По крайней мере на бумаге.

Приехали Сергей с Кристиной. Под несколько настороженные взгляды местных они вошли в просторное — но с низкими потолками — помещение, уставленное столами. Они уже были накрыты, и половина гостей уплетала за обе щёки, никого не дожидаясь и не особо-то по этому факту тревожась. Все присутствующие держали себя в руках на данном этапе. Славик, например, в прямом смысле, ибо скрестил их, руки, на груди. «Наехать» просто так никто не мог, а потому Сергея начали расспрашивать обо всём на свете: от его происхождения, до мнения о том, насколько зажаренной должна быть картошка фри. По профессии наш Серёжа системный администратор, да и человек в целом компанейский, так что с радостью мог объяснить другому, отчего его телефон плохо работает или что следует нажать на клавиатуре, чтобы компьютер выдал желаемый результат. Подобные консультации и мелкие услуги, а также разговоры на темы, лично автору непонятные и скучные, но для многих важные, помогли ему попасть в некую зону безопасности. Можно даже сказать, что гости в целом приняли его за своего. Чем дальше шло, тем больше они братались и сближались. Дошло до того, что Сергей в компании был больше «свой», нежели его девушка (а ныне невеста), которая, на секунду, из Ульяновска родом. Казалось бы, успех, даже Кристина расслабилась. Правда, как выяснится куда позже, расслабилась она от алкоголя. Наверное, это лучший шанс сказать пару слов и о ней. Дабы не сильно повторяться (она также действующий персонаж упомянутого выше рассказа) и не растягивать повествование лишними деталями, можно выделить главное — она совершенно не умеет пить. Эта деталь не раз приводила к пренеприятнейшим последствиям, многие из которых упоминать было бы свинством.

Сергей развлекался, Влад получал своё внимание в качестве жениха, Слава позабыл, что хотел сделать, в прочем, как и его друг. Вот уже и похищение невесты, поиски, выкуп, весёлые конкурсы, тамадой выдуманные, — типичная атмосфера классической свадьбы. Казалось, что ничто уже не может пойти не так. Время было под шесть вечера, и через считанные часы почти никого в заведении не останется. Молодожёны уедут домой, аргументируя это так необходимой им брачной ночью. Конечно, они не будут делать то, что положено, тем более, что некоторые гости праздника плавно перетекут в гостей их гнёздышка, так что дом будет полон третьих, пятых и даже десятых лишних. Не то, чтобы кто-то был расстроен, размышляя об этом: Владик уже не так молод, чтобы супружеские долги отдавать в своём состоянии. Единственное, ему было скучновато, жгучая водичка заставляет искать развлечений до тех пор, пока сознание не уплывёт куда-то, а тело не упадёт без чувств. Хорошо, что у него был друг Славик, предложивший простое решение:

— А давай Серёге морду набьём?

— Давай, а за что? — Интересуется Владик.

— Ну вот тебе что в нём не понравилось?

— Да ничего. Вроде, здравый мужик.

Друзья синхронно почесали затылки.

— Сестру твою не обижает? — Озарило Славика.

— Вроде не жаловалась… — Он призадумался, прогоняя в голове немногочисленные моменты общения с Кристиной. — Но на карандаш возьми.

— Может он с кем не поздоровался? — Накидывал варианты Славик, которому не хотелось ждать.

— Да со всеми он поздоровался, — Влад выдохнул, — не за что бить его, походу.

— Найдём.

Итак, Сергей с Кристиной засобирались прочь, а если точнее, то этого просил первый. Он поздно спохватился, не успев понять, что его девушка уже вошла в то самое состояние, когда затормозить сама не может. Соответственно, они остались, ибо Кристина требовала продолжения веселья, что и стало, быть может, тем самым роковым фактором, из-за которого избежать произошедшего стало невозможно. Кристине начало казаться, что к Сергею клеится некая Лена. На удивление, это не вызвало ссоры и вообще никакой роли не сыграло, хотя сама она об этом позже рассказывала так, словно этот факт был по-настоящему важен. С другой стороны, нельзя не заметить, что автор сам просил описывать ситуацию как можно подробнее. А вот что действительно эту роль сыграло, так это падение Кристины. Не моральное, конечно же. Будучи пьяной, она в десятый, а то и сотый раз потеряла равновесие, но именно в тот момент это заметил её братец. Также он заметил, что Сергей стоит рядом. Ему так никогда и не удалось объяснить (да он и не собирался), что ему в этой ситуации не понравилось: то, что Сергей никак не помогает Кристине, или предположение, что это именно он, гад такой, её и повалил зачем-то. Так или иначе, момент был запомнен.

Владик со Славиком направились к жениху домой, Сергея с Кристиной они также попросили явиться, что было странно и глупо, ибо они итак собирались у него остаться, но мысли пьяного ещё поди разбери. А сами друзья устроили целую засаду, и не зря! Сергей, знаете ли, человек крайне опасный: среднего телосложения (не хочется его обижать), ростом ниже среднего, из боевых искусств занимался чем-то вроде кикбоксинга, но было то уйму лет назад, в конфликты первый не влезает. Тот, от кого ты никогда бы не почувствовал опасности, по-любому скрывает о себе что-то страшное. Что-то такое, что способно перевернуть потенциальную драку в его сторону. Именно так Владик и думал, беря с собой друга. Разумеется, он не был трусом, что боится в одиночку напасть даже на кого-то физически слабее себя. Просто он человек неглупый, в школе его даже отправляли на олимпиаду по быстрому вычислению на счётных палочках. Славик был солидарен, предполагая, что жертва вполне могла прятать в кармане нож или ещё чего.

Сергей вошёл в подъезд, непривычно тёмный и неприятный, притом дело было не во внешнем виде помещения, а в его ауре. Что-то душе Серёжи кричало о том, что нечего ему здесь делать, но голос этот был заглушён неплохо проведённым временем и стоящей рядом Кристиной, с которой предстоял длинный малоприятный разговор. Он поднялся на пролёт нужного этажа и остановился, закурив. Маленький момент передышки перед неминуемым неизвестным. Изрядная доза алкоголя требовала от него отравиться ещё и никотином, а вместе две эти отравы расслабляли его, оставляя перед глазами приятную дымку, а в теле — не менее приятную слабость. Он бы с радостью лёг в этот момент спать, забыв обо всём на свете, чтобы утром опохмелиться и начать собираться в обратный путь, домой. И в этот момент расслабления он почувствовал сильный толчок со спины. Перелетев через Кристину (его личное описание момента) он рухнул на бетонную поверхность, растерянный и не понимающий, что произошло. Серёжа поднялся на ноги, намереваясь выяснить, почему его толкнули и не специально ли, случаем, это было. Тогда Владик схватил его за цепочку, потянул к себе — даже ближе, чем того требует угроза — и сказал: «Пойдём выйдем». Сергей не понял предложения, ибо они, технически, итак были за пределами квартиры. Не понял этого и автор, которому известно, что заварушка так и не переместилась на улицу. Серёжу втянули в квартиру (видимо, это для них значило выйти), и уже там начался театр обвинений, обид и просто нелепых претензий.

Сначала Владик со Славиком крепко отпинали Серёжу, который к этому моменту валялся на полу, пытаясь хоть как-то закрываться от ударов. Били руками, ногами, — да чем попало, в общем-то. Читателю было бы понятнее, если бы он мог лицезреть фотографии, сделанные потерпевшим на следующий день, но придётся просто поверить, что зрелище было жутким. В процессе друзья, похоже, успели забыть, почему вообще решили побить бедолагу. До сих пор он не до конца уверен в том, что ему не послышалось абсурдное донельзя обвинение, что звучало как: «Да что же ты за человек такой, падла? Даже в морду тебе дать не за что!» Оно и не удивительно, что не уверен. По голове ему настучали так, что ему и не такое могло показаться. Автор же видит в этих словах наилучшее описание всего случившегося, едва ли можно подобрать более ироничный и выразительный образ. В жизни порой ничего придумывать и не нужно, достаточно просто подметить нужную мелочь.

Как и было упомянуто, про адресованные Сергею обиды забыли, кажется, ещё в процессе избиения. Бить его, к слову, перестали потому лишь, что испугались полиции. Кристина, протрезвевшая от увиденного, вполне могла вызвать наряд. Если бы не этот факт, то одному Богу известно, что с Серёжей стало бы. В прочем, на этом цирк не прекратился, а даже наоборот. Владислав взял в руки телефон (чей не уточняется) марки Iphone (почему это важно также не уточняется) и начал махать им над головой, сокрушаясь. Он обвинял Кристину в чём-то, чего никто не запомнил. Сама она подумала, будто дело в том, что она всю свадьбу стояла с телефоном в руках. Только не поняла, почему это стало поводом для гнева, если она вызвалась эту самую свадьбу снимать, чем и была занята. Никогда ещё выражение «инициатива наказуема» для неё не было столь актуальным.

В итоге перепалок и попыток Кристины спасти своего парня было выяснено, что она, оказывается, крайне распутная дева. Она даже спала с двумя мужчинами одновременно «в своей Москве». Надо ли говорить, что ничего подобного в её истории никогда не было. На утро они собрались и покинули Ульяновск, намереваясь, тем не менее, однажды вернуться. Будь автор на месте Сергея, ни за что не согласился бы на подобное, однако он, похоже, урок не усвоил и намылился туда вновь, на ближайший Новый год. Такова была свадьба Владислава, и таков на ней был Сергей, битый только за то, что его не за что бить. Остаётся лишь пожелать ему переживать все запланированные в славный город Ульяновск поездки и далее, раз за разом возвращаясь хотя бы живым.

Друзья

Собака надрывала глотку где-то за задёрнутыми узорчатыми шторами. Парафин стекал по подсвечнику, застывая на полпути. Пепел с папиросы «Беломорканал» упал в тарелку с остатками жареной картошки, прошипев. Артём, до этого смотревший куда-то за стены своей квартиры, выбрался из своих неопределённых мыслей.

— О чём задумался? — Спросил сидящий напротив Василий.

— Да так, ни о чём... Давай, что ли, ещё по одной.

Артём придвинул свою рюмку ближе к центру стола, звякнув ею о полупустую банку солений. Друг потушил папиросу в блюдце с водой, что выполняло роль пепельницы, разлил обоим по пятьдесят грамм мутного самогона.

— Коньячку бы щас... — Вслух помечтал он.

— Вась, какой тебе коньяк? Не жили хорошо, так и начинать...

— Вот тут я с тобой не соглашусь, — проговорил Василий, выложив немного капусты из банки себе на тарелку, — просто лечь и перестать мечтать, даже в такой ситуации, всегда проще, но не всегда правильно.

— Не думаешь, что поздновато уже мечтать?

— Я, Тёмыч, как тот человек, который надеется на то, что под ним машина с подушками проезжать будет, пока он с крыши летит. Да даже как та собака. Слышишь? Вроде и нет уже смысла лаять, может даже не на кого, а она до конца на своём стоит. О как! — Он поднял указательный палец вверх, слегка печально улыбнувшись.

— Ну ты философ. Выпили. Артём сморщился, приложил руку ко рту, Василий жевал капусту. Собака, которую последний приводил другу в пример, не прекращала выть. Некоторое время сидели молча, каждый в своих по-разному тяжёлых мыслях.

— Точно, у меня же где-то сигара была. — Артём посмотрел в тёмный дверной проём.

— А что ж ты раньше молчал? — Василий потянулся к столешнице, взял с неё пару свечей, — пойдём, ха-ха, за сокровищем.

Двое несколько боязливо двинулись с кухни, как будто был шанс туда не вернуться. Пересекли прихожую, оказавшись в единственной спальной комнате. Большая кровать на два места была не заправлена, лакированный шкаф, возрастом не уступавший хозяину, был завален хламом. За окном ничего не было видно, Артём подошёл к нему и задёрнул шторы. Василий рассматривал свадебную фотографию на прикроватной тумбочке, рядом чернели выключенным дисплеем квадратные электронные часы.

— Как думаешь, оно везде так?

— Аккуратно начал Василий, вглядываясь в лицо повернувшегося друга.

— Не знаю. Хотелось бы верить, но...

— Ну не может же конкретно этот дом быть прямо-таки центром вселенной.

— Да ладно тебе, чего об этом думать, — Артёму не хотелось, чтобы его успокаивали, — посмотри в будуарном столике.

Начали поиски, хозяин квартиры пытался вспомнить, куда положил подаренную ему на работе сигару, а Василий пытался сообразить, что из предметов мебели является указанным столом, слова «будуарный» он не знал. «Кубинская! Настоящая!», — расхваливал свой подарок коллега. Так она и валялась где-то среди вещей несколько лет нетронутой: типичная судьба редких одноразовых презентов. Как бутылка элитного алкоголя, откладываемая для особого повода, который, быть может, никогда и не наступит. Василий в процессе поисков случайно заглянул в полку для нижнего белья, быстро задвинул обратно, произнеся: «Ой», — глянул в сторону Артёма, вставшего на табурет и шарившего рукой по верхней части шкафа. «Кружевное», — промелькнула в его голове неуместная мысль, тут же отрисовавшаяся достаточно откровенной картинкой. Он постыдился своих мыслей, но, вспомнив, в каких обстоятельствах находится, успокоился, заключив про себя: «По крайней мере, я никогда не пытался увести её или соблазнить, а значит был хорошим другом». Артём тоже думал о своей жене. Вспоминал её образ, тёплые и даже горячие моменты совместной жизни. Ему захотелось, чтобы она сейчас была на месте друга детства, стало горько от того, что он недостаточно ценил время, проведённое с ней. «Да уж, дерьмовый из меня друг получается», — корил он себя за желания.

Артём снял со шкафа пыльную шкатулку, открыл. Внутри была пластиковая колба, в которой хранилась заветная сигара, упаковка американских спичек, горсть юбилейных монет, пара лир, евро, центов. Находки перекочевали на кухню, друзья выпили по рюмке. Прикуривал, будучи хозяином, Артём. Сигара была сухая, внешний слой табака стал ломким как старая газета. Набрав в рот горького дыма и выдохнув через пару секунд, Артём передал эстафету другу, сказав:

— Вот, пробуй, — он поелозил челюстью, словно пытаясь распробовать вкус, — не сказал бы, что оно того стоит.

Василий крепко затянулся.

— Ох, как это курить вообще? — спросил он в приступе кашля.

— Ну ты даёшь, — Артём усмехнулся, — её же не в затяг надо.

— Ой, простите, не знал о тонкостях буржуазной жизни. — он улыбнулся.

Алкоголь постепенно укутывал сознания друзей, передававших друг другу табачное изделие. И была эта сигара словно трубка мира, примиряющая их то ли между собой, то ли со своими мыслями.

— Музыки, конечно, не хватает. — Сказал Артём.

Где-то внизу, в неосвещённом дворе лаяла всё та же собака.

— А вот тебе музыка, хах, — бодро ответил Василий, — подпевай!

— Гав-гав. — подхватил шутку хозяин.

Посмеялись, выпили, закончилась закуска. Артём поднялся, пошатнулся, повалился обратно на стул. Промямлил себе под нос что-то вроде: «Ух ты ж ё». Со второй попытки встал, прошёл к неработающему холодильнику и задумался у открытой его дверцы. Киношно почесав затылок, бросил другу:

— Грибочки есть маринованные, колбаски немного тут... — Погремел кастрюлями, заглядывая под крышки. — Холодец ещё и...

— Да давай грибы, — прервал его гость, — хлеб если есть, то тащи колбасу ещё.

Сообразили бутерброды, грибы вывалили в небольшую миску. Артём похлопал себя по карманам, обвёл взглядом стол, с которого поднял пачку папирос, потряс её и, не услышав звука, запустил пальцы. Пачка была пуста, и он смял её. Наблюдая за этим, Василий молча достал свои сигареты, протянул другу. Закурили. Смерили взглядом пятилитровую бутыль самогона, оставалось чуть больше половины. Рядом безнадёжно морщились яблоки, чернел банан в корзинке. Мешок свеклы громыхнул, завалившись на бок, мужчины вздрогнули. Артём прервал тишину, беспокоясь, что она принесёт с собой тревогу:

— А помнишь, яблоки у Куштарыча воровали?

— Как не помнить! Ведра три унесли. — Он развёл руками, словно показывая лучший улов в жизни, сверкнул зубами в улыбке.

— А потом ты же нас всех и сдал, — со смешком, наигранно обиженным, продолжил Артём.

— Но я же сам признался потом.

— Олега это от ремня не спасло. У него с того дня шрамы аж до...

— А велик какой мне батя привёз тогда из калыма помнишь? Я ещё всем вам дал накататься сколько душе угодно, не смалодушничал.

— При чём здесь твой велик? — Артём уже понял, просто дал возможность другу сказать самому.

— Ну дык, он мне его пообещал, если, мол, узнаю, кто у нас такой бандит на улице завёлся.

— Что, откупился от совести, дав нам покататься? — Иронично бросил Артём.

— Да если б я знал, что с Олегом так выйдет, то не стал бы, вот те крест, — он перекрестился.

— Дожили, не верил ни дня в жизни, а крестами прикрываешься. Атеист, блин.

Кухня наполнилась невесёлым смехом, выпили. Василий слушал собаку, её лай нагонял тоску.

— Вот ты вспомнил, — медленно сказал Василий, не поднимая глаз, — Олежку нашего, а что сталось с ним?

— Будто сам его не провожал. — Попытался отмахнуться от неприятной темы Артём. «О покойниках только лясы чесать не хватало», — подумалось ему.

— Я не о том. Чего он, в смысле, решил... — Он то ли почесал ухо, то ли просто коснулся родинки на нём, пытаясь подобрать менее мрачное слово.

— Да чего-чего... — Артёму не хотелось рассказывать, но лицо друга говорило за него,

— любовь, Васька, любовь, зараза такая.

— Да, друг, не зря говорят, что и лечить она может, и калечить душу человека.

— Угу.

— А помнишь, как он за твоей бегать пытался? Поссорились вы ещё тогда крепко. Всегда он, видно, безнадёжный романтик был.

Лицо Артёма погрубело, приобрело недоброе выражение, он пристально уставился на явно заболтавшегося друга.

— Погоди, или ты имел ввиду... — Василий начинал понимать, насколько тонок лёд, на котором он до этого выгарцовывал.

— Хочешь сказать, не знал? — тон Хозяина был как перчатка в лицо.

— Полегче, Тёмыч, — он выставил вперёд руки, будто пытаясь оградиться от невидимой агрессии, зависшей в воздухе, — я не это... Ничего такого не имел ввиду, просто не подумалось даже как-то.

— Ладно, хрен с тобой. — Артём примирительно махнул на него рукой, за много лет дружбы начинаешь чётко улавливать, искренен ли человек перед тобой в своих словах.

Собачий лай смолк, оборвался, как будто кто-то перерезал провода у динамика. Друзья повернулись к окну, их лица потемнели. Василий почти процедил, в его голосе читались испуг, отчаяние, тоска:

— Давай, что ли, ускоряться, а то не успеем.

— Что? — Рассеянно спросил Артём.

— Допить, говорю, не успеем. Псина-то на той стороне дороги была, в лучшем случае.

— Ну ты жадный, — мужчина осмотрел бутыль, лицо друга, — что, перед смертью не надышишься?

— А вдруг это больно?

— И то верно, если всё одно, так лучше пьяным.

Артём встал из-за стола, прошёл к кухонным шкафчикам, некоторое время копался в посуде. Вернулся с парой гранёных стаканов, не став их даже ополаскивать, Василий всё понял без слов. Спирт скривил лица мужчин, оба подумали: «Многовато». Отдышались, перекурили, поели грибов, повторили.

— Давно так не сидели. — Оттягивал Василий неизбежный момент прощания.

— Хоть напоследок.

— А ведь сколько всего было, если подумать... И некому даже рассказать будет наши истории.

— Нам-то что с того?

— Да вот думаю, не значит ли это, что всё было зря.

— Как поэтично, — сказал Артём иронично и добавил, — до конца своё баловство не бросаешь?

— Кому баловство, а кому призвание, — обиделся Василий, — тебе-то, конечно, не понять, каково оно, когда хочешь жить себе и ни о чём не думать, а не выходит, не можется душе усидеть в теле.

— Так чего ж не стал, собственно, поэтом, — на этом слове он карикатурно выделил букву «Э», — или писателем каким?

— Стал бы, Тём, стал бы... Будь у меня хоть крупица таланта, ну или связи хотя бы.

— О как, таланта, как ты сам говоришь, нет, а тяга, получается, есть.

— Да. — Василий посмотрел на друга серьёзно, давая понять, что для него это не шутки.

— Только голод не тётка, да? — Спросил Артём в никуда, отвернувшись.

Василий сидел, изо всех сил давя в себе обиду. Он понимал, что его давний товарищ прав, понимал, что для исполнения своей сокровенной мечты не вышел ни умом, ни талантом, ни родом, но даже понимание это не могло избавить его от мерзкого скребущего чувства чуть выше живота. Артём думал о своей жизни, и было ему сейчас особенно тошно от неё. В какой-то мере он завидовал Василию, сам не имев никогда целей больших, чем достичь комфортного существования. Он поймал себя на мысли, что так ни дня и не прожил беззаботно, хотя всю жизнь к тому стремился, не грели его больше ни мысли о жене, ни заначка в старом пылесосе.

Наконец опустошили бутыль, думая о своём, не разговаривая. Посидели, перекурив, и начали подыматься с мест.

— Ладно, давай, Артём, — сказал Василий, — пора мне...

— Давай, Вась, хорошей дороги. — ответил ему хозяин автоматически.

Василий встал и вышел из кухни, Артём думал о собаке, которой не стало, в его голове всё ещё стоял лай. Он достал сигарету, закурил и понял, что Василий, кажется, забыл их. Приподнялся с пачкой в руках, быстро припомнил, что ещё не слышал выходной двери, кинулся было в прихожую, окликнув: «Вась, ты тут забыл!» Прихожей уже не было.

«И правда, не подумал, дурак, куда он собрался идти-то, если уж и улицы нет давно. Дурак я, ой дурак. И Васька дурак, обиделся, что ли? Столько вместе прошли, столько повидали, а он вот так возьми да брось меня одного под конец. Только сигареты от него и остались. Может, специально оставил...»

Дверной проём растворялся в наступающей темноте, разогнать которую не могли ни свечи, ни спички, ни такой абсурдно живенький огонёк сигареты. Артём курил, тупо и бессмысленно наблюдая, как мир вокруг него исчезает, тает без остатка, или, скорее, его поедает пустота. Пустота, чёрная как космос, с которого кто-то сдул все звёзды.

«Как если бы звёзды были пеплом на новой водолазке», — подумал Артём, закрыв глаза и шагая в никуда.

Как Ваня ждал, а Витя брал.

У Вани была мудрая бабушка. Мудрость свою она начала накапливать с малых лет, рано выйдя замуж. От неё внук накрепко усвоил: нужно ценить себя и не хвататься за что попало. Ваня частенько не ходил гулять, добровольно просиживая за уроками, потому что отлично знал, что придёт ещё время нагуляться, а вот родительский ремень не будет ждать, пока он исправит двойку. У Вити же мудрой бабушки не было за неимением бабушки вовсе, а потому он буквально рос на улице, но вид у него был всегда счастливый. Вставая с гороха, он радовался концу наказания и вновь открывшимся возможностям. Дружба между мальчишками началась с урока английского языка.

— Слушай, ты домашку сделал? — Спросил Витя у Вани из-за спины.

— Сделал.

— Дай списать?

— А ты почему сам не сделал?

— Да в футбол гонял вчера, не мог подставить команду, понимаешь?

— В футбол ты поиграть всегда успел бы, но всё-равно пошёл, а лучше бы за уроками посидел.

— Нафига мне эти уроки? Всё равно не пригодится. Не ломайся.

— Я не ломаюсь, просто я, в отличие от некоторых, сейчас тружусь, чтобы потом получить лучшую награду. Так-то. — Ваня поднял вверх указательный палец, подчёркивая весомость сказанного.

— А давай ты сейчас мне поможешь, а потом, — Витя протянул это слово интонацией человека, рассказывающего сказку, — я тебе тоже с чем-нибудь помогу, а? Награда тебе, считай, будет.

Такой вариант вполне вписывался в мировоззрение Вани, и с тех пор Витя постоянно списывал у него уроки, взамен вставая на защиту своего помощника, если того порывались обижать другие дети. Так между ними и завязались дружеские отношения.

Витя, будучи подростком, нашёл себе девушку и всё уламывал её заняться чем-то взрослым. Ваня же считал, что друг поступает глупо, не раз между ними завязывался спор на эту тему:

— А если она не та самая? — Спрашивал Ваня.

— Да и какая разница? Другую найду. — Отвечал Витя.

Никогда они не приходили к пониманию, лишь махали друг на друга руками, забывая о предмете спора. Ваня днями сидел дома, пока Витя уже понемногу пробовал пиво и курево за гаражами, связавшись с новой компанией. Из-за этого они на время перестали общаться. Когда Ваня получал высшее образование, Витя вспомнил о старой дружбе, долго уламывая встретиться, чтобы выпить того самого пива, вспомнить прошлое. Ваня подумал, что это будет его наградой за усердие, проявленное в детстве, а потому согласился. Сидели на лавочке у подъезда, пили разливное из полторашек. Разговор зашёл о девушках, выяснилось, что Ваня — «листва», как Витя его назвал, успев, в свою очередь, сменить десяток-другой девушек за это время. Он, конечно, привирал, но Ваню итак не смущало отсутствие в его жизни любви, ему больше хотелось думать о карьере. А если уж и думал он про девушек, то представлял, как встречает свою единственную, они быстро находят общий язык, позже съезжаются, венчаются, детишек делают... Витя же думал о том, как бы заглянуть под очередную юбку и где найти деньжат, чтобы эту «юбку» потанцевать.

Работал Иван на престижной должности, по специальности. Среди коллег пользовался уважением, быстро дорос до главного. Время от времени платил за Виктора в баре, который они любили посещать. Сам Виктор работал официантом, жил достаточно разгульно. Каждую встречу так и норовил ввернуть историю про очередную покорённую им женщину. Иван такого не одобрял, на такие рассказы отвечал: «Прожигаешь ты свою жизнь, Витя, прожигаешь ни за хвост собачий, на мелочь размениваешься». Виктора это не беспокоило. В отличие от друга, он был убеждён: от жизни нужно брать как можно больше.

— Нужно не по пустякам растрачивать себя, а хранить до по-настоящему стоящих людей и событий. — Читал, бывало, Иван нотации.

— Ну вот будешь ты храниться, допустим, а вдруг проморгаешь своё реально стоящее? — Парировал Виктор.

Горели между ними споры, в которых каждый пытался наставить другого на истинный, по собственному мнению, путь. Но заканчивалось всё, конечно, одинаково. Либо привычным с детства маханием руками, либо взаимным обменом неприятными пророчествами:

— Своей смертью не помрёшь, говорю тебе. — Бросал Иван.

— А тебе на том свете и рассказать нечего будет. — Отвечал Виктор.

Время шло, друзья набирали в годах. Иван купил вторую квартиру, Виктор — вторую бутылку водки. И продолжалось бы так ещё долго, если бы не шокировавшее Ивана известие: его друг Виктор скончался. Сгубила беднягу страшная болячка из четырёх заглавных букв. «Догулялся», — бормотал Иван, поминая Виктора.

Без друга жизнь была уже какой-то не такой. Будто оттого, что некому доказывать больше правильность своей позиции, сама она теряет всякий смысл, а попытки вновь отыскать его ничем не кончаются. Бывало, совсем он отчаивался, грешным делом думая, а не ошибался ли он всё это время. Но Ваня продолжал топтать землю, иногда злорадствуя где-то на грани сознания раннему уходу друга, имевшего иные мысли по поводу жизни, и тут же ужасаясь этим мыслям. Но всё также день за днём проходил Ваня по знакомому маршруту от дома до работы, совсем позабыв остальные за ненадобностью.

Ходил-ходил... Да и помер от одиночества.

А ТЫ видел?

Эти двое опять шепчутся о чём-то, замолкая, стоит мне приблизиться. С тех пор, как они побывали в другом крыле, на их лицах появилось странное выражение, со мной они общаться прекратили. В тот день, когда они, Максим и Богдан, вернулись в палату, у нас произошёл диалог, которому только «жёлтом доме» и место.

— Привет. — Поздоровался я, завидев пару знакомых.

Они сначала проигнорировали меня.

— Вы оглохли?

Богдан посмотрел на меня несколько безумными, как мне показалось, глазами.

— Здравствуй, Александр. — Ответил он.

Все мы находились в лечебнице от медицинской комиссии военкомата, так что, будучи «в одной лодке», как говорится, быстро нашли общий язык. Кажется, за всё время нашего знакомства это второй раз, когда меня назвали полным именем.

— Это какой-то слишком интеллектуальный прикол, для которого я слишком вменяем? — Сострил я.

— Ты видел? — Спросил вдруг Максим.

— Что видел? — Я покосился на него.

— Как бы объяснить... Нет, ты не поймёшь.

На этом разговор, можно сказать, прекратился. То есть, я, конечно, пытался ещё выяснить, что это всё значит, но отвечать мне уже никто не собирался. С того самого дня эти придурки ведут себя так, словно имеют какой-то общий секрет, либо же что-то задумали. «Революционеры, наверное», — шутил я про себя, а иногда и вслух от обиды. Обидно мне было больше оттого, что заняться здесь особо нечем, только и остаётся, что убивать время разговорами о том да о сём, а собеседники мои, похоже, с катушек слетели. Мне даже отчасти страшно, ведь, если подумать, все мы попали сюда здоровыми, ни за кем не было замечено странностей, а тут на тебе: две трети палаты уже заразились где-то безумием.

Завтракали, обедали и ужинали все пациенты -призывники и душевно больные- в одной столовой. Недавно я заметил, что относительно небольшая часть местного контингента кучкуется в это время в углу. Раньше это моего внимания не привлекало по одной лишь простой причине: там не было моих вчерашних товарищей. Теперь они там были. Быстро тараторили, разводили руками, увлечённые разговором, в суть которого не желали посвящать окружающих. Рядом со мной сидел незнакомый мужчина, без энтузиазма ковырявший кашу, поданную сегодня на завтрак. Я решил завести беседу с ним:

— Привет, я Саша.

— Здравствуй. — Не поднимая глаз ответил он.

— А тебя как звать-то?

— Ильяс.

К этому моменту мне, признаться, хотелось хоть с кем-нибудь поговорить, чтобы не сойти тут с ума вслед за соседями по палате. Всё же уму, дабы оставаться здоровым, требуется постоянно цепляться за что-то нормальное, привычное.

— Не знаешь, что там эти, — я указал на собравшийся в углу парламент, — галдят?

— А ты видел? — Только сейчас он посмотрел на меня.

Я с трудом не начал закипать прямо на глазах от этого бессмысленного вопроса. Казалось, сейчас спрошу, что же там я должен был видеть, а меня снова отошьют, мол, не пойму ничего. Как будто это я странный, а не они все ведут себя как психи.

— Нет, а ты? — Решил я зайти с другой стороны.

— Я видел.

— А чего не с ними тогда? — Спросил я, понадеявшись докопаться до истины.

— Они меня с собой не берут. — Неожиданно пожаловался больной.

— Почему? — Спросил я как можно более сочувственно.

— Мне не понравилось.

— А можешь тогда сказать мне, по секрету, — я подумал, что так больше шансов получить ответ, — на что же там все смотрят?

— На всё. — Коротко сказал Ильяс.

Его глаза после этих слов округлились, чуть не выскочив из орбит, он уронил ложку, поднялся, будто что-то вспомнив, извинился и ушёл из столовой. Вот тебе и собеседник, доедал в одиночестве. «Заговорщиков» вскоре разогнали санитары.

В часы, выделенные, вот абсурд, для того, чтобы скоротать время, я нигде не нашёл ни одного из участников «тайного общества». По телевизору показывали очередную порцию жвачки для мозга, я стал проситься наружу. Иногда меня, как здорового, выпускали до плановой прогулки. Как и Максима с Богданом, которым, правда, оно уже было не нужно.

— А что друзья твои, бросили? — Поинтересовался знакомый работник, угостивший меня сигаретой.

Раньше я не курил, но в таких местах, как правило, многие начинают социализации ради.

— Да-а, — протянул я, затянувшись, — рассудок свой они, походу, бросили.

— Что, наблюдатели? — В его интонации была некоторая доля сочувствия.

— Кто?

— Ну, шизики, что в кладовке собираются, а потом ходят с лицами монахов.

— Так ты знал о них?

— Хах, — он покачал головой, — да об этом весь персонал знает.

— А почему тогда ничего не делается? — Я искренне недоумевал.

— Зачем? — Он прикурил ещё одну сигарету от окурка первой. — Руководству оно даже полезным кажется.

— В смысле полезным? Здоровых людей превращают в не пойми кого!

— Зато, они спокойные...

Суть я уловил: наверху закрывают глаза на некоторые проявления этой недоделанной секты, потому что интересует их только внешне спокойная обстановка. Интересно, что они будут делать, когда окажется, что пациенты там действительно что-то страшное готовили всё это время, а предотвращать трагедию будет уже поздно. В подобных мыслях пошёл вдоль внутреннего двора, дошёл до сетчатого забора с колючей проволокой. Героем детективного романа мне быть не хотелось, но страх самому оказаться втянутым был сильнее. Притом, неясно даже, откуда он взялся, ведь меня никто никуда не зазывает, не заманивает. Может, в этом и смысл? Человека всегда тянет разгадывать загадки, решать головоломки, искать истину.

Во время прогулки «наблюдатели», как я их про себя назвал, позаимствовав слово, держались преимущественно вместе. Некоторые отставали от своей компании, недолго о чём-то разговаривали с подходящими к ним людьми. Попробовал подступиться к их группе также, подошёл.

— Привет. — Поздоровался с заметившим меня сектантом.

— Здравствуй.

— А где можно посмотреть? — Спросил наобум.

— Не понимаю.

— Ну, я хочу Увидеть. — К последнему слову добавил нажима, показывая тем самым вымышленное благоговение.

Он нахмурился, задумавшись, явно что-то прикидывал у себя в голове. Возможно, пытался понять, действительно ли я являюсь заинтересованным, либо же нагло вру.

— Я поговорю с кем нужно. — Ответил он после паузы.

Решил на этом закончить и отстать от них, боялся спугнуть. До самого вечера сидел как на иголках, ожидая, что сейчас откроется дверь, а в неё влетит толпа раскусивших меня «наблюдателей» с целью избавиться от сующего нос куда не надо пациента. И ведь даже после этого, вероятнее всего, никого не накажут. Когда вошли мои бывшие товарищи, сердце чуть не упало в пятки, потому что они сами подошли ко мне. Заговорил Богдан:

— Так ты тоже захотел увидеть?

Максим пристально следил за мной. Хитро было послать на проверку людей, хоть сколько-то знающих меня, стоит отдать лидерам этой секты должное. Однако, я тоже не лыком шит, так что ответил, как мне показалось, не дрогнув:

— Да.

— А ты готов? — Спросил уже Максим.

— Думаю, да.

Они обменялись взглядами, молча прошли к своим местам.

— Так что, покажете? — Я хотел получить ответ как можно быстрее.

— Не торопись. Придёт время — увидишь.

Ночью почти не спал. Частично от нетерпения и интереса, частично из-за страха. В короткие промежутки дремоты видел тревожные сны: то меня пристёгивали к списанной на склад кушетке тяжёлыми ремнями, и последним, что я видел, был инструмент для лоботомии, то сидел в компании душевнобольных и смеялся вместе с ними над летящими по ветру страницами моего дневника. Следующие пару дней прошли вполне обычно, за исключением того, что я чуть ли не с боем добывал себе новую бумагу для записей. Начинает казаться, что только это ограждает меня от помешательства на фоне одиночества. Я пытался как можно чаще ошиваться около знакомых санитаров, докторов и прочего персонала, но, конечно, это просто попытка ухватиться за балкон, падая с крыши. Да и это пришлось прекратить: Богдан с Максимом всё чаще «случайно», ненавязчиво так оказываются поблизости. Следят за мной, черти. Перестал на фоне этого взаимодействовать с персоналом лечебницы вообще, не хочу, чтобы сектанты сочли меня опасностью.

Я с наигранно задумчивым видом(на самом деле я рассматривал в отражающие поверхности следящих за мной людей) жевал не самую вкусную овсянку, сидящий рядом пациент вдруг заговорил со мной:

— Мне кажется, что я — это не только я, но и кто-то другой. Вообще-то, если задуматься, то даже больше, чем кто-то, ведь меня на самом деле нет. А всё же я есть. Думаешь, это очень странно? — Он уставился на меня как работодатель на соискателя.

— Думаю, нет, — я сочинял на ходу, приняв это за проверку, — всё зависит от точки зрения.

— Хм, спасибо.

Он встал и ушёл, не притронувшись, как я заметил чуть погодя, к еде вовсе. Я оглянулся, сделав вид, будто смотрю на время, за мной больше не следили. А может, слежка была за ним? Кто знает...

До вечера размышлял, в голове начинают селиться навязчивые идеи. Сначала я думал о том, как бы всё разнюхать, что с этой информацией делать дальше: была даже идея написать и попробовать заслать куда-нибудь статью, привлечь внимание если не следственного комитета, так хотя бы общественности. Потом мне стало просто по-человечески любопытно узнать, чем там таким важным и тайным занимаются психи, пока санитары не обращают на них внимание. Наконец, был также и вариант, что они вытворяют какие-нибудь смехотворные глупости, что позже лягут в основу историй, которые я буду рассказывать друзьям, стоит мне выйти отсюда. Максим с Богданом ведут себя тихо.

В столовой получил весточку. Ко мне снова подошёл незнакомый до этого человек, коротко сказал: «После отбоя приходи к двадцать третьей, тебя будут ждать». Я спрятал безопасный нож, какие обычно дают в ресторанах и таких вот местах, в рукав, выскользнул на улицу, подкупив санитара парой сигарет. На улице, ещё прохладной и мокрой от утренней росы, бродил по территории, стараясь не отсвечивать. Почти час безуспешно искал что-нибудь подходящее, пока не нашёл отколовшийся кусок бордюра, ограждавшего клумбы с цветами от прогулочных дорожек. Размерами он был с десяток сантиметров в самом длинном месте, так что достаточно легко помещался под одежду. Вероятно, всё это не прокатило бы, лечись я здесь по-настоящему, однако: во-первых, на таких как я в принципе особо не обращают внимания, во-вторых, занятые безопасностью люди почти все со мной знакомы. Я пытался скрыть звук под одеялом, хотя делать это было крайне неудобно. Нож не особо хотел затачиваться, сколько я ни водил по гладкой стороне импровизированного точильного камня. Может, не та зернистость материала, а может, я просто переоценил свои знания и навыки. Риск попасться на этом занятии и быть записанным в буйные не оправдал себя, но, зато у меня был увесистый камень. Конечно, куда более грозным оружием выглядела бы моя неудавшаяся заточка, в конце концов, прибегать к использованию я не хотел, просто острые предметы всегда действуют на людей успокаивающе, так сказать. Но, имеем то, что имеем. По меньшей мере, я должен как-то суметь отбиться. Почему я решил, что со мной обязательно произойдёт нечто плохое? Это очевидно: люди за один вечер не меняются так, как оно произошло с моими соседями по палате.

Добраться до места встречи было нетрудно, охрана ночью работала ещё хуже, чем днём. Пришлось только соврать охраннику, обходившему больницу как раз в тот момент, когда я на цыпочках выбирался из своих «апартаментов». Сказал, что решил перекурить выйти, он поверил. Максим с Богданом в палату даже не возвращались, хотя я ожидал их сопровождения. Но, тем оно и лучше, нет притаившейся за спиной опасности. Возле двери с заветным номером стоял, прислонившись к стене, мрачно-сосредоточенного вида человек, явно кого-то ожидающий.

— Не меня ждёшь? — Спросил я, приблизившись.

Он прошёлся по мне взглядом, отвёл глаза в сторону, как бы вспоминая что-то.

— Да, пойдём со мной. — Ответил он, определившись.

Человек оттолкнулся от стены, разогнулся, став больше, и пошёл по коридору, я последовал за ним. Усиленно удерживал себя от желания задавать вопросы. Тревога накатила усиленно, когда мы свернули в почти не освещённую часть крыла, я инстинктивно сунул руку под одежду, сжал камень, напрягшись внутренне. Возле помещения с надписью «только для персонала» слышались тихие голоса, они что-то оживлённо, насколько позволяла атмосфера секретности, обсуждали какие-то несвязные вещи. Мы встали прямо перед этой дверью, сопровождавший меня мужчина мерно постучал несколько раз, было похоже на своеобразный ритмичный пароль, какие частенько придумывают дети. Из-за двери показалось лицо не из приятных, коротко глянуло, убедившись, что мы «свои», и проход в помещение распахнулся. Внутри вокруг сложенных коробок и поддонов, прикрытых относительно ровным куском светлого материала -похоже, осталось от декоративного ремонта- столпились пациенты. В центре, прямо напротив входа стоял средних лет мужчина, бережно сжимая что-то в ладонях. Вид его был слегка растерянный, или, если описать точнее, сосредоточенный на чём-то кроме объективной реальности. Сильная рука мягко толкнула меня в спину, и я оказался внутри, окружённый людьми, в чьи головы мне и лезть не хотелось бы, даже ради выяснения мотивов. В углу заметил Богдана, он зачем-то жевал сигарету, Максима видно не было. Человек в центре, оказавшийся здесь кем-то вроде главаря или заводилы, заговорил со мной:

— Мне сказали, ты тоже хочешь увидеть, это так?

— Да, очень хочу. — Я отвечал уверенно, пытаясь игнорировать нервную дрожь в теле.

— Что ж... — Он осмотрел помещение ставшим на мгновение ясным и трезвым взглядом. — Найдите ему место поближе, человек в первый раз с нами, — обратился он ко всем сразу, — пусть хорошенько рассмотрит.

Сектанты расступились, и я сразу понял, что освободившийся клочок пространства, что был ближе к импровизированной сцене, предназначался мне. Когда я занял своё место, главный ,удовлетворительно кивнув, сказал:

— Мы скоро начнём, но пока я предлагаю тебе послушать наши дискуссии.

— Конечно, почему нет. — Соврал я о желании слушать ненормальных.

— Это не для того, чтобы убедить тебя в чём-то, — продолжал он, словно заглянув в мои мысли, — просто для тебя же лучше, если твой разум, как бы... Будет готов к тому, что тебе предстоит узреть.

— Понимаю.

В отличие от остальных, этот говорил много и складно. Обсуждать они начали какой-то бред, как мне показалось. Например, в какой-то момент один из участников странной полемики спросил, что из себя представляет бог, а в ответ получил короткое и бессмысленное «да», оставшись, между тем, удовлетворённым ответом. Болтали они долго, слишком долго. У меня даже сознание немного плыть начало, всё было похоже на скучную и непонятную лекцию, как если бы я оказался посреди семестра на математическом факультете. Потом, наконец, всё закончилось, главный разжал ладони, в комнатушке стихло. В руках у него был обыкновенный бумажный зонтик, какими украшают коктейли. Он поставил его на подобие стола вертикально, придерживая одним пальцем за верхнюю часть. Другой рукой начал крутить зонтик влево.Он объяснил: «Итак, мы производим движение в одну сторону, возьмём за условный плюс». После покрутил его в другую сторону, назвав это действие минусом. Он менял направление всё быстрее, приговаривая: «Как мы видим, противоположности в нашем мире выглядят взаимоисключающими...»

Зонтик остановился, и я услышал: «Вот». Крутивший его человек отпустил руку, которой придерживал демонстрируемый предмет, но тот остался стоять на месте. Я подумал, что это глупый фокус, и хотел было заявить об этом, но не успел. «Фокусник» взял зонтик за навершие, поднял сантиметров на десять над поверхностью стола и убрал руки. Тогда я понял, что он Остановился. «Слияние противоположностей, дамы и господа, сейчас вы видите и движение, и его отсутствие одновременно», — пояснил главный «наблюдатель». Посмотрев внимательнее, я не смог раскрыть секрет этого трюка, лишь увидел во всём этом нечто потустороннее, что ли. Поначалу это было лишь смутное ощущение чего-то «с другой стороны», обычно возникающее при прочтении метафизических работ или в моменты особого, религиозного откровения. Дальше, не успев понять, в какую минуту это началось, я видел уже образы, что были, казалось, реальнее, чем сам мир.

Женщина сидела посреди леса обнажённая, смотрела в небо, откуда кто-то или даже что-то смотрело на неё в ответ. Она упала, помолодела донельзя, и вдруг разлетелась красным облаком аэрозоля, из которого во все стороны уползли муравьи. Целая толпа муравьёв, зарывающихся под землю, откуда после прорастают грибы, споры которых я могу видеть, и которые, разносясь ветром, обращаются новыми людьми, уже совсем иными. Люди эти больше, сильнее, они валят деревья голыми руками, а деревья стонут. Понимаю, кто смотрел на ту женщину, на мать нового человечества. Это был я. Я видел жизнь, что превращается одна в другую, видел камни, становящиеся пылью, планеты, наполняющиеся искусственным светом далёких цивилизаций и гаснущие в момент. Звёзды сжимались до размеров бисера, в который продевала тоненькую ленточку маленькая девочка. Она готовит подарок соседскому мальчику, склеивая этот клочок плотной ткани в ленту Мёбиуса. В луже расцветают цветы, дом проваливается под землю, а Земля удаляется куда-то в бесконечно тёмное пространство, одновременно пустое и переполненное событиями, мирами, разумом. Космос пульсирует, разнося пространство во все стороны, а после сжимая в единую точку, из которой детонирует новая, но как близнец похожая на старую вселенная. В новой вселенной рождается девушка, оставляющая в один неопределённый момент семью и уходящая в лес, чтобы обратиться семенем новой жизни перед ликом неизвестного, сверхъестественного наблюдателя. Всё меняется, перетекая из хаоса в порядок и наоборот, одно лишь остаётся неизменным — я. И я наблюдаю за этим, кажется, вечно. Вижу истину, Всё и Ничего, вижу безграничность. Ещё немного, и я её коснусь...

Мы закончили собрание к ночи. После небольшого обсуждения все разошлись по своим палатам. Меня повеселили былые мысли о безумии, несущественные, глупые, в высшей мере человеческие. По сути, я был не готов встретиться с чем-то новым, закрывался и ограждался от него как типичный обыватель. Но больше меня не волновали подобные формальности, ведь теперь...

Теперь я Видел.

Авантюра в киберпанке

Окружающая действительность казалась мне невыносимо скучной задолго до техсина, если подумать, то с самого детства. Нет, были в этом мире и относительно весёлые вещи. Видеоигры, к примеру. Всегда их обожал, хотя со временем надоедать начинали не только конкретные представители жанра, но жанры целиком. Детство, к сожалению, заканчивается, и приходится вступать во взрослую жизнь, в которой до крайней степени разочарования мало интересного. Все те проблемы, что мне приходилось решать, лишь выматывали, не оставляя после себя даже запаха достижений, пусть мелких.

Родиться мне «повезло» в эпоху подъёма человечества. Разобравшись с экономикой и таким отходом дотехсиновских времён как политика, мы, наконец, накормили голодающих, вылечили большинство болезней, улучшили условия жизни в целом. Точного списка открытий и прорывов не упомню уже. Но выделялся прогресс в сфере высоких технологий, ставший, по сути, условной точкой отсчёта новой эпохи. По мере совершенствования производящих машин заводы всё меньше нуждались в живой рабочей силе, прямо как и предсказывали писатели-фантасты и разного пошиба мыслители в далёком прошлом. Вскоре из вакансий осталось лишь что-то вроде инженеров обслуживания производственных линий, но и это длилось недолго. Искусственный интеллект достиг самостоятельности, какой многие из людей в глаза не видели. Будь он разумным существом, а не всего лишь набором программ, его можно было бы назвать самодостаточной личностью. Хотя, лично мне до сих пор неясно, чем он от нас отличается за исключением отсутствия эмоций. Достаточно странно определять в «неживое» по этому признаку, учитывая, что некоторые из нас буквально менее человечны, чем «умная машина». В прочем, нельзя исключать, что абстрактное мышление и прочие прелести человеческого мозга он просто имитирует, я не специалист и в теме не разбираюсь.

И вот мы дошли до технологической сингулярности, которая не имела ничего общего со своим определением. По сути, это было лишь разговорным выражением, больше шуткой, нежели серьёзным описанием происходящего или произошедшего. Однако, в истории это закрепилось как начало совершенно нового периода. Так вот, спустя несколько лет с начала техсина я, наконец, понял: старый мир, по сравнению с новым, был просто несопоставимо интереснее. Нет, развлечений, конечно же, стало на порядок больше, да и работать было практически не нужно...Самым же ироничным стало то, что мы были близки к мечте тысяч поколений своих предков — лекарству от пресловутого рака. Лекарству универсальному, быстродействующему и безотказному. Правда, его так и не закончили. Дело было вовсе не в недостижимости задумки, просто никому это уже не было нужно. За пару десятков лет не осталось ни одного человека с точки зрения биологии, по крайней мере, той архаичной и по нынешним меркам древней биологии, какой меня обучали в школе. Дети больше не могли рождаться и человеческая раса вымерла. К сожалению или счастью, это лишь передёргивание и красивое выражение. Вымерли те «мешки с мясом», что раньше назывались людьми. Но их место заняли всё те же веками неизменные сознания, упрятанные от старения и смерти в металл. Тоже лишь фигура речи, само собой. Так-то наши тела состоят, по большей части, из жутко сложных композитов и разной синтетики.

Мы получили возможность жить вечно, могли погрузиться в виртуальную реальность с головой. Буквально. Наши мозги давно уже не были биологическими, их частично сращивали с процессорами, ждали, пока новая часть полностью приживётся, повторяли до полной замены. Это было самым простым способом полной замены тела с сохранением своего «я» вместо банального клонирования разума, при котором оригинал всё равно умрёт. Иными словами, пока ты переносил операции по вживлению электроники и заживал после них, где-то в другом уголке мира полностью автономный завод под руководством доброго «дядюшки ИИ» собирал тебе новое тело. В конце оставались мелочи вроде калибровки и переноса твоего уже кибер мозга в новое место жительства. В мою бытность мешком с костьми была популярна игра «Minecraft», этакая песочница с элементами выживания. Сама по себе она была достаточно интересной, но главной её фишкой были модификации: каждый мог собрать из неё что-то своё, комбинируя небольшие модули с дополнениями и изменениями игрового процесса, а если позволяли навыки, то и написать свой собственный. Так вот, несмотря на всю ширину возможностей, игра всё также приедалась. Сначала ты проходил оригинальную версию, потом какую-нибудь из модификаций. Следом добавлял ещё несколько, пробовал разные, собирал солянки из дополнительных функций и механик, и так до того момента, пока не выгоришь, а весь этот объём контента не осточертеет. Это я веду к тому, что с полным погружением всё оказалось также. Ты мог снять фильм или создать игру прямо у себя в голове, «силой мысли», как я выразился бы пару сотен лет назад. Также ты мог загрузить из глобальной сети работы людей, что пожелали ими поделиться. Поначалу это было опасно, ибо целая куча шутников создавала сюжеты с каким-нибудь романтичным началом, после которого начинались адские пытки игрока, который, вообще-то, погружён в гущу событий полностью, включая болевые ощущения, само собой. После это дело стал модерировать искусственный интеллект, и всё стихло. Странно, что мы сразу не отдали ему эту задачу. Куда сложнее дела обстояли с сексом, всегда у нас всё упиралось в него, не поменялось и сейчас. Конечно же, многие не расстроились ни капли из-за того, что больше не смогут им заняться в реальном мире, ведь есть виртуальный, в котором тебе даже отказать никто не сможет. Но были и те, кто сохранил старые устои общества, посчитав, что именно физическая близость является крайне важной частью отношений, а виртуальные развлечения, какие бы ни были реалистичные, полнейшая лажа. Даже если заниматься этим с виртуальной копией своего партнёра. Вот именно для таких (я в их чисто также вхожу) и разработали особое, так сказать, расширение для тела. Не буду вдаваться в подробности работы всего этого чуда, но, грубо говоря, нам вернули половые органы. Разумеется, для размножения они не функциональны, предназначены исключительно для утех. Любой желающий мог себе такое установить, предварительно подобрав необходимые ему параметры. Правда вот, мозговой процессор, имевший при биологической жизни мужской половой набор не особо хорошо интерпретирует сигналы женской версии, так что провернуть то, о чём каждый сразу же задумался, вот так просто не вышло бы. Говоря «не вышло бы», я имею ввиду запрет на такого рода эксперименты. Но способы обойти даже самый строгий и хорошо контролируемый закон были в любое время, чем мы и собрались заняться с девушкой, носившей странноватое, как по мне, имя Ата.

Идея в том, чтобы «поменяться ролями» во время понятно какого процесса. Делать это надлежало, конечно, не так, как то было у людей до техсина. Тех игрушек за ненадобностью уже не осталось, да и толку от них, если в нашей конструкции для этого по понятным причинам не предусмотрены «альтернативные решения и запасные входы». Мы решили сделать это в полной мере, сделать так, как если бы мы поменялись полами. Провернуть такое можно несколькими способами: нелегально установить расширение противоположного пола или настолько же противозаконно установить временный «мозговой мост». Первый никак не подходит, ведь у нас уже давно всё установлено, а произведённые непонятно где и непонятно кем аналоги заводских аугментаций мягко говоря ненадёжные. К тому же, даже поменяйся мы своими, работало бы всё через уже отсутствующее у нас место на теле. А вот второй вариант может сработать, ибо всё, что для него нужно, это вскрыть наши имитации черепушек и взаимно перенаправить сенсорные сигналы друг другу. По сути, изменится только то, что я буду ощущать её тело, а она — моё. Если привыкнуть, то кажется, словно сознание перенеслось в другое тело, как я думал, а Ата соглашалась. Сейчас я, конечно, понимаю, что это даже опаснее, ибо копаться будут не в отдельных системах моей физической оболочки, а прямо в мозгу, да только тогда я был утомлён жизнью настолько, что плевать мне было на опасность. Наверное, я в глубине своего разума, уже неясно, больше человеческого или машинного, надеялся, что что-то пойдёт не так и я навсегда отключусь. А может, мне просто хотелось наилучшего результата и эти мысли — чушь.

Мы явились на процедуру в отличном расположении духа, которого в нас давно уж нет как сердец, полные предвкушения чего-то в коем-то веке интересного. Я думал, что мрачных подвалов из сериалов вековой давности уже давно не осталось на всей земле, но вот это мрачное логово приветственно распахивает свои тяжёлые двери. Нас усадили напротив друг друга в комнате с кроватью, быстро справились с искусственным скальпом, нехитрыми манипуляциями вскрыли коробки и добрались до портов техобслуживания. Обычно их используют в психотерапии или диагностике механических повреждений мозга, но, если находится умелец, способный немного переделать медицинское оборудование на свой лад, то можно использовать всё это и не по назначению. Подключение заняло что-то около часа. Нас оставили наедине, проведя небольшую лекцию по технике безопасности и наказав позвать техника, если в потоке передачи всплывёт что-то, чего там быть не должно, например, мысли вместо ощущений. Признаюсь, последнее указание мы проигнорировали. Сказать, что весь этот процесс был необычным — это промолчать, а то и задолжать слов. Самое банальное: видел её глазами, ощущал свои касания её кожей и всё в этом духе. Единственное, было тяжеловато приспособиться, потому что ощущаешь ты одно тело, а управляешь другим, но в серьёзную проблему оно не переросло. В какой-то момент всё стало совсем уж странно. Я поймал себя на том, что вместо разговора с пассией общаюсь, по сути, сам с собой, только мысли, в обычной жизни возникающие случайно, были вовсе не мои. Мы отвечали на мысли друг друга, будто размышляем наедине. После я видел воспоминания из её жизни, прочувствовал детство, пубертат, взрослую жизнь, побывал на её работе, в её доме, в её жизни до техсина. И всё это под неподдающиеся описанию ощущения. Когда говорят, что для понимания некоторых чувств нужно быть представителем определённого пола, люди не врут, это действительно нельзя понять, если не залезть в чужую голову.

Странный сеанс закончился. Это было превосходно и определённо стоило того. У нас всё же получилось хоть немного развеять свою скуку, попробовать что-то новое в мире, где всё устаревает быстрее, чем ты успеваешь об этом узнать. После мы разошлись, не сообщив друг другу направления. Синхронно решили, что это будет лучшим завершением нашего знакомства. И всё же, что-то у меня от неё осталось, если это можно так назвать: временами начинаю сомневаться в том, кто я. Являюсь ли я собой, тем самым, кого помню в отражении? Или, быть может, я — Ата, которая мнит себя другим человеком? Да и вообще, возможно, что её никогда не существовало, что она не больше, чем моя иллюзия. Или же это я — её иллюзия?

Альберт и Мурка

Старик Альберт был нелюдим и неприветлив, достаточно было лишь мельком заглянуть в его чёрные глаза, поймать на себе мутноватый холодный взгляд, чтобы враз передумать здороваться или вежливо предлагать помощь на участке. В прочем, жил он особняком от общества, и докучать ему было некому. Всю жизнь Альберт не любил никого, не имел друзей, ни к чему не стремился и ничего не достиг: даже дом свой он просто занял, найдя заброшенным на отшибе забытого вымирающего села. Единственным существом, к которому пожилой мужчина испытывал хоть сколько-то тёплые чувства, была Мурка. «Одна ты у меня, киса. На всём белом свете лишь ты моей душе компания», — приговаривал Альберт вечерами, поглаживая питомца слабеющей от возраста рукой.

«Зябко-то как», — думал Альберт, таща за собой небольшое упавшее деревце. За прошедшее лето он не заготовил достаточного количества дров, и теперь приходилось часами бродить по лесу в поисках валежника. Шёл он неровно, спотыкаясь и частенько останавливаясь отдохнуть. Хрипло переводя дыхание, старик загребал немного снега, что был почище, бросал себе за шиворот, растирал, постепенно переходя к лицу. Перчаток он не носил, последняя пара сносилась уже пару лет как, вязаный потерявший цвет свитер подворачивал так, чтобы закрыть зияющую в области живота дыру. Голову снова заполнили бесплотные сомнения, неуверенность в принятом решении. Прикинув что-то в уме, Альберт вслух, будто объясняя невидимому наблюдателю заключил: «Нет, не потянул бы. Ладно ещё пока маленький, но они ведь растут как на дрожжах!» Два дня он до этого думал о том, что делать с Муркиным приплодом: с одной стороны, ему было её жаль, воспоминания с прошлого раза ещё были свежи, с другой же, выходить её потомство он был не в силах, а свалить эту ответственность не на кого. Пожилой мужчина помрачнел, вспомнив, что ему пришлось сделать, дальше побрёл медленнее, потеряв желание возвращаться домой.

Мурка не отзывалась, и Альберт решил, что она, наверняка, спит у печи. Он немного посидел на крыльце, посмотрел на почерневшую деревянную дверь, отрицательно помотал головой и встал, ища взглядом топор. Ветки притащенного им дерева отрубались легко, а вот со стволом, пусть тот и был не больше пятнадцати сантиметров в диаметре, возиться пришлось долго. В голову старика, когда тот набирал охапку дров, врезалась страшная мысль: «Так печь же потухла давно, наверное». Он вбежал в дом, насколько мог быстро преодолел коридор до комнаты с печью, ударившись о незамеченный второпях угол плечом, стал звать. Мурка никак не находилась. «Если ты замёрзла где, то что ж я буду...» — панически думал Альберт. Он метался по дому, практически переворачивая его вверх дном, но никак не находил искомого. Уже отчаявшись, он опустился на колени перед своей кроватью, уткнувшись в лоскутное одеяло лицом, но пролить слёзы не успел, озарение, приносившее надежду, пришло раньше. Мурка лежала под кроватью, холодная и неподвижная, но, вроде бы, живая.

Альберт всё никак не мог справиться с дрожащими руками, из-за чего испортил уже пятую спичку. Он то и дело бросал в сторону завёрнутого в одеяло питомца: «Сейчас, сейчас, погоди немного, скоро будет тепло». Пламя неохотно пробовало на вкус предложенную ему древесину — пущенный на дрова табурет. Почувствовав промёрзшими руками первое тепло, старик аккуратно переложил Мурку поближе, дышал на неё, пытаясь согреть, прислушивался, проверяя, не оборвалось ли её слабое дыхание. Боль в ноге стала заметной, когда Мурка начала вяло двигаться и стало понятно, что её жизни ничего не угрожает. Из-за холода и испуга Альберт не обратил внимания на то, что во время поисков умудрился пораниться. Он стянул с себя правый ботинок и провёл рукой по больному месту, крови было немного, нащупать рану не удалось. По всему выходило, что виною был какой-нибудь мелкий незамеченный гвоздь. Нога была перемотана первой же чистой на вид тряпкой. Он притащил своё кресло и просидел рядом с Муркой до вечера, рассказывая ей о том, как сильно за неё переживал. Несколько раз его суровый взгляд заволакивали слёзы, голос обрывался, и тогда он зажмуривался, обхватив себя за седую голову, начинал едва заметно покачиваться вперёд-назад. Произошедшее так сильно повлияло на него, что до самого наступления сна пожилой мужчина думал об одиночестве, что стояло у него на пороге. Во сне он кого-то звал, за что-то оправдывался, чего-то просил.

Проснулся Альберт от мяуканья, ему стало холодно, хотя спал он этой ночью в одежде. Тяжело поднявшись, он похромал в кладовую, отмахиваясь от Мурки со словами: «Да погоди, ишь ты, разошлась, отогревшись». Печь была вновь затоплена, из непривлекательных и уже начинающих дурно пахнуть продуктов приготовлена нехитрая снедь, остатки сварены в чугунном котле вместе с крупой неясного происхождения. Старик вывалил варево в миску, понёс её к столу, свободной рукой подхватив сковороду со своим завтраком. Мурка бежала за ним, тёрлась о ноги, чуть не заставив хозяина споткнуться. Альберт поставил миску на пол, присел на стул, взялся за немытую ложку. Он решил, что сегодня никуда не пойдёт, стал прикидывать, насколько хватит дров и еды. «Отлежаться нужно, а то так и помру, заработавшись», — убеждал он себя.

Почти весь день старик сидел у печи, выходя лишь для того, чтобы принести дров, Мурка была рядом, обеспокоенно заглядывая ему в глаза каждый раз, когда тот издавал болезненные звуки, морщась. Нога неприятно болела, сил не было. Альберту вспоминалась молодость. Детство его было бедным, голодным, и не столько голодно было его желудку, сколько сердцу: родители пропадали на работе, он целыми днями был предоставлен сам себе, видя их лишь в те моменты, когда получал ремнём за что-то, чего не понимал и, скорее всего, в чём даже не был виноват. Закончив среднюю школу, он отправился в техникум, но и там не сыскал человеческого тепла. Виной тому его внешний вид пополам с юношеской злобой, толкавшие сверстников на разного рода издевательства, обидные шутки, неприятные прозвища, об общении с противоположным полом вовсе не могло быть и речи. Образование он так и не получил, пошёл работать на лесопилке, где получил производственную травму и был уволен за нарушение техники безопасности, не получив ни компенсации, ни справедливости. Воспоминания о том, как Альберт оказался в нынешней ситуации были ядовиты, среди всех было лишь одно хорошее — Мурка. Она, правда, выглядела то ли озабоченной чем-то, то ли печальной, что портило настроение старику, с усилием выползшему из тины своей невесёлой судьбы. Сил сходить за остатками топлива для печи не хватило, и он уснул рядом с улёгшимся под боком питомцем.

Просыпался Альберт тяжело, долго, его одолевала слабость, какой до этого он ещё не ощущал. Мурка просила есть, старик не без труда покормил её, самому не хотелось. Ему было холодно, и он укутался во все имевшиеся одеяла и то, что раньше было чьей-то одеждой. День проходил одновременно незаметно быстро и болезненно медленно. Мурке Альберт говорил, пересиливая головную боль: «Приболел я, кися, приболел. Да, не вовремя, но ладно уж, оклемаюсь». Под вечер началась лихорадка.

Мурка вылезла из-под кровати, своего любимого укрытия в доме, её хозяин не реагировал на мяуканье, хотелось есть и согреться. Она прошлась по дому, ища что-то, о чём, кажется, забыла, а заодно разгоняя кровь по телу, чтобы стало теплее. Альберт не реагировал на неё и через часы поисков, лишь лежал, похожий на поваленную статую. Тогда мурка прыгнула на кровать, сразу же отшатнувшись и повалившись обратно на пол. Испугало её лицо хозяина: перекошенное выражением боли и ужаса, с застывшей от мороза пеной на губах, выпученными стеклянными глазами. Альберт скончался, пока она спала. Мурка, чуть придя в себя, подумала: «И что же мне теперь делать?» Ненависти к похитившему её мужчине она не испытывала уже десяток-другой лет, привыкнув к жизни домашней кошки. Она попробовала позвать мертвеца по имени, то ли думая, то тот оживёт, то ли просто желая что-то сказать, но у неё не вышло. Разговаривать Мурка давно разучилась. Своего настоящего имени или происхождения она не помнила, лишь смутные образы.

Изуродованный её разум не позволял всплыть мыслям о «котятах», от которых Альберт ежегодно избавлялся, и которых Мурка оплакивала по-кошачьи, не успевая до конца понять, кем они ей приходятся.